Этнография. 2025. № 3 (29).¶

Полный текст первоисточника. Страницы разделены горизонтальной линией; нумерация — по листам PDF.

100

ЭТНОГРАФИЯ / ETNOGRAFIA. 2025. № 3 (29)

D OI 10 . 312 5 0/2 618 - 8 6 0 0 -2 0 2 5 - 3 (2 9) -10 0 -12 3 УДК 9 4 (571. 5 3/. 5 5) к.и.н., н.с., Международный институт по изуче-

Д. В. Цыбикдоржиев

нию кочевых цивилизаций под эгидой ЮНЕСКО Улан-Батор, Монголия ORCID: 0000-0002-0693-4977 E-mail: buriahai@gmail.com к.и.н., м.н.с., Институт монголоведения, буддо-

Д. Б. Батоева

логии и тибетологии СО РАН Улан-Удэ, Россия ORCID: 0000-0002-9093-2471 E-mail: darbatin@gmail.com

От Охотского моря к Байкалу: переселения бурят и тунгусов в XVI–XVII веках1 А Н Н О Т А Ц И Я. Тема бурятско-тунгусских этнокультурных контактов давно привлекает внимание исследователей, но, как правило, географически ограничивается территорией вокруг Байкала, на которой, как принято считать, эти контакты в основном и происходили. Наше исследование показало, что существует ряд упоминаний этнонимов, имеющих отношение к крупнейшей бурятской этнической группе (условно — племени) — хоринцам (хори-туматам), в связи с гораздо более восточными территориями чем Забайкалье. Этнонимы тумат, тумэт и тумали в XVII–XVIII вв. зафиксированы от Охотского моря до Амура и в центральной Маньчжурии. При этом маньчжурские письменные источники ретроспективно упоминают тумэтов в связи с событиями XV в. В русской документации с 1640-х гг. фиксируется и этноним бурят («братцкие люди») в Приамурье, а также в верховье р. Учур, рядом с которым в то время находилась южная граница расселения тунгусов-ламутов, предков эвенского народа. Летописи монголов также связывают народы нижнего течения Амура и Сахалина с бурятами. Анализ бурятского исторического фольклора показал наличие ряда этнонимов тунгусов Прибайкалья, связанных происхождением с Приамурьем и тунгусами Охотского моря (эвенами). Сопоставление номенклатуры тунгусских этнонимов Прибайкалья с названиями эвенских родов по русской документации XVII–XVIII вв. выявило совпадение многих из них. При этом часть этнонимов обнаруживается в качестве названий подразделений родов бурят-хоринцев. С движением этой бурятской этнической группы мы связываем масштабную миграцию части охотских тунгусов в Приамурье, а оттуда — к Байкалу. К Л Ю Ч Е В Ы Е С Л О В А: туматы, буряты, эвены, маньчжуры, тунгусы, этнокультурные контакты

1

Д Л Я Ц И Т И Р О В А Н И Я: Цыбикдоржиев Д. В., Батоева Д. Б. От Охотского моря к Байкалу: переселения бурят и тунгусов в XVI– XVII вв. Этнография. 2025. 3 (29): 100–123. DOI: 10.31250/2618-8600-2025-3(29)-100-123

Статья подготовлена в рамках государственного задания (проект «Историческое пространство монгольского мира: археологические культуры, общества и государства») № 121031000241-1.

Цыбикдоржиев Д. В., Батоева Д. Б.

От Охотского моря к Байкалу...

101

International Institute for the Study of Nomadic

D. Tsybikdorzhiev

Civilizations Ulan-Bator, Mongolia ORCID: 0000-0002-0693-4977 E-mail: buriahai@gmail.com Institute for Mongolian, Buddhist and Tibetan

D. Batoeva

Studies, Siberian Branch of the RAS Ulan-Ude, Russia ORCID: 0000-0002-9093-2471 E-mail: batoeva@imbt.ru

From the Sea of Okhotsk to Lake Baikal: The Migrations of Buryats and Tungus during the 16th–17th Centuries A B S T R A C T. The topic of Buryat-Tungus ethnocultural contacts has long attracted scholarly attention; however, research has typically focused on the Lake Baikal region, where such interactions are commonly believed to have occurred primarily. However, our study reveals numerous references to ethnonyms associated with the largest Buryat ethnic group (or “tribe”), the Kho rins (Khori-Tumats), far to the east. The ethnonyms Tumat, Tumet, and Tumali were recorded in the 17th–18th centuries across a wide area, from the Sea of Okhotsk to the Amur River and central Manchuria. Additionally, Manchu written sources retrospectively mention the Tumets in relation to the events of the 15th century. From the 1640s onward, Russian documents also recorded the ethnonym Buryat (“Bratskiy people”) in the Amur region and the upper reaches of the Uchur River, near the southern boundary of the Tungus Lamut settlement — the ancestors of the Even people. Mongol chronicles likewise link the peoples of the Lower Amur and Sakhalin with the Buryats. An analysis of Buryat historical folklore revealed several Baikal Tungus ethnonyms with origins connected to the Amur region and the Tunguses of the Sea of Okhotsk (Evens). A comparison between Baikal Tungus ethnonyms and the names of Even clans in Russian docu mentation from the 17th to 18th centuries demonstrates that many of these names are equivalent. Moreover, some of these ethnonyms appear as subdivisions of the Buryat-Khorin clans. We associate the large-scale migration of a segment of the Okhotsk Tunguses to the Amur region and subsequently to the Baikal area with the movements of this Buryat ethnic group. K E Y W O R D S: Tumats, Buryats, Evens, Manchus, Tunguses, ethnocultural contacts

F O R C I T A T I O N: Tsybikdorzhiev D., Batoe va D. From the Sea of Okhotsk to Lake Baikal: The Migrations of Buryats and Tungus during the 16th–17th Centuries. Etnografia. 2025. 3 (29): 100–123. (In Russian). DOI: 10.31250/2618-8600-2025-3(29)-100-123

102

ЭТНОГРАФИЯ / ETNOGRAFIA. 2025. № 3 (29)

Взаимоотношения между тунгусами прибрежной зоны Байкала и бурятами в XVII в., за редкими исключениями, изучались только на материалах русской документации. На наш взгляд, давно назрело сопоставление этих данных с сюжетами исторического фольклора бурят, а также с письменными источниками на классическом монгольском (далее — клас. монг.) и маньчжурском языках. Большой массив преданий о происхождении и переселениях родов в фольклоре бурят позволяет выявить бурятские названия некоторых тунгусских этнических групп региона. Бурятские, монгольские, ойратские и маньчжурские письменные памятники на клас. монг. и маньчжурском наряду с русскими источниками следует привлечь для сопоставления с выявленными в фольклоре этнонимами. Переводы бурятских слов и выражений (выделены далее в тексте курсивом) выполнены авторами. Термины из текстов на маньчжурском приводятся в транслитерации, принятой в новом издании «Цзю Маньчжоу дан» (Хуучин Манж данс 2021: 32–33). С ЮЖ Е Т Ы О П Л Е М Е Н И Х Ү Х Э Ш Э Л Э Г Ү Ү Д В Ф ОЛ Ь К Л О Р Е З А П А Д Н Ы Х БУ РЯ Т

В западнобурятских исторических преданиях неоднократно упоминается племя хүхэ шэлэгүүд (иногда — шүлэгүүд, шэлэгэн), жившее вокруг Байкала. Предания о конфликтах с шэлэгутами составляют значительную часть всех фольклорных сюжетов западных бурят о тунгусах. Мы систематизировали эти сюжеты из материалов С. П. Балдаева, выделив шесть групп. В группах 1–4 содержится по одной записи, все они рассказывают о нападениях тунгусов хүхэ шэлэгүүд на бурят племен енгут, эхирит и сэгэнут (Балдаев 1970: 154, 212, 310, 201). Эти сюжеты локализуют шэлэгутов на территориях современных Качугского и Осинского р-нов Иркутской обл. В группе 5 объединены несколько эхиритских сюжетов о стычках с шэлэгутами при попытке переселения на восток от Байкала, в Кудару, на Баргузин или в Иволгу (Балдаев 2010: 57, 63, 141). Группа 6 состоит из нескольких вариантов предания о побоище, устроенном тунгусами отряду переселяющихся сэгэнутов (Балдаев 2010: 196, 201, 202). Есть эхиритские предания о столкновениях с тунгусами в Кударе, но без указания племени этих тунгусов. Наш анализ сюжетов о шэлэгутах выявил значительное смешение мотивов в преданиях. Противоречия и очевидные влияния традиций других племен характерны для сюжетов енгутов и эхиритов. В некоторых их преданиях шэлэгуты замещают собой образы других тунгусов, происходит путаница в датах и локациях. Так, енгутский сюжет выглядит заимствованием из предания рода нойот, но с включением мотива

Цыбикдоржиев Д. В., Батоева Д. Б.

От Охотского моря к Байкалу...

103

о шэлэгутском вожде Оншоде из эхиритских преданий. В свою очередь, наиболее крупное предание эхиритов о войнах героя Ухаа Шара с тунгусами находит убедительные соответствия с сэгэнутским сюжетом в одних мотивах, но полностью расходится с ним во всех мотивах, где фигурируют тунгусы (Балдаев 1970: 315). Другой пример: по легенде семь сыновей Шоно, т. е. семь подразделений рода шоно, происходят от шэлэгутской женщины, что не соответствует обычным эхиритским генеалогиям. Более правдоподобен мотив о подроде хамнай, который, как считается, происходит от жены-тунгуски из рода зухэдэй (зүhэдэй, зүhэдээ), а не шэлэгут (Балдаев 1970: 203). Этноним зүhэ-, возможно, сохранился в качестве топонима (Балдаев 1970: 236), который в 1920-х гг. по-русски звучал как Зоги (западный берег Байкала, Еланцинский хошун БМАССР). Там в 1928 г. продолжали кочевать оленные тунгусы (Неупокоев 1928: 1). Термин интересен тем, что основа зүhэ — бурятское произношение jüse-, а это вызывает ассоциацию с самоназванием чжурчженей jušen (Хуучин Манж данс 2021: 41) и с известным по русским документам XVII в. этнонимом «дючеры» на Амуре. В русской документации 1735 г. на верхней Лене отмечен род зучеур (Туголуков 1985: 13). В эхиритских преданиях также фигурируют тунгусы родов букэчар (этому роду приписывают участие в убийстве Ухаа Шара), хиляр, харбатан, в остальных случаях говорится просто о хамниганах (бурятское название тунгусов). Харбатскими родами в русских документах иногда называли не тунгусов, а эхиритские же роды шоно и хэнгэлдэр (Долгих 1960: 290), хотя это явная ошибка, вызванная появлением топонима, произошедшего от этнонима. Харбаты — особый род, не входящий в эхиритское племя (Аюшеева 2019: 23). Сейчас род hарбад представлен на верхней Лене, также он составляет подрод хоринского (восточно бурятское племя хори) рода галзут, где именуется hарбада (клас. монг. sarbada). Среди западнобурятских преданий о столкновениях с тунгусами образ шэлэгутов выделяется представлением о них как о наиболее сильном противнике. Создается впечатление, что шэлэгуты в ряде случаев просто заместили собой память о других тунгусах. Если не шэлэгуты, то имя их вождя Оншода в енгутском предании является таким замещением имени Замог из предания рода нойот (Небесная дева… 1992: 223). Кроме того, вызывает вопросы и имя Оншод в эхиритских сюжетах. Например, война с родом хиляр, в результате которой часть эхиритов якобы убежала от тунгусов на Баргузин, началась с убийства хилярского вождя Лонхо Оншонова (Балдаев 1970: 206). Этот Лонхо, очевидно, был сыном Оншона, а имя Оншод выглядит вариацией имени Оншон с бурятским суффиксом мн. ч. Если хилярский Оншон и шэлэгутский Оншод — одно лицо, то получается, что хиляры входили в состав шэлэгутов и даже возглавляли их.

104

ЭТНОГРАФИЯ / ETNOGRAFIA. 2025. № 3 (29)

В сэгэнутском сюжете о бое у мыса Будун крайне маловероятным выглядит маршрут по северному берегу Байкала в Кудару. В двух вариан тах этого мотива вообще нет. Некоторые варианты отличаются максимальным смешением мотивов и даже путаницей локаций. Например, мыс Будун находится совсем не в Кударе (Балдаев 1970: 318), а на западном берегу о. Ольхон. Соответственно бой должен был произойти либо на острове, либо на материке (на западном берегу Байкала) напротив мыса. В преданиях о шэлэгутах неоднократно упомянута местность Урянхай хээр (бурят. хээр в данном случае — «необжитое место»), находящаяся поблизости от современного Онгурёна. Эта версия признается нами наиболее точной. Крупный сэгэнутский отряд шел с северо-запада через горы к Байкалу, держа путь на Ольхон. Есть указание, что сэгэнуты начали движение с р. Тутуры и прошли «через падь Унгурен» (т. е. Онгурён) (Балдаев 1970: 311). Они знали, что местность Урянхай населена воинственным племенем, но полагали, что в тот момент маршрут безопасен. Данное обстоятельство позволяет нам выдвинуть версию датировки события. Побережье Байкала до конца 1640-х гг. было занято крупной группировкой во главе с бурятами-хоринцами, а также тунгусами, с которыми первые находились в союзнических отношениях. В тот же период хори-буряты враждовали с халха-монголами, но в 1640-х гг. отношения между ними нормализовались. Во второй половине 1640-х гг. мы видим хоринцев уже в составе государственного образования во главе с Турахай-табунангом, зятем и вассалом цэцэн-хана Шолоя. С конца 1640-х гг. большая их часть переселяется с западного берега Байкала и Ольхона на восток. После разгрома ими московского посольства Ерофея Заболоцкого в 1650 г. хоринцы вообще надолго покидают Бурятию (Долгих 1960: 328). Первые попытки эхиритов и сэгэнутов занять опустевшие земли, по-видимому, тогда и начались, но по крайней мере массово не затронули восточное побережье. Бой напротив мыса Будун мы относим к рубежу 1640–1650-х гг. Предания, пытающиеся связать нападения шэлэгутов с движением в Кудару, очевидно, путают его с попыткой занять западные приморские земли и Ольхон. Между тем мотив далеких миграций на Хилок и Иволгу через Кудару в эхиритских сюжетах вполне реалистичен. Известно, что группа эхиритов уходила в Монголию в конце 1640-х гг. (Долгих 1960: 296). В 1667 г. пятнадцать человек из них во главе с «лучшим мужиком» Харалом вернулись (Окладников 1937: 134). Их уход на юго-восток совпадает по времени с миграцией хоринцев и образованием княжества Турахая в бассейне Селенги. Группа Харала, вероятнее всего, присоединилась к хоринцам, отсюда — мотив дружественного эхиритам витязя на Хилке в сюжете об Ухаа Шара.

Цыбикдоржиев Д. В., Батоева Д. Б.

От Охотского моря к Байкалу...

105

Что касается мотива шэлэгутов в Кударе, то, несмотря на все неувязки, сопровождающие его, само по себе пребывание части этого племени там ничему не противоречит. Во всяком случае мы допускаем, что шэлэгуты двигались в Западную Бурятию как раз через Кудару. Они, по-видимому, были частью мощной волны миграции с востока, что косвенно подтверждается смешением в памяти эхиритов (через образ вождя Оншода/ Оншона) этнонимов «шэлэгут» и «хиляр». Севернее эхиритских земель протекает небольшая река Келора, должно быть, получившая свое название по роду хиляр. В этих местах вообще довольно много гидронимов, связанных с названиями родов (cр.: р. Худанца — хоринский подрод худанса рода шарайт, ручей Никилейский — западнобурятский род нэхэлэй и даурский род нэкэти). Этноним «хиляр» не имеет никаких соответствий в ономастике эвенков бассейнов Ангары и Енисея, но встречается очень далеко, в р-не Охотского острога (Долгих 1960: 526). Там киляры (в других вариантах — килон, килар, килор, килэр) в 1640-х гг. представляли собой влиятельный род, обычно возглавлявший местных тунгусов в военных предприятиях. Русские сразу записали об охотских тунгусах, что они «воисты, боем своим жестоки» (Степанов 1943: 46). Они составили основу эвенского народа, но часть рода киляр с представителями некоторых других родов продвинулась на юг вплоть до территории нанайцев, в составе которых позднее стали известны под названием «килен» (История и культура эвенов… 1997: 37). О миграции этого и других родов мы подробнее напишем далее, а сейчас рассмотрим вопрос о шэлэгутах с точки зрения других, небурятских источников. Н А З ВА Н И Я Т У Н Г УС С К И Х О БЪ Е Д И Н Е Н И Й Н А З А П А Д Е О Т БА Й К А Л А

Около 1607 г. англичанин Р. Финч зафиксировал этноним “Seelahee”, получив информацию, по-видимому, от эвенков, живших по р. Нижняя Тунгуска (Алексеев 1932: 232). Часть «силахов» позднее фигурирует под именем шелегов, или шилигиров. Что характерно, как в западнобурятских преданиях шэлэгуты выступают воинственным племенем, так и русские почти сразу отметили ту же черту шелегов. Их часто упоминали в паре с мучугами: «…шилюги и мучуги… всем землицам тунгусским… они сильны, и их де приходя, громят по вся годы» (Туголуков 1985: 151). Все варианты русской передачи этнонима «шелеги» не оставляют сомнений, что это тот же самый термин, что и «шэлэгут» в преданиях эхиритов и сэгэнутов. Тот факт, что уже в самом начале XVII в. шелеги были известны жителям низовий рек, впадающих в Енисей, говорит о раннем распространении этого племени на северо-запад. На востоке же шелеги встречались

106

ЭТНОГРАФИЯ / ETNOGRAFIA. 2025. № 3 (29)

на Витиме при устье Муи, где русские захватили тунгуса Комбоя «Шелегинской волости». Чуть позже другой русский отряд имел задание «идти вверх по Витиму реке до Шелегинской волости Тунгусов» (Дополнения к актам… 1846: 260). Мы можем добавить важное обстоятельство о шэлэгутах далеко на западе. Г. Ф. Миллер в описании Камасинской землицы упомянул улус, который тюрки называли Койгалар, а русские — Кугин. Камасинцы же называли его совершенно иначе — Силисанг (Потапов 1957: 216). Рассматривая эти названия без тюркского (-лар) и самодийского (-санг) суффиксов мн. ч., мы получим койга и сили. Это западная ветвь упомянутых Финчем силахов (шелегов). Этноним «койга» мы связываем с бурятским этнонимом hойhо, к началу XX в. сохранившимся во множестве локальных вариантов: сойсу, сойсо, сойhод, hойhод. При исходной сойсу ожидаема форма hойhуу, которую предположительно отметили русские в 1632 г., когда к Братскому острогу «от Байкала озера» прибыл князец Когуй с улусом в 100 чел. (Павлинская 1999: 30). «Когуй» — это, вероятно, этноним hойhуу (й на конце русской формы, скорее всего, отражает впечатление от долготы гласного в бурятской). В походе Когуя просматривается один из путей продвижения hойhо, а с ними части шэлэгутов на запад, но есть и северный вариант. В курейской группе катангских эвенков, образовавшейся на месте прежнего объединения шелегов, в 1920-х гг. среди прочих выявлены роды хайкогир, коршиль (корчи), тугочаль (Сирина 2002: 52). Г. М. Василевич более точно передает первый этноним как «хойкогир» (Василевич 2022: 122). В основе термина определенно видятся хойхо/hойhо, что дополнительно подкрепляется наличием рядом этнонима «коршиль» («корчи»), ибо бурятские hойhо в южных районах Бурятии всегда соседствуют с родом хоршон (хорчин). В преданиях hойhо неизменно подчеркивается их восточное происхождение, а начальной причиной их миграции к Байкалу и далее называется конфликт с маньчжурами (Баторов, Подгорбунский 1925: 135; Небесная дева… 1992: 208). Примечательно, что у маньчжуров существовал род hoyhan (Stary 1998: 6). Если миграция шелегов на запад и северо-запад, по всей видимости, шла в координации с бурятами, то и в движении с верховий Нижней Тунгуски в сторону Витима мы можем предполагать аналогичную координацию или, по меньшей мере, взаимный учет интересов. Выходящая к Байкалу часть Баргузинской долины в 1640-х гг. была населена хоринцами, как и верховья Уды и Витима. Баргузино-баунтовские эвенки-киндигиры, по данным их исторического фольклора, в тот период вели нечто вроде освободительной войны против вэкороев, конных тунгусов. Хоринцы в этой войне выступали союзниками киндигиров (Шубин 2007: 63). В осеннее время, когда начинались основные набеги, те приходили «осеновать» к бурятам (Дополнения к актам… 1846: 260).

Цыбикдоржиев Д. В., Батоева Д. Б.

От Охотского моря к Байкалу...

107

В эти годы движение шелегов на восток как бы «обтекало» территорию киндигиров, и эта особенность связана с союзническим статусом последних. Если мы правы, полагая, что миграция шелегов, а с ними и части хойхо с северо-западного побережья Байкала продолжалась вплоть до 1630-х гг., то возникает вопрос, как русские называли ту часть шелегов, что до 1640-х продолжала держаться того же района? Весь огромный район гор (включая Урянхай) на западном берегу Байкала Б. О. Долгих на своей карте отдавал камчагирам. Он признавал там наличие и других родов, однако название «камчагир» считал основным. В этом же районе бурятские предания помещают центр расселения шэлэгутов. В. А. Туголуков писал, что из тунгусских языков этноним «камчагир» не объясняется, и предлагал к этимологии «маньчжурское камчи — ʻприсоединятьʼ, камчиган — ʻприписной селянинʼ», указывая на монгольские параллели (Туголуков 1985: 25). В целом он склонен был приписывать камчагирам монгольское или бурятское происхождение. Термин «камчагир» стал известен по рассказам эвенкийских проводников, в частности Можеула из рода налягов (Дополнения к актам… 1846: 248). Наляги в состав камчагиров не входили и либо не вполне поняли, что означает это название, либо затруднились донести до русских его суть. Нигде более в эвенкийской тайге ничего подобного термину «камчагир» не встречается. Маньчжурский термин “qamčiγan”, на который ссылался В. А. Туголуков, этимологически связан с клас. монг. qamjiy-a, но у маньчжур сложилась своя семантика — ʻслуга, постоянно сопутствую щий господинуʼ, ʻприписной к дому поселянин для отправления натуральной повинностиʼ (Захаров 1885: 259). Мы с полным вниманием относимся к версии Туголукова и даже готовы признать, что традиция использования термина с такой основой в отношении социальных групп сложилась в раннеманьчжурской среде. Однако со своей стороны подчеркиваем, что в русской форме «камчагир» виден все-таки не маньчжурский, а скорее бурятский облик термина, близкий к бурятскому хамжаа(н). Слово хамжаа(н) в современном бурятском имеет значение ʻтовариществоʼ, ʻкомпанияʼ. В исходном значении это слово бытовало в клас. монг.: qamjiy-a — ʻте, кто оказывает помощь/поддержкуʼ. Здесь даже не требуются комментарии для понимания социального характера прозвища «камчагир». Это бурятское название для тунгусов, имевших с бурятами союзнические отношения. Такими бурятами в районе расселения камчагиров были хоринцы. К 1630-м гг. шэлэгуты продолжали обитать на Киренге и Байкале и стали известны русским под прозвищем «камчагир». Наляги уже воспринимали их как особую общность, отличающуюся от переселившихся на север шилигиров. Совершенно необязательно, чтобы буряты называли союзниками только один род. В составе хамжаан были разные тунгусские этнические

108

ЭТНОГРАФИЯ / ETNOGRAFIA. 2025. № 3 (29)

группы, их все мы охватить в одной статье не можем, но приведем несколько примеров. В 1630 г. русские уже имели сведения о чолкагах наряду с камчагами (Долгих 1960: 282). Через десять лет в «Росписании рек» информация уточняется: кроме камчагов, в этом районе названы кумкагиры и чилкагиры (или чинкагиры). Последние — это те же чолкаги. Далее говорится о «точалях», которые жили от бурят «в правую сторону по Байкалу», ближе к истоку Ангары (Дополнения к актам… 1846: 248). Это, несомненно, южная ветвь тугочалей, которые, как мы отметили выше, жили рядом с шелегами. Группа тунгусов, попавшаяся русским в 1640 г., — икогиры — дала информацию, что часть их сородичей находится «в Камчагирском улусе» (Долгих 1960: 283). Здесь гораздо яснее выражено, что «камча» — это не род, не племя, а улус, т. е. территориальное сообщество людей с некой единой властью. Более того, икогиры заявили, что на Байкале проживают някугиры и чильчагиры. РАС С К А З КОМ Б ОЯ

Тунгус «Шелегинской волости» Комбой и его товарищи поведали русским уникальные на тот момент сведения об этнополитической и культурной ситуации на юго-востоке Сибири. В частности, из этих рассказов следовало, что от «медных руд» на Шилке (здесь подразумевается Амур) до места впадения реки в море плыть 5–6 дней. На устье Шилки, по словам Комбоя, живут килорцы, торгующие с китайцами, которые приплывают на судах. Там у килорцев есть «мечети де и грамота у них» (Дополнения к актам… 1846: 259). Шэлэгуты подразумевали под грамотой либо письменность вообще, либо конкретные объекты, а именно каменные стелы с надписями на китайском, монгольском и чжурчженьском языках, стоящие на утесе Тыр. «Мечети» — это русская интерпретация любых восточных храмов, например, в часто цитируемых показаниях Москвитина от 1647 г. «мечетями войлочными» названы походные буддийские храмы Турахай-табунанга (Сборник документов… 1960: 114). В конкретном примере о «мечетях» у устья Амура речь могла идти о храме, построенном на том же Тырском утесе экспедицией империи Мин в 1433 г. На маньчжурской карте 1650-х гг. все еще изображался этот храм (Головачев и др. 2011: 16), из чего мы предполагаем, что по меньшей мере вполне выразительные остатки этого строения должны были еще существовать незадолго до допроса Комбоя. В донесении К. Мясина (около 1640 г.) со слов витимских тунгусов также говорится о наличии грамоты и «мечатей» у «килонцев» (Архивы РГАДА… 2022: 32). Стоит обратить внимание на то, что не только понятие письменности (грамоты), но и конкретное ее применение было хорошо известно

Цыбикдоржиев Д. В., Батоева Д. Б.

От Охотского моря к Байкалу...

109

интересующим нас тунгусам. Когда русские высказали подозрение, что вышеупомянутые икогиры, отведя толмача Ларионова на Байкал к бурятам (к хоринцам), позволят его там убить, тунгусы возразили: «…как де мы дадим убить толмача? Имена наши написаны в книгах…» (Долгих 1960: 283). Теперь рассмотрим килорцев (килонцев), живший вблизи устья Амура. Название, конечно, сильно напоминает упоминавшиеся вариации этнонима «килэр», но мы не можем их отождествить. Комбой сказал, что у килорцев свой язык, т. е. нетунгусский, небурятский. Та же информация о «килонцах» повторена в 1642 г.: «язык де у них свой» (Архивы РГАДА… 2022: 32). Под народом, в земле которого стоят «мечети и грамота», надо понимать нивхов, монгольское название которых — geliged (хроники «Чаган тэукэ» и «Родословная монголов»), kiliyed (еще один вариант из «Чаган тэукэ») или gilüged (хроника Дарма-гуши) (Цыбикдоржиев, Батоева 2023б: 73). Монгольский экзоним нивхов близок к кит. гилеми эпохи Юань и русскому экзониму гиляки. Сделано наблюдение, что в китайских источниках в отношении нивхов нижнего Амура использовалось название “qiliemi” (гилеми), а для сахалинских нивхов — “jilimi” (цзилими) (Trekhsviatskyi 2007: 139). Оба термина практически также (но с заменой форманта -mi на монг. суффикс мн. ч.) отражены в ойратской летописи «Родословная монголов», причем там племена geliged и jiliged (а также баргу, бурис и барман) включены в группу под названием “Qariad” (Санчиров 2016: 142). Хариад (харят) — это монгольское название бурят, хорошо известное также маньчжурам и использовавшееся ими в дипломатической переписке (Нацагдорж 2014: 181, 186). Что касается вопроса о причинах, по которым витимские шелеги употребили этноним «килор» в отношении нивхов, то нам не встречалось других примеров экзонимов нивхов с суффиксом -р. В донесении Мясина тот же народ назван не килорцами, а килонцами. Скорее всего, Комбой рассказывал и про нивхов (гэлигэ), и про амурский род киле, причем в памяти шелегов еще сохранялась та форма этнонима, что бытовала у охотских эвенов килэр. Однако казаки записали лишь заинтересовавший их сюжет о народе с грамотой и «мечетью» при устье Амура, но похожие этнонимы в донесении перепутали. Н А З ВА Н И Я Р ОД О В ОХО Т С К И Х Т У Н Г УС О В

Хорошая осведомленность Комбоя о самых низовьях Амура может объясняться, пожалуй, тем, что его род — возможно, киляр — не более чем парой поколений ранее прибыл оттуда. Все сказанное о килэрах с Охотского моря в районе Байкала, конечно, только предположения, но они обретают совсем иную силу, если выстраивается целый ряд названий

110

ЭТНОГРАФИЯ / ETNOGRAFIA. 2025. № 3 (29)

тунгусских родов, совпадающих в столь далеко отстоящих друг от друга областях. В первом же русском описании (1638 г.) этнических групп вблизи Охотского моря упомянуто множество названий родов. Публикация этого текста 1943 г. позже была признана самим же публикатором Н. Н. Степановым неточной, и в 1958 г. он снова издал текст с исправлениями (Степанов 1958: 441). Этнонимы мы все же даем по обеим версиям, в скобках приводя исправленные в 1958 г. Итак, чаще всего в тексте упоминается широко расселившийся в разных местах род озенкан, или озянкан, вариант этого названия — озянт (озяны). Дважды упомянуты лалкагиры, остальные по одному разу: долганы, маймаканут (маймаканцы), макачинуи (макагирцы), долгируи (долгирцы), гулюгирцы, чолногирцы (чолкогирцы), кутугирцы, толиганы (шолганы). Последние названы «ордой сидячей», но упоминается и «род Толюнской (Шолюнской)» в составе объединения родов «оленных людей». В этом объединении кроме него — роды Киланский, Горбиканский, Унгатабирский (Унгатагирский), Тумучерский. Отдельно упомянуты роды Бояшинский, готнинканы, улбиданцы, игнанцы (инганцы), говуданы (товуданы), уяганы, выяканы, огочолы, тунгусы чавуралы (чавъ уралы), чюлюгильцы, и «тунгусы Биларытьевого (Биларытегова) рода». В 1646 г. появилось еще одно описание области Охоты, в ней упомянуты азяны, килары, долганы, горбыканы, бояшенцы (Степанов 1958: 446). Теперь затронем вопрос о русских транскрипциях некоторых этнических названий и их исходном звучании. Сравнивать мы будем не все этнонимы, а лишь те, что наиболее ярко проявляют сходство, если не полное тождество, с прибайкальскими. Начнем с уже упомянутых соседей хоринских бурят «точалей» из списка 1640 г., соответствующих роду тугочаль первой половине XX в. К 1645 г. «точали» оказались разделены, а их северная ветвь жила вместе с «шелегами и мучюгами» в районе Непского зимовья. Русское название северной ветви рода — тывужирцы, позднее — товужирцы и тугошары (Долгих 1960: 167–168). В русском тексте 1638 г. в отношении охотских тунгусов употреблена форма «тумучер» (Тумучерской род), но к концу века их стали называть «тугочеры» (или в якутском произношении — «тюгесиры»). У нас не вызывает затруднений установление тождества всех этих транскрипций с названием одного и того же рода. Первая (1638 г.) фиксация охотского варианта — тумучер, — если она точна, должна быть развитием исходного тобучар. Такая форма позднее и могла дать варианты с м, в и г в интервокальной позиции (полагаем невозможным переходы г => м, г => в). В тексте 1638 г. у эвенов упомянуты товуданы, в которых можно видеть ветвь тобучаров же, по крайней мере, основа тову легко получается из тобу (ср.: непские

Цыбикдоржиев Д. В., Батоева Д. Б.

От Охотского моря к Байкалу...

111

«товужирцы» и подрод тоботой хоринского рода шарайт). Формант -дан, что интересно, напоминает типичный для хоринских бурят аффикс -тан, используемый в названиях патронимий. Формант -чар (-чэр) также встречается в этнонимах. Название тунгусского рода букэчар из упомянутого эхиритского предания об Ухаа Шара, как и имя вождя букэчаров Бултэгэр, являются этнонимами, зафиксированными в русской документации как букочары и бултэгиры. Эти тунгусские роды в конце XIX в. проживали на севере Забайкалья, откуда некоторые выходили южнее, на Нерчь. Г. М. Василевич считала, что появление среди витимо-олекминских эвенков букочаров датируется XVIII–XIX вв., а вышли они из среды амурских оленеводов (2022: 125), хотя высказывала она и версию об обратном направлении их миграции (2022: 127). Формант -чар обычен также для монгольской антропонимии X–XIII вв. (ср. имена Бодончар, Хоричар). Как в тунгусских, так и в монгольских языках суффикс -чар придает имени уменьшительный оттенок. По нашему мнению, племя букэчар сыграло в истории бурятского народа очень заметную роль, чему мы посвятим отдельное исследование. Сейчас приведем лишь такой пример, как участие букэчаров в бурятских походах на Верхоленский острог, в документации которого они зафиксированы под именем букушуров (Токарев 1939: 116). Они обозначены как люди с верховьев Уды, т. е. с территории княжества ашаабагатов, рядом с которой веком позже Миллер обнаружил койгаларов-силисангов. В «добурятском» же периоде истории букэчаров мы снова вынуждены обратить внимание на эвенов, у которых в XVII в. отмечен род буяксир. В XVIII в. его название в русских документах варьировалось от «Бугесирский» до «Буякарский». Существует аргументированная гипотеза, что этот род своим происхождением связан с эвенками-баягирами (История и культура эвенов… 1997: 43). Не вступая в полемику по поводу самой гипотезы, мы не можем согласиться с предложенной линией фонетических трансформаций «Баягир — Букягир — Буяксир — Бояшин — Биячи». Известно прямое свидетельство от 1671 г., когда атаман Г. Пущин с отрядом совершил поход на восставших эвенов «ламутских мужиков Бугочерского роду Лября да Бороту… Чипчюгу» (Акты исторические… 1842: 473). В таком случае правильное название этого рода — бугэчэр, и сходство с этнонимом «букэчаров» Бурятии налицо. Любопытно, что и бугэчэры, и тобучары некоторое время входили в состав Ичанского рода, в названии которого Б. О. Долгих готов был видеть искаженный озян (Долгих 1960: 500). В 1670-х гг. русскими был отмечен Булюкагирский род ламутов (эвенов). Я. Линденау (1742 г.) приводил название того же рода в форме «Булдакаир» (Линденау 1983: 53). Мы поддерживаем отождествление Булюкагирского рода с булдакаирами (История и культура эвенов… 1997: 50).

112

ЭТНОГРАФИЯ / ETNOGRAFIA. 2025. № 3 (29)

Вслед за этим мы признаем этнонимы «бултэгир» и «булдакаир» (правильнее — «булдакагир») почти тождественными с той разницей, что эвенский вариант, кажется, является названием патронимии, выделившейся из рода бултэгир. Формант -ка у тунгусов добавляется к основе названия рода при ответвлении от него новой группы. Забайкальские бултэгиры в конце XIX в. считались оленеводческой, «ороченской», частью почегоров (Долгих 1960: 341). «Биларытегов род» (эвенов) в тексте 1638 г. — вероятно, описка в попытке передать что-то наподобие «билэтыгир», т. е. на самом деле — бултэгир. Среди современных предположительных потомков этого рода — люди с фамилией Балихач, в связи с чем исследователи усматривают сходство этой фамилии и названия рода с этнонимом «баликагир» (История и культура эвенов… 1997: 50). Следующий этноним прибайкальских тунгусов, отчетливо проявляю щий свое полное совпадение с эвенским, — это упомянутый «челкагир» («чинкагир», «чолкаги»). То же самое название зафиксировано в р-не Охоты в 1638 г. в форме «чолкогирцы». Считается, что в этой области носители интересующего нас имени вскоре исчезли, но век спустя Линденау писал о ламутском роде чолар (1983: 53). Допускаем, что это немного искаженное «чолкар», вариант того же «чолкагир». Г. Ф. Миллер на местах прежнего расселения байкальских чилкагиров записал, что киренско-хандинские тунгусы называют себя «чонгул» (Tschongul) (Долгих 1960: 281). Мы имеем дело с разными показателями мн. ч. -гир — чолгогир и -л(и) — чонгул(и). Последний вариант хорошо известен в форме «чонголир», но уже на Баргузине. Три рода — гальдёгир, асивагат и чонголир — стали там конными тунгусами сборного Монголова рода. На Баргузине к чонгули добавился еще один суффикс мн. ч. -р, а сама основа под влиянием бурятского претерпела изменения, в итоге получилась форма «чонголир». В бурято-, и тунгусоведении сложился консенсус об этих родах как об отунгусившихся бурятах, что не отрицается и баргузинскими эвенками (Шубин 2007: 230). Первые два рода, действительно, ветви хоринского рода галзут и отдельного бурятского племени ашаабагат, но в отношении чонголиров у нас такой уверенности нет. Общепринятое мнение, согласно которому это попавшие на север представители южнобурятского рода цонгол, не имеет другого основания, кроме созвучия этнонимов. Намного более вероятно, что чонголиры — потомки той части чонгулов, которая вместе с хоринцами ушла на Баргузин с Киренги. В этой связи любопытно свидетельство Линденау о населении этого района. «Тунгусы на р. Лена называют бурят Dagur, а тех, которые живут на Киренге, — Dangal» (Линденау 1983: 137, 152). Здесь, во-первых, видимо, описка, Dangal вместо Dzongal, во-вторых, это, скорее всего, соответствует Tschongul у Миллера.

Цыбикдоржиев Д. В., Батоева Д. Б.

От Охотского моря к Байкалу...

113

ОХО Т С К И Е Э Т Н О Н И М Ы И БУ РЯ Т С К И Е Р ОД Ы

Название племени «шэлэгут» или «шилэгир» как будто бы отсутствует в номенклатуре этнонимов области Охоты. Высока вероятность, что это прозвище появилось уже на Байкале. Иначе обстоит дело с другим обязательным компонентом названия этой общности — с термином хүхэ. На вид он прозрачен, в бурятском это слово со значением «синий», но не все так просто. Цветовые обозначения в этнонимах монголов являются обычным делом и применяются в том числе к названиям тунгусских этнических групп. Один из родов конных тунгусов, с которым хоринцы были союзниками, а затем врагами, назывался у них qara uliyad, т. е. «черные уляты». В отношении неких противников из числа конных тунгусов в хоринской традиции царит необыкновенная путаница названий, дат и локализаций. Один только список этнонимов враждебных хамниган, в фольк лоре причисленных к участникам войны в начале XVII в., демонстрирует крайнюю запутанность этих сюжетов. В них обретаются, например, уляты, олёты, баяханы, узоны, хара намяты и, наконец, хухэ хамниганы (Жамцарано 2001: 136; Буряадай түүхэ бэшэгүүд 1998: 106). Последнее из этих названий свидетельствует не о том, что каких-то конных тунгусов хоринцы называли синими, а о том, что термин хүхэ был этнонимом этих тунгусов. У Охотского моря среди эвенов и смешанного тунгусо- юкагирского населения фигурировали названия «кукугир» и «кукуин», причем первый род называл кукэки «сойку» своим прародителем. Кукугиры — крупный род, от которого, как полагают, ответвился род годникан, в документе 1638 г. упомянутый вместе с озянами на р. Кукта (Кухтуй) (История и культура эвенов… 1997: 33, 38). Добавим, что куку в ульчском, орокском, нанайском означает ʻлебедьʼ, в эвенском, негидальском и удэгэйском это звукоподражение кликам лебедя (ср.: др.-тюрк. quγu). Лебедь — особо почитаемая хоринцами птица, в облике которой сошла с неба их легендарная праматерь Хобоши. Обратим внимание на подрод хухэнэт в составе хоринского рода харгана. Если имеется в виду хүхэ (ʻсинийʼ), то странно, что на клас. монг. этноним пишется küküned, вместо ожидаемого kükünüd. Стоит рассмотреть, не скрыта ли тут основа типа күкүни, где -ни может оказаться тунгусским аффиксом (рефлексом исчезнувшего слова со значением ʻчеловекʼ)? Известные ламутские этнонимы «уяган» и «долган» Линденау отметил как уегани (Ujegani) и долгани (Dolgani) (Линденау 1983: 169). Относительно основы в термине “küküned” мы можем предположить, что это то самое слово со значением ʻлебедьʼ и оно же легло в основу этнонимов «кукугир» и «кукуин». Сойка в случае с поверьями современных тунгусов-кукугиров — скорее всего, позднее эвенкийское переосмысление. Подобное происходило и у хоринцев. В этнографическое время в их фольклоре и современной

114

ЭТНОГРАФИЯ / ETNOGRAFIA. 2025. № 3 (29)

поэзии популярен образ кукушки хүхы, по-видимому, являющийся переосмыслением забытого слова со значением ʻлебедьʼ. В другом примере нижнеудинский, очевидно хоринский, род сагаан шубуун (бурят. ʻбелая птицаʼ) после христианизации заместил образ лебедя образом голубки, а название рода было изменено на бурхан шубуун (бурят. ʻбожественная птицаʼ). В упомянутом роде харгана присутствует подрод моотган (моотогон), о котором до сих пор бытует присказка мохоо хутагатай (ʻс тупым ножомʼ) (Жамцарано 2001: 151). Тут обнаруживается интересная параллель с эвенским мукты и эвенкийским мукутэ (ʻтупой ножʼ), которое стало названием рода муктар эвенов и рода муктыгир эвенков в районе Удского острога (История и культура эвенов… 1997: 51). Что касается хоринского рода, то он также представлен в Горной Бурятии, где назы вается моотонго и где в связи с ним бытует та же присказка о тупом ноже. Форманты -ган и -нго в обоих вариантах бурятского этнонима побуждают искать тунгусский след в происхождении этого рода. Подрод худанса (qudanča) хоринского рода шарайт тоже имеет аналогичную присказку-прозвище, но с обратным смыслом: хурса хутагатай («с острым ножом»). Широко известная поговорка обычно сопровож дается пояснением, что шарайты умеют, сидя верхом, на всем скаку схватить и разделать овцу (бурят. ха шуу отолоод — ʻотрезав переднюю ногу с лопаткой и пятью ребрамиʼ) и ускакать (Буряадай түүхэ бэшэгүүд 1998: 106). Подобные сентенции применяются в фольклоре бурят к степным удальцам, занимающимся барантой (например, похоже говорят о «разбойниках» из бурятского с. Олой). Однако применительно к подроду худанса это новация, так как более века назад в поговорке о них фигурировала не овца, а лось (бурят. хандагайн халганаг хаха эсхэбэ — ʻраскроивший лосиное бедроʼ) (Жамцарано 2001: 152). Все это выглядит следствием некой трансформации таежных охотников в степных кочевников. Современный облик термина худанса (ходонсо) трудно поддается этимологизации, но в сахалинском говоре эвенкийского есть слово хотонǯа — ʻсабляʼ. Мы думаем, что это слово бытовало и у эвенов. Это следует из существования у них такого имени, в русской транскрипции XVII в. переданного как Худынца (Дополнения к актам… 1862: 173). В составе того же рода шарайт есть подразделение балтягин, в Бичуре среди хоринцев рода гучит живут балчангуты (балчаангууд) (Цыдендамбаев 1972: 216–217). Оба названия, на наш взгляд, происходят от этнонима «баликагир». Основа названия этого рода, по-видимому, та же самая, что в упомянутом эвенском Балихач. М О Н Г ОЛ Ы ( БУ РЯ Т Ы ) Н А ОХО Т С КО М М О Р Е И А М У Р Е

Поставим вопрос о роде узон (бурят. үзөөн), который, хотя никогда не включался в генеалогию хоринцев, часто считается происходящим от

Цыбикдоржиев Д. В., Батоева Д. Б.

От Охотского моря к Байкалу...

115

внебрачного сына прародителя племени Хоридоя. Существует и неафишируемая история сложения этого рода (см.: Сумьябаатар 1966), которую мы не будем сейчас затрагивать, это потребовало бы серьезно расширить исследование. Подчеркиваем, что речь идет не о достаточно древнем монгольском (?) роде с тем же названием, а о какой-то его ветви, в Средние века вошедшей в состав бурят. Б. О. Долгих справедливо писал о бурятских узонах, что «род если и был тунгусским по происхождению, то омонголился уже очень давно» (Долгих 1960: 320). В монгольских летописях название рода писалось üjiged или üjied (где -d — суффикс мн. ч.). Самые ранние из известных нам упоминаний содержатся в памятниках первой половины XVII в. («Краткая Алтан тобчи»), соответственно отражают они сравнительно поздний облик этнонима (примерно XV в.) так называемого среднего периода литературного монгольского. Носители этого этнонима разделились, вероятно, задолго до среднемонгольского периода. Быть может, в эвенкийской ветви термин в XVII в. представлен в форме эдиган (рус. ижиган), а у эвенов в 1638 г. русские зафиксировали роды озян (азян) и озянкан. На Амуре подобный этноним отмечен чуть позже русскими (ачаны) и маньчжурами (ujala/ учжала). Для маньчжурской формы надо постулировать долготу во втором слоге, хотя она и не отображена в маньчжурском письме. Сегодня этот термин представлен у нанайцев как название рода одзял. Как видим, вопрос об истории носителей этнонима весьма обширен, что ясно из гигантской географии его упоминаний. Оставляя на будущее более глубокий анализ источников, отметим, что эвенский этноним (в русской транскрипции) «озяны» демонстрирует принципиально другую огласовку, чем эвенкийский эдиган. Происхождение первого от второго представляется весьма сомнительным. В то же время монгольская форма уджиэн, маньчжурская учжала и особенно бурятская үзөөн обнаруживают значительно большую близость к эвенской. По монгольским источникам уджиэты помогают минскому императору Юнло захватить престол, за что получают привилегированное право на торговлю (Хаадын үндсэн… 2006: 81). Где-то здесь, полагаем, коренится разгадка проникновения монгольской вариации этнонима к Охотскому морю. Упоминавшиеся мероприятия Мин сопровождались созданием удобных путей сообщения от Ляодуна до нижнего Амура (Головачев и др. 2011: 46). Масштабная деятельность империи в этом регионе не могла не сопровождаться движением на север отдельных групп чжурчженей и монголов из Ляодуна и корейского приграничья. Из низовья Амура эти переселенцы легко могли проникать к эвенам. Наиболее северо- восточное расположение бурят в известных нам русских документах отмечается под 1640 г. у самого истока р. Учур (Белов 1952: 35). Здесь уже начиналась контактная зона с эвенами рода маймакан. Контакты продолжались до 1721 г., когда у эвенов был зафиксирован и потом снова исчез

116

ЭТНОГРАФИЯ / ETNOGRAFIA. 2025. № 3 (29)

Туматский род (История и культура эвенов… 1997: 56). Думаем, это те туматы, которые в монгольских источниках с XIII в. упоминались в двойном названии “qori tumat”, со второй половины XVII в. — “qori tümet”, т. е. хоринцы. То, что туматы на Охоте появились с юга, нам представляется наиболее правдоподобным по той причине, что они неоднократно упомянуты на юге. В 1656 г. русские зафиксировали существование Тумалинского улуса дючеров (Албазинский острог… 2019: 87). Это поселение рода тумали, о которых нанайцы говорили, что те отличались от них значительным использованием железных доспехов и кичились тем, что «род Тумали на Амуре самый почитаемый и богатый» (Аврорин 1986: 241). В конечном счет часть тумали вошла в состав нанайцев. Есть также немало русских документов с рассказами о бурятах («братцких людях») на Шилке (Амуре). В показаниях витимских тунгусов от 1642 г. говорится о живущих ниже по Амуру бурятах — «каптагаях» и неких «пегих», находившихся выше (РГАДА. Ф. 1177. Оп. 3. Ед. хр. 416. Л. 3). Наверное, мы не ошибемся, если идентифицируем прозвище «пегие» с монгольским экзонимом хоринцев alaγčuγud — ʻпеговатыеʼ (елочжи в китайских летописях и алакчин в среднеазиатских) (Цыбикдоржиев, Батоева 2023a: 65). В даурском роде мэрдэн имеется подрод Alagchien (Humphrey, Onon 1996: 184). Маньчжурским документам также были известны туматы. Происхождение династии князей Ехэ (Yehe) в них выводится от «монголов племени тумэт», которые завоевали часть земель чжурчженьского рода Нара, и сами приняли двойное название Ехэ Нара (Правдивые записи… 2019: 35). Этот род, считающийся одним из восьми великих домов маньчжуров, вопреки распространенному мнению, не был основан потомками монгольского Алтан-хана, потому что генеалогия Ехэ значительно старше (Батоева 2017: 75). Предки ехэских правителей мигрировали на реку Ехэ в Гирине, и, вероятно, направление этого движения было таким же, что и у рода икдери, основавшего союзную ехэсцам династию князей Хойфа. Известно, что икдери изначально принадлежали племени нимача, обитавшему на Амуре. Они прибыли к Нара и получили их покровительство за шесть поколений до Вангину, который был дедом Байиндари (Правдивые записи… 2019: 25). Последний погиб в 1607 г. Ехэские тумэты во главе с основателем княжеского дома Шингэн-дарханом продвинулись на земли Нара за шесть поколений до Бучжая, который в 1593 г. предводительствовал походом «девяти племен» на гиоро-маньчжуров (Правдивые записи… 2019: 35). Как видим, даты миграции этих народов почти совпадают. В завершение остановимся на этнониме «гулюгир» из текста 1638 г. Похожий этноним известен в монгольском мире. По данным Национального

От Охотского моря к Байкалу...

Цыбикдоржиев Д. В., Батоева Д. Б.

117

комитета статистики Монголии, в стране зафиксированы роды гуулин (452 чел.) и гууль (45 чел.). Мы считаем оба названия разными произношениями одного древнего этнонима. К нему же возводим и отмеченный ранее монгольскими этнографами малочисленный род гуулиан, название которого связывают с китайским Гаоули «Корея» (Очир 2016: 66). Надо пояснить, что в монгольском языке Корея с XIII в. называется «Солонгос» (Solungγa), но в хоринском диалекте бурятского, а также в разговорной речи халха-монголов восточных аймаков до середины XX в. бытовал термин «Гуули(н)» как обозначение Кореи и корейцев. В текстах шаманской поэзии и мифологии хоринских бурят, а также в эпосах название страны Гуулин встречается довольно часто. В этом отношении хоринская традиция уникальна и, очевидно, отражает средневековые контакты с корейцами, причем более тесные контакты, чем у монголов в целом. Отсюда у нас есть некоторые основания предполагать, что этноним «гулюгир» у ламутов может оказаться отражением миграции на север группы корейцев, попавшей туда, вероятно, с монголами и чжурчженями (маньчжурами). Такой вариант нельзя назвать невероятным, тем более что, возможно, и этноним чжурчженей нюйчжень также отразился в одном из названий эвенских родов. По Линденау, это род Njuntschi (Линденау 1983: 169). Тот же род отмечен в 1737 г. как Нюичинский (Долгих 1960: 527). «Нюичи» и гулюгиры позднее исчезают на севере, но последние объявляются в Приамурье. В документе 1764 г. указано, что «манегры и галюгеры» занимаются хлебопашеством и земледелием (История и культура эвенов… 1997: 44). Рядом с теми же манеграми в 1642 г. русским были известны и буряты (РГАДА. Ф. 1177. Оп. 3. Ед. хр. 416. Л. 2). ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Движение тунгусов Охотского моря к Байкалу и далее на запад, описанное нами, практически несомненно было вызвано совпадающим движением бурят-хоринцев. Мы предполагаем сначала продвижение монгольских групп к верховьям Учура и несколько далее на север, затем их возвращение на Амур, откуда часть хоринцев мигрировала в центральную Маньчжурию. Глобальное переселение хоринцев из Маньчжурии и с Амура к Байкалу увлекло и часть тунгусо-маньчжурских групп этих регионов. На всем пути с берегов океана мы обнаруживаем письменные упоминания связанных с хоринцами этнонимов. Для этой этнической группы миграция к Байкалу была возвращением на родину предков, которую им пришлось покинуть в эпоху расцвета Монгольской империи. Вовлечение в это мощное переселение тунгусских групп, как мы полагаем, было обусловлено тесными экономическими и культурными связями, сложившимися на протяжении XIV–XVII вв. Трудно

118

ЭТНОГРАФИЯ / ETNOGRAFIA. 2025. № 3 (29)

представить столь масштабную миграцию в условиях насильственного подчинения тунгусов монголоязычным бурятам. Отношения между хоринцами и шедшими вместе с ними этническими группами, говорившими на тунгусо-маньчжурских языках, в различные периоды складывались по-разному, но в основном мы видим взаимовыгодное союзничество. Значительная часть пришедших к Байкалу тунгусов освоила коневодство, а некоторые — скотоводство. Достаточно много тунгусских групп обурятилось, но имел место и обратный процесс ассимиляции бурят тунгусами. С П И С О К С О К РА Щ Е Н И Й БМАССР — Бурят-Монгольская Автономная Советская Социалистическая Республика РГАДА — Российский государственный архив древних актов бурят. — бурятский др.-тюрк. — древнетюркский кит. — китайский клас. монг. — классический монгольский монг. — монгольский рус. — русский С П И С О К И С Т О Ч Н И КО В И Л И Т Е РАТ У Р Ы РГАДА. Ф. 1177. Оп. 3. Ед. хр. 416. 5 л. («Расспросные речи» витимского тунгуса Ладыкана). Аврорин В. А. Материалы по нанайскому языку и фольклору. Л.: Наука, 1986. 255 с. Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией. СПб.: Тип. Экспедиции заготовления гос. бумаг, 1842. Т. 4: 1645–1676. 592 с. Албазинский острог: История, археология, антропология народов Приамурья / отв. ред. А. П. Забияко, А. Н. Черкасов. Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2019. 348 с. Алексеев М. П. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей. Иркутск: Крайгиз, 1932. 368 с. Архивы РГАДА о народах Забайкалья и реки Шилка // Сибирские исследования. 2022. № 1 (7). С. 31–32. Аюшеева М. В. Бурятские генеалогии в личном фонде С. П. Балдаева // Вестник Восточно-Сибирского государственного института культуры. 2019. № 4 (12). C. 19–24. Балдаев С. П. Родословные предания и легенды бурят. Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1970. 363 с. Балдаев С. П. Родословные предания и легенды. Забайкальские буряты. Улан-Удэ: Изд-во Бурят. гос. ун-та, 2010. 367 с. Батоева Д. Б. Миграции монголоязычных племен Забайкалья на территорию Маньчжурии // Вестник Калмыцкого института гуманитарных исследований РАН. 2017. Т. 10, № 6 (34). С. 71–78.

Цыбикдоржиев Д. В., Батоева Д. Б.

От Охотского моря к Байкалу...

119

Баторов П. П., Подгорбунский И. А. Из бурятского фольклора // Сибирская живая старина. 1925. Вып. 3–4. С. 133–136. Белов М. И. Русские мореходы в Ледовитом и Тихом океанах: Сборник документов о великих русских географических открытиях на Северо-Востоке Азии в XVII веке. Л.; М.: Изд-во Главсевморпути, 1952. 386 с. Буряадай түүхэ бэшэгүүд. Улан-Удэ: БНЦ СО РАН, 1998. 2-р ном. 143 х. (На бурят. яз.) Василевич Г. М. Эвенки в советский период (из неопубликованных работ). СПб.: МАЭ РАН, 2022. 232 с. (Серия «Кунсткамера — Архив»; т. 10). Головачев В. Ц., Ивлиев А. Л., Певнов А. М., Рыкин П. О. Тырские стелы XV в.: перевод, комментарии, исследование китайских, монгольского и чжурчжэньского текстов. СПб.: Наука, 2011. 320 с. Долгих Б. О. Родовой и племенной состав народов Сибири в XVII в. М.: Изд-во АН СССР, 1960. 622 с. Дополнения к актам историческим, собранные и изданные Археографической комиссией: в 12 т. СПб.: Тип. Эдуарда Праца, 1846. Т. 2. 308 с. Дополнения к актам историческим, собранные и изданные Археографической комиссией: в 12 т. СПб.: Тип. Эдуарда Праца, 1862. Т. 8. [1678–1682 гг.]. 372 с. Жамцарано Ц. Путевые дневники: 1903–1907 гг. / отв. ред. Ц. П. Ванчикова; сост. В. Ц. Лыксокова, Ц. П. Ванчикова, И. В. Кульганек. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2001. 382 с. Захаров И. Полный маньчжурско-русский словарь. СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1885. 1130 с. История и культура эвенов. Историко-этнографические очерки / отв. ред. В. А. Тураев. СПб.: Наука, 1997. 179 с. Линденау Я. И. Описание народов Сибири (первая половина XVIII века). Магадан: Кн. изд-во, 1983. 176 с. Нацагдорж Б. Хариадын тухай өгүүлэх нь // Угсаатан судлал. Улаанбаатар: ТХ ШУА, 2014. Боть XXI–XXII. Х. 179–207. (На монг. яз.). Небесная дева лебедь: бурятские сказки, предания и легенды. Иркутск: Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1992. 368 с. Неупокоев Вяч. Тунгусы Бурятии (очерк). Верхнеудинск: Изд-во журнала «Жизнь Бурятии», 1928. 22 с. Окладников А. П. Очерки из истории западных бурят-монголов (XVII–XVIII вв.). Л.: ОГИЗ, 1937. 427 с. Очир А. Монгольские этнонимы: вопросы происхождения и этнического состава монгольских народов. Элиста: КИГИ РАН, 2016. 286 с. Павлинская Л. Р. Коренные народы Байкальского региона и русские. Начало этнокультурного взаимодействия // Народы Сибири в составе Государства Российского: (очерки этнической истории). СПб.: Европейский Дом, 1999. С. 165–271. Потапов Л. П. Происхождение и формирование хакасской народности. Абакан: Хакасское кн. изд-во, 1957. 307 с. Правдивые записи о монголах Цинской империи. Иркутск: Оттиск, 2019. Т. 1. 648 с.

120

ЭТНОГРАФИЯ / ETNOGRAFIA. 2025. № 3 (29)

Санчиров В. П. Письменные памятники по истории ойратов XVII–XVIII вв. Элиста: КИГИ РАН, 2016. 269 с. Сборник документов по истории Бурятии: XVII в. Улан-Удэ: [б. и.], 1960. Вып. 1. 493 с. Сирина А. А. Катангские эвенки в ХХ веке. М.; Иркутск: ИЭА РАН, 2002. 264 с. Степанов Н. Н. Первая экспедиция русских на Тихий океан // Известия Всесоюзного географического общества. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1943. Т. 75, вып. 2. С. 45–48. Степанов Н. Н. Первая русская экспедиция на Охотском побережье в XVII веке // Известия Всесоюзного географического общества. Л.: Изд-во АН СССР, 1958. Т. 90, вып. 5. С. 438–453. Сумьябаатар. Буриадын угийн бичгээс. Улаанбаатар: ШУА-ийн хэвлэл, 1966. 236 х. (На монг. яз.). Токарев С. А. Расселение бурятских племен в XVII в. // Записки Государственного научно-исследовательского института языка, литературы и истории. 1939. Вып. 1. С. 101– 130. Туголуков В. А. Тунгусы (эвенки и эвены) Средней и Западной Сибири. М.: Наука, 1985. 284 с. Хаадын үндсэн хураангуй Алтан товч. Улаанбаатар: SOYOMBO PRINTING, 2006. 310 x. (На монг. яз.). Хуучин Манж данс. Улаанбаатар: МУИС, 2021. I боть. 473 х. (На монг. яз.). Цыбикдоржиев Д. В., Батоева Д. Б. Легенда о Бальжин-хатан в культуре и истории бурят // Journal of Intercultural Dialogue. 2023a. Vol. 1. P. 54–69. Цыбикдоржиев Д. В., Батоева Д. Б. Лесные народы в эпоху монгольской империи: конфликты и миграции // Вестник Бурятского научного центра Сибирского отделения Российской академии наук. 2023б. № 1 (49). С. 70–75. Цыдендамбаев Ц. Б. Бурятские исторические хроники и родословные. Улан-Удэ: БКНИ, 1972. 662 с. Шубин А. С. Эвенки. Улан-Удэ: Респ. тип., 2007. 360 с. Humphrey C., Onon U. Shamans and Elders: Experience, Knowledge, and Power among the Daur Mongols (Oxford Studies in Social and Cultural Anthropology). Oxford: Clarendon press, 1996. 396 p. Stary G. The Manchu Identification of Jurchen Clan Names as Found in the “Manjusai da sekiyen-i kimcin” (Manzhou yuanliu kao) // Saksaha: a review of Manchu studies. 1998. Vol. 3. P. 5–8. Trekhsviatskyi A. At the far edge of the Chinese Oikoumene: mutual relations of the indigenous population of Sakhalin with the Yuan and Ming dynasties // Journal of Asian History. 2007. Vol. 41, no. 2. P. 131–155. REFERENCES Albazinskiy ostrog: Istoriya, arkheologiya, antropologiya narodov Priamur’ya [Albazinsky Fortress: History, Archeology, Anthropology of the peoples of the Amur Region]. Novosibirsk: IAET SO RAN Publ., 2019, 348 p. (In Russian).

Цыбикдоржиев Д. В., Батоева Д. Б.

От Охотского моря к Байкалу...

121

Alekseyev M. P. Sibir’ v izvestiyakh zapadnoyevropeyskikh puteshestvennikov i pisateley [Siberia in the news of Western European travelers and writers]. Irkutsk: Kraigiz Publ., 1932, 368 p. (In Russian). Avrorin V. A. Materialy po nanaiskomu iazyku i fol’kloru [Materials on the Nanai language and folklore]. Leningrad: Nauka Publ, 1986, 255 p. (In Russian). Ayusheeva M. V. [The Buryat genealogies in Baldayev’s private archive]. Vestnik VostochnoSibirskogo gosudarstvennogo instituta kul’tury [Bulletin of the East Siberian State Institute of Culture], 2019, no. 4 (12), pp. 19–24. (In Russian). Baldaev S. P. Rodoslovnyye predaniya i legendy buryat [Genealogical stories and legends]. Ulan-Ude: Buryatskoye knizhnoye izdatel’stvo Publ., 1970, 363 p. (In Russian). Baldaev S. P. Rodoslovnyye predaniya i legendy. Zabaykal’skiye buryaty [Genealogical stories and legends. Transbaikal Buryats]. Ulan-Ude: Izdatel’stvo Buryatskogo gosudarstvennogo universiteta Publ., 2010, 367 p. (In Russian). Batoeva D. B. [Migrations of Mongolian-speaking tribes from Transbaikalia to Manchuria]. Vestnik Kalmytskogo instituta gumanitarnykh issledovaniy RAN [Bulletin of the Kalmyk Institute for Humanities of the RAS], 2017, vol. 10, no. 6 (34), pp. 71–78. (In Russian). Batorov P. P., Podgorbunskiy I. A. [From Buryat folklore]. Sibirskaia zhivaia starina [Siberian living antiquity], 1925, iss. 3–4, pp. 133–136. (In Russian). Belov M. I. Russkiye morekhody v Ledovitom i Tikhom okeanakh: Sbornik dokumentov o veli kikh russkikh geograficheskikh otkrytiyakh na Severo-Vostoke Azii v XVII veke [Russian sailors in the Arctic and Pacific oceans: Collection of documents on the great Russian geographic discoveries in the North-East of Asia in the 17th century]. Leningrad; Moscow: Izdatel’stvo Glavsevmorputi Publ., 1952, 386 p. (In Russian). Buriaadai tүүkhe beshegүүd [Buryat chronicles]. Ulan-Ude: BNTs SO RAN Publ., 1998, bk. 2, 143 p. (In Buryat). Dolgikh B. O. Rodovoi i plemennoi sostav narodov Sibiri v XVII v. [The clan and tribal composition of the peoples of Siberia in the 17th century]. Moscow: Izd-vo AN SSSR Publ., 1960, 622 p. (In Russian). Golovachev V. Ts., Ivliev A. L., Pevnov A. M., Rykin P. O. Tyrskie stely XV v.: Perevod, kommentarii, issledovanie kitaiskikh, mongol’skogo i chzhurchzhen’skogo tekstov [The Tyr steles of the 15th century: Translations, commentaries, study of the Chinese, Mongolian and Jurchen texts]. St. Petersburg: Nauka Publ., 2011, 320 p. (In Russian). Istoriya i kul’tura evenov. Istoriko-etnograficheskiye ocherki [History and culture of the Evens. Historical and ethnographic essays]. St. Petersburg: Nauka Publ., 1997, 179 p. (In Russian). Khaadyn үndsen khuraangui Altan tovch [Altan tobchi: brief history of khans]. Ulaanbaatar: SOYOMBO PRINTING Publ., 2006, 310 p. (In Mongolian). Natsagdorzh B. [To the question of Khariad]. Ugsaatan sudlal [Ethnology]. Ulaanbaatar: TKh ShUA Publ., 2014, vol. 21–22, pp. 179–207. (In Mongolian). Neupokoev V. Tungusy Buriatii (ocherk) [Tunguses of Buryatia (essay)]. Verkhneudinsk: Izdatel’stvo zhurnala “Zhizn’ Burjatii” Publ., 1928, 22 p. (In Russian). Ochir A. Mongol’skiye etnonimy: voprosy proiskhozhdeniya i etnicheskogo sostava mongol’skikh narodov [Mongolian ethnonyms: Questions of origin and ethnic structure of mongolian people]. Elista: KIGI RAN Publ., 2016, 286 p. (In Russian).

122

ЭТНОГРАФИЯ / ETNOGRAFIA. 2025. № 3 (29)

Okladnikov A. P. Ocherki iz istorii zapadnykh buryat-mongolov (XVII–XVIII vv.) [Essays on the history of the western Buryat-mongols (17th–18th centuries)]. Leningrad: OGIZ Publ., 1937, 427 p. (In Russian). Pavlinskaya L. R. [Indigenous peoples of the Baikal region and Russians. The beginning of ethnocultural interaction]. Narody Sibiri v sostave Gosudarstva Rossiyskogo: (ocherki etnicheskoy istorii) [Peoples of Siberia as part of the Russian State: (essays on ethnic history)]. St. Petersburg: Evropeyskiy Dom Publ., 1999, pp. 165–271. (In Russian). Potapov L. P. Proiskhozhdeniye i formirovaniye khakasskoy narodnosti [Origin and formation of the Khakass people]. Abakan: Khakasskoye knizhnoye izdatel’stvo Publ., 1957, 307 p. (In Russian). Shubin A. S. Evenki [Evenks]. Ulan-Ude: Respublikanskaya tipografiya Publ., 2007, 360 p. (In Russian). Sirina A. A. Katangskiye evenki v ХХ veke [Katanga Evenks in the 20th century]. Moscow; Irkutsk: IEA RAN Publ., 2002, 264 p. (In Russian). Stary G. The Manchu identification of Jurchen clan names as found in the “Manjusai da sekiyen-i kimcin” (Manzhou yuanliu kao). Saksaha: a review of Manchu studies. 1998, vol. 3, pp. 5–8. (In English). Stepanov N. N. [The first Russian expedition to the Pacific Ocean]. Izvestiya Vsesoyuznogo geograficheskogo obshchestva [News of the All-Union Geographical Society]. Leningrad: Izdatel’stvo Akademii nauk SSSR Publ., 1943, vol. 75, iss. 2, pp. 45–48. (In Russian). Stepanov N. N. [The first Russian expedition to the Okhotsk coast in the 17th century]. Izvestiya Vsesoyuznogo geograficheskogo obshchestva [News of the All-Union Geographical Society]. Leningrad: Izdatel’stvo Akademii nauk SSSR Publ., 1958, vol. 90, iss. 5, pp. 438–453. (In Russian). Sum’iabaatar. Buriadyn ugiin bichgees [From the genealogy of the Buryats]. Ulaanbaatar: ShUA-iin khevlel Publ., 1966, 236 p. (In Mongolian). Tokarev S. A. [Settlement of Buryat tribes in the 17th century]. Zapiski Gosudarstvennogo nauchno-issledovatel’skogo instituta yazyka, literatury i istorii [Notes of the State Research Institute of Language, Literature and History], 1939, iss. 1, pp. 101–130. (In Russian). Trekhsviatskyi A. At the far edge of the Chinese Oikoumene: mutual relations of the indigenous population of Sakhalin with the Yuan and Ming dynasties. Journal of Asian History, 2007, vol. 41, no. 2, pp. 131–155. (In English). Tsybikdorzhiev D. V., Batoeva D. B. [Forest peoples in the era of the Mongolian empire: conflicts and migrations]. Vestnik Buryatskogo nauchnogo tsentra Sibirskogo otdeleniya Rossiyskoy akademii nauk [Bulletin of the Buryat scientific center of the Siberian branch of the Russian academy of sciences], 2023, no. 1 (49), pp. 70–75. (In Russian). Tsybikdorzhiev D. V., Batoeva D. B. [Legend about Baljin-qatun in culture and history of Buryats]. Journal of Intercultural Dialogue, 2023, vol. 1, pp. 54–69. (In Russian). Tsydendambaev Ts. B. Buryatskiye istoricheskiye khroniki i rodoslovnyye [Buryat historical chronicles and genealogies]. Ulan-Ude: BKNI Publ., 1972, 662 p. (In Russian). Tugolukov V. A. Tungusy (evenki i eveny) Srednei i Zapadnoi Sibiri [Tunguses (Evenks and Evens) of Central and Western Siberia]. Moscow: Nauka Publ., 1985, 284 p. (In Russian).

Цыбикдоржиев Д. В., Батоева Д. Б.

От Охотского моря к Байкалу...

123

Vasilevich G. M. Evenki v sovetskiy period (iz neopublikovannykh rabot) [Evenks in the Soviet period (from unpublished works)]. St. Petersburg: MAE RAN Publ., 2022, 232 p. (Series “Kunstkamera — Archive”; vol. 10). (In Russian). Submitted: 17.09.2024 Accepted: 03.02.2025 Article published: 01.10.2025