Вестник БНЦ СО РАН. 2017. № 4 (28).¶

Полный текст первоисточника. Страницы разделены горизонтальной линией; нумерация — по листам PDF.

ВЕСТНИК БУРЯТСКОГО НАУЧНОГО ЦЕНТРА СИБИРСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

№ 4 (28)

2017

BULLETIN OF THE BURYAT SCIENTIFIC CENTER OF THE SIBERIAN BRANCH OF THE RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES

№ 4 (28)

2017

Научный журнал ВЕСТНИК БНЦ СО РАН Учредитель Федеральное государственное бюджетное учреждение науки «Бурятский научный центр СО РАН»

Главный редактор академик РАН Б. В. Базаров Редакционный совет акад. РАН Б. В. Базаров (Улан-Удэ) – председ. акад. РАН А. П. Деревянко (Новосибирск) д.и.н., проф. Е. И. Зеленев (Санкт-Петербург) чл.-кор. РАН Н. Н. Крадин (Владивосток) чл.-кор. РАН В. А. Ламин (Новосибирск) д.филос.н., проф. А. Е. Лукьянов (Москва)

акад. РАН В. И. Молодин (Новосибирск) чл.-кор. РАН В. В. Наумкин (Москва) д.и.н. И. Ф. Попова (Санкт-Петербург) акад. РАН А. К. Тулохонов (Улан-Удэ) акад. АНМ Т. Дорж (Монголия) д.филос.н., проф. Хун Сюпин (Китай)

Редакционная коллегия д.филос.н., проф. Н. А. Абрамова (Чита) к.и.н. Г. Д. Базарова (Улан-Удэ) д.и.н., проф. М. Н. Балдано (Улан-Удэ) д.э.н., проф. А. О. Баранов (Новосибирск) д.и.н. В. Ю. Башкуев (Улан-Удэ) – уч. секр. д.и.н., проф. Ц. П. Ванчикова (Улан-Удэ) д.филос.н., проф. М. Гантуяа (Монголия) д.э.н., проф. И. П. Глазырина (Чита) д.э.н., проф. А. Даваасурэн (Монголия) д.и.н., проф. Л. М. Дамешек (Иркутск) д.э.н., проф. З. Б.-Д. Дондоков (Улан-Удэ) д.и.н., проф. Ю. А. Зуляр (Иркутск)

д.соц.н. С. Г. Кирдина-Чэндэр (Москва) д.и.н., проф., С. И. Кузнецов (Иркутск) д.и.н., проф. Л. В. Курас (Улан-Удэ) – отв. ред. д.э.н., проф. С. Н. Леонов (Хабаровск) д.филос.н., проф. С. Ю. Лепехов (Улан-Удэ) д.и.н., проф. Е. И. Лиштованный (Иркутск) д.э.н. А. С. Михеева (Улан-Удэ) д.и.н. А. М. Плеханова (Улан-Удэ) – зам. отв. ред. д.филос.н., проф. Л. Б. Четырова (Самара) д.и.н. С. Чулуун (Монголия) д.филос.н., проф. Л. Е. Янгутов (Улан-Удэ)

Журнал включен в систему РИНЦ Издание зарегистрировано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций. Свидетельство о регистрации средства массовой информации ПИ № ФС77-62112 от 17 июня 2015 г.

ISSN 2222-9175 www.bscnet.ru/vestnik/ © Федеральное государственное бюджетное учреждение науки «Бурятский научный центр СО РАН», 2017 © Изд-во БНЦ СО РАН, 2017

Scientific journal BULLETIN OF THE BURYAT SCIENTIFIC CENTER OF SB RAS Founder Federal State Budgetary Institution of Science “The Buryat Scientific Center of the Siberian Branch of the Russian Academy of Sciences” Editor-in-chief Academician of the RAS B. V. Bazarov Editorial board Academician of the RAS B. V. Bazarov (Ulan-Ude) – chairman Academician of the RAS A. P. Derevyanko (Novosibirsk) D. Sc. in history, Prof. E. I. Zelenev (St. Petersburg) Corresponding member of the RAS N. N. Kradin (Vladivistok) Corresponding member of the RAS V. A. Lamin (Novosibirsk) D. Sc. in philosophy, Prof. A. E. Lukianov (Moscow)

Academician of the RAS V. I. Molodin (Novosibirsk) Corresponding member of the RAS V. V. Naumkin (Moscow) D. Sc. in history I. F. Popova (St. Petersburg) Academician of the RAS A. K. Tulokhonov (Ulan-Ude) Academician of the Mongolian Academy of Sciences T. Dorzh (Mongolia) D. Sc. in philosophy, Prof. Hun Siupin (China)

Editors D. Sc. in philosophy, Prof. N. A. Abramova (Chita) Cand. Sc. in history G. D. Bazarova (Ulan-Ude) D. Sc. in history, Prof. M. N. Baldano (Ulan-Ude) D. Sc. in economics, Prof. A. O. Baranov (Novosibirsk) D. Sc. in history V. Yu. Bashkuev – scientific secretary (Ulan-Ude) D. Sc. in history, Prof. Ts. P. Vanchikova (Ulan-Ude) D. Sc. in philosophy, Prof. M. Gantuyaa (Mongolia) D. Sc. in economics, Prof. I. P. Glazyrina (Chita) D. Sc. in economics, Prof. A. Davaasuren (Mongolia) D. Sc. in history, Prof. L. M. Dameshek (Irkutsk) D. Sc. in economics, Prof. Z. B.-D. Dondokov (Ulan-Ude) D. Sc. in history, Prof. Yu. A. Zulyar (Irkutsk)

D. Sc. in sociology S. G. Kirdina-Chender (Moscow) D. Sc. in history, Prof. S. I. Kuznetsov (Irkutsk) D. Sc. in history, Prof. L. V. Kuras (Ulan-Ude) – executive editor D. Sc. in economics, Prof. S. N. Leonov (Khabarovsk) D. Sc. in philosophy, Prof. S. Yu. Lepekhov D. Sc. in history, Prof. E. I. Lishtovannyi (Irkutsk) D. Sc. in economics A. S. Mikheeva (Ulan-Ude) D. Sc. in history A. M. Plekhanova (Ulan-Ude) – deputy executive editor D. Sc. in history S. Chuluun (Mongolia) D. Sc. in philosophy, Prof. L. B. Chetyrova (Samara) D. Sc. in philosophy, Prof. L. E. Yangutov (Ulan-Ude)

The journal is included into Russian Science Citation Index The edition is registered in the Federal Service for Supervision of Communications, Information Technology and Mass Media Mass media registration certificate ПИ № ФС77-62112 of 17 June 2015

www.bscnet.ru/vestnik/

ISSN 2222-9175 © Federal State Budgetary Institution of Science “The Buryat Scientific Center of the Siberian Branch of the Russian Academy of Sciences”, 2017 © Buryat Scientific Center of SB RAS Press, 2017

СОДЕРЖАНИЕ

Археология. Этнография Ташак В. И., Антонова Ю. Е. Погребальные археологические объекты железного века на западе Тугнуйско-Сухаринской долины....................................................................9 Нанзатов Б. З. Присяга и клятва в обычном праве бурят – феномен российского законодательства XVIII – начала XIX в. ..............................................................................17 Николаева Н. Н. Мифологические воззрения народов Центральной Азии: духи низшей мифологии у западных бурят.........................................................................22 Отечественная история Кальмина Л. В. Бюджетная политика забайкальских городов в 1870–1910-е гг. .....33 Гомбожапов А. Д., Жалсанова Б. Ц. К вопросу о волостной реформе у бурят Забайкальской области..............................................................................................41 Дашибалова И. Н. Межэтническое взаимодействие в интернет-пространстве (бурятский сегмент Интернета)..............................................................................................47 Всемирная история Базаров Б. В., Гомбожапов А. Г. Города в системе торговых путей Внутренней Азии (к вопросу о векторах развития торговых отношений в Новое время)..............................54 Батоева Д. Б. Территория Маньчжурии как регион интенсивного этнокультурного контактирования монголов и тунгусо-маньчжуров..............................................................60 Цыбенов Б. Д. К изучению древних культур Западного Приамурья...........................66 Грушке Андреас. Тибетское плато, Восточный Тибет и Амдо (ч. 2)...........................73 Михалев А. В. Постжелтороссия, или русские колонисты в социалистической Монголии..............................................................................................80 Историография Базаров Б. В., Курас Л. В. Китай периода Юань и Мин. Размышления историографа на тему: История Китая с древнейших времен до начала XXI века: в 10 т. / гл. ред. С. Л. Тихвинский. Т. V: Династия Юань и Мин (1279–1644) / отв. ред. А. Ш. Кадырбаев, А. А. Бокщанин. – М.: Наука; Вост. лит-ра, 2016. – 678 с.............................................................89 Орбодоева М. В. Исследования китайского буддизма в Бурятии (1979–2017 гг.)....101 Башкуев В. Ю. Корпус источников по проблеме взаимодействия России и монгольских народов в области медицины и охраны здоровья (последняя треть XIX�� – первая половина XX в.): структурно-источниковедческий обзор.....................................................109 Д. С. Жамсуева. Бултумурский дацан: архивные свидетельства истории возведения храма.......................................................................................................................................120 Экономические исследования Дондоков З. Б.-Д., Даваасурэн А, Дареев Г. Е., Смолин В. В. Проблемы и перспективы развития транспортно-логистической системы Улан-Удэ – Улан-Батор – Эрлянь.........126 Дугаржапова Д. Б. Экономическое поведение домохозяйств Баргузинского района Республики Бурятия..............................................................................................................134 Бартанов Е. А. Проблемы в области обращения твердых коммунальных отходов.........................................................................................................141 Потапов Л. В., Добровенский Ю. П., Найданов Ц. Ж. Параметры перспективного социально-экономического развития Республики Бурятия на период до 2030 года.......145

Нямдолжин А. Соглашение об экономическом партнерстве Монголии и Японии.................................................................................................................................149 Философские исследования Янгутов Л. Е. Философско-мировоззренческие принципы китайского буддизма в контексте общебуддийской сотериологической доктрины. Ч. 2. Специфические особенности китайского буддизма.......................................................................................154 Урбанаева Е. Г. Аксиологические основания цивилизационного самоопределения России.....................................................................................................................................161 Аюшеева Д. В. Отличительные особенности школы Ньингма тибетского буддизма..............................................................................................................166 Донец А. М. Феномен веры в сотериологии буддизма махаяны................................172 Малзурова Э. Л.-Д. Особенности распространения учения о Чистой земле на Дальнем Востоке.............................................................................................................180 Критика и библиография Миткинов М. К. Краткая библиография трудов института по вопросам антропонимии..................................................................................................192 Тиникова Е. Е. Феномен российского пригорода. Рецензия на сборник «Что мы знаем о современных российских пригородах?» / отв. ред. А. С. Бреславский. – Улан-Удэ: Издво БНЦ СО РАН, 2017. – 220 с. ............................................................................................201

CONTENTS

Archaeology. Ethnography Tashak V. I., Antonova Yu. E. Burial Archaeological Objects of Iron Age on the West of Tugnui-Suhara Valley..............................................................................................................9 Nanzatov B. Z. Sacred Justice in the Legal System of the Buryats – the Phenomena of Russian Legislative System of the 18th – early 19th centuries..............................................17 Nikolaeva N. N. Mythological Views of Peoples of Central Asia: Demons of the Western Buryat Lower Mythology..........................................................................................................22 Russian history Kalmina L. V. Budget Policy of Transbaikalian Towns (1870–1910)................................33 Gombozhapov A. D., Zhalsanova B. Ts. Toward the Issue of the Volost Reform in Buryats of the Zabaikalsky Region.........................................................................................................41 Dashibalovа I. N. Inter-Ethnic Interaction in the Internet-Space (Buryat Segment of the Internet)...........................................................................................................................47 World history Bazarov B. V., Gombozhapov A. G. Towns in the Trade Route System of Inner Asia (Toward the Issue of Trade Relationships Development Vector in the Early Modern Period).............54 Batoeva D. B. Manchuria as a Region of Intense Ethnocultural Contact of the Mongols and the Manchu-Tungus Peoples......................................................................................................60 Tsybenov B. D. To the study of ancient cultures of the Western Amur region...................66 Gruschke Andreas. Tibetan Plateau, Eastern Tibet and Amdo (part 2).............................73 Mikhalev A. V. Post-Jeltorussia or Russian Colonists in Socialist Mongolia...................81 Historiography. Source Study Bazarov B. V., Kuras L. V. Yuan and Ming China. A Historiographer’s Views On: Istoriya Kitaya s drevneishikh vremen do nachala XXI veka: v 10 t. [The History of China from the Ancient Period to Early 21st Century: 10 vol.] / gl. red. S. L. Tikhvinsky. T. V: Dinastiya Yuan’ i Min (1279–1644) [The Yuan and Ming Dynasties] / otv. red. A. Sh. Kadyrbaev, A. A. Bokschanin. – M.: Nauka – Vost. lit-ra, 2016. – 2016. – 678 s. ...............................................89 Orbodoeva M. V. Research of Chinese Buddhism in Buryatia (1979–2017)...................101 Bashkuev V. Yu. The Corpus of Sources on the Problem of Interaction of Russia and the Mongolian Peoples in Medicine and Health Protection (Last Third of the 19th – First Half of the 20th Centuries): A Structural Source Analysis..........................................................................110 Zhamsueva D. S. Bultumursky Datsan: Archival Evidence History of the Construction of of the Temple............................................................................................................................121 Economic research Dondokov Z., Davaasuren A., Dareev G., Smolin V. Problems and Prospects of Ulan-Ude – Ulan-Bator – Erlian Transport and Logistic System Development......................................126 Dugarzhapova D. B. Economic Behavior of Households in the Barguzinsky District the Republic of Buryatia...............................................................................................................134 Bartanov E. A. Problems of Municipal Solid Waste Turnover.........................................142 Potapov L. V., Dobrovensky Yu. P., Naidanov Ts. Zh. Parameters of Prospective Socioeconomic Development of the Republic of Buryatia up to the Year 2030.....................146 Nyamdolzhin А. The Economic Partnership Agreement between

Mongolia and Japan.................................................................................................................150 Philosophy research Yangutov L. E. The Philosophical and Worldview Principles of Chinese Buddhism in the Context of the Common Buddhist Soteriological Doctrine. Part 2. Specific features of Chinese Buddhism..............................................................................................................154 Urbanaeva E. G. Axiological Foundations of Russia’s Civilizational Self-Determination......................................................................................................................................... 161 Ayusheeva D. V. Distinctive Features of Nyingma Scool of Tibetan Buddhism..............167 Donets A. M. The Phenomenon of Faith in the Soteriology of Mahayana Buddhism.....173 Malzurova Е. L.-D. Specific Features of the Pure Land Teaching Dissemination in the Far East..........................................................................................................................180 Criticism and Bibliography Mitkinov M. K. The Concise Bibliography of the Institute’s Works on Anthroponymy....................................................................................................................192 Tinikova Е. Е. The Phenomenon of Russian Suburbs. The review of an edited volume “What do We Know about Contemporary Russian Suburbs?” / ed. by A. S. Breslavsky. – UlanUde: Publisher House of BSC SB RAS, 2017. – 220 p. .........................................................202

Археология. Этнография

9

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 902.21: 903.5 ББК 63.4(2)

В. И. Ташак, Ю. Е. Антонова ПОГРЕБАЛЬНЫЕ АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ ОБЪЕКТЫ ЖЕЛЕЗНОГО ВЕКА НА ЗАПАДЕ ТУГНУЙСКО-СУХАРИНСКОЙ ДОЛИНЫ В ходе исследований, проводившихся в 2012–2016 гг. на юго-западной оконечности горного хребта Цаган-Дабан, в устье Тугнуйско-Сухаринской долины, выявлена серия археологических объектов – местонахождения каменного, бронзового, железного веков и средневековья; древние культовые объекты и могильники. В числе погребальных комплексов выделяются три могильника, расположенные в распадках южных отрогов хребта Цаган-Дабан. В этих могильниках преобладают округлые кольцевые кладки – типичные наземные конструкции хуннских погребений. Учитывая концентрацию хуннских могильников, мы предполагаем, что в конце I тыс. до н. э. – в начале I тыс. н. э. устье долины Сухары активно осваивалось хуннами. Учитывая тип археологических объектов (могильников), сконцентрированных в распадках юго-западных отрогов Цаган-Дабана, мы считаем, что крайние юго-западные отроги хребта в это время рассматривались как сакральная территория. Ключевые слова: археология, железный век, могильники железного века, хунну, сакральная территория, Западное Забайкалье.

V. I. Tashak, Yu. E. Antonova BURIAL ARCHAEOLOGICAL OBJECTS OF IRON AGE IN THE WEST OF THE TUGNUI-SUHARA VALLEY In the course of survey carried out during 2012–2016 on the south-western end of the Tsagan-Daban mountain range in the Tugnui-Suhara valley mouth, a set of archeological objects was revealed: sites of the Stone, Bronze, Iron and Middle Ages, ancient cult objects and burial grounds. Among burial complexes three ones located in the notches of Tsagan-Daban range southern spurs attract attention. These burial grounds consist of mainly circular ringshaped mounds, which are the typical surface constructions of Xiongnu burials. Taking into account the concentration of Xiongnu burial grounds here we supposed that in the end of the first millennium BC – beginning of the first millennia AD the mouth of Suhara valley was intensively occupied by Xiongnu. Considering the type of archeological objects concentrated in the notches of theTsagan-Daban range’s south-western spurs, we suggest these outermost spurs of the range were deemed as sacral territory at that time. Keywords: archaeology, Iron Age, Iron Age burial grounds, Xiongnu, sacral territory, Western Transbaikalia.

ТАШАК Василий Иванович – кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник отдела истории и культуры Центральной Азии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: tvi1960@mail.ru. АНТОНОВА Юлия Евгеньевна – хранитель фонда Музея Бурятского научного центра СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: yulya_an@mail.ru.

Археология. Этнография

Введение

З

ападная часть Тугнуйско-Сухаринской (Сулхаринской) долины на территории Бурятии, где она выходит к правобережью р. Хилок, изобилует археологическими местонахождениями. Наиболее яркие из них вошли в научный оборот еще в 1920-е гг. – это могильники и отдельные погребальные объекты бронзового века [Отчет о деятельности… 1928]. Плиточные могилы и курганы-керексуры в изобилии встречаются у подножия крайних юго-западных отрогов хребта Цаган-Дабан. Значительная их часть сосредоточена в 4–5 км восточнее правого берега р. Хилок, в местности Хайласын. Помимо могильников бронзового века здесь известны различные культовые объекты, расположенные на скалах, площадках и склонах юго-западных отрогов Цаган-Дабана [Там же; Тиваненко 1992; Ташак, Антонова 2017]. По данным, полученным на сегодняшний день, единично и разрозненно встречаются округлые каменные кладки в виде небольших курганов, традиционно относимых к эпохе развитого средневековья. В последнее десятилетие усилился интерес общественности к этим местам, в первую очередь с активизацией туристических потоков, как организованных, так и индивидуальных. Основным объектом, посещаемым туристами в этих местах, стало археологическое местонахождение Шара-Тэбсэг, осмотренное и описанное Поповым в 1920-е гг. В настоящее время этот объект более известен как «меркитская крепость» благодаря публикациям А. В. Тиваненко [1992]. Как оказалось, для обоснованной интерпретации назначения древних объектов типа Шара-Тэбсэг и их привязки к тому или иному хронологическому периоду или народу очень мало археологических данных, без которых любые высказывания по их поводу остаются умозрительными. В связи с этим становятся актуальными поиск и изучение новых археологических объектов, при изучении

10

Вестник БНЦ СО РАН

которых станет возможным проследить взаимосвязи различных археологических местонахождений, как в плане хронологии, так и в плане культуры. Начиная с 2012 г. в ходе систематических исследований в западной части долины р. Сухары (Сулхары) выявлена серия новых археологических памятников. Это местонахождения стояночного типа эпохи палеолита [Ташак, Антонова 2016], культовые объекты, функционировавшие от эпохи бронзового века до средневековья [Они же 2017], местонахождения стояночного типа, датируемые железным веком – средневековьем. В настоящей статье предлагается информация о некоторых погребальных археологических объектах, выявленных в ходе данных исследований. География и геоморфология района исследований Рассматриваемый участок представляет собой устьевую (западную) часть Тугнуйско-Сухаринской впадины, сформированной между хребтами Цаган-Дабан и Заганский (рис. 1А). Отроги южных склонов Цаган-Дабана окаймляют правобережье Сухары грядой скалистых массивов и серией отдельных возвышенностей. Пространство между последними представлено поверхностью протяженных и пологих подгорных шлейфов, постепенно понижающихся к правобережью р. Хилок. На этих шлейфах, южных, юго-западных и юго-восточных склонах возвышенностей, а также у подножия южных склонов скалистых массивов и расположена большая часть известных погребальных комплексов бронзового века, в большинстве случаев представленных плиточными могилами и курганами-керексурами. В этих местах преобладает степная травянистая растительность. По местам заброшенных пахотных полей в настоящее время произрастают разреженные молодые сосняки. Скалистые массивы южных склонов Цаган-Дабана по правобережью р. Сухары расчленены распадками раз-

Археология. Этнография

ной величины, склоны которых, а нередко и днища покрыты сосновыми лесами и редколесьями. Именно такие распадки и стали территорией поиска новых архео логических объектов (рис. 1Б).

11

Вестник БНЦ СО РАН

Археологические объекты Территория поиска и изучения археологических объектов в юго-западной части Тугнуйско-Сухаринской котлови-

Рис. 1. А – схема расположения района исследований на карте Республики Бурятия; Б – расположение рассмотренных в статье археологических объектов у подножия юго-западных отрогов Цаган-Дабана: 1 – могильник Хуннская падь-1; 2 – могильник Хуннская падь-2; 3 – могильник в большом распадке между отрогами Цаган-Дабана; 4 – одиночная кольцевая кладка

Археология. Этнография

ны была обширной. В статье рассматриваются только те древние могильники, что обнаружены вблизи археологического объекта Шара-Тэбсэг. Наиболее крупный из рассмотренных археологических объектов представляет собой могильник, в котором представлено два основных типа надмогильных сооружений: уплощенные округлые каменные кладки кольцевой формы с небольшими углублениями в центре, небольшие каменные курганы. Участок расположения древнего могильника задернован, поэтому некоторые округлые плоские кладки плохо различимы в густой траве. По этой же причине сложно установить природу некоторых каменных скоплений. На сегодняшний день достоверно установлено наличие 14 округлых плоских каменных кладок с углублениями в центре. Могильник находится в распадке, устьем обращен на юг. Продольная ось распадка протяженностью около 1850 м ориентирована почти строго в меридиональном направлении, с небольшим отклонением по линии СВ – ЮЗ. Устье распадка протяженностью почти 700 м, широкое, с более пологими склонами западного (правого) борта. Далее на север распадок резко сужается. В верхней части от основной линии распадка отходит ответвление в северо-восточном направлении.

12

Вестник БНЦ СО РАН

Все надмогильные сооружения образуют узкую полосу протяженностью около 320 м в верховье основной линии распадка (рис. 1Б (1)). Округлые плоские кольцевые (в центре каменная кладка отсутствует) погребения расположены ближе к тальвегу распадка, на поверхности подгорных шлейфов, обрамляющих склоны. В ходе фиксации указанных надмогильных сооружений, проводившейся с юга на север, им были присвоены номера от 1 до 14. Большинство их однотипны, в пределах от 5 до 6,5 м в диаметре (рис. 2). Два погребения более крупные. Одно из них, под номером 2, диаметром более 8 м, с южной стороны пристроен, предположительно, дромос длиной около 5 м – камни сильно задернованы и сооружение просматривается частично (рис. 3). Второе погребение, под номером 6, диаметром более 8 м (видимая на поверхности часть). С южной стороны пристроен дромос длиной около 5 м, который также виден нечетко, поскольку камни сильно задернованы. Кладки под номерами 7–10 расположены компактной группой в центре могильника. Из них кладки 8–10, судя по повреждениям, раскопаны основательно – достаточно крупные углубления в центре. Вторая группа каменных кладок представлена тремя округлыми кургана-

Рис. 2. Могильник Хуннская падь-2. Типичная кольцевая каменная кладка

Археология. Этнография

13

Вестник БНЦ СО РАН

Рис. 3. Могильник Хуннская падь-2. Крупная кольцевая каменная кладка с прилегающей каменной конструкцией (дромосом?)

ми высотой около 50 см над поверхностью (рис. 4). Все курганы расположены на склонах юго-восточной экспозиции, непосредственно у подножия скал и скалистых осыпей, т. е. всегда выше, чем находящиеся вблизи уплощенные округлые кольцевые кладки. Расстояние между крайними курганами второй группы около 330 м. Все они располагаются по линии ЮЮЗ – ССВ. Центральная ось расположения каменных конструкций первого типа ориентирована почти строго по линии Ю – С. Таким образом, в состав единого археологического объекта входит два

типа каменных надмогильных сооружений. Они различаются по конструкции, местоположению относительно горных склонов и степени задернованности каменных кладок (первая группа сильно задернована, вторая – слабо). Согласно известным данным, первая группа надмогильных сооружений находит множественные аналогии в археологических памятниках Забайкалья и Монголии – это погребения, относящиеся к культуре хунну [Давыдова 1985, 1996; Коновалов 1976, 2011; Харинский, Ковычев, Крадин 2011] и датируемые II–I вв. до н. э. – I в. н. э. Вторая группа надмогильных соору-

Рис. 4. Могильник Хуннская падь-2. Каменный курган – средневековое погребение

Археология. Этнография

жений соотносится со средневековьем и рассматривается как погребения кочевников [Дашибалов 1995, 2005; Харинский 2005, 2011]. Второй могильник находится в устьевой части этого же распадка (рис. 1Б (2)). Первые погребальные объекты зафиксированы в 330 м севернее выхода распадка в долину Сухары, вдоль его левого (восточного) борта. Протяженность археологического памятника с юга на север 250 м. Расстояние между крайними точками могильников – около 880 м. Погребения могильника в устье распадка компонуются в две группы, которые не располагаются по одной линии, в отличие от групп погребений могильника в верховьях распадка, где все погребения сосредоточены вдоль одной осевой линии. Первая группа представлена четырьмя достоверными каменными конструкциями и одной плохо различимой на поверхности из-за того, что она сильно занесена песком. Все кладки сосредоточены на подгорном шлейфе с песчаной поверхностью у подножия скал левого борта распадка. Вторая группа погребений, состоящая из пяти уплощенных и округлых по форме каменных конструкций, была обнаружена в небольшом распадке между скал, примыкающем с востока – северо-востока к большому распадку. Следует заметить, что погребения второй группы находятся выше по склону на 10–20 м. Все погребения первой группы представлены уплощенными кольцевыми каменными кладками. В составе этой же группы, но непосредственно под скалой зафиксирована небольшая овальная кладка из отдельных камней, предварительно определенная нами как ритуальная. Из пяти надмогильных сооружений второй группы два типологически соответствуют конструкциям первой группы. У одного выраженное углубление в центре от грабительского раскопа. Еще две каменные кладки близки по форме хуннским – округлые и уплощенные, но

14

Вестник БНЦ СО РАН

в них не прослеживается кольцевая конструкция. Уплощенные каменные кладки диаметром 4–5 м могут маркировать средневековые погребения [Именохоев 1989; Кызласов 1989]. В 80 м восточнее первой группы погребений, на скалистом гребне отрога, обнаружено погребение, условно определенное как плиточная могила. Погребение оказалось ограбленным кладоискателями, в связи с чем надмогильное сооружение было повреждено, но сохранились небольшие плитчатые камни по двум краям, что и послужило основой для такого определения. Как по элементу ландшафта, в котором находится погребение (скалистый гребень), так и по своему обособленному положению, оно не является частью описанного могильника, который соотносится с хуннской культурой и хуннским временем – II– I�� вв. до н. э. – в. н. I�� э. В последнем случае, небесспорна интерпретация трех погребений второй группы с уплощенными каменными кладками как хуннских, за отсутствием четко выраженной кольцевой конструкции. Вместе с тем они близки остальным надмогильным конструкциям по форме и размерам. Следует заметить, что на шлейфах у подножия скал (месте расположения первой группы погребений) наблюдаются скопления скальных обломков, взаиморасположение которых напоминает надмогильные сооружения хуннских погребений. Четкому их определению в качестве таковых препятствует занесенность песком и повреждения, вызванные ростом деревьев и воздействием человека. Можно предположить, что площадь могильника была больше – в 40–50 м западнее погребений первой группы наблюдаются обширные по площади и заброшенные в настоящее время поля. Помимо двух хуннских могильников в указанном распадке нами были зафиксированы хуннские погребения в других местах, на запад от местонахождения Шара-Тэбсэг. В первую очередь, это 6 хунн-

Археология. Этнография

ских погребений с кольцевыми наземными каменными конструкциями в глубине крупной пади, разделяющей два многокилометровых отрога хр. Цаган-Дабан. Через эту падь проходит проселочная дорога, ведущая к с. Барыкино от берега Хилка и фермерского хозяйства (бывший пункт «Заготзерно»), расположенного в устье распадка, обращенного на юг. От фермерского хозяйства до крайнего южного погребения (из осмотренных) более 1600 м в северном направлении, а от проселочной дороги до погребений от 450 до 650 м в западном направлении (рис. 1Б (3)). Поскольку полного комплекса исследований на объекте не проводилось, его состав и интерпретация даны как предварительные. Все погребения идентичны хуннским погребениям первого и второго могильников. Еще одна сильно задернованная кольцевая кладка находится в небольшом распадке с западной стороны, левый борт которого составляют скалы Шара-Тэбсэг (рис. 1Б (4)). Несколько севернее этой кладки находится одна целая плиточная могила и остатки от раскопанной могилы, тип которой в настоящее время установить сложно. По устному сообщению П. Б. Коновалова и Н. В. Именохоева, эта кладка фиксировалась ранее, но не фигурирует ни в отчетной документации, ни в публикациях. Заключение Итак, в первом крупном распадке, находящемся в 700 м на запад от основного скалистого массива археологического объекта Шара-Тэбсэг, расположено как минимум два могильника, которые по численному преобладанию погребений с наземными конструкциями, определяемыми как хуннские, отнесены к хуннскому времени. Не исключено, что у подножия правого (западного) борта распадка южнее первого могильника могут быть обнаружены не выявленные до настоящего времени отдельные погребения, поскольку этот участок зарос лесом с подлеском и выявление отдельных ар-

15

Вестник БНЦ СО РАН

хеологических объектов здесь затруднительно. Крупный распадок с двумя хуннскими могильниками не имеет названия, а большинство известных археологических объектов в этой местности рассредоточено на большой площади (не менее 5 км протяженностью), и все они носят привязку к местности Хайласын (Хайласы). В связи с этим мы предлагаем для распадка наименование – Хуннская падь, а для могильников, соответственно, могильник Хуннская падь-1 и могильник Хуннская падь-2. В книге Л. В. Лбовой и Е. А. Хамзиной «Древности Бурятии…» говорится о том, что пункт 3 могильника Хайласын-I находится в «залесенной части» и, предположительно, представлен хуннскими курганами [1999: 162]. Правда, два слова, взятые в кавычки, и есть вся информация о местоположении пункта 3. Исходя из того, что описание пункта 3 следует за описанием пункта 2, можно предположить, что пункт 3 располагается в «залесенной части» рядом с пунктом 2, а это в двух км от берега Хилка [Там же]. Кроме этого, по устной информации Н. В. Именохоева и П. Б. Коновалова, в местности Хайласын они отмечали хуннские погребения в «залесенной» части. Данная информация весьма скудна и по ней сложно определить, о каком объекте идет речь. Возможно, это второй могильник (Хуннская падь-2) в распадке с двумя хуннскими могильниками (этот распадок находится в 4,5 км восточнее правого берега Хилка) или погребения в 2 км от Хилка, рядом с пунктом 2 могильника Хайласын-I, согласно данным Л. В. Лбовой и Е. А. Хамзиной. В последнем случае речь может идти о том, что в приустьевой части Сухары, у подножия южных отрогов Цаган-Дабана располагается как минимум 4 хуннских могильника, не считая одиночной кольцеобразной кладки в распадке под скалами Шара-Тэбсэг. Тем не менее три рассмотренных археологических объекта указывают на значительное присут-

Археология. Этнография

ствие хунну в данной местности в конце I тыс. до н. э. – начале I тыс. н. э. Основываясь на предварительных результатах исследований, изложенных в этой статье, мы можем констатировать наличие отдельного территориального района, активно осваиваемого хунну на рубеже эр. Вместе с тем следует акцентировать внимание на самом характере освоения территории в распадках южных отрогов Цаган-Дабана. Ближайшее известное крупное хуннское поселение, где обнаружены стационарные жилища, находится возле с. Нижний Маргинтуй, что в 55 км южнее Хайласына [Коновалов и др. 2016]. Вполне вероятно, что подобные поселения будут обнаружены

16

Вестник БНЦ СО РАН

в будущем ближе к Хайласыну. Исходя из наличия нескольких хуннских могильников в рассмотренных распадках, мы предполагаем, что эта территория использовалась как сакральная. В этом случае не вызывает сомнения посещение хунну культовых мест на близко расположенных скалах, начало организации которых было положено еще в бронзовом веке. К ним относятся Шара-Тэбсэг, отдельные святилища Гэр-Шулууна и др. Такая мысль подтверждается результатами исследований на одной из культовых площадок Гэр-Шулууна, где были найдены, в т. ч. предметы, характерные для материальной культуры хунну [Ташак, Антонова 2017].

Исследование выполнено при финансовой поддержке гранта Правительства Российской Федерации № 14.W03.31.0016 «Динамика народов и империй в истории Внутренней Азии».

Литература Давыдова А. В. Иволгинский комплекс (городище и могильник) – памятник хунну в Забайкалье / А. В. Давыдова. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1985. – 111 с. Давыдова А. В. Иволгинский археологический комплекс. Т. II. Иволгинский могильник / А. В. Давыдова // Археологические памятники сюнну. Вып. 2. – СПб.: Петербургское востоковедение, 1996. – 176 с. Дашибалов Б. Б. Археологические памятники курыкан и хори / Б. Б. Дашибалов. – УланУдэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1995. – 191 с. Дашибалов Б. Б. На монголо-тюркском пограничье (Этнокультурные процессы в ЮгоВосточной Сибири в средние века) / Б. Б. Дашибалов. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2005. – 202 с. Именохоев Н. В. К вопросу о культуре ранних монголов // Этнокультурные процессы в Юго-Восточной Сибири в средние века: сб. науч. трудов / Н. В. Именохоев. – Новосибирск: Наука, 1989. – С. 55–62. Коновалов П. Б. Хунну в Забайкалье (погребальные памятники) / П. Б. Коновалов. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1976. – 221 с. Коновалов П. Б. Происхождение и формирование погребального комплекса хунну / П. Б. Коновалов // Хунну: археология, происхождение культуры, этническая история. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2011. – С. 114–128. Коновалов П. Б. Хуннская археология в Бурятии: история и новый этап исследований / П. Б. Коновалов, Б. А. Базаров, Д. А. Миягашев, А. М. Клементьев, Н. В. Именохоев // Вестник Бурятского научного центра Сибирского отделения Российской академии наук, 2016. – № 1 (21). – С. 9–26. Кызласов Л. Р. Курганы средневековых тюрков в Северо-Восточной Бурятии / Р. Л.�� Кызласов, Л. Г. Ивашина // Этнокультурные процессы в Юго-Восточной Сибири в средние века: сб. науч. тр. – Новосибирск: Наука, 1989. – С. 34–52. Лбова Л. В. Древности Бурятии. Карта археологических памятников / Л. В. Лбова, Е. А. Хамзина. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1999. – 241 с.

Археология. Этнография

17

Вестник БНЦ СО РАН

Отчет о деятельности Бурят-Монгольского научного общества имени Д. Банзарова с 1 октября 1926 по 1 января 1928 г. // Бурятиеведение. – 1928. – Вып. 4 (8). – С. 107–161. Ташак В. И. Три Скалы – новое археологическое местонахождение в Западном Забайкалье (предварительное сообщение) / В. И. Ташак, Ю. Е. Антонова // Евразия в кайнозое. Стратиграфия, палеоэкология, культуры. Вып. 3. – Иркутск: Изд-во ИГУ, 2016. – С. 145–152. Ташак В. И. Исследования древнего святилища в скальном убежище (Западное Забайкалье) / В. И. Ташак, Ю. Е. Антонова // III Международный конгресс средневековой археологии евразийских степей «Между Востоком и Западом: движение культур, технологий и империй» / отв. ред. Н. Н. Крадин, А. Г. Ситдиков. – Владивосток: Дальнаука, 2017. – С. 252–255. Тиваненко А. В. Гибель племени меркитов / А. В. Тиваненко. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1992. – 69 с. Харинский А. В. Западное побережье озера Байкал в I тыс. до н. э. – I тыс. н. э. Вып. 3 / А. В. Харинский // Известия лаборатории древних технологий ИрГТУ. – 2005. – С. 198–215. Харинский А. В. Монгольские погребения XIII–XIV вв. из Прибайкалья: общие и локальные черты / А. В. Харинский, Е. В. Ковычев, Н. Н. Крадин // Труды III (XIX) Всероссийского археологического съезда. – СПб.: ИИМК РАН; М.: ИА РАН; Новосибирск: ИАЭ СО РАН, 2011. – С. 198–199.

УДК 299.4+398.32 ББК 63.5

Б. З. Нанзатов ПРИСЯГА И КЛЯТВА В ОБЫЧНОМ ПРАВЕ БУРЯТ – ФЕНОМЕН РОССИЙСКОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА XVIII – НАЧАЛА XIX В. В правовой культуре бурят была широко распространена практика использования присяги и клятвы как правового регулятора, официально признаваемого Российским государством. Это действия, в которых власти полагались на справедливое участие или решение сверхъестественных сил. И присяга, и клятва являются нормами, сформировавшимися под воздействием религиозных воззрений, и представляют синтез правил и религиозных убеждений, унаследованных от монгольской правовой системы. Ключевые слова: правовая культура, обычное право, буряты, присяга, клятва.

B. Z. Nanzatov SACRED JUSTICE IN THE LEGAL SYSTEM OF BURYATS – THE PHENOMENA OF RUSSIAN LEGISLATIVE SYSTEM OF THE 18TH – EARLY 19TH CENTURIES In the legal culture of Buryats the practice of oath and pledge as a legal regulator officially recognized by the Russian state was widespread. These were actions in which the authorities relied on just participation or the decision of supernatural forces. Both the oath and the pledge are norms that are formed under the influence of religious beliefs and represent a synthesis of rules and religious beliefs inherited from the Mongolian legal system. Keywords: legal culture, customary law, Buryats, oath, pledge. НАНЗАТОВ Баир Зориктоевич – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник отдела истории, этнологии и социологии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: nanzatov@yandex.ru.

Археология. Этнография

Р

оссийское законодательство XVIII�� – начала XIX�� в. в отношении инородцев Сибири носило фрагментарный характер и законодательные акты касались в основном вопросов организации сбора налогов и крещения инородцев. До середины 90-х гг. XIX в. Российское государство опиралось на существующую у народов Сибири систему местного управления и самоуправления, сформированную на родоплеменном принципе. Основой системы нормативного регулирования стало обычное право, а регулятором общественных отношений выступали обычаи. К самым ранним памятникам обычного права бурят относят «Скаску балаганских бурят» (1693), «Хэб тогтогол» (Селенгинское уложение, 1775 г.) и ряд документов, составленных тайшами и лучшими людьми 11 хоринских родов, таких как законодательный акт «цаадза» 1759 г., уложение 1763 г., устав 1788 г. и др. Авторство памятников бурятского обычного права стало одной из актуальных проблем в исследовании правовой культуры бурят как с исторической, так и с юридической точки зрения. По мнению известного исследователя бурятского обычного права В. А. Рязановского, взгляд которого разделяют Р. Е. Пубаев, Н. В. Ким, А. Т. Тумурова ], [�� I�� памятники обычного права бурят не могут быть лишь компиляцией известных монгольских и ойратских законов, таких как Халха джирум, восемнадцать степных законов, ойратский устав 1640 г. По мнению исследователей, правомерно говорить о наличии единой монгольской правовой системы, различные реализованные формальные выражения которой отразились в законодательных документах монгольских народов. В исследованиях монгольского законодательства проведена огромная работа по определению правовых норм, анализу их изменений в процессе развития общества. Тем не менее все еще не внесена ясность в определение места и роли в правовой системе монгольских народов

18

Вестник БНЦ СО РАН

таких явлений, как испытания, присяга, в которых власти полагались на справедливое участие или решение сверхъестественных сил. Содержание памятников законотворчества монгольских народов, многочисленные этнографические материалы показывают, что эти действия были распространенным явлением в жизни кочевников. Как правило, к ним обращались тогда, когда судебные разбирательства не приводили к какому-либо решению; когда речь шла о справедливости решения о наказании преступника; о принесении клятвы на верность государству при вступлении на должность. Клятву на верность государю приносили бурятские родоначальники, не принявшие православие, вступая в должность тайши, шуленги, зайсана. Давая клятву, они целовали клинок холодного оружия, дуло ружья. В фонде Кударинской степной думы есть документ № 58 «Присяга должностного лица шаманского вероисповедания при вступлении в должность. 1883 г.». Дающий присягу обещает честно исполнять свои обязанности: «Если же я покажу неправду, то Бог (бурхан) лишит меня промыслов как на суше, так и на воде, за что также я и в будущей жизни и должен быть перед Богом (бурханом) ответ. В заключение этой моей клятвы целую дуло ружья и лижу конец сабли» [История Кударинской степной думы... 2010: 89]. Аналогичные клятвы бытовали и у других народов Сибири, например у хакасов. В. Я. Бутунаев считает, что такая клятва была обусловлена карательной силой холодного и огнестрельного оружия. Обещая говорить только правду на суде, участники разбирательства троекратно прикладывались губами к дулу лежащего на сошках заряженного ружья со взведенным курком. При обмане ружье должно было выстрелить [Бутунаев 2004: 144]. Использовали ружье и холодное оружие в судебных разбирательствах, в которых отсутствовали доказательства, а обвиняющая и обвиняемая стороны не

Археология. Этнография

приходили «к миролюбию». «По общему согласию самих тяжущихся, избирают вместо оных ближайших их родственников, кои и должны за них в справедливости, по древнему их обряду и вере присягнуть или с клятвою подвергнуть или же опровергнуть обстоятельство дела в маловажных случаях пред ружьем или шпагою» [Хангалов 1958: 158]. При разбирательстве некоторых серьезных дел, которые обозначались как «важные и более заслуживающие уважения», родственники спорящих сторон должны были давать клятву у Шаманского камня, расположенного посередине истока р. Ангары у Байкала, «искони почитаемого и уважаемого» [Там же]. Находясь в таком месте, испытуемые не смели врать, некоторые даже умирали здесь, такой ужас внушало им само место. «Эта божба считается очень сильною, и каждый бурят избегает и боится ее, да и прибегает к ней в особенно важных случаях ... буряты вообще избегают ложных показаний, в особенности после присяги на шаманском камне, боясь кары со стороны заянов, распространяющейся не только на самих виновных, но и на детей и их потомство. В случае отсутствия свидетелей обвиняемому достаточно было побожиться в своей невиновности на шаманском камне, чтобы быть оправданным» [Там же: 187]. В бурятских землях были и другие подобные Шаманскому камню сакральные места, которые вызывали ужас и трепет у суеверных бурят. В частности, местом так называемой «божбы» был другой «шаманский камень», вблизи г. Верхоленска. Этот камень еще в XIX в. оставался священным местом принесения присяг [Залкинд 1958: 245]. На этом месте «были убиты вожди бурят племени эхирит Ажарай-бухэ и Харамцай-мэргэн», здесь же «русские атаманы и воеводы заставляли бурят давать клятву верности русскому царю» [Цыбикдоржиев 2003: 179]. Вероятно, речь идет о скале на берегу Лены в Верхоленском ведом-

19

Вестник БНЦ СО РАН

стве. Эту скалу архиепископ Нил назвал «хилым старцем» [Окладников 1976: 171]. Скала была взорвана в 1897 г. во избежание ее падения на тракт. В правовой культуре бурят, как и многих сибирских народов, имели место клятвы, основанные на почитании медведя. При принесении клятвы использовали медвежью шкуру. В трудах Г. Ф. Миллера такая клятва, сопряженная с поеданием или кусанием кусочка медвежьей шкуры, описывается как наиболее обязывающая и страшная [Бадмаев 2000: 69]. В памятниках монгольского законо-творчества аналогичные действия также сохраняют значимость, однако испытания обретают более сложную форму, что затрудняет интерпретацию действия. Как шаманский обряд К. Ф. Голстунским было охарактеризовано испытание, присутствующее в памятнике монгольского права XVI–XVII вв. «Восемнадцать степных законов». Это испытание отнесено к разделу «Наказания». Испытуемый должен был пройти через воротца из трех палок, к которым были привешены старая обувь, одежда и т. п.; если он при этом коснется какогонибудь из предметов, его считали виновным, в противном случае вина с него снималась [Восемнадцать степных законов... 2002: 86]. К сожалению, комментарии к этому испытанию отсутствуют. В связи с этим неизвестны функции либо значение (вероятно, сакральное) атрибутов конструкции, использующихся в испытании. Очевидно, в данном случае мы сталкиваемся с обычаем, который исчез как источник права, но сохранился механизм его применения. В результате эволюции обычаи утрачивают многие черты, появляются схожие регуляторы, основанные на привычном действии, которые дополняют правовое регулирование [Наумкина 2010: 19]. Аналогичные формы испытаний при разбирательстве споров бытовали у южных монголов. П. К. Козловым подробно описаны такие испытания, которые мон-

Археология. Этнография

голы – цайдамцы именовали законами, данными когда-то Гуши-ханом. Таковым, в частности, является закон «хара-цаган дэ курнэ», т. е. «достижение обеления или очернения», который был установлен Гуши-ханом с целью разом покончить старое сложное дело, в котором власти не в силах самостоятельно разобраться. «Хара-цаган» заключается в следующем: судьи сами предлагают сторонам предоставить решение дела провидению, на что обыкновенно изъявляется согласие. Обе стороны дают подписку на согласие и в назначенный день собираются во главе с князем и судьями в условленное место. В юрте или фанзе помещаются власти, вне – стороны, затеявшие тяжбу. Судьи отсыскивают два небольших круглых камня, черный и белый. Камни висят на дынцзах или весах, и только тогда пускают их в дело, когда оба камня будут иметь одинаковую тяжесть. Каждый камень в отдельности обертывается в куски одинаково окрашенной материи, причем обязательно и совершенно одинаковое на том и другом камнях число складок и узелков ниток, прикрепляющих материю к камню. Затем кладут оба камня, предварительно припечатанные печатью князя, на одинаковые же места на столике перед бурханами. Тем временем в большой железной чаше, наполненной доверху водой, разводят глину и, помешивая ее палочкой, греют воду. Воде, однако, не дают кипеть, но непременно нагревают ее настолько, что держать в ней не только руку, но и палец можно только одно мгновение. Когда вода готова, приглашают жалобщика и ответчика и предлагают им помолиться бурханам, чтобы они указали правого и виноватого. После молитвы князь опускает оба узелка в котел с горячей водой и кто-либо из сторон, по жребию, должен вынуть из котла свой приговор. Жалобщик или ответчик, чья выпадет очередь, засучив рукава правой руки, по команде «бери!» быстро опускает в котел с горячей водой руку, схватывает попавший под

20

Вестник БНЦ СО РАН

руку узелок и вынимает его. За ним следует другой и вынимает, таким образом, свой камень. Вода нагревается почти до кипения для того, чтобы вынимающий камень не мог выбирать, а сразу брал бы то, что попадется. Вынувшие камни в присутствии князя и судей развертывают каждый свой узелок и узнают приговор и решение судьбы. Кому достался белый камень, тот обелен, выиграл дело; кому – черный, тот проиграл. До вынимания камней сторонам объявляют ту кару, которая должна постигнуть вынувшего черный камень. Точно такой же смысл имеет и другой закон – «цукэ улайтхэна», т. е. нагревать докрасна топор, или «халун томыр барина», что в переводе означает держать горячее железо. И жалобщик, и ответчик должны пронести на ладони правой руки раскаленный докрасна топор известное число шагов. Чья рука более обгорит, обуглится и примет более черный цвет, тот обвиняется или проигрывает дело; тот же, чья рука обуглится меньше и будет выглядеть чище, белее, оправдывается, выигрывает процесс» [Козлов 1956: 58, 59]. Исследование принципов регулирования монгольского общества в период империи Чингисхана позволило Т. Д. Скрынниковой обозначить круг текстов, служивших монголам руководством в их деятельности в качестве правовых норм. Это не только основной свод законов «Яса», но и другие тексты, имеющие не правовой, а морально-нормативный характер. В их числе – билик (bilig), засак (jasaγ), зарлик (jarliγ), йосун (yosun), тöрÿ (törü). Внимание привлекает последний термин, функции которого, как образца законотворчества кочевой культуры, все еще представляют нерешенную проблему. Как предполагает Т. Д. Скрынникова, этим термином в период Чингисхана обозначался закон, установленный Небом, именуемый в Сокровенном сказании «Великой правдой» (§ 220), «Великим законом» (§ 208), «Высшим законом»

Археология. Этнография

(§ 121), «Правдой-Торе» (§ 281) [Скрынникова 2013: 57–59]. Тöрÿ – это то, чему человек может следовать в своей деятельности, но что существует вне его воли, не им создается, а дается ему свыше. Проводником этого закона, исполнителем воли Неба на Земле являлся хан. На наш взгляд, такие элементы обычного права бурят и монголов, как клятва, присяга, являются отголоском этого Высшего закона, когда-то игравшего важную роль в правовой культуре кочевников Центральной Азии. Давая клятву или присягу, бурят вручал свою судьбу высшим силам, как это и могло быть в древности, а монгол доверялся «исполнителю воли Неба на Земле» – представителю власти (хану, князю). Эффективность таких практик, очевидно, упрощала деятельность правосудия Российской империи в отношении народов Сибири, в связи с чем российская правовая система

21

Вестник БНЦ СО РАН

регламентировала их широкое функционирование. Таким образом, в правовой культуре бурят была широко распространена практика использования присяги и испытания как правового регулятора, официально признаваемого Российским государством. И присяга, и испытание являются нормами, сформировавшимися под воздействием религиозных воззрений, и представляют синтез правил и религиозных убеждений, унаследованных от монгольской правовой системы. Испытания, применявшиеся в правовой системе народов Южной и Северной Монголии, в процессе эволюции обрели сложные формы и, вероятно, утратили связь с исконными обычаями. У бурят же присяги и клятвы сохранили архаичную форму, что позволяет определить сакральную значимость мест и атрибутов, сопутствующих этим действиям.

Исследование выполнено при финансовой поддержке Российского научного фонда в рамках научно-исследовательского проекта № 14-18-00552 «Монгольские народы: исторический опыт трансформации кочевых сообществ Азии».

Примечание I. А. Т. Тумурова подчеркивает, что с позиций юридического анализа законодательных документов бурятские уложения не могут быть прямым переложением монгольского и ойратского законов, так как преследуют разные социальные цели [Тумурова 2004: 30]. Литература Бадмаев А. А. Реликты культа медведя в культуре бурят / А. А. Бадмаев // Народы Сибири: история и культура. Медведь в древних и современных культурах Сибири. – Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2000. – С. 72–78. Бутунаев В. Я. Степные законы Хонгорая / В. Я. Бутунаев. – Абакан: Изд-во Хакасского гос. у-та, 2004. – 278 с. Восемнадцать степных законов. Памятник монгольского права XVI–XVII вв. / пер. монг. текста, коммент. и исслед. А. Д. Насилова. – СПб.: Петербургское востоковедение, 2002. – 159 с. Залкинд Е. М. Присоединение Бурятии к России / Е. М. Залкинд. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1958. – 318 с. История Кударинской степной думы в документах Национального архива Республики Бурятии (1825–1903 гг.): сб. документов, перечень документов / авт.-сост. Б. Ц. Жалсанова. – Улан-Удэ: НоваПринт, 2010. – 248 с. Козлов П. К. По Монголии и Тибету / П. К. Козлов. – М.: Гос. изд-во географической литры, 1956. – 229 с. Наумкина В. В. Обычное право народов Восточной Сибири в правовой системе Российского государства XIX – начала XX в.: автореф. дис. … д-ра юр. наук. – М., 2010. – 43 с.

Археология. Этнография

22

Вестник БНЦ СО РАН

Окладников А. П. История и культура Бурятии / А. П. Окладников. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1976. – 457 с. Скрынникова Т. Д. Харизма и власть в эпоху Чингис-хана. Изд. 2-е, перераб., доп. и испр. / Т. Д. Скрынникова. – СПб.: ЕВРАЗИЯ, 2013. – 384 с. Тумурова А. Т. Обычное право бурят [Селенгинское уложение 1775 г.] / А. Т. Тумурова. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2004. – 116 с. Хангалов М. Н. Собрание сочинений. Т. 1 / М. Н. Хангалов. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1958. – 550 с. Цыбикдоржиев Д. В. Происхождение древнемонгольских воинских культов (по фольклорно-этнографическим материалам бурят) / Д. В. Цыбикдоржиев. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2003. – 291 с.

УДК 398.41 ББК 63.5

Н. Н. Николаева МИФОЛОГИЧЕСКИЕ ВОЗЗРЕНИЯ НАРОДОВ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ: ДУХИ НИЗШЕЙ МИФОЛОГИИ У ЗАПАДНЫХ БУРЯТ У монгольских и тюркских народов Сибири существуют представления о духе низшей мифологии адá/аз/аза, связанном с болезнями и смертью. У бурят этот дух выступает персонификацией детских болезней и смерти. В статье рассматриваются релевантные, повторяющиеся признаки и функции, локусы местопребывания, константные характеристики духа адá. Ключевые слова: Центральная Азия, народы Сибири, буряты, актуальная мифология, демонология.

N. N. Nikolaeva MYTHOLOGICAL VIEWS OF PEOPLES OF CENTRAL ASIA: DEMONS OF THE WESTERN BURYAT LOWER MYTHOLOGY Among the Mongolian and Turkic peoples of Siberia there are representations about ada/ adz/aza the demon of the lower mythology connected with illness and death. Among the Buryats this demon is the personification of childhood illnesses and death. The article deals with relevant, recurring signs and functions, locus loci, constant characteristics of the ada. Keywords: Central Asia, peoples of Siberia, Buryats, actual mythology, demonology.

Н

изшая мифология занимает особое место в системе мифологических воззрений любого этноса. Как известно, ее представляют мифологические персонажи самого разного статуса, не относящиеся к божествам, – духи,

демоны, люди с «демоническими» способностями. Считается, что они сосуществуют с людьми в одном пространстве, превращаются в людей, активно вмешиваются в их жизнь, покровительствуя, помогая или нанося вред. У сибирских

НИКОЛАЕВА Наталья Никитична – кандидат филологических наук, старший научный сотрудник отдела литературоведения и фольклористики Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: natanika80@mail.ru.

Археология. Этнография

и центральноазиатских народов (в т. ч. у бурят) многие персонажи низшей мифологии (духи-хозяева, духи-помощники, духи болезней и пр.) связаны с шаманским культом и входят в систему шаманских верований и обрядов. Низшая мифология бурят чрезвычайно разнообразна и насыщена сведениями о духах и демонических существах, их контактах с людьми, способах борьбы с ними и т. д. Одним из самых распространенных является такой персонаж, как адá. Поверья и обряды, связанные с ним, были зафиксированы собирателями еще в конце XIX – начале XX в. [ЦВРК, ф. 36. оп. 1, № 1249; Баторов 1890; Затопляев 1890; Петри 2014; Хангалов 2004: Т. 1–3], бытовали в середине и второй половине XX в. [ЦВРК, общ. ф. № 1041, № 2115а, б, д; Небесная дева 1992; Фольклор 1999] и продолжают существовать в начале XXI в. [ПМА 1; ПМА 2]. Устойчивое преставление об адá, как мифологическом персонаже (далее – МП) с набором релевантных, устойчиво повторяющихся признаков и функций, скрепленных именем, и рассказы о нем были характерны и распространены у западных (иркутских, предбайкальских) бурят-шаманистов и не встречаются или, во всяком случае, не зафиксированы в живом бытовании на современном этапе у большей части восточных (забайкальских) бурят, исповедующих буддизм ламаистского толка. Судя по материалам экспедиционных отрядов, хранящимся в ЦВРК ИМБТ СО РАН, представление об адá сохранялось у кабанских бурят (Республика Бурятия), выходцев из Предбайкалья, сохранивших традиционную шаманскую обрядность и представления. Понятие об адá было известно и монгольским бурятам [Неклюдов а], но здесь следует уточнить, что, по сведениям собирателя, информант хори-бурят был шаманом, соответственно, мы опять возвращаемся к шаманской мифологии. В материалах П. П. Баторова говорится, что адá – это души очень греш-

23

Вестник БНЦ СО РАН

ных и никогда не рожавших женщин либо посланники злых тэнгриев-небожителей [Баторов 1890: 11]. У М. Н. Хангалова указывается, что адá раньше была девушкой [2004 Т. 3: 30]. По записям С. П. Балдаева, в адá могут превращаться старые крысы [ЦВРК, ф. 36, оп. 1, № 1249, л. 2]. У кабанских бурят это духи плохих умерших людей, которые имеют зооморфный вид и ходят на все гулянки [ЦВРК, общ. ф. № 2115б, л. 107]. По мнению исследователей и собирателей, адá восходят к духам домашнего пространства, связанным с культом предков в шаманской мифологии, и считаются душами умерших детей, которые не смогли обрести нового воплощения и стали злыми духами [Хангалов 2004 Т. 1: 273; Галданова 1987: 63]. Детей, умерших во младенчестве, нередко хоронили недалеко от дома и юрты, на расстоянии, где еще был слышен стук пестика или вообще домашних повседневных дел матери, с тем чтобы они снова родились у нее же в этой же семье. По поверьям, души детей крутятся возле подола матери, боятся шума и яркого света (как и адá), и в случае несоблюдения ею ритуальной чистоты могут родиться у других женщин, либо, так и не найдя нового рождения, бродят у дома и становятся адá [Там же]. Одним из апотропейных действий перед входом в темное время суток в дом, где есть маленький ребенок, является громкая ругань, отряхивание подола и вообще одежды [ПМА 1; ЦВРК, общ. ф. № 2115б, л. 12]. Отчетливо связь адá с душой умершего ребенка прослеживается в сюжетах, где адá имеют детский облик, называют хозяев дома, где они поселились, отцом и матерью [Хангалов 2004 Т. 1: 273]. Также в этом отношении репрезентативны сюжеты, где бездетный кузнец создает себе ребенка, который превращается в адá и начинает умерщвлять других детей [ЦВРК, общ. ф. № 1041, л. 38–40]. В современных материалах происхождение адá от душ умерших или не-

Археология. Этнография

рожденных детей напрямую не указывается. Информанты не могут ответить на вопрос «что такое адá?» и «откуда произошли адá?» Если, к примеру, на вопрос «что такое боохолдой?» всегда следует четкий и однозначный ответ: «это духи / души умерших людей», то представление о том, что адá – это души умерших детей, никогда не озвучивается. В двухтомном бурятско-русском словаре адá переводится как ‘домовой; бес, злой дух, нечистая сила’. В словарной статье также приводятся понятия, в состав которых входит адá, со значениями: собир. адá анахай (или баршад, тодхор, шүдхэр) ‘бесы, черти, злые духи, нечистая сила’; адá болохо зап. ‘быть в тягость, надоедать (букв. становиться чертом)’; адá боохолдой болохо зап. ‘придираться, приставать’; адá эрлигэй хүсэн ‘вражья сила’; адá үзүүлхэ ‘придираться, приставать, привязываться’; адá үзэхэ (или хараха) ‘относиться с неприязнью, ненавидеть (букв. смотреть на кого-л. как на черта)’; адá хорон сэдьхэлтэй ‘зловредный, перен. вредный, злой, гадкий (о человеке)’ и т. д. [Шагдаров 2006: 36–37]. Можно поспорить о точности и адекватности перевода адá как ‘домовой’, ‘бес’ и ‘черт’, поскольку существуют определенные устоявшиеся представления, связанные с этими образами, но не всегда семантически тождественные друг другу. Безусловно, адá как персонаж низшей мифологии обладает рядом функций, сходных с домовым или чертом, более того, иногда его в определенной степени сближают с домовым (что, видимо, и нашло отражение в словарной статье), однако его точнее определяет дефиниция «злой дух» с уточняющими фразами. У халха-монголов имеется представление об ад – злокозненных духах, насылающих различные болезни. С. Ю. Неклюдов указывает, что ад в мифологии монгольских народов – это душа незамужней женщины, которая летает по воздуху, угрожает людям, распространяет болезни и внушает бешеные страсти [Неклюдов в]. В академическом монголь-

24

Вестник БНЦ СО РАН

ско-русском словаре слово ад переводится как ‘искуситель, злой дух, демон, бес, сатана, дьявол, зло, вред, бич, пагуба, несчастье, бедствие, безумие, сумасшествие, бешенство, неистовство, неукротимость’ [Большой академический… 2001: 48–49]. У калмыков значение ‘злой дух, нечистая сила’ передается словом ад, которое также означает ‘безумие, сумасшествие’ [Санжеев 2015: 34]. Заболевшего человека называют адта – т. е. обуреваемый влиянием злых духов «ad» [Басангова 2011: 273]; адта также переводится как ‘безумный, сумасшедший, неистовый, неукротимый, странный, чудной’ [Калмыцко-русский… 1977: 28]. Существует другой вариант слова со значением ‘злой дух, демон’ – аз, вероятно, в силу встречающегося в тюрко-монгольских языках чередования д ~ з ~ ж. Близкая по звучанию и семантике словоформа аза у тюркских народов Сибири (тофаларов, алтайцев, шорцев, тувинцев и др.) означает ‘злой дух, демон, обитающий в земле или под землей, дух болезни детей’ [Татаринцев 2000: 69]. Кроме того, аза сближают с основой аз-, среди многочисленных значений которой в тюркских языках есть и ‘беситься, выходить из себя, буйствовать, приходить в бешенство, ярость, свирепеть, озорничать, безобразничать’ [Севортян 1974: 94–95]. Наиболее близкое типологическое сходство демонстрирует тувинская традиция. Сюжеты о том, как аза пытались утащить грудного ребенка или войти в дом [Мифы, легенды… 2010: 165–167], напоминают бурятские. Меры, предпринимаемые по защите ребенка, – отметина сажей, как знак передачи его души под покровительство духа-хозяина очага, также близки бурятским. Но у тувинцев аза – дух скорее открытого пространства, поскольку обитает в пещере, не может войти в юрту без особых предметов, связанных с потусторонним миром. Несмотря на то что среди значений в тюркских языках есть представление о

Археология. Этнография

духе болезни детей, в доступных материалах (тувинских, тофаларских, алтайских и пр.) фактически нет рассказов, поверий, в которых определенно и четко указывается связь аза с детьми. Аза – духи куда более широкого «профиля», чем адá. Это и души умерших, не нашедших своего перерождения, которые имеют разный облик и могут превращаться в различных животных, блуждают по земле и вредят живым [Серенот 2009: 8–9]; и злокозненные духи, насылающие болезни и обитающие в своей особой стране аза ораны, от них ведут свое происхождение некоторые шаманы [Алексеев 1992: 120; Кенин-Допсан 2000: 84; Саян-Мерген 2007: 60]; и даже антипод верховного небесного божества-творца [Саян-Мерген 2007: 76, 79]. Кроме адá в бурятской шаманской мифологии существует ряд духов аналогичного плана: анахáй, абалжарганá, дахабарú. По внешнему виду, функциям, способностям, действиям они чрезвычайно близки адá, и наблюдается смешение представлений об этих МП, особенно первых двух. К примеру, в небольшом тексте собиратель со слов информанта вначале указывает, что анахáй это не адá, а в конце, после описания духа подытоживает, что адá и анахáй – одно и то же. Встречаются однотипные сюжеты, например, о борьбе шамана с этими духами, в которых шаман избивает и топит их в реке либо рубит саблей. В одном сюжете это адá [ПМА 1], в другом – анахáй [Баторов 1890: 10]. Краткое и емкое описание адá содержится в словаре шаманистических и дошаманистических терминов И. А. Манжигеева [1978: 13–14], но исследователь не дает характеристики ни анахáй, ни дахабарú, ни абалжарганá, очевидно, считая их полностью идентичными адá. В целом, по нашим наблюдениям, представления и рассказы об адá были более распространены среди булагатов в Унгинской, Идинской и Осинской долинах (Нукутский, Боханский, Осинский

25

Вестник БНЦ СО РАН

районы Иркутской области). Устные рассказы отличаются выразительностью и константной структурой сюжета, образ МП детализирован и устойчив. Среди же бурят Кудинской долины (Баяндаевский, Эхирит-Булагатский районы Иркутской области) и Ольхона понятие о злом духе адá существовало, но были распространены сюжеты с анахáй, абалжарганá и дахабарú. Итак, адá – злой дух низшей шаманской мифологии, персонифицирующий болезни и смерть, в основном детские. За ним закреплен достаточно устоявшийся набор характеристик, признаков, функций, что позволяет довольно полно его описать. В подавляющем большинстве сюжетов объектами воздействия адá выступают дети – новорожденные, младенцы до года, дети до трех и семи лет, либо более размытого возраста – «пока ребенок не научится хорошо ходить и крепко держать в руках предметы» [ПМА 1]; «когда ребенок будет в состоянии поднять нож» [Петри 2014: 94]. Взрослые, как правило, выступают наблюдателями и свидетелями контакта с духом, в некоторых случаях непреднамеренно исполняют роли проводников, с которыми дух проникает в дом. Есть сведения о том, что адá плюет в продукты и тем самым заражает людей чахоткой и другими болезнями; мочится в еду или ест какую-нибудь пищу вперед человека, который, отведав ее после него, заболевает легочными заболеваниями. При этом четко определяется, что контакт с духом может привести и часто приводит к смерти ребенка, о смерти же взрослого в результате действий адá обычно не говорится. Основная функция адá – вредить людям, насылать болезни и умерщвлять. Представления о действиях адá подразумевают определенную телесность духа, его тактильный контакт с объектом, в результате которого остаются видимые следы. Считается, что адá душит ребенка когтистыми лапами; нападает на него и

Археология. Этнография

хлещет по спине; царапает, щиплет, давит. Намного реже встречаются упоминания о том, что дух питается детским мясом (без указания на способ умерщвления ребенка); ест детей (также без конкретики); сосет кровь у детей; высасывает жизненную силу детей через ухо. Лидирующую позицию при описании действий занимает фраза ада бажуугаа от бажууха ‘сжимать, сдавливать, стискивать, комкать, мять’, т. е. буквально ‘адá сжал’, ‘адá сдавил’. Современные информанты, описывая духа на бурятском языке, в подавляющем большинстве случаев использовали именно эту фразу, варьируя глагол в различных залогах: адада бажуугдаа, адада бажуулгаа ‘[ребенок] был задавлен адá’, либо в слегка дополненном виде: ада һабараараа бажуугаа ‘адá задушил своими когтями’. Реже употребляются выражения ада баряа, адада баригдаа ‘адá схватил’, ‘[ребенок] был схвачен адá’. Выражения на бурятском языке, передающие значения ‘пить кровь’, ‘есть мясо’, ‘есть детей’, встречаются только в ранних материалах. На теле ребенка остаются видимые следы, по которым и распознают, что в его смерти, зачастую внезапной, повинен именно адá: синие пятна на шее, спине, пояснице, паху; следы от лап, царапины и щипки. Ребенок может в силу своих возможностей бороться с духом, однако чаще всего исход для него фатален. Адá обычно характеризуется как оборотень, и его вид может быть: 1) антропоморфным – человек, прикрывающий рот рукавом; косая женщина, прикрывающая окровавленный рот с единственным зубом; маленький человек со ртом, расположенным продольно и под челюстью; маленький человек ростом с собаку, покрытый шерстью, с голым брюхом; маленький (часто годовалый) ребенок, девочка, старушка; 2) зооморфным – мелкий грызун (зверек, имеющий один глаз и один зуб, крыса, суслик, евражка, хорек); домашние животные (собака, кошка);

26

Вестник БНЦ СО РАН

3) предметным – горящие свечи; шар/надутый пузырь; шэхэнэг (короб на полозьях для уборки навоза); 4) аморфным – существо с огромными круглыми глазами и когтистыми лапами; существо с голым брюхом, одним глазом и тремя пальцами на лапах; огни/ горящие глаза. Характеристика внешнего облика зависит от того, в какой ипостаси появляется адá. Если в человеческой, то он может быть женского пола, иногда пол не определен; утверждается, что он боится мужчин. Однако в целом более употребительной является его характеристика как зооморфного существа неопределенного пола. Отличительным признаком облика в любой ипостаси выступают телесные аномалии – недостаток частей тела (один зуб, один глаз, трехпалость), уродство, карликовость. Гипертрофированно подчеркивается орган зрения – либо единственный глаз посреди лба, либо глаза – огромные, круглые, выпученные, желтые, горящие, светящиеся, как зеркало (видимо, отражающие источник света). Иногда проявление адá передается только через описание глаз или же огней и горящих свечей, которые соотносятся с глазами духа. Другой часто акцентируемой особенностью является запах, сопровождающий адá: псины, кошачьей мочи, лука, неприятная вонь, просто иной, необычный запах. Запах служит признаком появления адá в доме, предваряет его визуальное проявление, либо маркирует уничтожение духа. Свойства и способности духа связаны с понятием о его полиморфности. Его характеризуют как оборотня с зооморфным или антропоморфным обликом, но в пространстве устного текста вида он не меняет, т. е. не предстает одновременно в виде кошки и человекообразного существа. Дух обладает способностью увеличиваться/уменьшаться в размерах, поэтому адá или даже несколько адá могут помещаться в небольшой сосуд (кувшин,

Археология. Этнография

кадушку и пр.). В целом представлялось, что духи имеют небольшие размеры, поскольку отмечается, что они не достанут ребенка, если держать его на руках выше пояса, не отпускать на пол, и что они «ходят понизу». Последнее вместе с табуированным определением газараархин ‘земной, земляной’, ‘принадлежащий земле’, по всей видимости, означает не только низкий рост и малые размеры, но и маркирует близость духа к земле, низу, нижнему миру. Характерными чертами, приписываемыми адá, являются жадность/скупость и пристрастие к определенному виду пищи, которые иногда могут сочетаться, создавая ситуацию нарушения запрета, расплаты за него, выработки норм поведения. Так, считалось, что адá любят жирное мясо и саламат, поэтому могут пойти следом за человеком, который унес их из дома, где они обитают. Шаман/ шаманка заманивает духов их любимой едой и уничтожает. Скупые адá не дают унести или украсть добро хозяина и даже вступают в противоборство с признанным силачом [ЦВРК, общ. ф. № 2115а, л. 12; Небесная дева… 1992: 226–228]. Адá как МП не обладает ярко выраженными сверхъестественными качествами, кроме невидимости. В материалах П. П. Баторова есть единичный пример: адá может «издавать из себя лучи и сияние, кувыркаться, не касаясь земли» [Баторов 1890: 14]. Связь со светом/лучами необычна, поскольку в поверьях адá связывается с темнотой, подземельем, темными углами, ночью, сумерками. То же касается и кувырканья – не характерного для адá действия. Невидимость же можно назвать скорее типичной чертой духа – обитателя потустороннего мира. Причем невидимость эта достаточно условна – считалось, что шаманы или наделенные особым даром люди могут увидеть адá, а судя по современным полевым записям, это доступно и обычным людям. Акустическое проявление духа идет на звуковом и речевом уровне. Адá из-

27

Вестник БНЦ СО РАН

дает звуки, которые могут быть идентифицированы как невнятное бормотанье, непонятная речь, причем чаще всего детская. Кроме того, он может воспроизвести/имитировать детское шушуканье, хихиканье, плач, писк. Однако адá могут обладать и даром связной осмысленной речи, понимают ее, вступают в разговор с шаманом/шаманкой, переговариваются между собой. В количественном отношении отмечается как одиночность, так и множественность адá. Информанты не акцентируются на точном числе духов, поселившихся в доме или улусе, да и сама множественность выражена расплывчато. Если адá имеет неопределенный или зооморфный облик, описывается как зверек, домашнее животное, то чаще всего он одиночен. Если же облик тяготеет к антропоморфному, и духи описаны имеющими близкие к человеческим способности (умение говорить, размышлять, пользоваться предметами обихода, заниматься какой-то работой, пристрастие к определенному блюду и т. д.), то они собираются в своего рода общину или связываются родством между собой (брат, дядя), либо с хозяевами дома, в котором они обитают (называют их отцом и матерью). Не совсем ясно говорится об их размножении, лишь указывается, что адá могут увеличиваться в количестве. Локусы появления адá соотносятся с обитаемым пространством, а именно домом – в темных местах дома, в печи, под кроватью, в подполье, погребе, щели под полом. Реже пребывание адá связано с нежилыми, заброшенными, неосвоенными местами – покинутые дома, трещины и щели земли, дорога. Довольно редко адá нападает на ребенка не в доме. В двух записанных нами коротких рассказах ребенка переносят через дорогу/перевозят зимой через реку Ангару, его душит адá, ребенок умирает [ПМА 1; ПМА 2]. Дорога в традиционных верованиях бурят представлялась зоной «инобытия», пространством, принадлежащим не столько человеку, сколько «иномирным»

Археология. Этнография

обитателям, поэтому существовали запреты ходить по дороге между колеями или переходить дорогу в ночное время [ПМА 1]; строить дом на заброшенной дороге и т. д. [Хангалов 2004 Т. 2: 106– 107]. Реки, тем более крупные, представлялись и границами, отделяющими свой, т. е. человеческий мир от «иного», и дорогами, по которым можно было попасть в «иной» мир. Представление о том, что можно избавиться от злого духа, перейдя поток воды, было распространено у многих народов. Поэтому пересечение реки/ дороги означает столкновение с представителями «иного» мира, с рядом духов как низшего, так и высшего статуса, семантически близких друг другу и связанных с локусом дороги. Нахождение адá в пределах нежилого пространства представляется временным, в конечном итоге дух стремится попасть в домашнее пространство, поближе к людям. Местопребывание в заброшенном доме допустимо, потому что это дом, что, на наш взгляд, дополнительно маркирует принадлежность адá именно к домашним духам. По поверьям, адá переходят из дома в дом или из местности в местность, следуя за своей хозяйкой; перемещаются на дальние расстояния, подсев в сани/телегу; садятся в лодку и уплывают, будучи обманутыми. Интересен мотив неумения адá самим выбраться из лодки и переместиться на берег. С одной стороны, на поверхности лежит представление о телесности духа и связанных с ней ограничениях. Адá, как и обычные люди, не могут выбраться из плывущей по быстрому течению лодки, боятся воды, не умеют плавать. С другой стороны, река как дорога и как граница между «потусторонним» и «посюсторонним» выступает для них барьером. Боязнь воды и неумение плавать – это скорее имплицитные признаки духа, который находится в сфере своего пространства и не может пересечь рубеж, выйти за него без посредничества с человеком, предстающим в качестве медиатора и проводника.

28

Вестник БНЦ СО РАН

Постоянным местом контактов с человеком всегда является дом, его обжитое пространство. Пути и способы проникновения адá в дом однотипны и отражают поверья о том, что дух не может проникнуть в дом без посредника. Так, адá в сумеречное/вечернее, ночное время ходит следом за пожилыми людьми, чужаками, может пробраться между девушками. Сообщается, что адá побаиваются и избегают мужчин, предпочитают следовать за пожилыми, одинокими, бездетными женщинами, избирают их своими хозяйками. Обращает на себя внимание привязка духа к женщинам, причем чаще всего вышедшим из фертильного возраста, утратившим репродуктивные функции. На наш взгляд, это является еще одним свидетельством генезиса адá от душ умерших детей, которые, очевидно, следуют за своими матерями. Адá приписывается чувство боязни некоторых видов растительности, животных и птиц, звукового и светового воздействия, людей с определенным характером и поведением, определенной профессии. Так, адá боятся шиповника и боярышника, поэтому когда в доме появляется новорожденный, рекомендуется вешать над дверью ветви этих кустарников. В целом считалось, что многие злые духи, не только адá, боятся этих растений, поскольку могут «пораниться» от их шипов и колючек. Кроме того, адá боятся и избегают запаха можжевельника (арса) и чабреца (ганга), считающихся священными и употребляющихся в различных обрядах. Из животного мира адá не любят козлов, опять же из-за их специфического запаха, и боятся филина, который может убить их. Поэтому в юрте для защиты от адá при новорожденных держали филина или его шкурку, во дворе у юрты или дома привязывали козла. В современной интерпретации филина и козла заменяет кошка, которой приписываются способности видеть духа, функции охраны детей и борьбы с духом, вплоть до

Археология. Этнография

его умерщвления. Кошка одновременно и ассоциируется с адá (он может иметь кошачий облик, его присутствие в доме обозначено запахом кошачьей мочи), и выступает его антагонистом. Также адá боятся сердитых, грубых и крикливых, либо расторопных и проворных людей с быстрыми движениями, резкой манерой поведения, поскольку те могут прищемить их между косяком и дверью, когда духи следуют за ними. Таким образом, адá приписывалась медлительность перемещения в пространстве, уязвимая телесность, которая могла стать причиной его смерти. Негативно воздействуют на адá шум, крики, металлический (железный) звон, огнестрельное оружие. В ранних и более поздних материалах описываются способы нейтрализации, методы изгнания духа из улуса или дома, предохранительные и защитные меры, предпринимаемые для того, чтобы он не проник в дом. Так, например, готовили жирное мясо и саламат на краю улуса, выманивая духа, затем с криками и выстрелами как бы прогоняли его [Баторов 1890: 14]; жгли порох или стреляли в подполье, в пустом доме, которые считались прибежищем адá [ПМА 2]; перед входом в юрту или дом ставили большие чугунные или железные горшки, кувшины – танхá, наполненные углями, и щипцы / палку; человек перед тем как войти стучал по кувшину [ПМА 2; Хангалов 2004 Т. 2: 164]; в колыбель, у изголовья ребенка, клали чтото брякающее (погремушку и пр.), что-то металлическое и острое (нож, ножницы) [ПМА 1; ПМА 2]. В связи с этим считалось, что адá начинают сами бояться ребенка в возрасте, когда тот крепко встанет на ноги и сможет держать в руках нож [Петри 2014: 94]. Также считалось, что адá боятся огня, поэтому у порога держали кочергу, видимо, как предмет, имеющий к нему (и, возможно, шире – к домашнему очагу, духу-хранителю домашнего очага) непосредственное отношение. Раскаленной кочергой (реже топором) стучали во всех углах дома по направлению к двери, за-

29

Вестник БНЦ СО РАН

тем, широко раскрыв ее, как бы вышвыривали адá на улицу. Отпугнуть духа мог даже кипяток, которым обрызгивали углы. Очевидно, как посвященного, имеющего дело с железом и огнем, адá боялись кузнеца. Кроме того, по ранним рассказам, кузнец считался создателем адá, поэтому страх духов перед ним мог основываться на том, что он мог уничтожить свое творение. Судя по ранним сведениям, адá считались достаточно сильными духами, и справиться с ними можно было при помощи шамана, который изгонял их, но не всегда мог истребить до конца. Большую роль в обрядовых действиях по изгнанию адá играл шаман/шаманка. При этом только шаманы-мужчины становились покровителями (найжа) детей, защищая их от злых духов, хотя в материалах даже имплицитно не актуализируется представление о том, что шаманы превосходят шаманок или существует какой-то запрет на то, чтобы шаманки могли выступать в качестве найжа. Возможно, это связано с представлениями об адá как о душах умерших детей. Шаманки, т. е. женщины, рожавшие, имевшие детей, в т. ч. и умерших, могли быть сами связаны с адá, выступая в качестве их проводников, медиаторов между миром человеческим и иным, и тем самым не могли быть покровителями. Изгнать духа из дома или юрты могли и обычные люди. У С. П. Балдаева подробно описаны предпринимаемые отгонные действия: «Хорошие, расторопные хозяйки сразу же узнают присутствие в доме или юрте ады и принимают срочные меры защиты ребенка. Зовут к себе старуху, которая приходит немедленно, помещение освящает богородской травой, возжигает пихтовую кору, берет железную кожемялку, кричит на аду, бьет кожемялкой по стенам и проводит возжженной пихтовой корой: «Уходи домой! Иначе я тебя разобью кожемялкой, вырву половой орган твой и прилеплю ко лбу! Уходи, уходи туда, откуда пришел!» – три раза открывает и закрывает дверь со стуком» [ЦВРК, ф. 36, оп. 1, № 1246,

Археология. Этнография

л. 2]. Показательна главная роль в обряде женщины, вышедшей из детородного возраста. В современных материалах подобных сведений нет. Считается, что простой обряд изгнания может провести любой член семьи (обычно старший по возрасту), шаманы или шаманки вообще не принимают участия в подобного рода действах. Если современный информант рассказывает о времени более отдаленном (примерно 30–60-е гг. XX в.), то у него адá почти всегда душит ребенка. Если речь идет о более-менее приближенном по времени происшествии с адá, то избавление от духа происходит довольно легко и его присутствие почти не опасно. Он остается злым духом, вредящим детям, но смазывается фатальность его основной функции. Таким образом, коммуникация с адá представлена упрощенно, в следующем виде: проникновение духа в дом – контакт с человеком – отгонные действия и изгнание духа. Более продолжительный контакт человека и адá возможен в том случае, если человек, обычно одинокая бездетная женщина, пожилая женщина, реже пожилая бездетная пара, выступает в роли хозяина дома, где обитает дух, или его невольного проводника. Адá могут длительное время проживать в каком-либо доме, оттуда выходя «на охоту». При этом хозяева знают или догадываются о присутствии духов, поскольку те «тревожат», «не дают покоя», «поднимают шум-гам», и пытаются каким-то образом нейтрализовать их: кормят «мясом в специальной посуде», заставляют пересчитывать волосинки, расчесывая волосы [ПМА 2]. Однако все эти меры дают временный эффект и адá продолжают ходить по домам. Бытовало двоякое представление об уничтожении адá. С одной стороны, считалось, что его можно только изгнать, но не уничтожить окончательно, что вполне согласуется с представлениями об адá как существах потусторонних, имеющих нематериальную природу. Вероятно, вы-

30

Вестник БНЦ СО РАН

сокая детская смертность была причиной представлений о том, что адá нельзя уничтожить, а можно только избавиться от них на время. Поэтому устраивались своего рода облавы и загоны, изгоняющие духов из селения. Избавлялись от них обманным путем, сплавив по реке на лодке, либо хитростью заманив в какойлибо сосуд, закрыв его крышкой и закопав. Но наряду с этим существовали противоположные представления о том, что адá может умереть. Смерть его могла быть совершенно банальной – от прищемления между дверью и косяком (именно с этим связана боязнь адá быстрых и резких людей). Его могли убить, подстроив ловушку и заставив стать видимым, либо сжечь вместе с сосудом, в который заманили [Фольклор… 1999: 103–104; Хангалов 2004 Т. 1: 273]. Более того, адá могли избить и утопить в реке, как обычного человека [ПМА 1]. Здесь вновь довольно четко проявляется мотив телесности духа и уязвимости его предполагаемой физической оболочки. В момент гибели адá издает писк, от него остается мокрое пятно, появляется рыбья чешуя, пахнет луком. Иногда он превращается в лоскут старой кошмы или обрубок старой кости. Превращение некоторых духов после смерти в кость (т. е. смерть после смерти) фиксируется в материалах М. Н. Хангалова [2004 Т. 1: 328]. В эпических произведениях бурят, тесно связанных с шаманской мифологией, также сохранялись подобные воззрения: например, демонические девицы, которых поражает стрелой эпический герой-богатырь или божество-громовник Хухэдэй-тэнгрий, превращаются в сухую кость [ЦВРК, ф. 36, оп. 1, № 287]. Кость при этом всегда тазобедренная, в которой, «согласно шаманским воззрениям, размещается остающаяся при мертвом теле “дурная” душа человека» [Неклюдов б]. Дихотомия бестелесности/биологической природы МП (по определению С. Ю. Неклюдова) на примере адá очевидна. В адá сочетаются как бесплот-

Археология. Этнография

ность с ее аморфными формами и проявлениями при помощи акустических (издаваемые звуки без зримого проявления духа), тактильных (следы в виде синяков, царапин и т. д.) и визуальных (огни, горящие глаза и пр.) сигналов, так и обнаруживаемая материалистическая природа: определенный внешний облик (пусть и с плавающими зооантропоморфными чертами), присущие качества (пристрастие к определенным блюдам, жадность), физиологические проявления присутствия (запах, посмертные материальные превращения). Наряду с однозначным представлением адá как злокозненного духа существовало понятие о добрых адá, которые заботятся о детях и даже нянчатся с ними, караулят скот, охраняют имущество хозяина от воров и т. д. То есть как домашние духи адá обретали положительную семантику, некоторые попечительские функции и в каких-то аспектах сближались с домовым/дворовым/овинником в русском фольклоре. Поверья и рассказы с подобным сюжетом отмечены в записях, относящихся к началу XX в. [Петри 2014: 94; Хангалов 2004: 164]. В современных представлениях адá однозначно характеризуются как злые духи, но при

31

Вестник БНЦ СО РАН

этом изредка встречается определение «что-то вроде домового». Прослеживается имплицитное сближение адá и домового: локализация адá в подполье дома или под печкой, кормление адá, его связь с кошкой (глаза как у кошки, оборачивается в кошку, боится кошки). Возможно, это остатки представлений о «добрых адá», зафиксированных в ранних материалах. Можно предположить, что само понятие о добрых адá появилось под влиянием русской традиции. Таким образом, у монгольских и тюркских народов Сибири существуют представления о духе низшей мифологии адá/аз/аза, связанном с болезнями и смертью. Языковые данные тюркских и монгольских народов связывают адá/ аз/аза с понятиями и выражениями негативного плана. У монголов, калмыков, алтайцев, тувинцев и других этот дух имеет более общий характер, широкую семантику, достаточно размытые характеристики и обширную сферу действий. У бурят адá выступает специфическим домашним духом, персонифицирующим детские болезни и смерть, с четкими локусами местопребывания, константными характеристиками и действиями.

Исследование выполнено при финансовой поддержке гранта Правительства Российской Федерации № 14.W03.31.0016 «Динамика народов и империй в истории Внутренней Азии».

Источники и литература ПМА 1 – полевые материалы автора, записанные в Осинском районе Иркутской области в 2007–2008 гг. ПМА 2 – полевые материалы автора, записанные в Боханском и Осинском районах Иркутской области 19–27 августа 2010 г. ЦВРК, общий фонд, № 1041. Унгинский фольклор. Запись А. А. Бальбурова 1938– 1945 гг. ЦВРК, общий фонд, № 2115а. Материалы фольклорно-этнографической экспедиции Бурятского института общественных наук 1970 г. Работы студентов. Папка № 2. ЦВРК, общий фонд, № 2115б. Материалы фольклорно-этнографической экспедиции Бурятского института общественных наук 1970 г. Работы студентов. Папка № 3. ЦВРК, общий фонд, 2115д. Этнографические материалы. ЦВРК, ф. 36, оп. 1, № 287 «Һохор Богдо хүбүүн». 1750 стихов, 71 лист м/п текста. ЦВРК, ф. 36, оп. 1, № 1249. Балдаев С. П. Злые духи, преследующие маленьких детей. 1940 г.

Археология. Этнография

32

Вестник БНЦ СО РАН

Алексеев Н. А. Традиционные религиозные верования тюркоязычных народов Сибири / Н. А. Алексеев. – Новосибирск: Наука, 1992. – 242 с. Басангова Т. Г. Демонологические персонажи в фольклоре калмыков / Т. Г. Басангова // Новые исследования Тувы. – 2011. – № 2–3. – С. 269–278. Баторов П. П. Бурятскiя повѣрiя о бохолдаяхъ и анахаяхъ / П. П. Баторов // Шаманскiя повѣрiя инородцевъ Восточной Сибири. Записки Восточно-Сибирскаго отдѣла Императорскаго Русскаго Географическаго общества по этнографiи. Т. II, вып. 2-й. – Иркутскъ, 1890. – С. 10– 15. Большой академический монгольско-русский словарь. В 4-х т. Т. I: А – Г. / отв. ред. Г. Ц. Пюрбеев. – М.: Academia, 2001. – 520 с. Галданова Г. Р. Доламаистские верования бурят / Г. Р. Галданова. – Новосибирск: Наука, 1987. – 115 с. Затопляев Н. И. Нѣкоторые повѣрiя аларскихъ бурятъ / Н. И. Затопляев // Шаманскiя повѣрiя инородцевъ Восточной Сибири. Записки Восточно-Сибирскаго отдѣла Императорскаго Русскаго Географическаго общества по этнографiи. Т. II, вып. 2-й. – Иркутскъ, 1890. – С. 1–10. Калмыцко-русский словарь / под ред. Б.Д. Муниева. – М.: Русский язык, 1977. – 767 с. Кенин-Лопсан М. Б. Мифологические корни тувинских шаманов / М. Б. Кенин-Лопсан // Этнографическое обозрение. – 2000. – № 2. – С. 80– 86. Манжигеев И. А. Бурятские шаманистические и дошаманистические термины: опыт атеистической интерпретации / И. А. Манжигеев. – М.: Наука, 1978. – 128 с. Мифы, легенды, предания тувинцев // Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока. Т. 28. – Новосибирск: Наука, 2010. – 372 с. Небесная дева-лебедь. Бурятские сказки, предания и легенды. – Иркутск: Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1992. – 367 с. Неклюдов С. Ю. Мифо-ритуальные традиции Монголии: Тексты интервью 2006– 2008 гг. / С. Ю. Неклюдов [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.ruthenia.ru/ folklore/mongexp.htm (дата обращения: 18.08.2017). а. Неклюдов С. Ю. Духи и нелюди в недружелюбном мире (о некоторых стратегиях конструирования мифологического образа) / С. Ю. Неклюдов [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.ruthenia.ru/folklore/neckludov52.htm (дата обращения: 28.08.2017). б. Неклюдов С. Ю. Образы потустороннего мира в народных верованиях и традиционной словесности / С. Ю. Неклюдов [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.ruthenia. ru/folklore/neckludov8.htm (дата обращения: 28.08.2017). в. Петри Б. Э. Вселенная сибирского шамана. История, легенды, обряды / Б. Э. Петри. – Иркутск: Репроцентр А1, 2014. – 328 с. Санжеев Г. Д. Этимологический словарь монгольских языков. В 3 т. Т. I: А–Е / Г. Д. Санжеев, М. Н. Орловская, З. В. Шевернина. – М.: ИВ РАН, 2015. – 224 с. Саян-Мерген: антология тофаларского фольклора XIX – XX вв. / пер., стихотв. перелож., реконструкции эпоса, сост., вступ. ст. А. В. Преловского. – М.: Новый ключ, 2007. – 136 с. Севортян Э. В. Этимологический словарь тюркских языков (общетюркские и межтюркские основы на гласные) / Э. В. Севортян. – М.: Наука, 1974. – 767 с. Серенот С. К. Тувинская демонология в народном целительстве / С. К. Серенот. – М.: Велигор, 2009. – 72 с. Татаринцев Б. И. Этимологический словарь тувинского языка. Т. 1 / Б. И. Татаринцев. – Новосибирск: Наука, 2000. – 341 с. Указатель демонологических мотивов монгольского фольклора (полевые материалы российско-монгольской экспедиции 2006–2009 гг. / cост. А. А. Соловьева [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.ruthenia.ru/folklore/demonsindex.html (дата обращения: 28.08.2017). Фольклор Курумчинской долины / cост., предисл. и коммент. С. С. Бардахановой. – УланУдэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1999. – 137 с. Хангалов М. Н. Собрание сочинений: в 3 т. / М. Н. Хангалов. – Улан-Удэ: Республиканская типография, 2004. Т. 1. – 508 c.; т. 2. – 312 с.; т. 3. – 312 с. Шагдаров Л. Д., Черемисов К. М. Буряад-ород толи / Бурятско-русский словарь. В 2 т. Т. I: А–Н. – Улан-Удэ: Изд-во Республ. тип., 2006. – 636 с.

Отечественная история

33

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 94(571.5) ББК 63.3 (2Р54)

Л. В. Кальмина БЮДЖЕТНАЯ ПОЛИТИКА ЗАБАЙКАЛЬСКИХ ГОРОДОВ В 1870–1910-е гг.* Анализируется бюджетная политика забайкальских городов после принятия Городовых положений 1870 и 1892 гг. Несмотря на оговоренные положениями общие принципы формирования городского бюджета, в каждом городе они приобретали свои особенности, продиктованные его статусом, социально-экономическим положением и предприимчивостью городского управления. Ключевые слова: Чита, Верхнеудинск, Троицкосавск, Нерчинск, «сельские» города, бюджет, доходы, расходы, недвижимое имущество, оброчные статьи, оценочный сбор, социальные нужды.

L. V. Kalmina BUDGET POLICY OF TRANSBAIKALIAN TOWNS (1870–1910) The article analyzes the budget policy of Transbaikalian towns after the adoption of the Town Status Acts of 1870 and 1892. In spite of the general principles of town budget, in every place they got their own peculiarities defined by its status, social economic situation and town council’s entrepreneurial aptitude. Keywords: Chita, Verkhneudinsk, Troitskosavsk, Nerchinsk, “rural” towns, budget, incomes, expenses, real estate, tax item, valuation of property, social needs.

Бывшие столицы: отблеск былого величия

В

данном фрагменте речь пойдет о Троицкосавске и Нерчинске. Включение их в одну группу может вызвать вопросы: стартовые условия у них при введении Городового положения 1870 г. различались весьма существенно. У Троицкосавска-Кяхты они были даже лучше, чем у административного центра области. В справочных изданиях указывалось, что город является «по средствам своим, и по потребностям значительнейшим из городов области и по годовому обороту своего хозяйства превосходит областной город более чем вдвое». Нерчинск же не имел благоприятных условий для развития торговли и

промышленности, и его торговое значение не распространялось дальше округа и нерчинских заводов [Экономическое состояние… 1882: 352, 359]. Но несмотря на разницу торгово-промышленного потенциала, доходы городского бюджета в расчете на одного человека в 1875 г. в обоих городах были вполне соизмеримы (5,5 руб. в Нерчинске и 5,4 руб. в Троицкосавске) и существенно превосходили по этому показателю обе «столицы» [Там же: 347, 358, 361–362]. Решение сравнить эти два города продиктовано, в первую очередь, сходством их исторической судьбы. Будучи в XVIII в. неформальными столицами разных частей Забайкалья (Троицкосавск – западной, Нерчинск – восточной), они к середине XIX в. стали утрачивать свои

КАЛЬМИНА Лилия Владимировна – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: kalminal@gmail.ru. * Окончание. Начало см.: Вестник Бурятского научного центра СО РАН. – 2017. – № 3(27). – С. 7–14.

Отечественная история

позиции, сохранив, однако, привычку к широким тратам на культурное развитие. Нерчинск, еще в 1689 г. получивший статус города, был важнейшим торговым центром на востоке страны, форпостом России, сыгравшим значительную роль при освоении Приамурья. Его положение пошатнуло перенесение Управления Нерчинских заводов в село Нерчинский Завод, а центра караванной торговли с Китаем – в Кяхту, хотя в качестве административного центра город сохранял свое значение [Литвинцев 2015: 64], а как обладатель учебных заведений, библиотеки и старейшего в регионе музея оставался «культурной столицей» Восточного Забайкалья. Кяхта-Троицкосавск (к середине XIX�� в. Троицкосавск фактически слился с Кяхтой в единое градоначальство) со своим статусом чисто торгового поселения, не имевшего аналогов в Восточной Сибири, до середины ХIХ в. была центром российско-китайской торговли, основу которой составлял чай. Ее процветание на протяжении длительного времени обеспечивалось отсутствием чайной культуры вне Китая при трудном доступе в его внутренние области [Евдокимова 2003: 121]. Доставка чайных грузов более дешевым морским путем подорвала монопольное положение Кяхты и существенно сократила торговлю на этом участке границы, оставив городу только небольшую торговлю с Монголией. Транссибирская магистраль, обойдя оба города стороной, обрекла их на медленное затухание, хотя былая слава еще долго требовала от них поддержки привычного уровня. В первой половине XIX�� в. Троицкосавск развивался очень динамично. В 1828 г. по наполняемости бюджета он занимал, хоть и с большим отрывом, второе место среди городов Байкальской Сибири после Иркутска. К середине столетия это был единственный безубыточный город Байкальского региона: в 1851 г. доходная часть его бюджета составила 22220 руб. при расходах всего 8856 руб. 45 коп. [Шахеров 2011: 81–

34

Вестник БНЦ СО РАН

82]. В исследуемый период такого превышения доходов над расходами уже не было. Более того, бюджет города бывал и дефицитным – главным образом из-за недоимок, которые составляли до 20 % планируемых сборов. Особенностью Троицкосавска было получение довольно высоких доходов в виде процентов с капиталов, не характерное для других забайкальских городов. Не накопившие к этому времени еще больших денежных ресурсов, которые можно было выгодно инвестировать, они в наполнении бюджета больше полагались на сборы с недвижимого имущества. В Троицкосавске же доход с городских недвижимых имуществ, включая оброчные статьи, в 1875 г. был ниже сборов с засвидетельствованных актов и опротестованных векселей. А доход от отдачи в аренду сенокосных лугов ввиду его незначительности включался в статью «доходы с общественно-городских имуществ» вместе со сборами с мест в Гостином дворе, за использование городских скотобоен и общественных амбаров для складирования мяса. Сбор за засвидетельствование актов как главный источник дохода был характерен для значительных торговых пунктов [Экономическое состояние…1882: 352]. В дальнейшем он оставался заметным наполнителем троицкосавского бюджета: 22,7 % в 1886 г., 18,6 % в 1891 г., 20 % в 1894 г. [ГАЗК, д. 13470, л. 155; д. 13742, л. 51; Забайкальские..., 1891, прибавл. 11 и 12 к Забайкальским областным ведомостям 1890 г.]. Хотя в одну графу со сборами за коммерческие сделки иногда попадали и взносы за использование городского имущества, тенденция получения высоких доходов от совершения купчих, заключения контрактов и выписки векселей, не характерная для других забайкальских городов, очевидна. Город с рано сформировавшейся торговой буржуазией умел извлекать выгоду из любой сделки. В дальнейшем сборы с городских недвижимых имуществ и оброчных статей стали в

Археология. Этнография

Троицкосавске, как и в других городах, главным источником доходов; в 1888 г. их объем превысил таковой и в Чите, и в Верхнеудинске [Забайкальские… 1889: № 24]. Со времен значительного превышения доходов над расходами в Троицкосавске был сформирован общественный капитал, проценты с которого шли на покрытие городских расходов при недоимках и создавали финансовый резерв при отсутствии таковых. Проценты с капитала городу давали даже лечебницы и учебные заведения, которые в других городах только требовали расходов: накопленные в «тучные» годы денежные средства позволили им создать собственные общественные капиталы, которые приносили довольно стабильный доход. В целом проценты с капиталов приносили от 18,8 % в 1886 г. до 20,6 % в 1891 г. доходов в городской бюджет [ГАЗК, д. 13470, л. 154–155; д. 13742, л. 51]. С течением времени эта статья дохода становилась все более значимой: с уменьшением прибыли от чайной торговли город интенсивно «растряхивал» накопленный в благополучные годы «жирок». Сборы с «промышленников» вносили в городскую «копилку» 13–19 %. Кяхтинское купечество, сделавшее на чайной торговле миллионные состояния, выкупало гильдейские свидетельства за очень высокие цены. В 1886 г. гильдейский сбор уменьшился в 10 раз. Но инерция коммерческой активности продолжала поддерживать городскую экономику, а приграничное положение города позволяло получать дополнительный доход в виде сборов за провозимые через границу товары (в первую очередь, чая, ввозимого русскими купцами). По отчетам об исполнении бюджета, где оценочный сбор с частных зданий шел отдельной строкой, можно видеть, что он колебался в пределах 9,4–9,7 % доходов городского бюджета. Как и забайкальские «столицы», Троицкосавск до введения Городового положения 1892 г. брал этот налог в размере 1,2 % оценоч-

35

Вестник БНЦ СО РАН

ной стоимости здания. При помпезности купеческих особняков он выливался в достаточно солидную цифру: в 1889 г. стоимость недвижимости Троицкосавска, Кяхты и Усть-Кяхты составила 559600 руб. – гораздо больше, чем в любом другом городе области, включая областной центр [3абайкальские… 1889: № 17]. В 1890-е гг. обозначилась тенденция к падению городских доходов. В печати отмечалось, что «уменьшение ввоза чая через Кяхту, замечаемое из года в год, указывает, что кяхтинская чайная торговля клонится к постепенному упадку» [3абайкальские… 1891: прибавл. 11 и 12 к Забайкальским областным ведомостям 1890 г.]. Проведение Транссибирской железнодорожной магистрали окончательно уничтожило Кяхту как центр чайной торговли. Нерчинск, принадлежавший к числу «лучших второстепенных городов Восточной Сибири», в первое время после распространения на него Городового положения 1870 г. имел бездефицитный бюджет. Его доходные статьи в основном не выбивались из общей «бюджетной» картины забайкальских городов. На первом месте стояли доходы с городских недвижимых имуществ и оброчных статей – 22,5 % в 1875 г. и 27,2 % в 1886 г. В том случае, когда данная статья раскладывалась на отдельные составляющие, видно, что основной доход в оброчных статьях, как в Чите и Верхнеудинске, приносило использование сенокосных земель – 27,2 %. В 1870–1880-е гг. значительную роль в наполнении бюджета играли сборы с засвидетельствованных актов (в 1875 г. 18 %), с документов на производство торговли и промыслов – 11,2 % в 1875 г. и 24,8 % в 1886 г. и оценочный сбор с недвижимых имуществ – 16 % в 1875 г. и 11,3 % в 1886 г. [Экономическое состояние 1882: 362; ГАЗК, д. 13470, л. 113–114]. В 1890-е гг. торговое значение города упало: деньги, вырученные за торговые документы – 1945 руб. 42 коп. (6,9 %) – уступали даже сумме, полученной за ле-

Археология. Этнография

чение больных (вместе с взысканной недоимкой) – 5640 руб. 50 коп. (пятая часть городских доходов) [3абайкальские… 1896: № 45]. Доходы от оброчных статей (аренда городских земель, перевозов, скотобоен и т. д.) также упали более чем втрое. Зато в городе еще на рубеже 1870– 1880-х гг. работал единственный в Забайкалье городской общественный банк, который после 10–20 % обязательных отчислений на увеличение основного и запасного капитала остальной частью пополнял городскую казну. Банковские отчисления зависели от прибыльности работы и стабильными не были: в 1888 г. они составляли 1900 руб., в 1894 г. – 1500 руб., а в 1897 г. – только 870 руб. [Паликова 2010: 49]. В 1880-е гг. бюджет Нерчинска, так же как и Верхнеудинска, приобрел дефицитный характер: в 1886 г. доходы превысили расходы более чем на 6 тыс. руб. – почти четвертую часть бюджета. Главной причиной были систематические недоимки, которые могли составлять до пятой части запланированных сборов, однако с этим городские власти боролись – и небезуспешно. Газета «Забайкальские областные ведомости» отмечала, что в 1891 г. дефицит бюджета забайкальских городов уменьшился втрое по сравнению с 1888 г. [3абайкальские… 1891: прибавл. 11 и 12 к Забайкальским областным ведомостям 1890 г.: 15]. Наиболее жестко с должниками боролся именно Нерчинск, чьи решительные действия по взысканию недоимок приносили хороший результат: 1888-й финансовый год город закончил с превышением доходов над расходами на 6,4 тыс. руб., а в 1894 г. взысканная сумма недоимок составила 7865 руб. 61 коп. – более трети по отношению ко всем остальным бюджетным поступлениям [3абайкальские… 1891: прибавл. 11 и 12 к Забайкальским областным ведомостям 1890 г.: 14; 1896: № 45]. Обязательные расходы на «правительственные учреждения» в 1875– 1894 гг. у обоих городов соизмеримы как друг с другом, так и с Читой и Верх-

36

Вестник БНЦ СО РАН

неудинском: на содержание полиции и пожарной команды тратилось 14–19 % городского бюджета. Но структура этих расходов заметно отличалась. Нерчинск тратил значительные суммы на содержание войск (местных и проходящих) и тюрьмы –19,4 % расходов в 1886 г. и 9,4 % в 1894 г. В Троицкосавске тюрьмы не было, «издержки по воинской части» составляли в 1875 г. незначительный процент, а в дальнейшем вообще в расходной части бюджета не значились [Экономическое состояние… 1882: 352–353; ГАЗК, д. 13470, л. 123–125, 153; 3абайкальские… 1894: прибавл. к № 22 офиц. части; 1896: № 45]. Расходы на городское общественное управление в обоих городах были яркой демонстрацией расточительства. В Троицкосавске в 1880–1890-е гг. и абсолютные цифры этих затрат, и их доля в городских расходах – 18–21 % – были выше, чем в центре области, хотя население Читы в 1898 г. было на 37,7 % больше, чем население Троицкосавска [Обзор… 1899: ведом. 8]. В Нерчинске в 1875 г. расходы на содержание общественного управления составили почти треть всех городских трат. Резкое – почти втрое – их уменьшение в 1894 г. объясняется тем, что город не попал в зону действия Городового положения 1892 г. и в нем было введено упрощенное самоуправление, которое практиковалось в случае нехватки у города денежных средств: вместо городской управы город управлялся одним лицом – городским старостой, иногда с помощником. С учетом этого расходы на управление Нерчинском в 1894 г. – 13,3 % городских трат – были явно не «по чину». При объяснении причин их увеличения против сметы городские власти неуклюже отговорились необходимостью добавочной уплаты помощнику старосты [3абайкальские… 1896: № 45]. Затраты на социальные нужды в исследуемый период, как и в «столицах», составляли значительную долю в структуре городских расходов. Но и среди не

Археология. Этнография

скупившихся на образование забайкальских городов Троицкосавск все равно заметно выделялся: на обучение выделялось более четверти всех расходов городского бюджета, что в 1910-е гг. значительно превышало такие траты в среднем по городам империи с населением от 5 до 25 тыс. чел. Привычка не экономить в богатом городе, в котором образовательная инфраструктура была создана значительно раньше, чем в других, оставалась стойкой даже в не лучшие для него времена. В Нерчинске эти расходы были скромнее, но тоже весьма заметны, составляя в разные годы от 15,6 до 19,4 %, что соответствовало среднему значению в городах России с соизмеримой численностью населения. Уменьшение доли затрат на образование в 1886 г. – 9,8 % – объясняется общим дефицитом бюджета, который в самом скором времени были ликвидирован. Расходы на здравоохранение в Нерчинске в 1886 и 1894 гг., наоборот, были значительно выше, чем в Троицкосавске, даже в абсолютных цифрах, не говоря уже о процентах – от пятой части до четверти всех расходов (в Троицкосавске 4,5–5,5 %). Но на деле затраты Троицкосавска на охрану здоровья были значительно выше указанных. Благотворительные расходы, которые в бюджете города иногда шли отдельной строкой, большей частью тратились именно на поддержку лечебных учреждений, а в случае включения их в раздел «единовременных расходов» по объему занимали первое место. В частности, в 1875 г. они составили в этом разделе 26 % [Экономическое состояние…1882: 353]. Расходы на благоустройство обоих городов заметно проигрывали в сравнении с самыми затратными статьями бюджета. Но, во-первых, затраты на него часто «прятались» в статье «содержание общественных зданий»; во-вторых, в исследуемый период наблюдается стойкая тенденция их роста. Таким образом, с падением торгового значения городов уменьшались и до-

37

Вестник БНЦ СО РАН

ходы с «торговых» статей. Тем не менее, хотя в рассматриваемое время оба города миновали пору своего расцвета, они старались держать марку и не экономить на привычных статьях расходов на социальные нужды. Сходной чертой бюджетной политики обоих городов было укрепление бюджета за счет ужесточения финансовой дисциплины и взыскания недоимок. ка

«Сельские» города: бремя упад-

В эту группу мы включили окружные города Баргузин, Селенгинск и Акшу. По устоявшемуся критерию численности населения все три относились к малым городам. В 1870 г. в первых двух оно составляло соответственно 709 и 1019 чел., а в 1894 г. население каждого из трех указанных городов равнялось 1710, 871 и 795 чел. [Памятная книжка... 1871: 85; 1895: ведом. 10] – 11,7 % городского населения Забайкалья. Города имели ярковыраженный «сельский» характер – по роду занятий их жителей (большинство занималось сельскими промыслами), по образу и темпу жизни, перспективам (вернее, их отсутствию) развития экономической жизни. Селенгинск, в дореформенное время находившийся «на высшей степени процветания» и считавшийся «одним из первых городов Сибири» как важный центр русско-китайской караванной торговли [3абайкальские… 1891: № 4], с ее отменой и переносом всех обменных операций в Кяхту утратил свое значение. Верхнеудинская городская дума в 1887 г. оценивала его как «жалкую захолустную деревню» [ГАЗК, д. 577, л. 2]. Статус уездного города мало сказался и на развитии Баргузина [Шахеров 2011: 32, 38], находившегося вдалеке от деловых центров региона. Акша, ввиду незначительности ее экономической жизни, даже не подпадала под действие Городового положения 1870 г. Исследователи охарактеризовали эти города как «пришедшие в упадок административные центры» [Паликова 2010: 27].

Археология. Этнография

Малые города имели и малый бюджет: в 1828 г. доходы Селенгинска едва превышали 1 тыс. руб., а Баргузина – не дотягивали и до 500 руб. Спустя несколько десятилетий доходы Селенгинска составили 5,5 тыс., а Акши – немногим более 1 тыс. руб. [3абайкальские… 1891: прибавл. 11 и 12 к Забайкальским областным ведомостям 1890 г.: 14]. При отсутствии единой строго регламентированной формы отчетности бюджеты малых городов сильно отличаются не только по разным статьям доходов-расходов, но даже по разделам. 1 отдел расходных статей – содержание городского управления – присутствовал во всех отчетах, но мог включать (или не включать) и расходы на центральное управление Министерства внутренних дел, которые в иных отчетах фигурировали как «пособие казне». В остальных отделах бюджета (отдел 3 – содержание городской пожарной части; отдел 4 – содержание правительственных учреждений; отдел 5 – содержание учебных и благотворительных заведений и других) и вовсе наблюдается разнобой. Расходы на «народное здравие», образование и призрение могли включаться в одну статью, значиться каждая отдельно. Содержание больницы и расходы «по охранению народного здоровья» могли содержаться в одной статье, а могли и в разных: больницы иной раз попадали в «содержание правительственных учреждений» наряду с тюрьмами. Расходы по благоустройству и «исправлению дорог» также могли оказаться в разных разделах. Клеймение весов в одних случаях шло как «косвенный налог» вместе с доходами от заключения договоров и контрактов, в других – как отдельная статья дохода. К тому же за 20 лет форма отчета неоднократно менялась, включая в себя новые статьи или «дробя» прежние, поэтому ожидать от автора анализа бюджета с точностью до рубля не следует. Но общие тенденции в его формировании все-таки просматриваются. Наиболее значительную статью дохода в Селенгинске составляли сборы

38

Вестник БНЦ СО РАН

с оброчных статей: 66,9 % в 1875 г. и 33,7 % в 1891 г. В отчете о деятельности Селенгинского городского общественного управления в 1889 г. указывалось, что «весьма слабое поступление платежей в отчетном году… явилось прямым следствием неурожая 1888 г. Большинство плательщиков в 1889 г. находилось в таком положении, что единственно заботились только, как бы найти для себя и семейств насущное пропитание, и, конечно, при таких условиях не имело возможности уплачивать сборы, а, напротив, нуждалось само в посторонней материальной поддержке… Ввиду того что в 1890 г. имеется надежда на урожай хлебов и трав, Городская управа не упустит представляющего благоприятного времени и примет все зависящие от нее меры к пополнению городских недоимок» [3абайкальские… 1891: № 4]. В Баргузине сборы с оброчных статей были значительно скромнее: 18,4 % в 1875 г. и 17,9 % в 1895 г.; в Акше – соответственно 11% и 12,3 %. Столь большой разброс диктуется размером площади принадлежавших городам земельных угодий, которые использовались под пастбища и сенокосы. Селенгинску, к примеру, принадлежало 1856 десятин земли под сенокос и 951 – под пастбища [Экономическое состояние… 1882: 344]. В Баргузине хлебопашеством занималась небольшая часть жителей, причем часто даже не на городских землях, поскольку их качество не очень благоприятствовало земледелию. Акша вообще не располагала пастбищами и сенокосными угодьями, поэтому данная статья дохода формировалась только за счет сборов с земель под помещениями и постройку. Сборы с «промышленников» были значимой статьей дохода: 21–24 % в Селенгинске, при том, что в большинстве своем они торговали за пределами города; от 13 до 37 % в Баргузине и стабильно почти треть в Акше [Экономическое состояние…1882: 345, 356; ГАЗК, д. 13470, л. 17–18; 136–137; д. 13742, л. 18–19, 131–132; 3абайкальские… 1891: № 5; 1896: № 22, 25]. Причину их относитель-

Археология. Этнография

но высокой доли мы видим не столько в активности местных коммерсантов (экономическую жизнь в малых городах никак нельзя было назвать кипучей), сколько в общей узости налогооблагаемой базы. Заметными в структуре доходов были и так называемые «косвенные налоги» (пошлины за договоры, контракты, векселя). Эти сборы в Селенгинске в 1891 г. составляли 46, 4 %, а в в Акше в 1895 г. – 35,6 %. С развитием банковской сети в доходах даже малых городов растет доля процентов с ценных бумаг (в некоторых отчетах она закладывалась в «косвенные доходы»). Ожидаемую прибыль они приносили не всегда: в отчете Селенгинской городской управы в 1889 г. указывалось, что «предполагавшиеся по смете проценты по билетам Иркутского банка Елизаветы Медведниковой и по облигациям первого Восточного займа в отчетном году не получились». Но удачное вложение денег существенно влияло на финансовое благополучие: в Баргузине в 1895 г. проценты по вкладам и ценным бумагам составили более половины всех доходов [3абайкальские… 1891: № 4; 1896: № 22]. Оценочный сбор давал очень небольшие деньги (например, в 1889 г. в Селенгинске он принес в городскую копилку всего 1 %). В 1890-е гг. этот сбор вырос, хотя все три города под действие Городового положения 1892 г. не подпадали: в 1895 г. в Баргузине он составил 8 % всех городских доходов, а в Акше – 10 %. В структуре расходов следует, прежде всего, выделить отчисления на нужды Забайкальского областного по городским делам присутствия («пособие казне») и «содержание центрального управления Министерств внутренних дел». Эти суммы были весьма значительны: в Баргузине они в 1870–1890-е гг. составляли от 14,5 до 15,2 % городских расходов, а в Селенгинске – от 40 до 62 %, превышая расходы на собственные нужды города. Эти затраты государство компенсировало, но, как уже говорилось выше, не всегда и не в полном объеме.

39

Вестник БНЦ СО РАН

Для городов с деревянной застройкой расходы на пожарные нужды были очень актуальны, хотя по их доле в городском бюджете этого не скажешь: составлявшие, к примеру, в Селенгинске в 1875 г. 7,8 % всех расходов, они в дальнейшем снижались – и в процентном отношении, и в абсолютных цифрах. В Акше в 1895 г. они составляли 5,6 % городских расходов, а в Баргузине – менее процента. Этого, впрочем, было вполне достаточно, чтобы содержать лошадь, которая доставляла к месту пожара бочку с водой, и обеспечивать «исправление пожарного инструмента». Расходы на городское благоустройство также не очень обременяли городской бюджет: обычно их доля не превышала 2 %. 12,9 и 11,5 % этих расходов в бюджете Селенгинска в 1889 и 1891 гг. объясняется тем, что город приступил к ремонту нескольких зданий. Расходы на отправление воинской повинности зависели от ситуации: высокий их процент – 8,5 % – в бюджете Баргузина в 1895 г. объясняется необходимость найма лошадей для доставки призывников к месту сбора [3абайкальские… 1896: № 22]. По затратам на душу населения в малых городах за два десятилетия прослеживается тенденция к росту: в Баргузине они с 1875 по 1895 г. выросли с 1 руб. до 1,5 руб., в Акше – с 2 до 2,8 руб., а в Селенгинске в 1875 г. даже превышали таковые в обоих «столичных» городах – 4,3 руб. Однако этот показатель, как «средняя температура по больнице», – недостаточно «говорящий» без учета структуры расходов. Во всех трех городах при упрощенной системе правления прослеживается весьма значительная доля затрат на содержание городской власти. В конце 1880-х гг. в эту статью стало закладываться и содержание сиротского суда (иногда оно шло отдельной строкой), в нее же включалось содержание здания городского управления, выписка газет и канцелярские расходы. Последние, например, в Акше в 1895 г. достигли 38,6 % всех городских расходов [Там

Археология. Этнография

же: № 25]. При определении расходов на жалованье городские старосты себя не обижали: в Баргузине в 1875 г. на его содержание тратилась почти половина расходной части бюджета, в Акше в 1886 г. – 92,8 % (!), а в Селенгинске в 1875 г. хотя расходы на управление и составляли только 36,6 %, это было больше, чем расходы по «народному здравию» и «народному образованию», вместе взятые [Экономическое состояние… 1882: 346, 356; ГАЗК, д. 13740, л. 140–143]. Особенность формирования бюджетов малых городов – невысокие затраты на образование и охрану здоровья, в отличие от более крупных забайкальских городских поселений. Самая высокая доля расходов по поддержанию социальной сферы зафиксирована в Селенгинске в 1889 г. – 24 %. В Баргузине расходы «на учебные цели» в 1895 г. составили 5,2 %, а в Акше они отсутствовали вовсе. Причина кроется в неразвитости социальной инфраструктуры малых городов. В Селенгинске, например, в затраты на «содержание учебных и благотворительных заведений» включались лишь финансирование работы Мариинского женского и городского двухклассного училищ и оплата работы врача, а в Баргузине они ограничивались поддержкой двухклассного и женского училищ и выплатой жалованья городской акушерке и оспопрививателю [ГАЗК, д. 13742, л. 143–144; 3абайкальские… 1896: № 22]. Основные затраты по стационарному лечению жителей Селенгинска нес Верхнеудинск, помещавший их в свою больницу. Бюджет малых городов также иногда был дефицитным из-за недоимки, которая обнаруживалась буквально в каждой доходной статье. Дефицит покрывался собранными недоимками прошлых лет, однако тут же делались новые долги, чтобы впоследствии покрыть их из вновь уплаченных недоимок [3абайкальские… 1891: № 4]. В целом городам удавалось справляться с дефицитом, в т. ч. из-за низкой социализации бюджетов.

40

Вестник БНЦ СО РАН

Вместо резюме Несмотря на различия между обозначенными нами группами городов, можно проследить общие тенденции в их бюджетной политике. Одним из основных источников наполнения бюджета были сборы с оброчных статей, даже в относительно крупных городах. Они образовывались за счет сложившейся налоговой системы, предусматривавшей сборы с земельной площади, а не с объема полученной продукции, поэтому самые крупные доходы давали сенокосные и пастбищные земли, а доход с «промышленности» определялся лишь площадью, занимаемой «фабрикой», а не ее производительностью. В дальнейшем повышалась доля сборов со свидетельств на право «промыслов», а после введения новых расчетов по взиманию налогов с построек – и оценочный сбор. Получение дохода от процентных бумаг и банковских вкладов свидетельствовало о капитализации забайкальских городов на рубеже XIX�� –�� XX�� вв. Значительные расходы бюджета на образование и охрану здоровья (кроме малых городов) демонстрируют его социальный характер, который сохранялся даже при трудностях формирования доходной базы. Отсутствие компенсации расходов на правительственные нужды, неумеренные порой аппетиты городов, желавших красиво жить, но не обладавших должной предприимчивостью и не имевших доступа к дешевым кредитам, приводили к дефициту бюджета, который старались преодолеть с помощью экономии средств на негородские нужды, ужесточения сбора старых и введения новых налогов для расширения ограниченной налоговой базы. В целом в бюджетной политике забайкальских городов в исследуемый период прослеживается общая для российских городов тенденция превышения расходной сметы над доходами [Мамаев 2016: 12]. Жизнь в долг была обычным явлением для городов, стремившихся развивать городскую инфраструктуру при отсутствии достаточных финансовых средств.

Археология. Этнография

41

Вестник БНЦ СО РАН

Источники и литература ГАЗК (Государственный архив Забайкальского края), ф. 1(о), оп. 1. Евдокимова С. В. Город завидной судьбы (к 275-летию г. Кяхты) / С. В. Евдокимова // Вестник Бурятского государственного университета. Сер. 4. История. Вып. 6. – 2003. – С. 115–126. Забайкальские областные ведомости. – 1889–1898. Литвинцев А. Наша первая столица / А. Литвинцев // Хронограф. Забайкальский исторический журнал. – 2015. – № 3(8). – С. 60–71. Мамаев А. В. Особенности системы муниципальных финансов России накануне первой мировой войны / А. В. Мамаев // Вопросы истории. – 2016. – № 2. – С. 3 – 16. Обзор Забайкальской области за 1898 г. – Чита: типография Забайкальского областного правления, 1899. Паликова Т. В. Города Забайкалья второй половины XIX – начала ХХ в. (социальное, экономическое, культурное развитие) / Т. В. Паликова. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2010. – 312 с. Памятная книжка Забайкальской области на 1871 год. – Иркутск: Изд. Забайкал. обл. стат. комитета, 1870. – 256 с. Памятная книжка Забайкальской области на 1895 год. Ч. II. – Чита: Изд. Забайк. обл. стат. комитета, 1895. – 227 с. Шахеров В. П. Экономика сибирского дореформенного города (на материалах городов Байкальской Сибири / В. П. Шахеров. – Иркутск: Изд-во Иркут. гос. ун-та, 2011. – 256 с. Экономическое состояние городских поселений Сибири. – СПб.: Изд. Хозяйственного департамента Министерства внутренних дел, 1882. – 374 с.

УДК 94 (571) ББК 63.3(2Р54)

А. Д. Гомбожапов, Б. Ц. Жалсанова К ВОПРОСУ О ВОЛОСТНОЙ РЕФОРМЕ У БУРЯТ ЗАБАЙКАЛЬСКОЙ ОБЛАСТИ Рассматриваются вопросы введения волостного управления среди бурятского населения Забайкальской области. Авторы раскрывают особенности введения органов волостного правления у различных групп бурят. Показано, что административная реформа, увязанная с поземельным устройством, характеризовалась резким переходом и вызвала негативную реакцию, прежде всего, у той части бурят, кочевое хозяйство которых было меньше всего втянуто в рыночные отношения. Ключевые слова: волостная реформа, буряты, Забайкалье.

А. D. Gombozhapov, B. Ts. Zhalsanova TOWARD THE ISSUE OF THE VOLOST REFORM IN BURYATS OF THE ZABAIKALSKY REGION The article examines issues concerning the implementation of the volost administration in the Buryat population of the Zabaikalsky region. The authors expose the peculiar features ГОМБОЖАПОВ Александр Дмитриевич – кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник, координатор отдела истории и культуры Центральной Азии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: agombozh@gmail.ru. ЖАЛСАНОВА Бутит Цыдыпмункуевна – доктор исторических наук, директор Государственного архива Республики Бурятия (Улан-Удэ, Россия). E-mail: butit62@mail.ru.

Археология. Этнография

42

Вестник БНЦ СО РАН

of implementation of the volost administration in various Buryat groups. It is shown that the administrative reform tied with the land management was characterized by an abrupt transition and stirred a negative reaction primarily amongst those Buryats whose nomadic economy was least integrated into the market relations. Keywords: volost reform, Buryats, Transbaikalia.

В

конце XIX �� в. возросшая динамика социально-экономических процессов, изменение значения Сибири во внутриполитической повестке, все более широкое вовлечение народов Сибири в рыночные отношения показали необходимость пересмотра существовавших нормативных положений и организации новых форм управления национальными окраинами. Нерешенность и обострение аграрного вопроса в центральной части России подтолкнули правительство искать пути выхода за счет освоения малозаселенных территорий империи. Сибирь в этом ключе стала представлять интерес как источник дополнительного земельного фонда. «Дальнейшее развитие России предполагало унификацию ее этнически пестрых регионов, одним из которых являлась Сибирь. Конкретным вариантом этого процесса стал бы перевод всего инородческого сословия в крестьянское, с общей унификацией прав, обязанностей и органов самоуправления. Необходимые земли можно было получить в Сибири через отождествление инородческого и крестьянского землепользования и через выделение «свободных земель из инородческих территорий» [История органов местного... 2013: 173]. Это отождествление могло произойти только путем отказа от традиционного скотоводческого хозяйства и перехода бурятского населения Забайкалья к занятию земледелием. В конце XIX в. были обнародованы законы, которые свидетельствовали об изменении политики Российского государства в отношении сибирских инородцев – переходе от политики регионализма к политике унификации регионов [Дамешек 2016; История органов местного...

2013]. Главной целью этой политики стала ликвидация особого административного и судебного управления коренного населения Сибири, основанного на уставе М. Сперанского (1822 г.), и приравнение его положения с крестьянским сословием. Правительственная политика Российского государства, направленная на унификацию управления в Сибири, в 1901 г. была распространена и на Забайкальскую область, входившую на тот момент в состав Приамурского генерал-губернаторства. Начало введению волостных управ и реформы суда у бурят Забайкалья было положено «высочайше» утвержденным Временным положением об устройстве общественного управления и суда кочевых инородцев Забайкальской области от 23 апреля 1901 г. Согласно положению, основные органы самоуправления бурят степные думы, инородные управы и родовые управления подлежали упразднению. На территории бурят Забайкалья учреждались институты сословно-крестьянского управления – волостные правления, которые действовали среди крестьянского населения с 1797 г. на основе правительственного постановления «Об учреждении волостей и мест волостного и сельского управления». Введение новых форм административного и судебного управления было тесно связано с вопросами поземельного устройства населения Забайкальской области. Организация дополнительного земельного фонда предполагала формирование его за счет изъятия тех земель, которые использовались в качестве пастбищных угодий в экстенсивном кочевом хозяйстве. Перевод бурятского населения на занятие земледелием по представленным проектам позволил бы ограни-

Археология. Этнография

читься наделением земельного участка размером в 15 десятин. Вполне логично, что вслед за изменением основного хозяйственного занятия на полеводство требовался перевод бурят в крестьянское сословие, а значит и проведение волостной реформы. «Реформа проводилась по мере проведения землеустроительных работ: в ведомствах, где заканчивался отвод земельных и лесных наделов, упразднялись инородные управы и создавались органы волостного управления» [История органов местного... 2013: 305]. Проект административной и судебной реформы кочевых инородцев Забайкальской области преследовал цель заменить родовые органы самоуправления территориальными волостными правлениями, упразднить должности тайшей, заседателей, голов и выборных, установить территориальный принцип судов и отделить судебную власть от административной. Все предполагаемые по проекту изменения были направлены на введение у кочевых инородцев Забайкальской области устройства по подобию устройства крестьянского населения России, в то же время с учетом особенностей народа, степени его развития, политических и экономических условий, в которые поставлено инородческое население [Жалсанова 2012]. В 1896 г. по «высочайшему повелению» в Санкт-Петербурге учреждалось Особое совещание о поземельном устройстве населения Забайкальской области [История Бурят-Монгольской АССР 1954: 382]. В рамках подготовки материалов для совещания была сформирована комиссия под председательством статс-секретаря А. Н. Куломзина. Она проработала в течение нескольких лет, собрав обширные сведения, касающиеся вопросов землевладения, землепользования и состояния хозяйства в Забайкальской области. Собранные комиссией данные были также учтены при разработке Временного положения об устройстве общественного управления и суда кочевых инородцев Забайкальской области.

43

Вестник БНЦ СО РАН

А. Н. Куломзин, исходя из материалов комиссии, полагал, что Устав 1822 г. с отжившим родовым принципом устарел и не отвечает требованиям времени. Он привел данные о том, что именно благодаря разложению податных тягот по родам дорожная повинность отбывается инородцами совершенно нецелесообразно, когда они были вынуждены отбывать их за сотню верст от мест постоянного жительства. Сборщики податей от родовых управлений круглый год проводили в разъездах по Забайкалью и даже в прилежащих частях Монголии за поисками, часто безрезультатными, своих плательщиков, часто оказывалось, что местные инородческие власти не располагали точными сведениями о действительных размерах податной и повинностной тяготы отдельных своих сородичей [ГАИО, ф. 29, оп. 1, дп. 3, д. 288, л. 14]. Волостная реформа была начата в 1901 г. и велась на протяжении довольно длительного периода. На территории Забайкальской области ее введение было завершено к 1904 г. Объявление о реформе органов самоуправления вызвало неоднозначную реакцию бурятского населения [Жалсанова 2008]. Естественно полагать, что наибольшее сопротивление новым административным преобразованиям было оказано той частью бурят, хозяйство которых было в чистом виде кочевым и меньше всего втянуто в рыночные отношения. «Введение волостного управления и института крестьянских начальников было принято кударинскими бурятами, хоринские, агинские, баргузинские и селенгинские буряты не приняли реформу и оказали сопротивление» [История органов местного... 2013: 295]. Причины неприятия реформы были общими. В качестве типичного примера можно привести общественный приговор о нежелании принимать волостную реформу от января 1901 г., выраженный на общем собрании родоначальников и доверенных лиц от 8 родов бурят ведомства Баргузинской степной думы Баргузинского округа Забайкальской области.

Отечественная история

Доводами мотивированного отказа от проведения волостной реформы стали следующие положения: «... для развития хлебопашества пригодных земель недостаточно, с другой стороны имеем в виду при росте собственного населения, так что если надел будет сокращен до 15 десятин на душу и при этом состоится перечисление бурят в оседлое состояние, т. е. заставят жить селениями, то мы, буряты, будем сразу оторваны от веками установившейся нашей кочевой жизни и поставлены в новые, непривычные для нас условия жизни и тяготиться ведением хозяйства по новой, незнакомой нам форме. Затем, судя по вопросам, которые предлагали инородцам господа исследователи землевладения и землепользования Забайкалья, можно заключить, что предлагается также изменение в инородческом судопроизводстве, по каковому поводу от нас на запрос правительства был уже дан ответ о желании пользоваться по-прежнему судом по своим инородческим степным обычаям согласно устава 1822 г.» [ГАРБ, ф. 7, оп. 1, д. 2890, л. 3–4]. Доверенными лицами от степных дум были представлены ходатайства к власти различного уровня о приостановке реформы. Так, с опубликованием Временного положения о введении волостного правления агинские буряты отправили делегацию в Петербург к императору Николаю II с ходатайством о дальнейшем сохранении Устава 1822 г. [Жалсанова 2012]. Вследствие ходатайств кочевых инородцев Забайкальской области об отсрочке введения реформы административного и судебного устройства и поземельно-устроительных работ, по высочайшему повелению Его Императорского Величества 9 марта 1903 г. введение их было приостановлено и направлено для дальнейшего обсуждения правительству. Окончательное решение о бесповоротном и неизменном введении в действие Временного положения было принято на особом совещании под председательством министра внутренних дел,

44

Вестник БНЦ СО РАН

состоявшемся по указанию императора Николая 20 июня 1903 �� II�� г. Результаты совещания подтвердили неизменность курса на проведение волостной реформы. При этом повторным совещанием были предоставлены возможности, которые могли смягчить реформы и подойти к их проведению более гибко. Так, совещанием было предоставлено право Приамурскому генерал-губернатору возбуждать «особое ходатайство об изъятии от действия поземельно-устроительных работ тех из инородцев, коим отвод наделов, по выясненным, подлежащим исследованию особенностям их быта представляется преждевременным» [ГАРБ, ф. 174, оп. 1, д. 7, л. 68]. Также были внесены уточняющие определения, касающиеся названий вновь формируемых волостных правлений. В принятых совещанием решениях было рекомендовано «образуемым, согласно высочайше утвержденному 23 апреля 1901 года временному положению об устройстве общественного управления и суда кочевых инородцев Забайкальской области, волостям кочевых инородцев присвоить наименование “инородческих”, а обществам тех же инородцев, обитающих вне оседлых поселений, название “булучных”; старост, избираемых последними, именовать “булучными старостами”. В местностях, на которые распространяется действие Высочайше утвержденного 2 июня 1898 г. Временного положения, крестьянским начальникам тех участков, в пределах коих имеется инородческое население (собр. узак. 17 октября № III, ст. 1649) присвоить наименование “крестьянских и инородческих начальников”» [Там же]. Выработанные повторным совещанием положения 3 июля 1903 г. удостоились высочайшего утверждения. Непосредственное проведение реформы было возложено на крестьянских и инородческих начальников. На основании указаний Приамурского генерал-губернатора военным губернатором Забайкальской области был издан приказ от 11 ноября 1903 г. за № 84, в котором были

Отечественная история

обозначены меры и сроки проведения реформы [ГАРБ, ф. 174, оп. 1, д. 7, л. 68]. Согласно этому приказу, «кочевые инородцы, по первому предложению гг. крестьянских и инородческих начальников» должны были приступить к избранию установленных положением от 23 апреля 1901 г. должностных лиц. «Сельские выборы должны быть закончены не позже 10 декабря сего года; по утверждении сих выборов в том же декабре месяце должны быть собраны волостные сходы для избрания волостных должностных лиц и составления сметы мирских и волостных расходов и раскладок сих и казенных сборов по сельским обществам. В течение этого же времени все степные думы и инородные управы должны быть приведены в порядок и подготовлены к передаче новым органам общественного управления с тем, чтобы с 1 января будущего года новое общественное устройство и суд инородцев могли уже действовать беспрепятственно» [Там же]. Предусматривалось также, что в случае если к 10 декабря не будут произведены выборы сельских должностных лиц, то «согласно Высочайшему повелению 22 декабря минувшего года, кандидаты на все должности инородческого управления и суда должны быть предоставлены мною (военным губернатором Забайкальской области. – Прим. авт.) на утверждение его высокопревосходительства г. Приамурского генерал-губернатора» [Там же]. Отдельно в приказе со ссылкой на журнал особого совещания 20 июня 1903 г., по которому Приамурскому генерал-губернатору было предоставлено право возбудить особое ходатайство об изъятии от действия поземельно-устроительных правил тех из инородцев, коим отвод наделов, по выясненным надлежащим исследованием особенностям их быта, представляется преждевременным, отмечалось, что «землеустроительные работы по закреплению земли за инородцами прежде всего будут начаты там, где население само заявит о желании получить окончательное землеустройство, а

45

Вестник БНЦ СО РАН

также и там, где существующие много лет земельные споры между отдельными инородческими обществами и соседним русским населением наглядно доказывают необходимость производства размежевания и закрепления земли законным порядком за той или другой стороной. Землеустройство остальных же инородцев будет зависеть от своевременного предоставления ими самими достаточных доказательств для возбуждения ходатайства об отсрочке такового, согласно вышеупомянутому постановлению особого совещания» [Там же]. По итогам собраний в бурятских ведомствах крестьянскому и инородческому начальнику представлялось три общественных приговора: первый – о назначении жалованья сельскому старосте и кандидата на эту должность; второй – о выборе сельского старосты и кандидата на него и, наконец, третий – о выборе доверенных на сельский сход. Первым наиболее полное устройство получила Кудара – бурятское инородческое волостное правление (1903 г.). Это объясняется тем, что на данной территории большая часть жителей вела смешанное хозяйство, значительна была доля людей, занятых только земледелием, а также проживало русское население, с которым у бурят имелись тесные хозяйственные связи. Волостное правление состояло из волостного старшины, булучных старост, возглавлявших булучные общества, а для исполнения их приказаний в каждом селении имелось по одному сотскому и одному десятскому, 2 сборщик податей, 1–2 заседателя и писарь. При волостном правлении находился волостной суд, состоявший из 4 судей, избираемых на три года [Там же, ф. 125, оп. 1, д. 21, л. 6об.43]. О ходе проведенных выборов в Кудара-Бурятской волости можно судить по таблице, из которой виден поэтапный процесс выборов на должности волостного правления [Там же, ф. 31, оп. 1, д. 11, л. 55]. Позже были образованы Агинская, Гаргинская, Оронгойская, Селенгинская,

Отечественная история

46

Вестник БНЦ СО РАН

Таблица Сведения о первых выборах в органы волостного и сельского правления Кудара-Бурятской инородческой волости Когда избраны настоящие должности Название волостных и сельских правлений

КудараБурятское волостное правление Сельские общества Корсаковско-Дуланское Дологонское Часовенское Хандалинское

волостные суды

заседатель волостного правления

22.12. 1902

–

волостной старшина

кандидат на волостного старшину

староста

кандидат на старосту

помощник волостного старосты

сборщик податей

22.12. 1902

–

22.12. 1902

–

22.12. 1902

14.11. 1902

–

26.11. 1902 26.11. 1902 20.11. 1902

Улюнская, Харганатская, Цугольская волости. В 1913 г. из Агинского волостного правления путем выделения Чиндалеевского и Зуткалеевского булучных обществ было образовано Хори-Бурятское инородческое волостное правление. Таким образом, проведение волостной реформы было вызвано целым рядом накопившихся проблем как общероссийского, так и местного, регионального уровня. Сплетение в одном узле вопроса поземельного устройства и административной реформы затрагивало фундаментальные основы жизни бурятского на-

– – –

селения. Органы самоуправления бурят, основанные по родовым принципам, все чаще демонстрировали свою неспособность эффективно выполнять фискальные функции, целесообразно исполнять администрирование повинностей различного рода. В то же время предполагаемый резкий переход и безусловное интегрирование в общероссийскую систему административного-территориального управления вызвали ряд оправданных волнений и противодействий волостной реформе.

Исследование выполнено при поддержке проекта РНФ 14-18-00552 «Монгольские народы: исторический опыт трансформации кочевых сообществ Азии».

Источники и литература Государственный архив Иркутской области (ГАИО). Государственный архив Республики Бурятия (ГАРБ).

Отечественная история

47

Вестник БНЦ СО РАН

Дамешек Л. М. Окраинная политика империи и методы инкорпорации коренного населения сопредельных территорий России XVIII – начала XX в. / Л. М. Дамешек // Известия Иркутского государственного университета. Сер. История. – 2016. – Т. 17. – С. 35–47. Дамешек Л. М. История органов местного самоуправления бурят в XIX – начале ХХ в. / Л. М. Дамешек, Б. Ц. Жалсанова, Л. В. Курас. – Иркутск: Изд-во ИГУ, 2013. – 503 с. Жалсанова Б. Ц. «Реформа проводится бесповоротно...»: документы Национального архива Республики Бурятия о волостной реформе в Забайкальской области. 1901–1904 гг. / Б. Ц. Жалсанова // Отечественные архивы. – 2008. – № 1. – С. 87–98. Жалсанова Б. Ц. Волостная реформа в Забайкальской области в 1901–1904 гг. (на материалах баргузинского ведомства) / Б. Ц. Жалсанова, Л. В. Курас // Власть. – 2012. – № 8. – С. 110–113. История Бурят-Монгольской АССР. Т. 1. – Улан-Удэ: Бурят-Монг. кн. изд-во, 1954. – 495 с.

УДК 316.3 ББК 60.5

И. Н. Дашибалова МЕЖЭТНИЧЕСКОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ В ИНТЕРНЕТПРОСТРАНСТВЕ (бурятский сегмент Интернета) Анализируются проблемы межэтнической коммуникации в бурятском сегменте интернет-пространства. Определена формирующая роль интернет-коммуникаций в воздействии на современную аудиторию и оценка их дестабилизационного потенциала. Материалы статьи основаны на транскриптах экспертных панелей, проведенных сектором социологии ИМБТ СО РАН в 2017 г. Ключевые слова: интернет-коммуникация, социальные сети, межэтнические отношения, антиэкстремистское законодательство, «язык вражды».

I. N. Dashibalovа INTER-ETHNIC INTERACTION IN THE INTERNET-SPACE (Buryat Segment of the Internet) The article analyzes the results of a sociological survey conducted in 2016–2017 devoted to the problems of interethnic interaction in the Republic of Buryatia. The formative role of Internet communications in inter-ethnic relations was established and the assessment of the destabilizing potential of the Internet in the Buryat segment carried out. Keywords: Internet communication, social networks, inter-ethnic relations, anti-extremist legislation, “language of hate”.

В

современном информационном обществе Интернет выступает в качестве инструмента формирования общественного мнения и канала обмена информацией. Кроме того, Интернет и

социальные сети активно используются в качестве ресурса и как средство воздействия на различные аудитории в политических процессах. Особенно актуализируется использование «глобальной

ДАШИБАЛОВА Ирина Николаевна – кандидат философских наук, старший научный сотрудник отдела истории, этнологии и социологии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: dashibalonirina@gmail.com.

Отечественная история

паутины» во внешнем информационном воздействии в условиях полиэтничного региона, конкретно в Республике Бурятия. В настоящее время (на май 2017 г.) доля населения Бурятии, охваченного всеми видами Интернета, составляет 99,3 % – 975832 чел. (410000 – в г. УланУдэ и 565832 – в районах) [Родионова, 2015]. Современное интернет-пространство способствует мгновенной скорости распространения нередактируемых сообщений, усилению социальных связей не только позитивной, но и негативной направленности. Неконтролируемое распространение информации становится настоящим вызовом для стабильных межнациональных отношений в стране и регионе. В этой связи угрозу представляют экстремистские материалы, пропагандирующие расистские высказывания и накаляющие обстановку в обществе. Серьезную угрозу для дестабилизации межнациональных отношений в республике могут нести высказывания на «языке вражды» в интернет-изданиях, порталах РБ, социальных сетях. Проблема распространения через Интернет формирующих суждений об этносах рес публики особенно актуальна в связи с вовлечением в данный информационный канал молодежи как наиболее массовой и активной аудитории Интернета. Обозначение негативных факторов межнациональных отношений в Бурятии представляет формирование общественного мнения об «ущемленности» титульного и нетитульных этносов республики конкретными акторами или группами. Причем середины в оценочных высказываниях, как и конструктивного диалога между спорящими группами, не отмечается. В данном контексте уместно вспомнить социологическую концепцию «публичных арен» и конструирования социальных проблем М. Спектора и Г. Китсьюза. Авторы полагают, что любой процесс «выдвижения утверждений-требований» (claims-making) имеет стадиальное развитие и социальная проблема как риторическое действие имеет

48

Вестник БНЦ СО РАН

«карьеру», приобретая различную аудиторию, обретая новые смыслы и определения [Ибарра, Китсьюз, 2007: 163]. Четыре стадии при полноте их выражения отслеживаются следующим образом. I�� . Выдвижение первичных утверждений-требований, основанием которых является четко выраженная политическая или социальная идеология активистов или профессиональное экспертное знание. II. Трансформация современными медиа первичных утверждений-требований в простые идеологические, менее нагруженные вторичные утверждениятребования, соответствующие определенным жанровым критериям. III. Формирование третичных утверждений-требований в еще более сжатые, упрощенные, осмысление данной риторики людьми. IV. Поддержка различных органов и заинтересованных групп. Проблематизация того или иного социального противоречия по М. Спектору и Г. Китсьюзу напрямую зависит от количества внимания, уделяемого ему в так называемых «публичных аренах»: исполнительная и законодательная власть, религиозные организации, пресса, телевидение и радиовещание, кинематограф, Интернет, научные сообщества, негосударственные и общественные организации, заинтересованные группы, временно объединенные для проведения действий политического характера, общественно-просветительские книги и журналы, профессиональные группы, частные фонды и др. Теоретиками конструктивизма отмечается, что процесс выдвижения «утверждений-требований» является конкурентным. Та или иная социальная арена имеет свою пропускную способность, но даже в том поле, где удается поместить описание социальной проблемы (газетные площади, время, отведенное для телевизионных выпусков новостей, слушания в парламенте), «способность каждой арены “обрабатывать” утверждения-тре-

Отечественная история

бования ограниченна, вследствие этого индивидам и группам, выступающим с проблематизирующей риторикой, приходится конкурировать за часть общественного внимания» [Бест, 2007: 35]. Электронные СМИ и сетевые издания в целом как специфический агент, действующий в социальном пространстве, в настоящее время сохраняют функцию формирования общественного мнения, для региональных интернет-изданий характерна общая линия информационной политики – освещение тем общероссийского масштаба, вопросов социальной и экономической политики в Бурятии. Особенностью современных интернет-масс-медиа в условиях полиэтничного региона является тот факт, что они включены в информационный бизнес, зависят, от «правил игры» информационных организаций и органов власти. В соответствии с канонами репрезентации в медийном пространстве предполагается, что новости должны быть сбалансированы, вместе с тем ощущается нехватка газетных текстов, телевизионных передач этнографического, культурно-просветительского содержания по истории Бурятии. Конструирование проблемы сохранения этнических культур в интернет-пространстве является незавершенным процессом, который не расширяется для различных сегментов населения и заинтересованных аудиторий. Как видим, реализация выдвигаемых требований определяется высокой системной активностью лиц, конструирующих идеологемы, интенсивностью внимания электронных СМИ к проблеме, поддержкой органов власти и включением в данный процесс населения. Применительно к российской действительности абсолютное значение имеет актуальная политическая ситуация в стране. В связи с этим объяснение причин выдвижения теми или иными акторами неравенства этносов в политическом поле связано, на наш взгляд, с неполнотой «карьеры» риторических действий по оценке межнациональных отношений в республике,

49

Вестник БНЦ СО РАН

с сезонностью электоральных циклов, а также с амбициями участников этнополитического процесса. Клеймсмейкеры, т. е. те, кто выдвигает «утверждения (claims)-требования», занимают в основном нишу Интернета, публикуют в социальных сетях «посты», например о миноритарности бурятского этноса. Вместе с тем эксперты признают, что активность этнических клеймсмейкеров неизбежна. В каких случаях? По мнению экспертов в области межнациональных отношений в Республике Бурятия, «этих конфликтов избежать невозможно, потому что этничность – это в первую очередь эмоциональное чувство принадлежности к группе. И чувство это мобилизуется каждый раз, когда какойто паритет, какой-то статус-кво нарушается. И в 1990-е годы, простите, с конца 1980-х, конечно, у нас была ситуация вот этого нарушения некоего баланса, нарушение стабильности, статус-кво. Этническая мобилизация, или, как в ваших терминах, политизация, она может отслеживаться, она может контролироваться. Использование этнического ресурса в политической деятельности – от этого уйти невозможно, это всегда будет» (ПМ: информант 1) [I]. В период выборов активизация внимания к политическим персонам достигает наивысшего пика. Журналисты отражают в своих публикациях упрощенные схемы деятельности кандидатов, представляя для читателей шаблонные или скандальные истории в интернетизданиях, наблюдается недостаток материалов независимого, аналитического характера. По мнению самих журналистов, в данной ситуации они находятся «между молотом и наковальней». С одной стороны, они представляют коммерческие издания. С другой, «есть уголовный кодекс, есть закон о выборах, и вот во время выборов, не дай Бог, будет материал, в котором что-то не так, тогда комиссии, прокуратура, суд, Роскомнадзор, еще есть множество ведомств, которые прихлопнут любое СМИ за 5 секунд,

Отечественная история

если что-то там будет не то. Мы знаем примеры, что это было, может быть, не в Бурятии. Но вот помните “Пульс-радио”, там, правда, в связи с другой проблемой, но вот… “ОТБ”, вдруг у него лицензия закончилась» (ПМ: информант 2) [I]. Отстаивая свою позицию прямого неучастия в продвижении тех или иных кандидатов, представители СМИ, в частности, полагают, что их незаслуженно считают «желтой прессой». Приведем высказывание тележурналиста ТРК «Ариг Ус»: Модератор: То есть в СМИ нет таких групп, которые использовали бы этничность как ресурс в предвыборных технологиях? Участник: Это запрещено законом. Это просто невозможно сделать. Другое дело, что есть черные технологии. Вот если официальный агитационный материал, который в избиркоме утвержден, там уже все посмотрели и вычитали. Вот он расклеивается. А выходит черный материал, который неизвестно кем отпечатан. Этим кандидатом или его соперником, этим лицом – там может быть написано все что угодно. Люди, которые пишут и тот и другой материал, это, как правило, одни и те же люди. Но это не средства массовой информации. Это уже черные технологии…» (ПМ: информант 2) [I]. Таким образом, для рядового избирателя в процессе этнической мобилизации стоит сложная задача – продемонстрировать свои политические пристрастия. Ввиду обилия информационного шума выбор чаще приобретает иррацио нальный характер или основывается на продвижении локальных и групповых интересов. В ситуации нерешенности социально-экономических проблем, ослабления гражданской идентичности происходит консервация этнической политической элиты, ее неспособность трансформировать экономическое и социально-политическое пространство региона. Имеющиеся в республике персоны, выдвигающие радикальные лозунги смены политической элиты, региона-

50

Вестник БНЦ СО РАН

лизации и этноцентризма, представляют меньшинство некритичного уровня, так как они не имеют обширного лагеря поддержки населения. Регулярно они пытаются поднять градус социального недовольства в социальных сетях и различного рода общественных дискуссиях. Однако их ресурсы ограничены жестким контролем со стороны федеральных и республиканских структур. Так, в последние годы была принята федеральная целевая программа «Укрепление единства российской нации и этнокультурное развитие народов России (2014–2020 годы)», создано Федеральное агентство по делам национальностей (2015), Федеральная служба войск национальной гвардии РФ (2016). Данные институцио нальные изменения, модификация повестки в сторону укрепления безопасности, мониторинг оппозиционных и экстремистских материалов и особое внимание со стороны центра к полиэтничным республикам блокируют идео логию этнического конструктивизма. Вместе с тем общефедеральный вектор консервации усугубляет латентные противоречия в структуре государственного и муниципального управления, во взаимоотношениях кадров губернаторского корпуса и местных элит. В этом контексте политизация этничности в обследуемом этносоциальном поле Бурятии ситуативна, инструментально используется в электоральных технологиях и является индикатором накопления социальных и этнокультурных проблем. Федеральным законодательством были введены меры по привлечению к уголовной ответственности лиц, разместивших на своих страницах (пабликах) в социальных сетях фотографий, роликов, постов, репостов и комментариев, имеющих признаки экстремизма. В 2016 г. Госдумой России были приняты дополнения к закону 282, ч. 1 «Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства» Уголовного кодекса России, которые предусматривают наказание за публика-

Отечественная история

цию в СМИ материалов, возбуждающих ненависть по признакам пола, расы, национальности, языка, происхождения, отношения к религии, а равно принадлежности к какой-либо социальной группе. В рамках данного правоприменения расширяется толкование «за публикацию в СМИ» – высказываний в Интернете (постов в любой форме, будь то слова, рисунок, фото, видео, аудио) и репостов. Неопределенность ситуации возникает в связи с различиями в трактовке этнических (в случае национальных рес публик) или религиозных ценностей и общественной деятельностью создателя сайта или паблика. Тот контент, который создает (репостит) и транслирует в Интернете пользователь социальных сетей, находится на грани публичного и приватного. Частное мнение, выраженное им на своей странице в социальной сети, может трактоваться как призыв, хотя пользователь его мог и не подразумевать. Наиболее неоднозначным моментом в избирательном правоприменении закона является лингвистическая экспертиза текстов, основанная на субъективном и формальном толковании. В итоге возникает сложная коллизия, в которой органы власти вводят регулирование в цифровом мире, блокируются по требованиям Федеральной службы по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций РФ некоторые сайты, страницы и сообщества в социальных сетях, локализованных на территории России. Было бы односторонним определение Интернета только в качестве деструктивной среды. Специфика виртуальной коммуникации для интернет-аудитории предопределяет репродуцирование, в частности, темы бурятской идентичности. Из обзора виртуальных сообществ в социальных сетях: «Вконтакте», «Одноклассники», «Facebook», исходим, что на данный момент группы освещают вопросы бурятской этничности, среди них: традиционное питание, этническая одежда, этническая музыка и хореография, тра-

51

Вестник БНЦ СО РАН

диционные игры, этнические праздники, ремесла, туризм и отдых в традиционном жилище. Сообщения, видео, реклама и этнические комиксы на страницах данных сообществ (пабликов) становятся новым инструментом выражения этнической идентичности в виртуальной форме. В частности, по запросу «буряты» самая популярная в Бурятии социальная сеть «Вконтакте» определяет 2019 групп, из них 24 сообщества имеют более 10000 подписчиков, 206 пабликов насчитывают участников более 1000 человек, 561 – более 100 человек. Безусловно, в данных сообществах не обязательно фигурируют только буряты, есть и русские, и представители других национальностей. География участников не ограничивается жителями Бурятии, присутствуют представители Забайкальского края, Иркутской области, других регионов России, а также европейских стран (Чехии, Германии, Испании) и США. В этой связи группы нельзя назвать строго этносообществами. Как правило, указанные сообщества объединяют любителей спорта, покупателей фермерских или крафтовых продуктов, автолюбителей, туристов и т. п. В бурятских пабликах доминируют новостные ленты, наиболее крупными из которых являются «БУРЯТИЯ ОНЛАЙН» (68223 подписчика), «Аноним 03 Бурятия» (50852), «Настоящие буряты» (27900), «Родная Бурятия» (21402 подписчика). Стоит отметить, что коммуникация происходит на русском языке, доля публикаций на бурятском языке мизерна. В использовании аватаров (визуальных образов групп) бурятские этносообщества применяют креативные графические сюжеты, иронические заметки, среди которых часто фигурируют тема национального блюда – буузы, стилизованные национальные орнаменты, изображения бурятских девушек в национальной одежде, степных пейзажей, памятника Ленину на площади Советов г. Улан-Удэ («Голова»), знаменитых бурят, выполняющих роль этнических символов. Активизация постов (сообщений),

Отечественная история

посвященных этническим символам, имеет событийный характер, например в связи с участием и победой национального театра «Байкал» в конкурсе «Танцуют все!» на российском государственном телеканале весной 2017 г. В социальных сетях �� Instagram�� , Youtube�� , Facebook�� , Вконтакте и др. в течение туров проекта росло количество отзывов о театре, которые обеспечили присуждение ему первого места в конкурсе. Тем самым был создан прецедент народной поддержки и закрепление этнического бренда – театра танца и песни «Байкал». Поскольку изучение публикаций, содержащих «язык вражды» в Интернете, является отдельным социально-лингвистическим исследованием, для примера мы можем привести ряд суждений экспертов, которые включены в коммуникационное поле о так называемых «наших» и «ненаших». Негативной была реакция армянской диаспоры на «заказные» статьи: например, в 2015 г. в газете «Московский комсомолец» публикация «Армянский крест» содержала некорректные высказывания, эксперты признали «указание на национальность в СМИ при публикации материалов криминального характера» (ПМ: информант 3) [I]. В этой связи можно допустить, что хотя случаи применения дискриминационных высказываний журналистами исключительны, но все же имеют место. «Язык вражды» публично проявился в Респуб лике Бурятия в марте 2017 г. по отношению к мигрантам. Конфликт произошел между организацией ветеранов боевых действий «Боевое братство» и кыргызской диаспорой. Событие, случившееся на вещевом рынке и переросшее в призывы около 200 бурят извиниться торговцу кыргызской национальности за нанесенные оскорбления перед пожилой покупательницей бурятской национальности, являлось показательным, поскольку происходило на площади им. Д. Банзарова у Дома дружбы народов с привлечением сотрудников МВД. Данный конфликт был исчерпан, но послужил фоном для

52

Вестник БНЦ СО РАН

артикуляции деструктивной лексики как о бурятах, так и кыргызах в Интернете. Так, ролик «сотни бурят призвали к ответу киргизскую диаспору в г. Улан-Удэ» (автор res dar) в социальной сети youtube. ru�� набрал 161719 просмотров и 2120 комментариев, в т. ч. оскорбительного содержания. Это означает, что латентные процессы разжигания ненависти, не переходящие в негативное развитие событий в офф-лайн-режиме продолжают расширяться в онлайн-режиме. Как указывает к.п.н., доцент БГУ А. В. Камбаев: «Мне кажется, что сегодня мы стали заложниками той ситуации, когда мы объявили о том, что у нас толерантная республика. И эта ситуация приводит к тому, что, в принципе, проблемы нет. …Вся эта ситуация, на мой взгляд, напоминает проблему с больным, которому до конца не поставили диагноз. То есть он болеет, и симптомы глушатся и глушатся, где-то мероприятия, где-то праздники, где-то хороводы, где-то пляски. Дали таблеточку, все нормально, опять стабильненько. А до конца, какой диагноз-то, что мы из себя сейчас представляем на данном этапе, мы до конца и не получили. А, может быть, немножечко отпустить ситуацию и посмотреть, что будет? И тогда на этом этапе, может быть, появятся те люди и лидеры общественного мнения, и начнут уже в открытую высказывать какие-то вещи, которые уже можно было зафиксировать и уже с ними конкретно работать» (ПМ: информант 4) [I]. В дальнейшем такая конкурентная борьба за коммуникационное пространство, в котором могут присутствовать как обычные граждане, так и вероятные деструктивные организации, может нарастать, так как публичная политика начинает перемещаться в Интернет, медиаресурсы сосредотачиваются в электронных аналогах. Как отмечает автор концепции сетевого общества М. Кастельс, «в условиях снижения роли традиционных социально-политических институтов осо знание представителями правящих элит необходимости вступить в борьбу за сети

Отечественная история

горизонтальной коммуникации делает неизбежным новый раунд противостояния в коммуникационном пространстве»

53

Вестник БНЦ СО РАН

[Castells 2007: 243; (цит. по: Ефременко 2013: 60)].

Примечание [I] Полевые материалы. Интервью проводилось в феврале 2017 г. на экспертной площадке, посвященной проблемам межнациональных отношений в РБ по заказу Комитета по межнациональным отношениям, связям с общественными, религиозными объединениями и информации Администрации Главы Республики Бурятия и Правительства Республики Бурятия. Проведение экспертной площадки было организовано и проанализировано сектором социологии ИМБТ СО РАН (информанты: 1. Д. Д. Амоголонова, д.и.н., в.н.с. ИМБТ СО РАН; 2. Г. Галсанов, тележурналист ТК «Ариг Ус»; 3. И. Озеров, журналист «Эхо Москвы»; 4. А. В. Камбаев, к.п.н., доцент БГУ). Литература Бест Дж. Социальные проблемы / Дж. Бест // Социальные проблемы: конструкционистское прочтение. – Казань: Изд-во Казанск. ун-та, 2007. – С. 26–51. Ибарра П., Китсьюз Дж. Дискурс выдвижения утверждений-требований и просторечные ресурсы / П. Ибарра, Дж. Китсьюз // Социальные проблемы: конструкционистское прочтение. – Казань: Изд-во Казанск. ун-та, 2007. – С. 55–114. Ефременко Д. В. Мануэль Кастельс о власти и коммуникации в сетевом обществе (сводный реферат) / Д. В. Ефременко, М. Е. Соколова // Социальные сети и виртуальные сетевые общества: сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН Центр социал. науч.-информ. исслед. / отв. pед. Л. Н. Верченов, Д. В. Ефременко, В. И. Тищенко. – М., 2013. – 360 с. Родионова Р. Бурятия охвачена Интернетом больше, чем телевидением. Сетевое издание «МК в Бурятии». 2015. 31 мая [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://ulan.mk.ru/ articles/2017/05/31/buryatiya-okhvachena-internetom-bolshe-chem-televideniem.html (дата обращения: 25.08.2017). Castells M. Communication, power and counter-power in the network society / M. Castells // International j. of communication. – 2007. – Vol. 1. – P. 238–266.

Всемирная история

54

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 94(5) ББК 63.3(5)

Б. В. Базаров, А. Г. Гомбожапов ГОРОДА В СИСТЕМЕ ТОРГОВЫХ ПУТЕЙ ВНУТРЕННЕЙ АЗИИ (к вопросу о векторах развития торговых отношений в Новое время) Рассмотрены города монгольского пространства как важные структурные элементы торгово-экономической системы, сложившейся после геополитического раздела Внутренней Азии между Россией и Китаем. Показаны особенности развития и функционирования городов в зависимости от внешнеполитических факторов и конъюнктуры мирового рынка. Ключевые слова: торговля, города, Кяхта, торговые пути.

B. V. Bazarov, A. G. Gombozhapov TOWNS IN THE TRADE ROUTE SYSTEM OF INNER ASIA (Toward the Issue of Trade Relationships Development Vector in the Early Modern Period) The article examines towns in the Mongolian expanse as important structural elements of the trading and economic system that came to being after the geopolitical division of Inner Asia between Russia and China. It shows the specifics of development and functioning of towns depending on foreign policy factors and world market conditions. Keywords: trade, towns, Kyakhta, trade routes.

XVII

�� в. стал во многих отношениях рубежным веком для народов Внутренней Азии. Геополитический раздел между обретающей имперские черты Россией и Китаем подвел черту исторической самостоятельности кочевых политий. Разные территории формировались в различной исторической обстановке, поэтому трансграничное взаимодействие России и цинского Китая несло в себе неповторимое своеобразие и только подчеркнуло центробежные характеристики для монгольского мира и новую централизацию в рамках нового геополитического процесса. Продвижение русских казаков на Восток совпало с процессом подчи-

нения монгольских ханств империей Цин. Кочевой мир оказался замкнут в контуре расширяющихся земледельческих государств, утратив политическую и экономическую значимость. Установление непосредственных контактов между Россией и Китаем оттеснило кочевников, как активных участников и посредников в сухопутной международной торговле, на вторые роли. Исторически сложившаяся система межрегиональных обменов уступила место новым мир-системным связям. Трансевразийские торговые пути, соединявшие Китай и Европу, получили новый импульс, оказавшись в пространстве единого централизованного государства. В

БАЗАРОВ Борис Ванданович – академик РАН, директор Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: bazarov60@mail. ru. ГОМБОЖАПОВ Александр Дмитриевич – кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник, координатор отдела истории и культуры Центральной Азии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: agombozh@gmail.ru.

Всемирная история

55

этих обстоятельствах в историко-культурном пространстве монгольских народов возникли совершенно иные векторы развития. Соприкосновение территорий двух крупных государств определило необходимость выработать общие принципы взаимодействия и сотрудничества, в т. ч. это касалось регулирования торгово-экономических связей. Статьи Нерчинского договора 1689 г. устанавливали общие правила для торговых сношений между Россией и Китаем. В 1690, 1692, 1696 гг. были отправлены казенные торговые караваны из России в Китай, что положило начало регулярным торговым связям между двумя странами [Сладковский 1974]. На протяжении длительного времени караванная торговля, казенная и частная, оставалась единственной формой торговых сношений. Она требовала больших расходов, в то время как вложенные средства оборачивались в течение долгого периода. Более динамично торгово-экономические связи стали развиваться с заключением в 1727 г. Кяхтинского договора, статьи которого о торговле и границе санкционировали учреждение двух приграничных торговых слобод. Согласно статьям данного договора, частная купеческая торговля из Урги переносилась в приграничные районы. Это было связано с опасением ослабления маньчжурского влияния в регионе из-за развития русскомонгольских торговых отношений. Открывались два пункта на границе: Кяхта и Цурухайтуй (современный Приаргунск). С подписанием Кяхтинского договора были заложены правовые основы приграничной торговли, которая стала преобладающей формой торговых отношений России и Китая. Казенная и частная форма караванной торговли была практически вытеснена динамично развивавшейся приграничной торговлей. Именно динамика товарооборота кяхтинской коммерции определяла картину русско-китайских торговых отношений вплоть до второй половины XIX в. Дея-

Вестник БНЦ СО РАН

тельность другой пограничной торговой слободы – Цурухайтуй – в силу географической удаленности от основных торговых маршрутов и крайне невыгодного расположения не смогла выйти за рамки узкорегиональной торговли, ограничиваясь потребностями населения Нерчинского воеводства [Там же]. Кяхта – торговая слобода – была основана в трех верстах от Троицко-Савской пограничной крепости. Последняя была заложена графом С. Л. Владиславичем (Рагузинским) вскоре после подписания Кяхтинского договора. Им же было дано поручение о строительстве Кяхтинской слободы. Первые торги в Кяхте открылись 25 августа 1728 г. Кяхтинский торг в свой начальный период не принес ожидаемых выгод. Сдерживающим фактором для развития частнокупеческого торга стало то, что торговля пушниной, пользующаяся наибольшим спросом, была монополизирована государством. Пушнина оставалась основной статьей казенной караванной торговли. Не менее значимым препятствием, на которое следует указать, была сложность таможенной системы с высокими пошлинами. Эти ограничения привели к контрабандному ввозу товаров, объемы которого росли особенно заметно в периоды приостановки торговли. Перерывы в торге были вызваны по большей части приграничными инцидентами, а также нарушениями статей Кяхтинского договора [Кяхта – Маймачен... 2014]. Следует особо подчеркнуть, что торговые отношения между Россией и Китаем всегда сопровождались политическими мотивами. Несмотря на их очевидный взаимовыгодный характер, цинские власти руководствовались в первую очередь соображениями идеологии и государственными интересами в регионе. «Проблемы внешней торговли цинское правительство рассматривало и оценивало сквозь призму политики управления “варварами” и с учетом бесспорного приоритета политико-престижных интере-

Всемирная история

сов империи. Прекрасно сознавая, сколь действенной мерой в их руках является ограничение торговли, цинские власти на протяжении всего XVIII века активно использовали этот рычаг, особенно во взаимоотношениях с монгольскими ханствами и Россией» [История Северо-Восточного Китая... 1987: 220]. Существенным было также то обстоятельство, что «китайские купцы с самого возникновения торговых сношений с русскими составляли так называемые фузы, или общества купцов, целью которых было, во-первых, увеличивать накопления, а во-вторых, держать постоянно высокие цены на свои товары. Русские же купцы приезжали и менялись с китайцами товарами совершенно свободно, без всякой договоренности между собой» [Там же: 226]. Принципы организации данных торговых обществ были довольны просты, но эффективны. Годовые доходы от оборота капитала не подлежали полному распределению среди участников до окончания срока контракта. Вкладчикам-компаньонам независимо от размера внесенного пая выплачивались ежегодно равные суммы серебра для содержания. Оставшаяся сумма от полученного дохода за вычетом необходимых расходов шла на наращение общего капитала [Позднеев 1896: 259]. Торговые операции были поставлены под контроль приграничных властей. Так, в соответствии с инструкциями цинских властей, на местах надлежало регулировать объемы товаров, поддерживать высокие цены за счет ограниченного предложения, следить за пропорциями привоза товаров в Кяхту согласно оборотам компаний. «Кто привезет излишнюю пропорцию товаров против определенной ему обществом, у того задержать их до предбудущей его очереди и ни под каким предлогом не впускать их в Кяхту, дабы тем не нарушать порядка общей пропорции и не выпускать из виду цели к уменьшению ея» [Сладковский 1974: 378].

56

Вестник БНЦ СО РАН

Некоторую динамику роста кяхтинской торговле принесло перенесение туда государственных закупок ревеня, корни которого имели большое значение как экспортный товар на европейский рынок [Там же: 148]. От перепродажи его в другие страны, в частности Швецию, Россия получала значительную выгоду, обменивая на необходимые для себя товары – табак, стекло, ткани, посуду и др. [Чимитдоржиев 1979: 88]. С прекращением казенной караванной торговли (1762 г.) и отменой правительством монополии на торговлю пушниной товарооборот в Кяхте резко возрастает. С этого времени русско-китайская торговля была полностью перенесена в приграничье Кяхта – Маймачен. Вместе с тем росло значение Кяхты как транзитного пункта для европейских товаров на пути в Китай. Через Кяхту экспортировалась иностранная пушнина: морские бобры, рыси, выдры, кролики. Особенно было заметно преобладание транзитных товаров в экспорте сукна [Тагаров 2014]. Основным товаром, принесшим Кяхте славу «Песчаной Венеции», стал чай, который в торговых операциях к середине XIX�� в. занял доминирующую позицию. На его долю приходилось 95 % стоимости русского импорта через Кяхту. К транспортировке чая по маршруту Калган – Урга – Кяхта привлекались монголы, которые подряжались к китайским купцам. Сетью караванных путей была покрыта вся Восточная Монголия. «Это была целая отрасль, которая давала дополнительный заработок монгольскому населению (до 2 млн руб. в год)» [Единархова 2003: 94]. С 40-х гг. �� XIX�� в. вследствие протекционистских мер, принятых правительством России, а также ростом объемов морской торговли Китая с европейскими странами, доля транзитных товаров из Европы снизилась. Со второй половины XIX в. можно говорить, что кяхтинский торг приобрел значение внутрироссийского [Хохлов 1989].

Всемирная история

57

Медленный упадок кяхтинской торговли был связан с потерей монопольного положения в поставках чая [Субботин 1892]. Это происходило из-за ввоза чая в больших объемах через западные границы России. С открытием дополнительного пункта легальной русско-китайской торговли в Синьцзяне по Кульджинскому договору 1851 г. Кяхта окончательно утратила роль основного центра торговли России с Китаем. Торговый тракт Кяхта – Урга – Калган, по которому проходили караванные пути, способствовал становлению и развитию собственно монгольских городов как торговых центров для местного населения. Основанные по большей части по причинам административно-политического и религиозного характера, вскоре они приобретают важное экономическое значение. Монастырь «Их хурээ», где располагалась резиденция главы буддийской церкви Монголии, был местом скопления большого количества населения. Естественно, это не могло не привлечь внимания китайских торговцев. Разросшиеся торговые лавки неоднократно становились предметом тяжб между ургинским монастырем и китайскими купцами. Урга – религиозный центр Монголии – во второй половине XIX в. приобрела значение крупнейшего рынка сбыта ввозимых товаров и закупки скотоводческой продукции. Город играл важную роль и как важный пункт русской транзитной торговли с Китаем. В отличие от приграничного пункта Кяхта – Маймачен и Урги, совсем иную картину представляют города, удаленные от основных торговых путей. Усиление маньчжурского влияния на монгольские ханства привело к созданию целостной системы управления территориями. Центрами организации управления стали города. Города, основанные цинскими властями для административного и военного присутствия, стали для монгольских кочевников основным местом бартерной

Вестник БНЦ СО РАН

торговли. Такими городами были Улясутай и Кобдо. В системе управления Внешней Монголией Улясутайское наместничество обладало всей полнотой военной и гражданской власти. С основанием крепости в местности Улясутай в 1767 г. начинается проникновение китайских купцов. Со временем вокруг крепости появилось купеческое поселение – Маймачен. Торговля шла преимущественно предметами широкого потребления: шелковыми и бумажными тканями, чаем, табаком, крупами, металлическими, фарфоровыми и глиняными изделиями, предметами домашнего обихода и ламаистского культа. После окончательного присоединения Джунгарского ханства цинское правительство провело ряд административно-территориальных изменений, целью которых было усиление цинского господства над Западной Монголией. Был создан особый Кобдоский округ, глава которого цаньцзань дачэнь имел самые широкие полномочия. Городские крепости Кобдо, так же как и улясутайские, вскоре были окружены торговыми поселениями. Известный русский путешественник М. В. Певцов оставил следующее описание Кобдо: «Торговое значение этого города заключается главным образом в существовании в нем нескольких больших товарных складов, принадлежащих богатым китайским коммерческим компаниям. Часть товара из этих складов продается на месте приезжим монголам и мелким китайским торговцам, содержащим лавочки в городе, но главная масса его сбывается внутри страны. Компании отправляют товар в окрестности страны с приказчиками, которые развозят его по кочевьям, продают в лавках, открытых этими компаниями в монастырях, княжеских ставках и вообще бойких местах северо-западной Монголии» [1883: 21]. Импульс их развитию как центров торговли и обмена был придан с подпи-

Всемирная история

санием серии договоров – Айгунского (1858), Тяньцзинского (1858) и Пекинского (1860), разрешавших торговлю по всей русско-китайской границе. Необходимость заключения этих договоров определялась внутренней логикой дальнейшего урегулирования правовой базы формирования русско-китайской границы в условиях хозяйственного освоения дальневосточного региона, а также усилением влияния европейских держав на цинское правительство. Согласно правилам сухопутной торговли (1862) между Россией и Китаем, купцам было разрешено беспошлинно торговать на всей территории Монголии. Во второй половине XIX в. после подписания Пекинского договора вдоль цинской границы стали устраиваться специальные пункты перехода границы для торговцев и караванов в дополнение к Кяхтинскому пункту. С 1869 г. со стороны Енисейской, Иркутской губерний и Забайкальской области, граничивших с кобдоским, улясутайским, ургинским и хайларским наместничествами, были устроены 11 пунктов перехода границы. В 1875 г. вдоль пограничной линии с Россией утверждены и открыты уже 22 пункта пересечения границы [Монгольские народы... 2016: 2012]. Первопроходцами в торговле Северо-Западной Монголии стали представители бийского купечества [Единархова 2003]. Надо отметить, что в начале русское купечество в Кобдо и Улясутае столкнулось с серьезной конкуренцией с китайским торгово-ростовщическим капиталом. Поэтому эти города были местом хранения товаров для дальнейшей продажи в сельской местности (по хошунам). «Кобдо и Улиастай – города с небольшим населением, к тому же здесь исторически преобладала китайская торговля, поэтому они не смогли стать крупными рынками для сбыта русских товаров» [Единархова 2003: 106]. Вместе с тем русские купцы с отменой ограничений в торговле на террито-

58

Вестник БНЦ СО РАН

рии Монголии смогли переломить ситуацию в свою пользу в окрестностях этих городов. А. М. Позднеев отмечает, что «относительно объема и значения торговли пекинских лавок следует сказать, что если в прошлую свою поездку мы замечали о невозможности здесь конкуренции с пекинцами русских торговцев, то, при изменившихся с начала 1880-х годов условиях русской торговли, вскоре оказалось наоборот, что пекинцы не могут уже конкурировать с русскими. Благодаря широкой приемке всякого монгольского сырья и всех видов монгольского скота в обмен на русские произведения, наши мелочные торговцы довели дело до того, что во второй половине 1880-х годов по крайней мере ¾ окружного населения степи одевалось исключительно в русские бумажные ткани» [Позднеев 1896: 266]. К рубежу XIX–XX вв. устойчивые позиции и широкое присутствие русского купеческого капитала в Монголии стало более чем очевидным. События, разыгравшиеся в первые десятилетия XX�� в., расставили новые акценты и обозначили качественно новый период в развитии монгольских городов. За период, прошедший с момента включения Внешней Монголии в состав империи Цин до обретения независимости Монголии, произошли кардинальные сдвиги. Впервые в истории Внутренней Азии территории кочевников стали подвластны оседлым государствам – России и Китаю. Непосредственное сопряжение региональных мир-систем позволило выстроить интегральную трансевразийскую инфраструктуру. Территория Монголии стала главным транзитным коридором для товаропотока как в западном, так и восточном направлениях. Роль кочевников свелась к обслуживанию этих торговых путей. Лишь с развитием морской торговли значение сухопутных торговых путей снижается до регионального. Эволюцию претерпели и формы торговых отношений кочевников с зем-

Всемирная история

59

ледельческим миром. Существовавшая на протяжении веков пограничная торговля кочевников с Китаем была перенесена в города. Возникшие как центры военной и гражданской власти, вскоре они приобрели важное торговое значе-

Вестник БНЦ СО РАН

ние для кочевников. В истории бурных взаимоотношений кочевников с Китаем, где страницы пестрели требованиями по открытию приграничных рынков, была подведена окончательная черта.

Статья подготовлена при финансовой поддержке Российского научного фонда. Проект № 4-18-00552 «Монгольские народы: исторический опыт трансформации кочевых сообществ Азии».

Литература Единархова Н. Е. Русские в Монголии: основные этапы и формы экономической деятельности (1861–1921 гг.) / Н. Е. Единархова. – Иркутск: Оттиск, 2003. – 252 с. История Северо-Восточного Китая XVII–XX вв. / гл. ред. А. И. Крушанов. – Владивосток: Дальневост. кн. изд-во, 1987. – 422 с. Кяхта – Маймачен. Прообразы свободных экономических зон в Российской империи: история, современность, перспективы / отв. ред. Л. Б. Жабаева. – Улан-Удэ: Изд-во ФГБОУ ВПО «БГСХА», 2014. – 201 с. Монгольские народы: исторический опыт трансформации кочевых сообществ Азии / отв. ред. Б. В. Базаров. – Иркутск: Оттиск, 2016. – 624 с. Мясников В. С. История Северо-Восточного Китая XVII–XX вв. Кн. 1. Маньчжурия в эпоху феодализма (XVII – начало ХХ в.) / В. С. Мясников, Б. Г. Сапожников, Ф. В. Соловьев и др. – Владивосток: Дальневосточное кн. изд-во, 1987. – 424 с. Певцов М. В. Очерк путешествия по Монголии и северным провинциям Внутреннего Китая / М. В. Певцов. – Омск, 1883. – 354 с. Позднеев А. М. Монголия и монголы. Результаты поездки в Монголию в 1892– 1893 гг.: В 2 т. Т. 1. Дневник и маршрут 1892 года / А. М. Позднеев; Русское Географическое общество. – СПб.: Тип. Имп. акад. наук, 1896. – 696 с. Самойлов Н. А. Кяхта и Маймачен: геокультурное пространство взаимодействия России и Китая в XVIII–XIX вв. / Н. А. Самойлов // Вестник СПбГУ. – 2009. – № 4. – С. 190–197. Сладковский М. И. История торгово-экономическийх отношений народов России с Китаем (до 1917 г.) / М. И. Сладковский. – М.: Наука, 1974. – 439 с. Тагаров Ж. З. Русско-китайская торговля через Кяхту и ее значение для развития торговых отношений России и Монголии / Ж. З. Тагаров // Россия и Монголия в начале XX века: дипломатия, экономика, наука. Кн. 3, ч. 1: Статьи участников 3-й междунар. науч.-практ. конф. – Иркутск; Улан-Батор: Изд-во БГУЭП, 2014. – С. 172–177. Хохлов А. Н. Кяхта и кяхтинская торговля (20-е гг. XVIII в. – середина XIX в.) / А. Н. Хохлов // Бурятия XVII – начала XIX в. Экономика и социально-культурные процессы. – Новосибирск: Наука, Сиб. отд-ние, 1989. – С. 15–50. Чай и чайная торговля в России и других государствах / сост. А. П. Субботин. – СПб.: Тип. Северного телеграфного агентства, 1892. – 706 с. Чимитдоржиев Ш. Б. Русско-монгольские торговые связи в XVII�� –�� XVIII�� вв. (через Забайкалье и Кяхту) / Ш. Б. Чимитдоржиев // Кяхте – 250 лет. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1978. – С. 80–91.

Всемирная история

60

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 39 ББК 63.5

Д. Б. Батоева ТЕРРИТОРИЯ МАНЬЧЖУРИИ КАК РЕГИОН ИНТЕНСИВНОГО ЭТНОКУЛЬТУРНОГО КОНТАКТИРОВАНИЯ МОНГОЛОВ И ТУНГУСОМАНЬЧЖУРОВ На примерах из истории государственных образований на территории Маньчжурии прослеживается этническое взаимодействие монгольских и тунгусо-маньчжурских племен на протяжении средневековья, а также затрагивается вопрос об ассимиляции монголов в среде маньчжуров. Особый интерес представляет организация административных военно-гражданских единиц, в которые в эпоху Цин включались монгольские по происхождению подданные. Ключевые слова: этнокультурные связи, маньчжуры, процессы сближения, ассимиляция, брачные связи, монголы.

D. B. Batoeva MANCHURIA AS A REGION OF INTENSE ETHNOCULTURAL CONTACT OF THE MONGOLS AND THE MANCHU-TUNGUS PEOPLES The article traces the development of ethnic interaction of the Mongol and Manchu-Tungus tribes during the Middle Ages. The issue of incorporation of Mongols into the Qing admini strative military-civilian units and their assimilation among the Manchus are also discussed. Keywords: ethnocultural relations, ethnocultural rapprochement, manchu, assimilation, incorporation, marriage, mongol.

М

онгольские и тунгусо-маньчжурские племена, впоследствии составившие маньчжурский народ, были тесно связаны на протяжении многих веков. В какой-то степени можно говорить о том, что большие или меньшие связи прослеживаются почти с самого начала зафиксированной в источниках истории региона, называемого Маньчжурией (в западной традиции), или Дунбэем (в принятой сейчас в КНР терминологии). Древние и раннесредневековые племенные союзы и государственные образования – такие как дун-ху, Сяньби и Фуюй, отмеченные в китайских летописях, – непременно либо граничат

с племенами, интерпретируемыми как тунгусские, либо в их культуре (и, возможно, населении) тунгусский элемент составляет существенный пласт. В эпоху расцвета и падения империи киданей монголо-тунгусское взаимодействие проявляется в полной мере. Среди версий этногенеза самих киданей долгое время бытовало признание их тунгусами либо народом смешанного монголо-тунгусского происхождения [Таскин 1979: 24]. Будучи завоеванными киданями, тунгусские государства и племена (Бохай, Мохэ, Чжурчжени) играли, тем не менее, существенную роль в жизни империи. Бохайцы были этнической груп-

БАТОЕВА Дарима Баторовна – кандидат исторических наук, младший научный сотрудник отдела истории и культуры Центральной Азии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail:darimab@yandex.ru.

Всемирная история

61

пой, из которой (помимо самих киданей) рекрутировались чиновники империи рангом до генерал-губернаторов [Таскин 1979: 303]. Вероятно, уже тогда началось (или усилилось) проникновение бохайского этнического элемента в состав киданьского этноса. В «Ляо-ши» отмечалось, что киданьский император, завое вав Бохай, создал государство Дундань (Восточная Кидань) и поставил своего сына управлять им. Кидани тем самым предприняли попытку сделать Бохай своим вассалом, но все-таки оставляли его государством. Тем не менее бохайцы не смирились и подняли восстание. Императору Абаоцзи удалось, воспользовавшись раздорами среди повстанцев, подавить выступление без войны, но в правление Дэгуана несколько тысяч семей бохайцев переселили в район г. Ляо ян, где кидани построили южную столицу (позднее переименованную в восточную) [Там же: 503]. Одновременно с вынужденным переселением бохайцев основание столичного города не могло не вызвать и переселения туда же киданей. Столь масштабные миграции, образование смешанных в этническом плане административных единиц и вполне солидный общественный статус бохайцев неминуемо должны были приводить к некоторому их сближению с киданями путем браков хотя бы на уровне простонародья. Много позднее, при падении киданьской империи под ударами «диких чжурчженей», часть киданей во главе с Елюем Даши ушла далеко на запад, где предположительно образовала государство кара-кытаев, от которого откололось Найманское ханство. Еще век спустя оба этих государства были завоеваны монголами Чингисхана, а вызванные реформами и завоеваниями тех лет передвижения племен привели к тому, что часть найманов оказалась в восточной части современной Внутренней Монголии. Так, возможно, часть потомков киданей смогла вернуться к региону, где зарождалась их государственность. При возвышении

Вестник БНЦ СО РАН

маньчжуров и завоевательных походах Нурхаци и Хунтайджи (Абахая) история сделала еще более замысловатый оборот. Найманы, как и многие другие восточномонгольские племена, рано попали в орбиту маньчжурской политики, приняли подданство Цинской империи и часть их оказалась в составе маньчжурских (sic!) восьми знамен. Род найман упоминается в маньчжуроязычной версии «Полного описания маньчжурских племен и родов восьми знамен». В 1641 г. найманский Дархан жун-ван Гунчог перечисляется в числе монгольских князей, участвовавших в походе на Китай с маньчжурами [Цэрэндорж 2014: 265]. На примере киданей и бохайцев, найманов и маньчжуров мы видим, что этническое взаимодействие монгольских и тунгусо-маньчжурских народов имеет долгую и интересную историю. И это лишь очень малая часть взаимного проникновения этнических элементов на всем протяжении условных границ расселения народов данных языковых групп. Мы не рассматриваем контактирование и взаимовлияние монголов и тунгусов Сибири, в частности бурят и эвенков, что является отдельной огромной темой. В данной статье нас интересует контактная зона, сложившаяся на территории исторической Маньчжурии. Хронология же этнического взаимодействия, уходя началом в глубокую древность, фактически не завершается и с падением Цинской империи. О. Латтимор подчеркивал большую роль монголов в Маньчжурии даже в первой трети ХХ в. и предостерегал от слишком узкого трактования понятия «Восточная Внутренняя Монголия». Зачастую под этим термином понимается только Барга и провинция Жэхэ, тогда как на самом деле они составляли только четверть всей территории восточных монголов. Общую численность монголов там Латтимор склонен был исчислять в 2 миллиона, считая их вторым по значимости «расовым меньшинством» в регионе, пусть и при небольшой их доле в

Всемирная история

общей численности населения [Lattimore 1934: 41]. Говоря о значении монголов в Маньчжурии в тот период, нельзя забывать о том, что снижение их доли в населении было вызвано прежде всего активной миграцией китайцев, которая по-настоящему началась со второй половины XIX в. До того доля монголов была значительной, а при учете монголов, зачисленных в маньчжурские знамена и успевших сильно оманьчжуриться, можно говорить о том, что ранее, на заре становления маньчжурской государственности, монголы могли представлять собой важнейшую политическую силу в регионе. Даже если не считать владения хорчинов в конце �� XVI�� в. частью позднее сформировавшейся Маньчжурии, следует помнить, что уже тогда в бассейне Нонни расселились горлосы. А намного раньше в самом сердце Маньчжурии огромным влиянием обладала ветвь племени тумэт. Как далее будет показано подробнее, в отдельные периоды до успешных завоевательных походов Нурхаци монголы смогли сформировать крупный политический альянс, влияние которого на востоке простиралось до побережья Тихого океана и северных владений Кореи. В тех частях исторической Маньчжурии, где находились контактные зоны монгольского и тунгусо-маньчжурского языковых ареалов, процессы сближения этнических групп издавна шли своим чередом, без влияния государства Нурхаци. Крупнейшее из маньчжурских объединений – так называемое объединение Хулун, или Хайси, состояло из четырех княжеств – Ехэ, Хада, Ула и Хойфа. Из них правящий клан Хойфа состоял из выходцев северных районов, а Хада, Ехэ и Ула возглавлялись родом Нара. В XVI в. лидерство у рода Нара было отобрано монголами из племени тумэт, или хаянха тумэт [Daičing 2013: 12]. Представитель этого племени Шингэ Дархан, как сообщается в маньчжурских хрониках, прибыл из местности Чжан и прогнал живших в хулунской земле Нара. Заселив территорию Нара, эти ту-

62

Вестник БНЦ СО РАН

мэты сами стали именовать себя Нара. На севере владений они поселились по реке Ехэ и приняли имя Ехэ. Позднее в маньчжуро-китайских документах стало употребляться двойное название «ЕхэНара». Некоторые исследователи сомневаются в маньчжурской интерпретации этой истории и считают, что, наоборот, река была названа по названию монгольского рода, причем это название выводится ими от монгольского слова ехэ «великий», «большой». В этой связи можно вспомнить о названиях бурятских родов (или рода?) ехэ зон и ехэнууд. Первый из этих родов упоминается в переписке цинских чиновников с российскими пограничными властями в 1730 г., причем один человек может быть отнесен к ехэ зон (бур. «великий народ») и к хоринском роду галзууд, что наводит на мысль о двух названиях одной общности [Нацагдорж 2012: 221]. Сопоставление с бурятским материалом в случае с родом (династией) ехэ тем более правомерно, что, как мы покажем далее, параллели многочисленны и наблюдаются в разных источниках. Происхождение этого крупного и влиятельного рода еще предстоит исследовать, но в целом понятно, что маньчжуры времен Нурхаци и позднее четко представляли себе монгольское происхождение Ехэ. По всей вероятности, вплоть до начала XVII в. представители Ехэ продолжали говорить на каком-то монгольском диалекте. Во всяком случае, монгольское письмо должно было использоваться у них, поскольку именно на нем до реформ Нурхаци писали жившие восточнее маньчжуры. В конце XVI в. два князя из рода Ехэ возглавляли одноименное княжество и лидировали в хулунском объединении. Первый период становления государства Нурхаци характеризовался довольно спокойными отношениями с Ехэ, маньчжурский правитель даже был женат на Монго, дочери правителя Янгину, сестре Наринбулу, из «восточного дома» Ехэ

Всемирная история

63

(в этом княжестве сложилась система двух князей-соправителей, из которых старшим считался восточный). В 1592 г. Монго родила Хунтайджи (Абахая), будущего императора. Тетя Монго Вэнь Джи была женой Вана – правителя Хада и играла важную роль в поддержании баланса между Хада, Ехэ и Минским правительством [Pozzi 2007: 191]. В то же время принцессы Ехэ часто становились женами монгольских князей. Так, внучка ехэского Цзиньтайши Сутай стала супругой чахарского хана Лигдана. Между прочим, история брачных связей и политического союза между чахарами и ехэсцами снова находит очень интересные отголоски в бурятских (хоринских) письменных памятниках. В хоринских источниках многократно упоминается термин Ёго, который часто синонимичен термину Ехэ. Оба они используются как имя одного и того же персонажа, некоего «нойона», который сверг Юаньскую династию. С другой стороны, термином Ёго называют загадочную страну, в которой буряты-хоринцы жили перед возвращением к Байкалу в 1594– 1613 гг. Упомянутый «нойон»-мятежник, по бурятским сюжетам, изгоняет ТогонТэмура, дочерью которого иногда называют легендарную принцессу Бальжин, во главе с которой хоринцы предприняли свой поход в 1594–1613 гг. И уже она в других источниках выступает сестрой Лигдана либо дочерью его деда. Эти параллели, а также датировка двух попыток хоринцев уйти «на родину предков» от князя с маньчжурским титулом бэйлэ привели к обоснованию версии о тождестве тумэтов, основавших династию Ехэ, и хоринцев, в средние века называвшихся в монгольских памятниках хори-туматами [Цыбикдоржиев 2008: 37]. Очевидно, в бурятских исторических хрониках события разных эпох претерпели смешение, но в целом многие из них, как и ряд этнографических параллелей [Батоева 2016: 41–44], позволяют предполагать длительное пребывание крупнейшей бурятской этнической группы в контактной монголо-маньчжурской зоне.

Вестник БНЦ СО РАН

Помимо браков с женщинами из Ехэ, маньчжуры с начала �� XVII�� в. активно брали жен из других монгольских племен, причем этот процесс касался не только рода Нурхаци, в котором было множество невесток из разных монгольских племен. Можно привести пример вождя маньчжурского племени Джанджуу по имени Лиманджу, имевшего три жены, из которых две были монголками [Өлзий 1990: 77]. После последовательного разгрома и аннексии хулунских княжеств Нурхаци включил их население в созданную им военно-административную систему «восьми знамен» и «рот» – нюру. Ехэ вошли в состав формирующейся маньчжурской нации, в которой представляли собой достаточно знатный род, давший нескольких крупных сановников. Также представителем этого рода была императрица Цыси. Ехэ были не единственным монгольским по происхождению родом, который начал ассимилироваться маньчжурами в ранний период становления их империи. Монгольский исследователь Ж. Өлзий приводит ряд примеров формирования смешанных монголо-маньчжурских родов, ставших частью маньчжурской нации. Род Монго, судя по всему, был больше административным образованием, составленным из представителей разных других родов, в их числе монгольский род Баарин, и также смешанные монголо-маньчжурские роды Око, Yри, Дараа [Там же: 69]. По фольклорным преданиям самих маньчжуров, предки некоторых из них в прошлом переселялись в районы, населенные монголами, где перенимали монгольские традиции и монгольские имена. Как бы то ни было, включение монголов в состав чисто маньчжурских военно-административных единиц гуса или «знамен» надо признать фактом, что особенно хорошо видно по маньчжурской версии «Полного описания маньчжурских племен и родов восьми знамен». Монголы во множестве включались в маньчжурские «гуса». Так, в полном

Всемирная история

желтом знамени были инкорпорированы монголы рода борджигит во главе с зятем Нурхаци князем Энгэдэром. Потомки Энгэдэра на службе в маньчжурских знаменах дослуживались до значительных постов в иерархии Цинской империи. Один из них дослужился до начальника отряда личной охраны императора. В маньчжурские гуса включались даже представители племени чахар, правитель которых долгое время считался главным соперником маньчжуров. Эти чахары во главе с Буянту были инкорпорированы в красное с каймой знамя. Исследователи насчитывают представителей более двухсот монгольских по происхождению родов в составе маньчжурских восьми знамен. В их числе можно упомянуть такие известные в монгольском мире этнонимы, как арулат, байут, чибчин, джалайр, кэрэит, салджуут, дурбэт, сунит, хангин, тумэт, урат, урянхат, джарут, найман [Стари 1992: 140–141]. В маньчжурских записях монгольские этнонимы во многих случаях звучат несколько иначе, но вполне узнаваемо: арулот, байот, джалар, бурэн дурбэт, хангджин и т. д. Некоторые монгольские этнонимы в записях встречаются в разных вариантах, причем не исключено, что это не всегда разночтения. В ряде случаев это может быть обозначениями разных ветвей одного племени или рода. В частности, у маньчжуров фиксируются названия чибчнут, чибчит, чибчут, а у монголов – племя чибчин в составе хуушан барга. Другой пример: в маньчжурских записях упоминаются борджи, борджигит, борджис, борчит, борджик, боркиджис. Любопытным также представляется наличие в «Полном описании маньчжурских племен и родов восьми знамен» таких этнонимов, как маргит, мэргиджит, мэрки, моркит, напоминающих о монгольском этнониме «мэркит». Там же фигурирует и собственно этноним «монгол» в вариантах «монгго» и «монгголджи» [Там же: 141]. При этом обозначение тех же родов в записях на китайском языке

64

Вестник БНЦ СО РАН

порой может сильно отличаться от маньчжурских вариантов. Так название «смешанного» рода Око на китайском звучит О, а иногда – Джоу. Данная особенность показывает необходимость изучения именно маньчжуро-язычных вариантов исторических документов, которые к тому же, в сравнении с китайскими, нередко отличаются значительно большей полнотой, точностью и четкостью изложения, на что обращала внимание Т. Пан [2004: 8]. Важной частью общей проблемы включения монгольских этнических групп в состав маньчжуров в ранний период истории государства Нурхаци является вопрос о переселениях дауров. По мнению исследователя Б. Цыбенова, походы Нурхаци в 1616 г. и Бацилана и Самшика в 1635 г. были совершены на дауров или на солонско-даурский союз солонбуу. С 1627 г. дауры начали платить дань маньчжурам [Цыбенов 2012: 66]. В 1635 г. маньчжуры увели с собой на юг более 7 тыс. человек. В 1641 г. в погоне за восставшим даурским вождем Бомбогором маньчжуры дошли до местности в современном Забайкалье и захватили последних сопротивлявшихся 80 воинов и 725 женщин и детей. После столкновений с русскими казаками и исхода оставшихся дауров из Приамурья в Маньчжурию там их насчитывалось 5673 человека [Там же: 77], т. е. меньше, чем было ранее уведено маньчжурами в 1635 г. Очевидно, что какая-то часть дауров, уведенных в 1635 г., тогда же была включена в состав маньчжурских знамен и осталась там после переселения их соотечественников из Приамурья. В составе дауров фиксировались роды гобол (или говол) и хэсур [Там же: 45], а в составе маньчжуров – говол (или ховол) и гэджэрэ [Өлзий 1990: 67–68]. Возможно, названия этих родов не просто созвучны, а сами эти роды являются частями некогда единых даурских племен. С другой стороны, часть дауров смогла вернуться в Забайкалье, где, по мнению Б. З. Нанзатова [2016: 210], со-

Всемирная история

65

ставила основу населения Урульгинской степной думы. В исследовании Боржигин Бурэнсайна описывается исход значительной группы (до 10 тыс. человек) монгольского племени баргутов в Маньчжурию в 1689 г., во время вторжения ойратского Галдана Бошокто. В дальнейшем часть этих баргутов была переселена на территорию Ляодуна, включена в состав «восьми знамен». По всей вероятности, ляодунские баргуты испытали ассимиляцию с маньчжурами, а затем вместе с маньчжурами эта ветвь баргутского племени была сильно китаизирована. При этом память о монгольском происхождении потомки ляодунских баргутов сохраняли до последнего времени [Бурэнсайн 2014: 37–38]. Наконец, в составе забайкальских хоринских бурят наличествует род худай, который более нигде в монгольском мире не фиксируется, но зато он представлен у маньчжуров – кудай [Өлзий 1990: 68]. В бурятском языке название рода удовлетворительного объяснения не находит, тогда как на маньчжурском оно означает «ковш». Пример с этим родом, скорее всего, следует интерпретировать

Вестник БНЦ СО РАН

как вхождение маньчжурской этнической группы в состав монголов, а не наоборот. История этнического, этнокультурного взаимодействия тунгусо-маньчжурских народов Маньчжурии с монголами прослеживается на протяжении тысячелетий, но период после распада Монгольской империи является тем временем, когда это взаимодействие можно выявлять и отслеживать в динамике. Процессы инкорпорации монголов в состав маньчжуров, масштабные миграции этнических групп (дауров, бурят-хоринцев, баргутов, «диких нюйчженей» и др.) на ранних этапах маньчжурской государственности и в эпоху Цин в принципе сравнительно неплохо зафиксированы. Несколько сложнее выявляются маньчжурские этнические элементы в составе монголов, но в ряде случаев это также доступно для анализа. Тема контактирования монголов и маньчжуров (а также тунгусо-маньчжурских групп, близких маньчжурам) в регионе, протянувшемся от Ляонина до Приамурья, очень обширна и имеет большую перспективу для исследований. Без понимания этих процессов история столь значительного региона не может быть полной.

Литература Батоева Д. Б. Влияние маньчжурской культуры на монголов в период империи Цин / Д. Б. Батоева // Проблемы современной науки и образования. – 2016. – № 38 (80). – С. 41–44. Джованни Стари. Монгольские родословные в «Полном описании маньчжурских племен и родов восьми знамен» / Д. Стари // Олон улсын монголч эрдэмтний V их хурал. – Улаанбаатар, 1992. – C. 134–142. Нанзатов Б. З. Забайкальские буряты в XIX веке: этнический состав и расселение / Б. З. Нанзатов. – Улан-Удэ, 2016. – 289 с. Пан Т. А. Маньчжурские письменные памятники как источник по истории и культуре империи Цин XVII – XVIII вв.: автореф. дис. … канд. ист. наук. – СПб., 2004. – 25 с. Таскин В. С. Е Лун-Ли. История государства киданей (Цидань го чжи) / В. С. Таскин // Памятники письменности Востока. XXXV. – М., 1979. – 613 с. Цонгоол Б. Нацагдорж. О побеге баргутов в Россию в 1730 г. / Цонгоол Б. Нацагдорж // Культурное наследие народов Центральной Азии. Вып. 3. – Улан-Удэ, 2012. – С. 206–225. Цыбенов Б. Д. История и культура дауров Китая. Историко-этнографические очерки / Б. Д. Цыбенов. – Улан-Удэ, 2012. – 251 с. Цыбикдоржиев Д. В. Походы эпохи Монгольской империи в летописях, родословных, фольклоре и традиционных культах бурят / Д. В. Цыбикдоржиев // Мир Центральной Ази-2. – Улан-Удэ, 2008. – С. 33–41.

Всемирная история

66

Вестник БНЦ СО РАН

Alessandra Pozzi. Manchu Women of the Early Stage: Fantasy and Reality / А. Pozzi // The Role of Women in the Altaic world. Permanent International Altaistic Conference 44th Meeting, Walberg. 26–31 August 2001. – Wiesbaden, 2007. – P. 189–198. Боржигин Бурэнсайн. Найман хошууны монголчууд хааша явсан бэ? Ляодуны газарт суусан баргачуудын жишээгээр / Б. Бурэнсайн // Чин улс ба монголчууд. – Сэндай, 2014. – С. 31–41. Daičing ulus-un mongγul-un maγad qauli. Nigedüger emkitgel. – Köke-qota: Ebür mongγul-un surγal kümüjil-ün keblel-un qoriy-a, 2013. – 1236 t. Owen Lattimore. The Mongols of Manchuria: Their Tribal Divisions, Geographical Distribution, Historical Relations With Manchus And Chinese, And Present Political Problems; with maps / О. Lattimore. – New York: John Day, 1934. – 312 р. Өлзий Ж. Өвөр монголын өөртөө засах орны зарим үндэстэн, ястны гарал үү сэл, зан үйл / Ж. Өлзий. – Улаанбаатар, 1990. – 142 c. Цэрэндорж Ц. �� Манжийн�� эрхшээлийн�� уеийн�� Монголын�� түүхэнд�� холбогдох�� солонгос�� сурвалжийн зарим мэдээ / Ц. Цэрэндорж // Чин улс ба монголчууд. – Сэндай, 2014. – С. 247–267.

УДК 902/904 (571.61) ББК 63.4(2) (2Р55)

Б. Д. Цыбенов К ИЗУЧЕНИЮ ДРЕВНИХ КУЛЬТУР ЗАПАДНОГО ПРИАМУРЬЯ Основываясь на научных разработках дальневосточных археологов, автор дает краткую характеристику археологических культур Западного Приамурья с периода палеолита до начала периода раннего средневековья. Особое внимание в статье уделено этнической принадлежности носителей древних археологических культур. Ключевые слова: археологические культуры, Западное Приамурье, протомонголы, тунгусо-маньчжуры, ухуани.

B. D. Tsybenov TO THE STUDY OF ANCIENT CULTURES OF THE WESTERN AMUR REGION The article is based on the scientific work of archaeologists in the Far East. The author examined the archaeological cultures of the Western Amur region from the Paleolithic until the early Middle Ages. The author also explored the ethnicity of the ancient archaeological cultures. Keywords: archaeological cultures, West Amur region, Proto-Mongols, Tungus-Manchus, wuhuan.

В

настоящее время никем не оспаривается факт компактного проживания дауров в Западном (др. назв.

Верхнем) Приамурье ко времени прихода первых русских отрядов в середине XVII�� в. Известны детальные под-

ЦЫБЕНОВ Базар Догсонович – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: bazar75@mail.ru.

Всемирная история

67

робности ожесточенной борьбы дауров с маньчжурами – с одной стороны и с русскими – с другой; последующий исход даурского населения в Северо-Западную Маньчжурию, в долину р. Нонни. Установлено ориентировочно и время появления дауров в Приамурье – XII– XIII вв.; миграция, предположительно, шла с территории Забайкалья и Восточной Монголии. Таким образом, дауры проживали в Западном Приамурье в XIII – середине XVII в. Додаурский период в истории Западного Приамурья до недавнего времени было принято относить к культурам древних и средневековых тунгусо-маньчжурских этнических групп. В свете новых исследований выясняется, что некоторые культуры региона могли быть оставлены монголоязычными носителями. Исходя из этого, следует полагать, что дауры не были первым и единственным монголоязычным населением в Западном Приамурье. Задолго до их появления в регион могли проникать монголоязычные этнические группы. Возможно, не все из них вынужденно переселялись в другие регионы, подобно даурам. Можно предположить, что они, оставаясь на местах, вступали в активное этнокультурное взаимодействие с продвигающимися с востока тунгусоманьчжурскими племенами. В результате многовековых контактов между монголоязычным и тунгусо-маньчжурским населением в Западном Приамурье могла сформироваться особая группа, в основе языка которой по-прежнему лежал один из протомонгольских диалектов. Если подходить к истории Западного Приамурья с этой точки зрения, то вполне уместно говорить о даурах как об аборигенном населении, чья история в Приамурье не начинается с XII–XIII вв., а неразрывно связана с регионом начиная с более древних времен. Прежде чем приступить к краткому обзору известных археологических культур Западного Приамурья, обратимся к границам региона. Согласно общепринятой трактовке, его рубежи начинаются на западе с территории слияния рек

Вестник БНЦ СО РАН

Шилка и Аргунь, на востоке достигают до устья р. Зея. Центральной частью является Амурско-Зейская равнина. Современные исследователи расширяют и западную границу региона до нижних притоков Шилки и Аргуни [Тарасов 2013: 2]. Северная граница региона проходит по Становому хребту, Амур является естественным природным рубежом на юге (юго-востоке) региона. Есть мнение, что на востоке, помимо р. Зея, регион включает в себя такие притоки Амура, как Бурея и Архара. Однако согласно общепринятому положению, Зейско-Буреинская равнина относится к бассейну Среднего Амура. По данным некоторых русских источников, дауры в первой половине XVII в. проживали ниже междуречья Амура и Зеи, вплоть до пересечения Амуром хр. Малый Хинган. В частности, в челобитной С. В. Полякова достаточно определенно говорилось о восточном рубеже даурских владений: «…дадим де мы и на осень государю ясак со всей Даурской земли по камень. А тот камень рубеж з Дючерской землей» [Челобитная]. Под «камнем», очевидно, имеется в виду хр. Малый Хинган, чьи отроги прорезает Амур. Данное место находится на территории Архаринского района Амурской области. Люди населяли территорию Западного Приамурья с эпохи палеолита. Первые каменные изделия были обнаружены А. П. Окладниковым на берегу р. Зея, у с. Филимошки. В 60–70-х гг. XX в. архео логи обнаружили несколько палеолитических памятников: Кумары-I, КумарыII, Кумары-III, Усть-Ту, в устье р. Гуран. В 80-х гг. XX в. А. П. Окладниковым была выделена селемджинская культура позднего палеолита (25–10,5 тыс. лет назад) [Народы и религии... 2017: 9–11]. Большинство памятников (Абайкан, Баркасная Сопка, Ведягинская Сопка, Змеиная Сопка и др. – всего 15 памятников) находится в нижнем течении р. Селемджа, относящейся к бассейну Среднего Амура [Деревянко 1998]. Некоторые из них располагаются и по р. Амур, в районе сел Бибиково, Михайловка Благо-

Всемирная история

вещенского района Амурской области, т. е. на верхнем Амуре (или Западном Приамурье). Этническую принадлежность населения селемджинской культуры установить трудно, можно говорить лишь об архаической этнической общности, протоэтносе [Народы и религии... 2017: 17]. Тем не менее предположения на этот счет имеются. Например, исследования, основанные на детальном анализе изменчивости митохондриальных ДНК у юкагиров – одного из коренных народов Сибири, выявили их возможную связь с населением селемджинской культуры. Основанием для подобного вывода явилось совпадение возрастных оценок гаплогрупп и , C�� D�� доминирующих в митохондриальном ландшафте Сибири, с существованием селемджинской культуры в бассейне Амура примерно 25 тыс. лет назад [Володько 2009: 15–16]. С поздним этапом селемджинской культуры связывают открытие А. П. Окладниковым и А. П. Деревянко громатухинской неолитической культуры (середина XIII – первая половина VI тыс. до н. э.) на среднем и верхнем Амуре. Основные памятники культуры располагаются в устье р. Громатуха, также у сел Сергеевка, Арга, Кумары [Окладников 1977: 32–98]. Многие типы орудий труда громатухинцев по форме и технике обработки близки к таковым в селемджинской культуре. Население обеих культур вело полукочевой образ жизни охотников и рыболовов [Народы и религии... 2017: 19; Волков 2006: 3]. Керамика громатухинской культуры датируется XIII тыс. до н. э. и синхронна керамике Древней Японии и Китая [Черкасов 2012: 40]. Новейший анализ керамики данной культуры показывает большую близость гончарных традиций громатухинской культуры с осиповской культурой нижнего Амура, что подтверждает ранее высказанную А. П. Окладниковым и А. П. Деревянко гипотезу о продвижении на запад носителей осиповской культуры [Медведев 2016: 123–125]. Возможно, что громатухинская и осиповская культуры неолита

68

Вестник БНЦ СО РАН

имели общую этническую основу – население селемджинской культуры [Народы и религии... 2017: 19]. Новопетровская культура раннего неолита (11–8 тыс. л. н.) в основном локализуется на среднем Амуре, часть памятников располагается ниже впадения р. Зея в Амур. Отличаясь от громатухинской, вышеуказанная культура сближается с культурой ананси (9–6 тыс. л. н.), выделенной в бассейне среднего течения р. Нэньцзян (Нонни). По мнению ученых, новопетровская и ананси представляют собой одну культуру в ее локальных вариантах [Там же: 23]. Отметим, что ареал распространения этих культур охватывает старую и новую родину дауров – бывшие даурские земли ниже междуречья Амура и Зеи и территории в районе Цицикара (Северо-Восточный Китай). Средний этап неолита (7,5–5,5 тыс. л. н.) на территории Западного Приамурья пока неизвестен [Нестеров 2013: 116]. К позднему неолиту относится выделенная в Западном Приамурье осиноозерская культура (5–3 тыс. л. н.). Помимо охоты и рыболовства, оседлое население этой культуры, вероятно, занималось земледелием, о чем свидетельствуют зерна проса в очажном заполнении одного из жилищ [Коваленко 2016: 50]. Это дало возможность отнесения Приамурья к одному из древнейших центров мирового земледелия [Черкасов 2012: 40]. Несмотря на обнаружение новых памятников этой культуры, количество их остается незначительным, а изученность – слабой. Открытым остается также и вопрос о переходе от присваивающего хозяйства к производящему, он требует дополнительных исследований с комплексным использованием специальных методов [Коваленко 2015: 45]. Заметим, что наряду с осиноозерской культурой в северных таежных зонах Приамурья зафиксированы следы пребывания других этнокультурных групп, указывающих на нарастание этнокультурной дифференциации населения региона. По мнению авторов монографии «Народы и религии

Всемирная история

69

Приамурья», население всех неолитических культур Приамурья целесообразно объединить под общим понятием «палеоамурские народы» (древнеамурские народы). Они принадлежат к большой монголоидной расе, являются древним населением Приамурья, заселившим бассейн Амура в период от палеолита до раннего железного века [2017: 27–28]. К эпохе раннего железного века в Приамурье относится урильская культура (�� XII�� –�� XI�� – нач. IV�� в. до н. э.). Памятники этой культуры охватывают обширную территорию от районов западнее современного г. Благовещенска до Комсомольска-на-Амуре. Хронологические рамки культуры были определены А. В. Гребенщиковым и Е. И. Деревянко до X–V вв. до н. э., другие исследователи (Д. П. Болотин, С. П. Нестеров) существенно расширяют нижние рамки до рубежа эр [Шеломихин 2015: 93]. Носители урильской культуры проживали в каркасных полуземлянках, также использовали переносные жилища типа чума, занимались рыболовством, охотой, а также земледелием и свиноводством. Население урильской культуры различные исследователи относят либо к палеоамурским народам [Народы и религии... 2017: 28], либо к предкам тунгусо-маньчжурского населения [Шеломихин 2009]. Основываясь на анализе тунгусских, монгольских и нивхских языков, Э. В. Шавкунов считал, что носителями урильской и янковской (Приморье) культур были нивхские племена [Он же 2012: 12]. Д. П. Болотин полагает, что урильцы – мигранты, пришедшие на верхний и средний Амур из южных районов Дальнего Востока или Маньчжурии [2011]. По мнению В. Е. Ларичева, урильская культура была оставлена племенами, известными в древних китайских источниках как сушени [Народы и религии... 2017: 31]. Китайские специалисты связывают с сушенями происхождение культуры ситуаньшань (провинция Цзилинь КНР). Есть предположение, что носители этой культуры мигрировали на север, где приняли участие в сложении урильской культуры. Как пока-

Вестник БНЦ СО РАН

зали исследования Е. А. Гирченко, прямых доказательств тождества сушеней и носителей культуры ситуаньшань не обнаружено. В то же время не исключается вероятность миграции носителей этой культуры в начале тыс. до н. I�� э. в северные районы, вследствие климатических изменений и демографического роста населения [2017: 12]. Некоторые культурные изменения в археологии Западного Приамурья прослеживаются на памятниках рубежа эр. В это время начинают продвижение вверх по Амуру носители польцевской культуры (II пол. I тыс. до н. э. – нач. IV в. н. э.), распространенной в бассейне среднего и нижнего Амура, Приморье и на северовостоке Маньчжурии. В настоящее время памятники польцевской культуры в Западном Приамурье известны как «группа памятников Алексеевского бугра». По мнению Д. П. Болотина, культурное взаимодействие завершилось быстрой ассимиляцией урильцев, чему в немалой степени способствовала этническая близость или тунгусоязычность населения культур [2005: 409]. Другого мнения придерживаются Л. Н. Мыльникова и С. П. Нестеров, которые выразили сомнение в идентификации алексеевской керамики как польцевской и отнесли к этой культуре лишь один памятник – на оз. Яма [Мыльникова 2005: 359]. Как отмечают исследователи, смена гончарных традиций урильской культуры на польцевскую отчетливо прослеживается в Восточном Приамурье (к востоку от Малого Хингана), тогда как в Западном Приамурье за урильской культурой следует талаканская культура (II пол. I тыс. до н. э. – I– II�� вв. н. э.). К настоящему времени выделен целый ряд памятников: Михайловское городище на р. Завитой, городище на горе Шапка, сезонные стоянки Букинский Ключ-1, Большие и Малые Симичи, Сухие Протоки-2, Безумка на р. Бурее, Алексеевский Бугор, Гродековское городище и др. [Там же: 358, 366]. Ключевой находкой, свидетельствующей об этнической принадлежности культуры, является комплекс бронзовых вещей ордос-

Всемирная история

ского типа (в т. ч. и кочедык – инструмент для развязывания сбруйных узлов, характерный для населения Центральной Азии и Южной Сибири, начиная с карасукской эпохи и заканчивая этнографическим временем). Вероятным местом исхода населения, явившегося одним из составных компонентов талаканской культуры, были районы Центральной Азии, конкретнее – Забайкалье и Восточная Монголия. Как отмечает Л. Н. Мыльникова, именно оттуда в конце �� III�� в. до н.э. бежали монголоязычные дунху после их разгрома хуннами, часть бежавших дунху осела у горы Ухуань, другая – у горы Сяньби. Гора Ухуань…была расположена в верхнем течении Амура [Мыльникова 2005: 371]. Ранее такое предположение было сделано В. С. Таскиным, который полагал, что племена ухуаней занимали земли в верховьях Амура вокруг священной горы Ухуань [Нестеров 2001]. Гипотеза о миграции дунху (ухуаней) в Приамурье, получившая дальнейшее развитие в работах С. П. Нестерова, вероятно, была взята на вооружение и рядом других дальневосточных исследователей. В частности, в некоторых коллективных монографиях говорится о перемещении монголоязычных групп с запада на средний Амур, в результате чего позднеурильское население (или палео амурские народы) было вытеснено или ассимилировано [Народы и религии... 2017: 32; История Амурской области 2008: 69]. К монголоязычию населения талаканской культуры, очевидно, склоняется и О. А. Шеломихин, отметивший, что монголоязычная миграция, вероятно, не ограничилась одной волной (ухуанями), а продолжалась и в последующее время. Отсутствие поселенческих комплексов исследователь объясняет переходом ухуаней-скотоводов от кочевничества к оседлому образу жизни [Шеломихин 2014: 42–48]. Таким образом, можно констатировать, что версия С. П. Нестерова о монголоязычии выделенной им талаканской культуры, очевидно, представляется весьма основательной, по-

70

Вестник БНЦ СО РАН

скольку уже поддерживается рядом специалистов. В то же время принадлежность носителей талаканской культуры к монголоязычным народам аргументированно критикуется сторонником тунгусоязычности талаканцев Д. П. Болотиным. Как полагает исследователь, «талаканцы – исторические предшественники эвенков, освоившие в раннем железном веке таежную территорию и ведшие хозяйство, соответствовавшее природно-географическим условиям, в которых они жили» [2005: 416]. С другой стороны, в одной из своих ранних работ Д. П. Болотин совместно с С. В. Алкиным, характеризуя находку из серии «ордосских бронз» на памятнике урило-польцевского времени у с. Прядчино (бассейн р. Зея), отмечали, что проводниками культурного влияния скифо-сибирского общества на таежную периферию по обе стороны р. Амур, вероятно, были народы монголоязычной группы дунху. Ученые также приводили сведения о находке «ордосских бронз» на китайской части бассейна р. Амур [Он же 1996: 111]. В целом можно сделать вывод, что обнаружение «ордосских бронз» в Приамурье почти всегда ассоциировалось с древними скотоводческими племенами, в первую очередь с дунху. В этой связи нельзя не согласиться с версией Д. П. Болотина и С. В. Алкина о «проводниках-дунху» в Западном Приамурье. Находки «ордосских бронз» на китайской части бассейна р. Амур, отмечаемые авторами в статье, на наш взгляд, свидетельствуют о развитых торговых контактах кочевых скотоводов с земледельцами и охотниками-рыболовами Амура и, возможно, указывают на непосредственное проникновение групп кочевников в регион. Говорить о появлении именно ухуаней в Западном Приамурье достаточно сложно, не имея веских на то доказательств. Вопрос о горе Ухуань в Западном Приамурье выглядит неоднозначно, поскольку существуют другие мнения на этот счет. Например, китайский исследователь Чжан Боцюань полагает, что горы Ухуань (Чи-

Всемирная история

71

шань) – это современный Хэнтэйский хребет, а первоначальная территория племен ухуань – р. Ваньшуй (под ней китайский автор понимает реки Керулен и Аргунь, включая Амур). По мнению другого китайского историка Сунь Цзиньи, племена ухуань и сяньбэй (сяньби) не могли уйти далеко на север, к Хулуннору или Байкалу, после поражения от хуннов, так как ухуани продолжали, по письменным источникам, находиться в зависимости от хуннов [Юй Су-хуа 2006: 16]. Данные китайских исследователей ставят под сомнение разработки С. П. Нестерова и его единомышленников о проникновении ухуаней в Западное Приамурье. Между тем они не отрицают полностью возможность проживания монголоязычных групп, например, вышеупомянутый Чжан Боцюань полагает, что сяньбэй проживали по р. Жошуй (современная р. Зея) [Там же]. Таким образом, имеются современные отечественные и китайские специалисты, которые, основываясь на письменных источниках и вещественных доказательствах, считают, что во второй половине тыс. до н. э. – I�� I�� –�� II�� вв. н. э. монголоязычные племена населяли Западное Приамурье. Надо полагать, что, утверждая о монголоязычии населения в указанный период, исследователи базируются на серьезных фактических данных. Со своей стороны, не обладая какими-либо весомыми аргументами, мы можем лишь кратко высказать некоторые свои соображения по поводу имеющихся предположений. Начнем с переселения монголо язычных номадов в Западное Приамурье. Сразу же возникает несколько дилетантский, но все же закономерный вопрос: почему они выбрали этот регион, как нам кажется, совершенно непригодный для развития кочевого скотоводства? Западное Приамурье больше известно как древний земледельческий район. Как «край пашенных хлебных сидячих лю-

Вестник БНЦ СО РАН

дей» он отмечен в донесениях русских казаков �� XVII�� в. Помимо плодородных земель, на северных и северо-восточных окраинах региона имеются болотистые и таежные местности. Неужели поражение от хуннов было настолько серьезным, что исконные кочевники – ухуани или сяньби решили навсегда обосноваться в таежных и болотистых дебрях, постепенно смешавшись с соседним тунгусо-маньчжурским земледельческим населением? Оставляя без ответа наш незамысловатый вопрос, обратимся теперь к видимым преимуществам гипотезы монголоязычия Западного Приамурья. Во-первых, обращает на себя внимание непосредственная географическая близость к Амуру ареала обитания монголоязычных племен. Во многих источниках в качестве родины дунху, сяньби, тоба, шивэй неизменно указывается район Большого Хингана. Гипотезы исследователей могут различаться в деталях, включать те или иные местности Маньчжурии, но в основном они локализуют протомонголов именно в районе отмеченного горного хребта. Можно допустить, что малые расстояния между Большим Хинганом и р. Амур способствовали интенсивным торговым и этнокультурным контактам, вплоть до переселения отдельных монголоязычных групп в Западное Приамурье. Переселение могло носить мирный характер. В силу разных причин переходя на левый берег Амура, мигранты занимали неосвоенные экологические ниши в горно-таежных местностях региона. В то время не все протомонголы могли быть кочевниками. Надо полагать, что в лесостепных районах Северо-Западной Маньчжурии у протомонголов сохранялись переходные группы (от охотников-рыболовов к скотоводам). Возможно, именно такие группы монголоязычного населения проникали и заселяли Западное Приамурье во второй половине I тыс. до н. э. – I–II вв. н. э.

Исследование выполнено при финансовой поддержке гранта Правительства Российской Федерации 14.W03.31.0016 «Динамика народов и империй в истории Внутренней Азии».

Всемирная история

72

Вестник БНЦ СО РАН

Литература Болотин Д. П. Уникальная находка из серии ордосских бронз в бассейне р. Зея / Д. П. Болотин, С. В. Алкин // Гуманитарные науки в Сибири. – 1996. – № 3. – С. 107–112. Болотин Д. П. Михайловская культура и ее происхождение / Д. П. Болотин // Российский Дальний Восток в древности и средневековье: открытия, проблемы, гипотезы / отв. ред. Ж. В. Андреева. – Владивосток: Дальнаука, 2005. – С. 409–418. Болотин Д. П. Краткая история древних культур и автохтонных народов Западного Приамурья до 1900 года / Д. П. Болотин // Краеведение Приамурья. – 2011. – № 4 (17). – С. 16–37. Волков П. В. Палеоэкономика населения среднего и нижнего Амура / П. В. Волков, А. П. Деревянко, В. Е. Медведев // Археология, этнография и антропология Евразии. – 2006. – № 3 (27). – С. 2–15. Володько Н. В. Анализ изменчивости митохондриальных ДНК юкагиров – коренных жителей полярной Сибири: автореф. дис. … канд. биол. наук. – Новосибирск, 2009. – 17 с. Гирченко Е. А. К вопросу об этнической принадлежности носителей культуры ситуаньшань / Е. А. Гирченко // Вестник Новосибирского государственного университета. Сер. История, филология. – 2017. – Т. 16. – № 4. – С. 9–15. Деревянко А. П. Селемджинская позднепалеолитическая культура / А. П. Деревянко, П. В. Волков, Х. Ли. – Новосибирск: Изд-во ИАЭ СО РАН, 1998. – 336 с. История Амурской области с древнейших времен до начала XX в. / под ред. А. П. Де ревянко, А. П. Забияко. – Благовещенск: Рио, 2008. – 424 с. Коваленко С. В. Памятники осиноозерской неолитической культуры левого берега верхнего и среднего Амура / С. В. Коваленко // Россия и Китай: история и перспективы сотрудничества: мат-лы V междунар. науч.-практ. конф. – Благовещенск, 2015. – С. 41–55. Коваленко С. В. Памятники осиноозерской неолитической культуры бассейна реки Зеи / С. В. Коваленко // Россия и Китай: история и перспективы сотрудничества: мат-лы VI�� междунар. науч.-практ. конф. – Благовещенск, 2016. – С. 49–57. Медведев В. Е. Предварительные результаты технико-технологического изучения керамики новопетровской и громатухинской культур Приамурья / В. Е. Медведев, Ю. Б. Цетлин, Е. В. Волкова // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий. – 2016. – № 22. – С. 122–125. Мыльникова Л. Н. Талаканская культура раннего железного века в Западном Приамурье / Л. Н. Мыльникова, С. П. Нестеров // Российский Дальний Восток в древности и средневековье: открытия, проблемы, гипотезы / отв. ред. Ж. В. Андреева. – Владивосток: Дальнаука, 2005. – С. 357–380. Народы и религии Приамурья / А. П. Забияко, А. О. Беляков, А. С. Воронина; под ред. А. П. Забияко. – Благовещенск: Изд-во Амурского гос. ун-та, 2017. – 424 с. Нестеров С. П. Этнокультурная история народов Приамурья в эпоху раннего средневековья: автореф. дис. ... д-ра ист. наук. – Новосибирск, 2001. – 64 с. Нестеров С. П. Вклад академика А. П. Деревянко в археологическое изучение Приамурья / С. П. Нестеров // Фундаментальные проблемы археологии, антропологии и этнографии Евразии. К 70-летию академика А. П. Деревянко. – Новосибирск, 2013. – С. 114–118. Окладников А. П. Громатухинская культура / А. П. Окладников, А. П. Деревянко. – Новосибирск: Наука, 1977. – 286 с. Тарасов О. Ю. «Западные ворота» Верхнего Приамурья: изучение истории освоения Могочинского района Забайкальского края через призму топонимики региона / О. Ю. Тарасов // Гуманитарные и социальные науки. – 2013. – № 2. – С. 2–10. Челобитная С. В. Полякова и его спутников о поведении Я. П. Хабарова на Амуре в 1650–1653 гг. / С. В. Челобитная // Памятники сибирской истории. Рубрика «Акты исторические» [Электронный ресурс]. – Режим �� доступа�� : http://www.�� sibrelic�� .�� ucoz�� .�� ru�� /�� publ�� /�� akty�� _�� istoricheskie_1650–1659 gg. (дата обращения: 28.09.2012). Черкасов А. «Те землицы людны и хлебны, и собольны». Древние землепашцы Приамурья / А. Черкасов // Родина. – 2012. – № 5. – С. 40–43. Шеломихин О. А. Ранний железный век и средневековье в долине реки Буреи: по материалам памятников Букинский ключ-1 и Безумка: автореф. дис. ... канд. ист. наук. – Новосибирск, 2009.

Всемирная история

73

Вестник БНЦ СО РАН

Шеломихин О. А. Население Западного Приамурья конца II тыс. до н. э. – начала II тыс. н. э. (этнокультурная реконструкция) / О. А. Шеломихин // Чтения памяти профессора Александра Александровича Сидоренко. – Благовещенск, 2012. – С. 152–168. Шеломихин О. А. Генезис и этническая принадлежность носителей раннесредневековой михайловской культуры / О. А. Шеломихин // Россия и Китай: история и перспективы сотрудничества: мат-лы IV междунар. науч.-практ. конф. – Благовещенск, 2014. – С. 42–48. Шеломихин О. А. Обзор историко-культурной динамики населения Приамурья с древности до XVII века (по данным арехологических исследований в Амурской области) / О. А. Шеломихин, Д. П. Болотин // Россия и Китай: история и перспективы сотрудничества: мат-лы V междунар. науч.-практ. конф. – Благовещенск, 2015. – С. 91–101. Юй Су-хуа. Изучение археологических памятников сяньбэй в китайской историографии / Юй Су-хуа // Вестник Новосибирского государственного университета. Сер. История, филология. – 2006. – Т. 5. – № 3. – С. 13–23.

УДК 243.4 ББК 26.89(5)

Андреас Грушке ТИБЕТСКОЕ ПЛАТО, ВОСТОЧНЫЙ ТИБЕТ И АМДО* (ч. 2) История Амдо намного шире, чем просто местный вариант общей тибетской истории. Однако, будучи частью тибетского плато, Амдо вследствие своего экстраординарного положения и истории не всегда воспринимается адекватно. Из-за неоднородного населения, сложной структуры традиционных политий и расположения на пороге Китая, Монголии, Шелкового пути и Внутреннего Тибета история Амдо обнаруживает уникальные черты, и люди Амдо, иногда ошибочно воспринимаемые за людей Кхама, более сильно влияли на историю Центрального Тибета, чем лхасские правители влияли на историю Амдо. Данная статья делает попытку обобщить основные черты истории Амдо в более широком тибетском и китайском контекстах. Ключевые слова: история Амдо, mdo khams, Кукунор, цяны, монголы в Тибете.

Andreas Gruschke TIBETAN PLATEAU, EASTERN TIBET AND AMDO (part 2) The history of Amdo is much more than just a local variety of the general Tibetan narrative. However, as a part of the Tibetan Plateau the extraordinary position and history of Amdo is often not adequately appreciated. Due to an inhomogenous population, the complex structure of its traditional polities and the situation on the threshold between China, Mongolia, the Silk Road and Inner Tibet, Amdo history reveals unique features, and people from Amdo, sometimes mistaken as people from Kham, have more strongly influenced Central Tibetan history than Lhasa rulers impacted Amdo’s development. This paper attempts to summarise the baselines of Amdo history in the greater Tibetan and Chinese context. Keywords: Amdo history, mdo khams, Kokonor, Qiang, Mongols in Tibet. ГРУШКЕ Андреас – профессор Института социального развития Сычуаньского университета Западного Китая (Чэнду, КНР). E-mail: gruschke@scu.edu.cn. * Окончание. Начало см.: Вестник Бурятского научного центра Сибирского отделения Российской академии наук. – 2017. – № 3(27). – С. 61–73.

Всемирная история

Исторический очерк тибетского региона Амдо

П

оскольку северо-восточная часть Тибетского высокогорья имеет свои отличительные естественные, этнические и географические черты, имеет смысл сделать краткий обзор исторического развития Амдо. Есть мнение, что амдова, тибетцы Амдо, считают себя народом Большого Тибета Böchenpa (bod chen pa), в отличие от народа Маленького Тибета Böchung (bod chung). Согласно Германну [Hermanns 1948: 7–8], тибетские племена Амдо считают себя настоящими и более старшими по возрасту Bö (bod), в то время как тибетцев Центрального и Западного Тибета – их потомками [I]. Эта точка зрения не будет казаться столь уж не обоснованной, если принять во внимание раннюю прототибетскую миграцию. Тибетские племена Амдо можно близко ассоциировать с народом цян древних китайских источников. Начиная с первого тысячелетия до нашей эры, части племен цян постепенно мигрировали из Центральной Азии на Тибетское высокогорье. Пересекая равнины Северо-Восточного Тибета, они соответственно сначала распространились в Амдо и постепенно продолжали захват Южного и Западного Тибета [Gruschke 1996: 130]. Те цяны, конечно, смешались с местными автохтонными племенами и народами, впоследствии захватившими Тибет. Учитывая эти обстоятельства, вряд ли возможно выявить первый народ bod с корнями, общими для всех тибетских племен. Лама Ценпо, составивший в начале XIX в. единственную всеобъемлющую географию Тибета, также выражал свои сомнения: «Что касается (происхождения) народа страны Тибет, трудно остановиться на одном решении, поскольку тибетцы говорят, что они произошли от обезьяны… Среди царей, министров и переводчиков Тибета в древности были Ку, Со, Панг, Гьюнг, Ма и другие; были китайские племена и много

74

Вестник БНЦ СО РАН

знаменитых племен Хор, таких как Сари, Дугу, Димир, Шири и др.; поэтому не обязательно, что существовал (только) один расовый источник (rus dang chad khungs)» [Wylie 1962: 113]. Древний тибетский термин цян охватывает всех кочевников региона к западу от Китая и, возможно, произошел от старого тибетского слова жан (‘jang). Китайский иероглиф цян имеет графемы человек и баран, что легко интерпретировать как «человек, пасущий овец», или скотовод-кочевник. В ранний период Шан китайской истории (II тыс. до н. э.) эти западные соседи старого Китая селились в регионе, простиравшемся от лессового высокогорья Шэньси в Северном Китае через Ганьсу к северной Сычуани. В китайской мифологии говорится о том, что цяны были вовлечены в свержение династии Шан и установление власти династии Чжоу. Ранние или, скорее, прототибетцы сыграли, весьма вероятно, огромную роль в становлении древней китайской цивилизации [II; Hermanns 1948: 23–25]. После установления первой императорской династии Китая другим царством, которое имело корни в «варварском западе», генезис ханьско-китайской идентичности опять привел основанную на сельском хозяйстве Китайскую империю к конфликту со скотоводческими племенами на своей западной границе, в особенности с сюнну, которые фактически разрушили государство данью, получаемой в обмен на мир. Это было причиной, по которой ханьский император Уди (140–167 гг.) начал свои военные кампании, окончившиеся завоеванием не только приграничных регионов, но и всего Таримского бассейна сегодняшнего Синьцзяна. Когда тибетцы цян стали угрожать вновь открывшимся торговым путям в Среднюю Азию, они были отброшены хорошо вооруженной китайской армией в 62–60 гг. до н. э. Первый военный пост династии Хань был уже установлен около нынешнего Синина в 121 г. до н. э. С тех пор древние китайцы

Всемирная история

75

Вестник БНЦ СО РАН

Рис. Тибетское плато, Восточный Тибет и Амдо

начали постепенную колонизацию региона между Желтой рекой и озером Кукунор [Hermanns 1948: 26]. В начале правления Танской династии в Китае тибетцы назывались Тубо – термином, который, скорее всего, произошел от tu phod или stod bod (верхний Тибет) [Там же: 9]. Архаические тибетские диалекты Амдо сохранили артикуляцию средневекового тибетского языка;

таковым является произношение Töwöd как в монгольском языке. Таким образом, термин перешел в тюркские языки как Tübüt, в арабские – как Tibbat и в западные – как Tibet. В китайских анналах tu phod или stod bod был представлен иероглифами 吐蕃 Tubo, а чтение иероглифа 蕃 bo может также читаться как fan и использовался как fanzi 番子[III]; позже было принято китайское произношение

Всемирная история

туфань [Hermanns 1948: 26]. В древних записках о путешествиях мы можем увидеть китайское выражение Сифань (西番). Они были переведены как «западные варвары» и включали тибетцев Амдо. Затем тюрко-монгольское слово тангут, обычно использовавшееся для тибетцев в целом, специально применялось к амдова, так как Северо-Восточный Тибет является регионом постоянного контакта и обмена между всеми этими народами вокруг центров Китая, Тибета, Монголии и Шелкового пути Внутренней Азии. Хотя Амдо в течение долгого времени был территорией прототибетских цянов, они не полностью занимали регион в течение последних двух тысяч лет. Когда в Центральном Тибете царьправитель [IV] Сонцзэн Гампо начал строить великую Тибетскую империю, несколько царств существовало в северо-восточной части плато, как то: Миньяг, Сумпа и Туюхунь. Китайцы называли эти династии Ранней Лян (351– 394), Поздней Цинь (384–417) и Поздней Лян (386–403), что затемняло факт того, что правящие режимы этих княжеств и царств были прототибетскими [Gruschke 1996; Hermanns 1996: 234]. Кроме того, окраины Тибетского плато часто служили убежищем для этнических групп, пришедших под давлением масштабных миграций соседних народов или по политическим причинам. Одним из таких примеров были югуры приграничья между Ганьсу и Цинхаем на северном склоне Тибетского высокогорья. Начиная с XIX в. центральноазиатские уйгуры (кит. Huihu), первоначально населявшие долину Орхона в Монголии, стали испытывать сильное давление вследствие внутренней борьбы за власть и из-за природных катаклизмов. Поэтому они начали волнами продвигаться в западном направлении, где создали Уйгурское царство бассейна Турпань. Они также осели вдоль оазисов коридора Хэси в Ганьсу, где создали ханство Ганьчжоу. После войны против создавшегося тангутского царства Сися в

76

Вестник БНЦ СО РАН

середине XI в. уйгуры Хэси стали вассалами последнего и смешались с соседними группами, образовав таким образом национальность югур. После разрушения Сися монголами в 1227 г. и во время упадка империи Юань (1274–1368) начались конфликты между местными феодальными предводителями, которые в конце концов изгнали югуров в горные районы Циляньшаня, или Наньшаня, отделявшего Амдо от центральноазиатских пустынь [Ma Yin 1990: 190–191]. В преддверии монгольского нашествия под предводительством Чингисхана Амдо в некоторой степени составлял часть империи династии Северная Сун: в особенности район вокруг Синина и район между участком Хуанхэ близ Гунхэ (Цзиши Цзюнь) и районом Таочжоу нижнего Амдо. Северная часть Амдо – от Ланьчжоу на запад вдоль горного хребта Циляньшань – принадлежала тангутской империи Сися [V]. Сокрушительное поражение последней войсками Чингисхана быстро поставило весь Тибет под контроль монголов. Поголовное истребление не сдававшихся врагов было чересчур устрашающим, чтобы позволить организацию какого-либо сопротивления. Считается, что сегодняшние нацменьшинства – монгуры (кит. tuzu, или белые монголы) [VI] и дунсян – являются последними остатками прежнего населения Сися. Предполагается также, что они внедрились в регион Датун – Хучжу – Линся после поражения от Чингисхана в 1226–1227 гг. [Hermanns 1948: 30]. Завоевание региона Амдо началось в 1226 г. Субудэем, одним из величайших командующих Чингисхана, который напал на территорию Цонка на своем пути к Ланьчжоу. В 1275 г., т. е. вскоре после установления династии Юань, другая монгольская армия вторглась в Амдо для битвы с воинственными тибетцами Туфань, чьи скотоводческие пастбища простирались в районе озера Кукунор. Война полыхала полвека в районе Цонка вокруг Синина. В результате проживавшие там небольшие тибетские племена были вынуждены бежать из страны и

Всемирная история

77

оставить ее вторгнувшимся монголам [Schram 1957: 29]. Во время династии Юань Монголо-Китайской империи мусульманские племена Самарканда в Западном Туркестане мигрировали на восток. Под предводительством муллы они достигли верховьев Хуанхэ и поселились в долинах вокруг нынешнего района Сюньхуа (тиб. Дови). Традиция гласит, что легендарный верблюд вез сумы, полные земли с их родины, которую смешали с землей близ «верблюжьего источника». Там верблюд обратился в камень, и долгая миграция племени подошла к концу. С XIV в. они оккупировали небольшой участок ущелья Хуанхэ вокруг Сюньхуа, и салары – так называлось это мусульманское племя – стали селиться вместе с тибетцами, жившими высоко в горах наряду с мусульманами хуэй и ханьцами. Язык, на котором они говорили, соответствовал тюркскому чагхатай (ChaghataiTurkish), но, что вполне закономерно, включал множество монгольских, тибетских и китайских заимствований [Ma Yin 1990: 179; Hermanns 1948: 30; Gyurme 1996: 590]. Намного позже падения монголокитайской династии Юань (1368 г.) политические и этнические волнения на равнине Ордос Внутренней Монголии заставили первые монгольские группы двинуться дальше на юго-запад. Эти племена под предводительством Ибулая достигли берегов Кукунора в 1509 г. и стали разорять людей, живших на окрестных пастбищах. В 1566 г. их усилили орды Сэцэн Гуна и в 1573 г. – Алтан-хана. Подкрепления из Монголии продолжали прибывать, и Лигдэн-хан (1592–1634), бывший с 1604 г. князем племен чахаров во Внутренней Монголии, вновь попытался установить великое ханство по модели Чингисхана и Хубилай-хана. Вследствие его репрессивных действий большая часть монгольских племен подняла восстание. В 1631–1632 гг. последняя карательная экспедиция против ару-хорчинов на юго-востоке Внутренней Монголии нанесла сокрушительный удар вновь об-

Вестник БНЦ СО РАН

разовавшейся Маньчжурской империи. Оставшиеся последователи, собравшись вместе, были вынуждены бежать на запад. Поход 100 тысяч человек, включая женщин и детей, прошел через Ордос в Амдо. Монгольские племена захватили район Кукунора и, усиленные другими группами халха-монголов, проложили путь далее на юг, к истокам Мачу, или Хуанхэ [Gruschke 1993: 44; Veit 1996: 400]. Современные тибетские историки не считают это «военным вторжением, а миграцией их соплеменников, которая привела к тому, что они поселились на тибетской земле» [Karmay 1998: 526– 527]. Если следовать такой странной концепции поселения, в особенности воинственными племенами, каковыми были монголы, то тогда не было бы никакого военного завоевания или колонизации. Это позволило бы рассматривать эту часть истории Северо-Восточного Тибета в качестве альтруистического приема чужих племен на тибетские территории. Таким образом, в районе Кукунора возникло монгольское царство, которое формально было основано Гуши-ханом в 1633 г. Он принадлежал к монголам-хошутам, подразделению ойратов, его происхождение восходит к младшему брату Чингисхана. В 1636 г. Гуши-хан вторгся в Кхам, восточную часть Тибетского плато, шесть лет спустя завоевал Центральный Тибет, уничтожив там местные царства. В 1641 г. он отдал всю страну V Далай-ламе Нгавангу Лобсангу Гьяцо (1617–1680) и помог тем самым установлению тибетской теократии. Поддержка монгольской княжеской династии Амдо ламаистского захвата автократической власти в Тибете была весьма существенной [Hermanns 1948: 29–30]. Возможно, во время войны между монгольскими и китайскими армиями во время правления Ваньли Минской династии (1573–1620), подразделение китайской армии под названием «обеспечение мира» баоань было сформировано в долине Ронъво в Амдо. Был основан городок Баоань под управлением военного гарнизона Хэчжоу в Ганьсу (ныне район

Всемирная история

Линься в Ганьсу). Его жители смешались с тибетцами, хуэй и монголами окрестных территорий и создали таким образом отличительные черты отдельной этнической группы – баоань. Поскольку и Минская, и Цинская династии поддерживали ламаистские монастыри Амдо в качестве средства усмирения региона, феодальная власть главного монастыря Ронъво выросла во время правления Тунчжи (1862–1874) династии Цин до такой степени, что баоань начали продвигаться на северо-восток. Сначала они поселились вокруг Сюньхуа, где два века спустя салары основали свою колонию, и в конце концов поселились в районе Цзишишань. Так они сформировали буфер между мусульманами хуэй Хэчжоу и мусульманами салар и тибетцами в районе Сюньхуа Хуанхэ сегодняшней провинции Цинхай (1862–1874). В период правления Юнчжэн (1723– 1735) Маньчжуро-Китайской империи с района Хэчжоу на юге Ганьсу началась мусульманская миграция в Амдо. Эти мусульмане были, по-видимому, другими потомками средневековых уйгуров, которые имели существенное влияние во власти в период китайской династии Тан (618–907). Мусульмане хуэй поселились в долине Цонка и вокруг Хуалуна на северных холмах каньона Хуанхэ. Мусульмане Датуна на севере Синина изначально пришли с Лянчжоу на севере Ганьсу – сегодняшнем Увэй [Hermanns 1948: 30]. Поскольку те районы Амдо были частью провинции Ганьсу, это было политикой расселения провинциального, а не национального масштаба. В цепи «усмирения» монгольских племен в период Цяньлун маньчжуро-китайского правления мусульмане хуэй заполнили политический вакуум на тибетском северо-востоке и вторглись на юго-запад от Синина в сторону Северного Кхама, захватив, таким образом, все торговые пути. С 1727 г. по середину XX в. весь Амдо, за исключением обширных пастбищ Голок и Серта, контролировался мусульманским кланом Ма [Gyurme 1996: 558–559]. Область, которую они

78

Вестник БНЦ СО РАН

рассматривали в качестве территории семейства, являлась основой провинции Кукунор периода Маньчжурской империи и, соответственно, сегодняшней провинции Цинхай. Приграничные разграничения с Центральным Тибетом едва ли менялись. Хотя сейчас мусульмане встречаются повсюду в Амдо, вышеуказанные места по-прежнему являются основными центрами их расселения. Они, как правило, живут больше в городах, чем в селах, кроме плотно заселенного района Хайдун в Цинхае и Линься в Ганьсу. Китайский в целом характер центральной Цонка, сердца нижнего Амдо, создан не в последнюю очередь из-за присутствия хуэй, которых можно рассматривать как окитаившихся средневековых центральноазиатских уйгуров. Последних не нужно путать с уйгурами современного Синьцзяна, которые более близки тюркским народам Центральной и Западной Азии. История мусульман хуэй видна по их имени, произошедшем от хуэйху – так называли средневековых уйгуров китайские источники. Сыграв весьма значительную роль в политике и государственных делах во время поздней Тан (618–907), они прошли через очень ранний этап окитаивания, много веков назад утратили свой собственный язык, и китайский стал лингва франка среди различных народов Северо-Восточного Тибета. Окитаивание было процессом как ассимиляции, проводимым правительствами, так и аккультурации, на которую шли сами соответствующие племена. Это также касается и тибетцев в Цонка, в противоположность утверждению современных тибетских авторов о том, что этот процесс «проводился китайскими националистами» [Karmay 1998: 528]. Таким образом мы можем вполне обоснованно утверждать, что значительное число других народов в Амдо и Кхаме были «отибечены» и становились тибетцами. Около двух веков назад тибетцы вновь стали проникать в районы Кукунора и Мачу, которые раньше были населены монголами. Их миграция началась

Всемирная история

79

с роста влияния большого амдосского монастыря Лавран [Tafel 1914: 292]. До последнего времени тибетские историки игнорировали факт того, что живущие в этих местах тибетцы пришли туда довольно поздно. Кармай [Karmay, Samten Gyaltsen 1998: 527] утверждал, что в основном внутренние распри заставили монгольские племена мигрировать дальше. В настоящее время только несколько монгольских семейств остались на севере и востоке озера Кукунор и лишь некоторые – на юге в долине Ронъво. Монгольские племена были вынуждены отойти в отдаленные опустыненные территории Цайдамского бассейна, в котором тибетский скот – яки и овцы – не мог выдерживать засушливый климат. Верблюды, кони и курдючные овцы монголов, однако, могли переносить суровые условия пустынь Цайдама [Hermanns, Matthias 1965: 28]. Последней этнической группой, мигрировавшей в Амдо, были казахи, которые по этническому происхождению ближе к киргизам. Они вступили в западную оконечность гор Циляньшань и

Вестник БНЦ СО РАН

в северный Цайдам в 1936 г. Они страдали от кровавого правления синьцзянского милитариста Шэн Щицая и поэтому начали двигаться на восток, в Ганьсу и Цинхай, которые считались принадлежавшими Амдо. В общем их положение особо не улучшилось, поскольку мусульманский режим Ма Буфана подавлял их так же, как тибетцев и монголов [Ma Yin 1990: 233]. Название провинции, составляющей большую часть Амдо, – Цинхай является дословным переводом монгольского слова Кукунор (khöke nor) и тибетского Цонгон (mtsho sngon po), означая «голубое озеро» или «голубое море» в честь самого большого озера на Тибетском плато. История провинции началась в 1727 г., когда клан Ма получил над ней контроль. В 1928 г. Цинхай вновь стал провинцией в республиканском Китае, его территория была увеличена за счет соседней Ганьсу. После победы китайской Красной армии над войсками Чан Кайши мусульманский милитарист Цинхая Ма Буфан сдался коммунистам.

Примечания I. Согласно Сарат Чандра Дасу [Das 1989: 878], разделение на Bö-chen и Bö-chung также признают и в Центральном Тибете. II�� . Обсуждение взаимоотношений между древними Тибетом и Китаем обычно вскрывает множество проблем, которые не обязательно связываются с империалистическими амбициями Китайского государства (и тибетцев в древности), а являются вопросом концепций и определений [Gruschke 1993: 139]. Главная проблема возникает в связи с западной концепцией национального государства. Это понятие родилось в Европе и, несмотря на то что истинные национальные государства на основе однородных этнических групп являются чистой фикцией, применяется во всем мире и стало решающим для политики. Другой важной проблемой являются деноминации, или определения терминов. Определения типа «Китай» и «китайский» обычно употребляются в отношении национального государства, в то время как более правильно их понимать в качестве описания культурной области, которая в настоящее время неправильно используется Западом и политиками КНР в качестве национального государства. Будучи многоэтничным государством, Китай никогда не был национальным государством в вышеобозначенном смысле. Но несмотря на то что Китай стал использовать этот термин, они по-прежнему воспринимают Китай в качестве культурно определяемой, исторически взращенной страны. Этот взгляд, тем не менее, вызывает большие трудности при определении точных границ. Они могут быть очерчены соглашением, учитывающим общие интересы всех этнических групп, в качестве основы для создания общего государства. Поскольку мы не можем рассмотреть и решить здесь все проблемы определения, то лишь отметим, что в этой статье термины «Китай» и «китайский» больше употребляются в культурном, а не в политическом значении. Хань или ханьцы будут использоваться для обозначения этнических китайцев. В западных языках оба термина, которые различаются в

Всемирная история

80

Вестник БНЦ СО РАН

китайском языке как ханьцзу (ханьцы) и чжунгожэнь (народ срединного государства) для граждан Китая, переводятся одним словом – китайцы. Этот корень взаимного недопонимания должен быть здесь устранен, поскольку ни одно историческое описание или интерпретация не означают политических заявлений за или против независимости какой-либо части КНР. III. Западные ученые обычно переводят фань как «варвары»; на самом деле термин означает «иностранный», хотя и несет в себе уничижительный смысл, который также имеет место в терминах, обозначающих иностранцев во многих культурах и языках. IV. Или даже император. V. Cp. карту на с. 36f Исторического атласа Китая [The historical… 1982]. VI. Cp. Schram [Schram 1957] и Schröder [Schröder 1952; 1953] о Tujen = Monguor = Tuzu. Источники и литература Das Sarat Chandra. A Tibetan-English Dictionary with Sanskrit Synonyms. – Calcutta, 1902. Reprint New Delhi and Madras, 1989. Gruschke Andreas. Tibet. Weites Land auf dem Dach der Welt. – Freiburg, 1993. Gruschke Andreas. Mythen und Legenden der Tibeter. Von Kriegern, Mönchen, Dämonen und dem Ursprung der Welt. – Munich, 1996. Gruschke Andreas. The Cultural Monuments of Tibet’s Outer Provinces. Amdo. Vol. 2. – Bangkok, 2001. Gruschke Andreas. The Cultural Monuments of Tibet’s Outer Provinces. Kham. Vol. 2. – Bangkok, 2004. Gyurme Dorje. Tibet Handbook. – Bath (England), 1996. Hermanns Matthias. Die A mdo pa-Großtibeter. Die sozial-wirtschaftlichen Grundlagen der Hirtenkulturen Innerasiens, Ph. D. thesis, Freiburg i.d. – Schweiz, 1948. Hermanns Matthias. Das Nationalepos der Tibeter Gling König Ge sar. – Regensburg, 1965. Karmay Samten Gyaltsen. The Arrow and the Spindle // Studies in History, Myths, Rituals and Beliefs in Tibet. – Kathmandu, 1998. Ma Yin et al. Die nationalen Minderheiten in China. – Beijing, 1990. Schram Louis M. The Monguors of the Kansu-Tibetan Frontier, in: Transactions of the American Philosophical Society. Vol. 44. P. 1. 1954. P. 1–138; Vol. 47. P. 2. – Philadelphia, 1957. – P. 1–164. Schröder Dominik. Zur Religion der Tujen des Sininggebietes (Kukunor) // Anthropos. – 1952. – Vol. 47. – P. 1–79, 620–658, 822–87; – 1953. – Vol. 48. – P. 202–259. Tafel Albert. Meine Tibetreise. Vol. 2. – Berlin; Stuttgart; Leipzig, 1914. The historical Atlas of China. Vol. VI. Shanghai, 1982. Veit Veronika. Die mongolischen Völkerschaften vom 15. Jahrhundert bis 1691 // Michael Weiers (ed.), Die Mongolen. – Darmstadt, 1986. – P. 379–412. Wylie T. V. The Geography of Tibet according to the ‘Dzam-gling-rgyas-bshad. – Roma, 1962.

УДК 325.3 ББК 66.5(0)8

А. В. Михалев ПОСТЖЕЛТОРОССИЯ, ИЛИ РУССКИЕ КОЛОНИСТЫ В СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ МОНГОЛИИ Статья посвящена проблеме русской колонизации Монголии. Автор рассматривает русские метисные группы в Монголии как результат имперского проекта Желтороссия. В МИХАЛЕВ Алексей Викторович – доктор политических наук, директор Центра изучения политических трансформаций Бурятского госуниверситета (Улан-Удэ, Россия). E-mail: mikhalew80@mail.ru.

Всемирная история

81

Вестник БНЦ СО РАН

этом контексте выстраивается связь между колонизацией и геополитикой. Данный текст является попыткой сформулировать гипотезу, объясняющую специфику российского присутствия в Азии. Ключевые слова: Российская империя, колонизация, Монголия, русская диаспора, геополитика.

A. V. Mikhalev POST-JELTORUSSIA OR RUSSIAN COLONISTS IN SOCIALIST MONGOLIA The article is devoted to the problem of Russian colonization of Mongolia. The author examines Russian half breed groups in Mongolia as a result of the imperial project Zheltorussia. In this context, colonization is related to geopolitics. This text is an attempt to formulate a hypothesis explaining the specifics of the Russian presence in Asia. Keywords: Russian Empire, colonization, Mongolia, Russian diaspora, geopolitics.

П

редставленная статья посвящена истории проекта Желтороссия на территории монгольского участка русско-цинской границы и его трансформации в условиях строительства социализма. Традиционно идея Желтороссии связывалась с Дальним Востоком, поэтому в центре внимания находились русско-китайские и русско-японские отношения. Автор исходит из того, что проект Желтороссия не был результатом межнациональных или межрасовых противоречий, в центре его внимания было столкновение интересов трех империй (Цин, России и Японии). Мы предполагаем, что идеи И. Левитова и Н. И. Гродекова – адептов идеи Желтороссии нашли свое достаточно своеобразное преломление в условиях монгольского фронтира. Так, И. Левитов писал: «Под Желтороссией я понимаю пространство, в котором русский элемент смешивается с желтой расой, особенно то, которое простирается от Байкала к Тихому океану. Это пространство как бы изолировано от России и имеет с ней нечто общее» [1905: 109]. Исходя из этого, мы предполагаем, что идеи, изложенные имперскими геополитиками начала ХХ в., оказали влияние на русскую колонизацию Монголии, а также на политические идеи некоторых лидеров белого движения. Как отмечает А. И. Неклесса: «Желтороссия – не

слишком известное определение русской Маньчжурии, а в более широком смысле также Монголии и Туркестана» [2013]. Важным является вопрос, оказал ли этот проект влияние на геополитические процессы в регионе в период социализма, а если да, то в какой форме? Следовательно, основная задача данного исследования – проследить историю идеи в контексте положения русской диаспоры в Монголии, идеи, которая в различных конфигурациях определяла характер российского присутствия в регионе и специ фику русского мира. Формирование метисных (креольских) групп – распространенная практика большинства империй в период их расширения. Появление достаточно многочисленной русскоязычной метисной группы в Монголии является результатом не только совокупности индивидуальных решений, но и государственной политики. Преимущественно речь идет об отсутствии препятствий практики формирования семей между подданными России и подданными Цин в Монголии. Однако после целой череды революций (1911 г. в Китае, 1917 г. в России и 1921 г. в Монголии) можно уверенно говорить о том, что на государственном уровне идеологема Желтороссия ушла в прошлое. Однако на уровне повседневности продолжалась крестьянская миграция из

Всемирная история

Забайкалья в Монголию. Ее причинами были голод, неурожаи и коллективизация. По нашему мнению, институциональные условия для формирования благоприятного образа принимающего государства были созданы благодаря проекту Желтороссия. Прежде всего, это наличие русского населения как в столице Монголии, так и нескольких русских поселениях на территории страны. Именно поэтому, рассматривая миграцию из СССР в МНР в первой половине ХХ в., мы оперируем концептом Постжелтороссия. Под Постжелтороссией мы понимаем определенную совокупность преставлений и политических условий, при которых территории бывшей империи Цин, граничившие с СССР, воспринимались как часть «русского мира». В качестве примера можно привести Трехречье – территорию вдоль КВЖД и Харбин. Желтороссия и монгольский фронтир в научной литературе История Желтороссии как теории началась с целого ряда работ И. С. Левитова. Серия статей и брошюр достаточно подробно раскрыли содержание этой идеи. Нужно отметить, что Илья Семенович Левитов был одним из специалистов по русской колонизации Сибири. Используя этот опыт, он разработал геополитическую модель в духе теорий того времени, т. е. в традиции крови и почвы (Blut-und-Boden-Ideologie). Распространение российского влияния в Азии он базировал на идеи метисности и смешения рас. Для научной картины мира того времени это было достаточно прогрессивной концепцией, отвечающей интересам имперской экспансии [Левитов 1905]. Что же касается Монголии, то идеи распространения на ее территорию российского влияния нашли свое отражение в книге генерала А. Н. Куропаткина [2016]. В его работе делался значимый акцент на «желтой опасности» и как ответ на этот вызов рассматривалась идея русской экспансии на территории Монголии. Схожие идеи можно встретить в

82

Вестник БНЦ СО РАН

работе другого российского офицера Ю. Кушелева [1912]. Он выступал за включение Монголии в сферу влияния Российской империи. В своей книге он писал, что «ныне монголы уже духовно стремятся принять подданство русского царя». Исследования российских военных А. М. Баранова, И. В. Дорофеева, Ю. Кушелева, В. Л. Попова сформировали основу представлений о том, что российское влияние в Монголии в перспективе будет только укрепляться. Идеи, высказанные П. А. Бадмаевым, были также созвучны взглядам И. С. Левитова. На протяжении советского периода работ, посвященных Желтороссии, в силу идеологических причин фактически не было. Первые исследования появляются в постсоветский период. В числе наиболее крупных работ нужно упомянуть статью М. Ларюэль «Желтая опасность в работах русских националистов начала века». Вслед за этим появляется ряд критических работ, акцентирующих внимание на достаточно односторонней интерпретации вызова «желтой» опасности и имперского ответа на нее. Особняком в этом ряду стоит работа А. И. Неклессы «Трансъевразийский трамплин» [2013], где автору удалось более непредвзято взглянуть на проблему Желтороссии. Учитывая контекст «большой игры» в Азии, усиление Японии, развитие железнодорожных логистических систем, идея Желтороссии видится как модель ненасильственной интеграции. По нашему мнению, полная и взвешенная оценка Желтороссии как политического проекта в научной литературе еще не дана, для этого требуется тщательный выбор аналитического инструментария. Желтороссия ский проект

как

политиче-

Потребность в проекте Желтороссия была обусловлена нестабильностью на границе с империей Цин и необходимостью защиты КВЖД. Боксерское восстание, банды хунхузов, грабившие приграничных торговцев, обострили потреб-

Всемирная история

83

ность в укрепления позиций империи на границе с Китаем. Важным политическим прецедентом был опыт Желтугинской самопровозглашенной республики, основанной русскими колонистами на территории Маньчжурии и ликвидированной цинскими войсками. Для этого из числа казаков Забайкальского казачьего войска в долине реки Сунгари планировалось сформировать Сунгарийское казачье войско. Проект предполагал активную политику по русификации приграничных с Россией регионов Китая. Планировалась масштабная миссионерская работа православной церкви. Служивших на этой территории российских военных после окончания срока службы должны были оставлять в качестве гражданских чиновников. Проект Желтороссия должен был получить распространение на долины рек Сунгари и Ялу, Трехречье, Маньчжурию и Монголию со столицей в г. Харбине. В итоге проект был одобрен Николаем II [Курто 2013]. Вместе с тем именно в этом регионе столкнулись интересы Японии и России. Наибольшие протесты Японии вызывало продвижение русских в долине реки Ялу. Поражение в русско-японской войне вынудило российское правительство прекратить государственную поддержку проекта Желтороссия. Однако несмотря на свертывание военного и административного присутствия русские поселения в Маньчжурии и Монголии продолжали существовать. Более того, многим русским колонистам удалось выстроить отношения с японскими властями. Японское влияние начало распространяться и на территорию Монголии [Батбаяр 2002]. Что же касается положения русских колонистов, то на всей территории Внутренней Азии оно было почти одинаковое [Peshkov 2010: 243–261]. Находясь на территории империи Цин, русские мигранты в первую очередь выстраивали отношения с китайцами, с которым велась активная торговля не только на Дальнем Востоке, но и в Забайкалье. Именно поэтому обе метисные группы, и в Монголии, и в Маньчжурии, в своей

Вестник БНЦ СО РАН

основе имели русско-китайские браки. На повседневном уровне взаимодействие двух империй выстраивалось как связи представителей «титульных народов», наделенных полномочиями представлять свое государство. Хорошей иллюстрацией к данному тезису является история маймаченов – торговых кварталов, являвшихся контактными зонами, на территории которых институционализировались повседневные отношения [Намсараева 2013]. Для нас интерес представляют два маймачена – Ургинский (в столице Монголии) и Кяхтинский (приграничный). Именно на их территории шло формирование пиджинов, что в условиях российско-цинского фронтира было результатом активного развития торговли. При этом в основе кяхтинского пиджина лежал русский язык, так как российские купцы не стремились изучать китайский. Кварталы китайских торговцев были сплочены земляческой и «цеховой» солидарностью. Как справедливо отмечает С. Б. Намсараева, русская торговля в маймаченах представляла, прежде всего, собой взаимодействие с «братьями по цеху», а не с местным монгольским населением [2013]. Этапы русской колонизации Монголии Монголия в ХХ в. приняла три волны колонистов из России/СССР. Идея русской колонизации Монголии как целенаправленной политики рассматривалась в Российской империи на заседаниях III и IV�� Государственной Думы. В результате в долинах рек Онон, Орхон, Селенга и Тэс появились первые деревни семейских-староверов, переселившихся туда из Забайкалья, причем первая еще до революции после реформ П. А. Столыпина в связи с японской угрозой на Дальнем Востоке [Усова 2009: 134]. Вторая волна пришлась на 1920– 1930-е гг. и была напрямую связана с коллективизацией в СССР и индустриализацией в МНР. Третья – в 1940–1950-е гг. – это преимущественно недобровольные пере-

Всемирная история

селенцы – «власовцы» и другие заключенные, отбывавшие наказание в лагерях Монголии. Приток заключенных в послевоенное время был обусловлен двумя факторами: 1) строительством ключевой магистрали Улан-Баторской железной дороги; 2) потребностью добычи урана. На протяжении 1920–1960-х гг. многие «местнорусские» находились в стране нелегально, а некоторые имели подданство еще Российской империи, например: – жители сел Таряты и Заин-Шаби, основанных казаками; – жители села Хондом, основанного старообрядцами до революции; – жители села Корнаковка, являвшиеся столыпинскими переселенцами; – казаки, несшие пограничную службу и осевшие в Алтан-Булаге [Усова 2009: 134]. История русских колонистов в Монголии непосредственно связана с динамикой развития границы. Российскомонгольский участок границы до Синьхайской революции был частью границы империи Цин и России. После революции 1917 г. в России и 1921 г. в Монголии особо остро встал вопрос о статусе Монгольской Народной Республики. Гоминьдановский Китай отказывался признавать de jure суверенитет этого нового государства. В этой связи определение границы МНР и СССР было достаточно сложной процедурой с точки зрения международного права. Поэтому демаркационная линия была определена лишь в 1928 г. В результате этого приграничные русские села Булуктай, Ебицик, Жаргалантуй, Корнаковка, Хондом оказались на территории МНР [Там же: 132]. Села эти были населены преимущественно казаками Забайкальского казачьего войска, охранявшими границу и участвовавшими в гражданской войне на стороне белых. Именно с этого момента начинается история атаманщины – трансграничного бандитизма. Как свидетельствуют работы по истории этого периода, вплоть до 1934 г. с территории Монголии на тер-

84

Вестник БНЦ СО РАН

риторию Бурятии и Алтая проникали вооруженные формирования казаков, совершавших на советской территории грабежи и погромы. Именно поэтому с начала 1920-х гг. в Улан-Баторе существовало представительство ОГПУ. В разное время постпредами ОГПУ были Яков Блюмкин и Петр Щетинкин (убит в 1927 г. в Улан-Баторе) [Густерин 2014]. Необходимо отметить, что на протяжении 1920-х гг. в СССР дважды менялась система выдачи загранпаспортов и оба раза в пользу ужесточения. В 1922 г. срок действия заграничного паспорта был ограничен 6 месяцами, а его продление за рубежом было связано со сложной бюрократической процедурой. Второй раз изменения произошли в 1926 г. и были связаны с увеличением размера госпошлины и определением ее суммы в зависимости от социального происхождения выезжавших граждан. Поэтому большинство эмигрантов 1920– 1930-х гг. оказывалось в положении апатридов, либо людей без гражданства, так как большинство из них были не способны в силу уровня образования выстраивать отношения с органами новой советской бюрократии. В 1932 г. в Бурятии случилось стихийное бедствие: уровень р. Селенги поднялся на 7 метров. Это привело к неурожаю зерновых культур и срыву заготовок сена для скота, в результате в Бурятии начался голод, послуживший причиной массовой миграции. Как свидетельствует священник РПЦ, «вторая волна переселенцев связана с развитием советско-монгольских золотодобывающих концессий. Коллективизация начала 30-х гг. и голод в Сибири стали причиной переселения в Монголию второй волны эмигрантов: крестьян, русских, украинцев и бурят (до 1934 г. советскомонгольская граница фактически оставалась открытой). Потомки этих выходцев из России и составили так называемое “местнорусское” население Монголии – полиэтническую общность, которую в основном сформировали дети от смешанных русско-китайских и русско-мон-

Всемирная история

85

гольских браков. На протяжении 70 лет они находились в достаточно униженном положении. Советский Союз и Монголия их не признавали» [Трубач 2010: 1]. В 1938 г. монгольские власти переселяют русские семьи из г. Алтан-Булак в Центральный аймак, в сомон Жаргалантуй, с целью развития земледелия и создания первых совхозов. Именно ими был создан первый на территории МНР «совхоз-миллионер». Количество русских в МНР (по данным середины 1950-х гг.) составляло 10 тыс. человек [Усова 2009: 132]. Геополитика и метисность Формирование метисных русско язычных групп в Монголии началось еще в начале ХХ в. Характеризуя Желтороссию, И. С. Левитов писал: «…это пространство, в котором русский элемент смешивался с желтой расой» [1905: 24]. В итоге к середине ХХ в. как в Маньчжурии, так и в Монголии появилась группа населения, получившая название местнорусские. Начиная с 1960-х гг. констатируется факт того, что местные русские в Монголии являются метисной группой с «особым» фенотипом. В материалах воспоминаний советских специалистов он иногда характеризуется как «шоколадный»: «Еще помню ребят местнорусских, но уже по Хандагайке, и были они именно “шоколадные” с европейскими чертами лица» [цит. по: Михалев 2008: 12]. Однако формирование данного типа метисности можно разделить на два этапа: 1) нивелирование сибирских идентичностей; 2) формирование местности. Первый этап приходится на конец XIX�� в., длится до конца 1920-х гг. и связан с формированием русской общины в Монголии на основе добровольной миграции. Русская община складывалась в результате заключения разностатусных браков внутри мигрантской среды. Дело в том, что русское население Забайкалья имперского периода делилось на несколько групп: казаки, семейские (местное наименование старообрядцев), переселенцы (жители Забайкалья

Вестник БНЦ СО РАН

в первом или втором поколении). Если на территории Забайкалья браки между этими группами населения регламентировались религиозными, имущественными и политическими барьерами, то на территории Монголии данные различия стирались. Как свидетельствуют полевой материал Д. Б. Сундуевой, наиболее сложными были браки между казаками и семейскими [Сундуева 2011: 67]. Проблема заключалась, прежде всего, в укоренившихся культурных и религиозных различиях. При этом зачастую доминирующей оставалась казачья идентичность. В 1960-е гг. именно она приписывалась всем местнорусским прибывшими из СССР советскими специалистами и со временем стала определенным ресурсом негативной идентичности, позволявшей дистанцироваться от вновь прибывших из Советского Союза. Второй этап связан с наиболее массовой вынужденной миграцией из Забайкалья. Массовый приток оттуда не только русских, но и бурят [Курас 1991] открыл новые возможности для брачных стратегий. Особую роль в этом случае сыграла новая постимперская ситуация, в которой оказались как русские, так и китайцы. Коллапс империй сблизил представителей двух диаспор, тесно связанных полувековыми торговыми отношениями. Еще большую роль сыграл монгольский национализм, ставший основой формирования Монгольской Народной Респуб лики. В этой ситуации иерархически дифференцированное имперское большинство превратилось в единую общность, исключенную из политических процессов. При этом благодаря активной помощи СССР монгольским революционерам, положение русской общины по статусу было выше китайской. Именно поэтому «русская культурная доминанта» стала основной в среде местнорусских. В качестве иллюстрации к заявленному тезису можно привести материалы воспоминаний: «Православную веру сохранили, русскоязычность сохранили, избы рубили, хлеб сеяли (вся мудрость от земли), самогонку гнали, жили или

Всемирная история

выживали общинами, словом, сохранили быт предков. Параллельно шел процесс смешивания кровей, сильные азиатские гены доминируют в следующих поколениях, но основа, сущность русская...» [Куропаткин 2016: 200]. Финал проекта Желтороссия? Начиная с 1964 г. в Монголию из СССР началась массовая переброска военных частей на случай войны с Китаем. В этот период, по свидетельствам очевидцев, на монголо-китайской границе фиксировались постоянные провокации. На территории Монголии дислоцировались 36-я и 39-я армии, штаб последней находился в Улан-Баторе. Дивизии располагались вдоль китайской границы в районах Чойр, Шивэ-Говь и Мандал-Говь, а также рядом с крупными монгольскими городами Улан-Батор, Багаанур, Эрдэнэт, Булган и Чойбалсан. В столице Монголии были построены городской дом офицеров СССР, казармы, мемориал Г. К. Жукову. Одна из улиц в 15-м микрорайоне Улан-Батора по сей день называется Офицерийн гудамж (Офицерская улица). Всего на территории Монголии было сосредоточено свыше 100 тыс. советских военнослужащих. На момент вывода войск в 1988 г. количество солдат и офицеров составляло 50 тыс. В 1960-е гг. в Монголию из СССР прибывают специалисты практически всех отраслей народного хозяйства. В это же время из Улан-Батора депортируют китайских рабочих, оказывавших «интернациональную помощь в деле формирования индустриальной базы социализма». В этом контексте интересна динамика роста советских рабочих в Монголии. В 1960 г. их было 502 человека, в 1965 г. – 3379, в конце 1980-х гг. – 50 тыс. Помимо этого в 1959 г. было заключено соглашение между СССР и МНР о сотрудничестве в области геологии и разведки природных ископаемых Монголии [Ганжуров 1997: 47]. По итогам договора сотни советских геологов были отправлены в эту страну для разведки залежей золота, урана, угля, меди, нефти.

86

Вестник БНЦ СО РАН

В 1960-е гг. в столице Монголии исчезает китайская розничная торговля. Взамен появляется сеть спецмагазинов с советским персоналом. В их числе военторги и магазины, обслуживающие по чекам или строго для советских граждан. В условиях надвигавшегося конфликта с Китаем на территории МНР, которая рассматривалась как предполагаемый театр военных действий, в режиме чрезвычайного положения возникла советская колония [Михалев 2008]. Фактически она пользовалась правом экстерриториальности. В этой ситуации местнорусские оказались в положении меньшинства, лояльность которого вызывала сомнения. Как свидетельствуют материалы личных воспоминаний, в ходе инструктажа советским специалистам, отправлявшимся в МНР, давалась строгая установка не контактировать с местнорусскими. При этом необходимо развести две модели взаимодействия с принимающим сообществом. Первая модель, имеющая корни в империальной политике, связана со стремлением адаптации в принимающем сообществе. Она предполагала постоянное проживание на колонизируемой территории, включая заимствования из монгольской культуры, быта и языка. Особенно важно было наличие смешанных браков и возникновение бытового синкретизма в религиозных воззрениях. Вторая модель связана с советской эпохой больших строек, из которой была заимствована модель поведения в Монголии. Эта модель ориентирована на возвращение колонистов после окончания трудового контракта назад в метрополию. Она предполагала одностороннюю трансляцию идеологических установок в принимающее сообщество и культуртрегерскую экспертную позицию по отношению к местным. Внешнеполитические условия подтолкнули Советский Союз к проведению ускоренной модернизации силами привлеченных не только из СССР, но из всего СЭВ специалистов. В итоге страна, о

Всемирная история

87

которой писали русские генштабисты начала ХХ в., серьезно изменилась. И, что немаловажно, эти изменения носили необратимый характер. В новых условиях старые империальные модели колонизации деактуализировались в связи с тем, что технический прогресс открыл новые возможности для укрепления безопасности границ. В 1979 г. большинство местнорусских получило общегражданские загранпаспорта [Шагдуров 2005: 122], открывавшие возможность для возвращения на родину. На наш взгляд, это стало символом завершения проекта Желтороссия и почти вековой колонизации Монголии. Массовый исход русских из страны начался после 1989 г. В итоге число местных русских в Монголии с 22,1 тыс. в 1970-е гг. сократилось до 3 тыс. в 2000-е [Сундуева 2014: 100]. Процесс был обусловлен целым рядом факторов: 1) выводом советских войск из МНР и ее выходом из Варшавского блока, свертыванием масштабной экономической помощи от СССР и затем оттоком советских специалистов и разрушением созданной ими почти экстерриториальной инфраструктуры; 2) ростом националистических и антисоветских настроений в монгольском обществе на волне революции 1989–1990 гг., охарактеризованным американским антропологом К. Каплонски как антиколониальные [Kaplonski 2004]; 3) общим экономическим кризисом, связанным с переходом от плановой экономики к рыночной.

Российский колонизационный проект, начатый в начале ХХ в. на границе с Китаем, несмотря на распад обеих империй, заложил основы для почти полувековой миграции из Сибири в Монголию. В условиях соседства двух империй Монголия являлась окраиной Цин, и ее фронтирное положение было обусловлено в т. ч. слабой населенностью и соседством с пустыней Гоби. Однако после 1921 г. в Монголии начинается достаточно сложный и длительный процесс фор-

Вестник БНЦ СО РАН

мирования национального государства, способствовавший тому, что к ее территории по-прежнему относились как к фронтиру или как к буферу. Поэтому многочисленные мигранты из СССР имели возможность выбора как минимум трех опций: 1) остаться гражданином СССР; 2) получить гражданство МНР; 3) стать апатридом. Последняя опция была наиболее удобна в период самой крупной волны политических репрессий, так как позволяла выходить изпод юрисдикции законов как МНР, так и СССР. Подобные возможности предоставляли небольшие русские анклавы на территории Монголии, продолжавшие существовать в рамках прежнего империального проекта. Традиции сохранения православия при смешанных браках как основы идентичности стали основой не только для выживания в инокультурной среде, но и в условиях социалистической модернизации. Фактически статус колониста в Монголии (речь идет о местнорусских) предполагал некий особый фронтир, позволявший выбирать гражданство и правовые нормы. Что же касается Желтороссии, то на уровне повседневности и в нарративах семейной памяти она не фигурирует. Однако именно этот проект создал «образ будущего» с вполне понятными стратегиями адаптации для мигрантов начала ХХ в. Гражданская война, унгерновщина и политические репрессии существенно изменили количественный и качественный состав русских колонистов Монголии. Сформированные ими способы адаптации в принимающей среде продолжали транслироваться и в более поздний период. Фактически на протяжении всего периода советского присутствия в МНР существовало два русскоязычных сообщества, различавшихся как отношением к принимающему сообществу, так и отношением к будущему. Лишь распад Советского Союза, массовый исход русскоязычного населения из Монголии ликвидировали ситуацию, названную нами Постжелтороссия.

Всемирная история

88

Вестник БНЦ СО РАН

Статья подготовлена при поддержке РГНФ, № 15-33-01000, проект «Русский мир в современной Внутренней Азии: политика и идентичность». Литература Батбаяр Ц. Монголия и Япония в первой половине ХХ века / Ц. Батбаяр. – Улан-Удэ: ИПК ВСГАКИ, 2002. – 230 с. Ганжуров В. Ц. Россия – Монголия (на трудном пути реформ) / В. Ц. Ганжуров. – УланУдэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1997. – 106 с. Дальний Восток. Военно-статистический обзор. 1) Население. 2) Средства. – СПб.: Издво Бенке, 1911. – 780 с. Дудин П. Н. Право и правовая система Мэнцзяна / П. Н. Дудин // Государство и право. – 2016. – № 8. – С. 72–79. Единархова Н. Е. Русские в Монголии: основные этапы и формы экономической деятельности / Н. Е. Единархова. – Иркутск: Оттиск, 2003. – 250 с. Густерин П. В. Советская разведка на Ближнем и Среднем Востоке в 1920–1930-х годах / П. В. Густерин. – Саарбрюккен: LAP, 2014. – 200 с. Курас Л. В. О переходе бурят в Монголию / Л. В. Курас // Байкал. – 1991. – № 5. – С. 128– 130. Курас Л. В. Эволюция панмонголизма в начале XX в.: от «культурного панмонголизма» к государственной идеологии / Л. В. Курас // Известия Иркутского государственного университета. Сер.: История. – 2017. – Т. 20. – С. 63–72. Куропаткин А. Н. Русско-китайский вопрос / А. Н. Куропаткин. – М.: Ленанд, 2016. – 232 с. Курто О. Русский мир в Китае / О. Курто. – М.: Восточная литература, 2013. – 392 с. Кушелев Ю. Монголия и монгольский вопрос / Ю. Кушелев. – СПб.: Русская скоропечатня, 1912. – 123 с. Ларюэль М. «Желтая опасность» в работах русских националистов начала века / М. Ларюэль [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http: // www.polit.ru/article/2004/10/11/ laruel-le/1345359844000/#_ftnref39 (дата обращения: 15.09.2017). Левитов И. Желтороссия как буферная колония / И. Левитов. – СПб.: Типогр. инж. Г. А. Бернштейна, 1905. – 136 с. Михалев А. В. «Русский квартал» Улан-Батора: коллективная память и классификационные практики / А. В. Михалев // Вестник Евразии / Acta Eurasica. – 2008. – № 2. – C. 7–29. Намсараева С. Б. Миграции во Внутренней Азии цинского периода: диаспоры «контактной зоны» Кяхта – Маймачен / С. Б. Намсараева // Вестник Бурятского государственного университета. Гуманитарные исследования Внутренней Азии. – 2013. – № 1. – С. 21–46. Неклесса А. И. Трансъевразийский трамплин / А. И. Неклесса // Независимая газета. – 2013 – 10 апр. Сундуева Д. Б. Нарративная история и «жизненный мир» русской общины в Монголии / Д. Б. Сундуева // Дискуссия. – 2014. – № 10 (51) – С. 100–112. Сундуева Д. Б. Речевые портреты соотечественников / Д. Б. Сундуева // Вестник Заб.ГУ. – 2011. – № 4(71). – С. 63–69. Трубач А. История и современное положение православия в Монголии / А. Трубач // Троица. – 2010. – № 12–13. – С. 1–2. Шагдуров Ю. П. Православная церковь в Монголии / Ю. П. Шагдуров // Цивилизационные процессы на Дальнем Востоке: Монголия и ее окружение. – М.: Вост. лит-ра, 2005. – С. 121–123. Усова Н. В. Постоянно проживающие в Монголии российские граждане внесли большой вклад в ее развитие / Н. В. Усова // Русские в Монголии. – Улаанбаатар, 2009. – Х. 130–137. Bulag U. Nationalism and Hybridity in Mongolia. – Oxford: Clarendon press, 1998. – 320 p. Peshkov I. Politicisation of Quasi-Indiginousness on the Russia-Chinese Frontier // Frontier Encounters. Knowledge and practices at the Russian, Chinese and Mongolian border. – Cambridge: Open book publishers, 2012. – P. 165–182. Peshkov I. Rosjanie z Mongolii Wewnętrznej w cieniu projektowanej i praktykowanej przeszłosci. Pułapki rosyjskości retrospektywnej na pograniczu rosyjsko-chińskim // Lud. – 2010. – Vol. XCIV. – S. 243–261.

Историография

89

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 94.(510) ББК 63.3(5Кит)

Б. В. Базаров, Л. В. Курас КИТАЙ ПЕРИОДА ЮАНЬ И МИН. РАЗМЫШЛЕНИЯ ИСТОРИОГРАФА НА ТЕМУ: История Китая с древнейших времен до начала XXI века: в 10 т. / гл. ред. С. Л. Тихвинский. Т. V: Династия Юань и Мин (1279–1644) / отв. ред. А. Ш. Кадырбаев, А. А. Бокщанин. – М.: Наука; Вост. лит-ра, 2016. – 678 с. В статье дается историографический анализ V тома 10-томной «Истории Китая с древнейших времен до начала XXI века», который охватывает две эпохи. Первая – эпоха монгольских завоеваний с 1207 г. и период правления династии Юань (1279–1368), возникшей на развалинах мировой Монгольской державы. Вторая – трехсотлетнее правление китайской династии Мин (1368–1644), которая начиналась как воспреемник двухтысячелетней мудрости имперского периода истории Китая и завершилась гибелью Минской династии и маньчжурским завоеванием Китая. Ключевые слова: Китай, династия Юань, династия Мин, Чингисхан и его наследники, монгольское владычество, китайская цивилизация.

B. V. Bazarov, L. V. Kuras YUAN AND MING CHINA. A HISTORIOGRAPHER’S VIEWS ON: Istoriya Kitaya s drevneishikh vremen do nachala XXI veka: v 10 t. [The History of China from the Ancient Period to Early 21st Century: 10 vol.] / gl. red. S. L. Tikhvinsky. T. V: Dinastiya Yuan’ i Min (1279–1644) [The Yuan and Ming Dynasties] / otv. red. A. Sh. Kadyrbaev, A. A. Bokschanin. – M.: Nauka; Vost. lit-ra, 2016. – 678 s. The article provides the historiographical analysis of the fifth volume of the 10-volume “History of China from the Ancient Period to Early 21st Century” that encompasses two epochs. The first epoch is that of Mongolian conquests from 1207 and the rule of the Yuan dynasty (1279–1368) that emerged on the ruins of the global Mongolian empire. The second part dwells upon the tricentennial rule of the Chinese Ming dynasty (1368–1644) that started as a successor to the bi-millennial wisdom of the imperial period of Chinese history and ended in a fall of the Ming dynasty and the Manchu conquest of China. Keywords: China, Yuan dynasty, Genghis Khan and his heirs, Mongolian domination, Chinese civilization.

Можно завоевать Поднебесную, сидя на коне, но нельзя, сидя на коне, управлять ею. Елюй Чуцай, советник Чингисхана БАЗАРОВ Борис Ванданович – доктор исторических наук, профессор, академик РАН, директор Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: bazarov60@mail.ru. КУРАС Леонид Владимирович – доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: kuraslv@yandex.ru.

Историография

В

2016 г. опубликован том �� V�� уникальной 10-томной «Истории Китая с древнейших времен до начала XXI века», раскрывающей политическую и социально-экономическую историю, материальную и духовную культуру Китая династий Юань и Мин (1279–1644). Рассматриваемый период, пожалуй, наиболее специфический в истории Китая, относящийся к эпохе монгольских завое ваний. Это обусловлено тем, что впервые в своей истории «китайцы утратили положение народа, политически господствующего на своей территории, и оказались включенными в состав политэтничной завоевательной империи» [История Китая... 2016: 12]. Издание состоит из двух частей: 1) Династия Юань (1279–1368) и 2) Династия Мин (1368–1644). Для нас как рецензентов важной составляющей тома является введение к первой части издания, где один из редакторов – А. Ш. Кадырбаев – дает объективную оценку «феномену монгольских завоеваний», подчеркивая неправомерность «абсолютно негативного отношения к монгольскому завоеванию и всему, что с ним связано», и соотносит это, прежде всего, с «монгольским государством в Китае – империей Юань» [Там же: 15]. Объясняя этот феномен, автор оценивает империю как явления мировой истории, которую он рассматривает не только как насилие и результат кровавых завоеваний, но и попытку интеграции человечества. Примером тому могут служить «средневековые империи Китая, Иран древнеперсидских царей, держава Александра Македонского, Тюркский каганат, Арабский халифат, Византия, Французская и Британская, Османская и Российская империи и даже то, что принесла монгольская экспансия». Это тем более важно, что пусть и непродолжительный период, но империя Юань, как и народы Центральной и Малой Азии, Руси, Китая, Месопотамии, Ирана, Афганистана, Кавказа, Кореи, была подданной одного государства. Тем самым сложилась уникальная ситуация,

90

Вестник БНЦ СО РАН

которая осложнялась огромным численным превосходством народов завоеванных над завоевателями, что стало испытанием для империи, ибо задача управления множеством оседлых народов в мирное время ранее перед монголами не возникала. Конечно, было заманчиво пойти по пути первоначальных завоеваний, отличавшихся особой жестокостью с целью устрашения, дабы парализовать даже саму мысль о возможном сопротивлении: истребить оседлое китайское население, а плодородные пахотные земли превратить в обширные пастбища. Но монголы предпочли организацию налоговой системы для китайских землевладельцев. И А. Ш. Кадырбаев выделяет эту особенность империи периода династии Юань и «юаньский опыт сосуществования различных культур в одном государстве» как «явление… уникальное, интересное и поучительное при всех его издержках» [Там же]. Этот опыт проявлялся в сочетании монгольских военных институтов и военной организации, на чем, собственно, и основывалось господство завоевателей, с религиозной толерантностью, идеологическими традициями покоренных народов, в позитивной оценке традиционной политической теории государственного управления, заключенной в теории Конфуция, в демократической духовной жизни китайского общества. Именно через призму этой уникальности, используя китайские, персоарабоязычные, монгольские, древнерусские и западноевропейские источники, опираясь на зарубежную и советскую/российскую историографию, А. Ш. Кадырбаев рассматривает государство и общество в Китае в эпоху династии Юань, внешние связи империи, военное искусство, духовную культуру и, наконец, метаморфозы внутри самой династии, обусловленной борьбой за трон. Первая часть состоит из семи глав. Первая глава посвящена завоеваниям Чингисхана и его первых наследников в Центральной, Южной и Восточной Азии в 1207–1259 гг. На наш взгляд, важную

Историография

91

роль играет первый параграф, в котором дается емкая характеристика кочевого и оседлого мира Центральной Азии перед нашествием Чингисхана как сочетания «кочевой культуры и оазисной традиции, материкового перекрестка, где благодаря функционированию Великого Шелкового пути встречались великие цивилизации континента» [История Китая... 2016: 31]. В последующих параграфах описаны государственные образования Си Ся, уйгурское Турфанское княжество, государство Цзинь, государство хорезмшахов, ставших первыми жертвами завоевателей, что имело ощутимые последствия для всей Восточной Азии. Фактически уже в 1235 г. монголы приступили к организации управлением государством. Как раз политике первых великих монгольских ханов в отношении населения Северного Китая и посвящена вторая глава. И здесь, пожалуй, наиболее важный сюжет связан с определением монголами форм дальнейшего управления завоеванными территориями, ибо они столкнулись с «оседло-земледельческой культурой большей части населения». В исследовании подчеркивается, что в определении их отношения к этой проблеме выявилось два подхода. Первый представляла монгольская кочевая знать, опиравшаяся на законы «Великой Ясы» Чингисхана, – это враги оседлого образа жизни, стремившихся «увековечить старые удельные порядки и военно-административные порядки Монгольской империи» [Там же: 76]. Вторая политическая группа, представленная Угэдэйханом, не разделявшим радикализм отца, и его главным советником Елюй Чуцаем, стремилась создать крепкое централизованное государство, сблизиться со знатью завоеванных стран, осуществить централизованную налоговую политику, упорядочить хозяйственную жизнь в интересах завоевателей, что, по справедливому мнению автора, являлось «более прогрессивной тенденцией в политике монгольских правителей» [Там же: 77]. И в этой связи представляется правомер-

Вестник БНЦ СО РАН

ным и необходимым выделение автором специального параграфа, характеризующего политический курс Елюй Чуцая, чье изречение мы вынесли в качестве эпиграфа к рецензии и чья деятельность была направлена на сохранение оседлого населения Северного Китая. В результате возобладала вторая точка зрения. Наряду с политикой Елюй Чуцая А. Ш. Кадырбаев пристальное внимание уделяет мусульманскому купечеству, выходцам из Центральной Азии, оказавшимся надежными союзниками правящей монгольской верхушки в Китае. Они не просто были подданными великих монгольских ханов и финансовым источником монгольской знати. Мусульмане держали в своих руках всю транзитную торговлю, укрепляя тем самым политическую систему. Не случайно купцы-ортаки имели льготы и преференции, коими не обладали торговые люди ни одной империи [Там же: 86–87]. Поэтому на начальном этапе становления империи монголы были «вынуждены привлекать к управлению представителей подчиненных им народов, имеющих опыт управления оседлым населением» [Там же: 92]. Тем не менее влияние монгольской знати – сторонников жесткой линии в отношении покоренных народов – было огромно. В исследовании именно этим и объясняется недолговечность мира в Китае и выход на передний план «партии войны». Именно поэтому в исследовании важное место отведено походам монголов на «Поле половецкое», волжскую Булгарию, финно-угорские народы, северо-восточную и южную Русь, на Центральную и Западную Европу, Малую Азию и сделан важный вывод: «в результате военных побед Чингисхана и его первых наследников к 1260 г. образовалась самая обширная и могущественная империя из всех кочевых империй, когда-либо существовавших в мировой истории, простиравшаяся от Амура и Желтого моря на востоке до Дуная и Ефрата на западе… Впервые в истории большая часть пространства Евро-Ази-

Историография

атского континента целиком оказалась в составе владений одной империи и династии» [История Китая... 2016: 113]. Не случайно ко второй половине XIII�� в., после завоевания монголами китайской империи Южная Сун, единая Монгольская империя начала распадаться на отдельные монгольские государства. В этой связи представляется важной сама идея образования империи Юань – монгольского государства в Китае, чему А. Ш. Кадырбаев посвятил специальный параграф. В исследовании особенно подчеркивается, что провозглашение империи Хубилаем и принятие самого названия Юань «означало восприятие в определенной степени китайской традиции государственного строительства», хотя это никак «не меняет в понимании этнической принадлежности данного государства как созданного монголами» [Там же: 125, 126]. Тем самым, в отличие от прежних династий, стоявших у власти в Китае, чьи названия повторяли название определенных территорий, Хубилай-хан избрал традиционное в Китае обозначение начала мироздания, подчеркнув тем самым универсальность характера своей власти. Автор подчеркивает, что это импонировало конфуцианским верхам китайского общества, которые в этой связи воспринимали монголов как законных правителей Китая, сумевших восстановить «единство Срединной империи» [Там же: 127]. Одновременно с этим Хубилаю удалось обуздать центробежные силы в пользу централизованной власти. Он осуществил ряд административных преобразований, реформу сельского хозяйства, направленную на поддержание китайского крестьянства, изменил налоговую систему, создал льготный режим для духовенства всех религий в его окружении появилось до 40 иностранных советников, представителей разных народов, покровительствовал художникам и поэтам. Все это позволило исследователю поставить и ответить на риторический вопрос: Хубилай-хан – завоеватель или объединитель Китая? Представляет-

92

Вестник БНЦ СО РАН

ся важным обобщение А. Ш. Кадырбаева, который совершенно справедливо оценивает Хубилая как «реформатора и ценителя искусств», подчеркивая при этом, что тот был прежде всего воином. Заслугой Хубилай-хана является «объединение в единое государство столетиями разрозненной на несколько частей территории Китая». Причем границы империи Юань и «принятое им административное деление в основном сохраняется до сих пор». А современная китайская историо графия, подчеркивая «многоэтнический характер юаньского общества», считает это важнейшим вкладом прошлого в современное национальное строительство КНР [Там же: 147–149]. При этом автор сравнивает военные заслуги Хубилая с полководческой славой его деда Чингисхана, что, на наш взгляд, является не совсем корректным [Там же: 146]. Иные временные рамки, иная ментальность и слишком разные задачи стояли перед великими историческими личностями. Что касается отдельных поражений Хубилая, то они были связаны с организацией морских экспедиций и десантных операций, в то время как Чингисхан воевал на суше «в привычной степным завоевателям манере ведения боевых действий мобильными кавалерийскими соединениями», о чем, собственно, пишет и сам исследователь [Там же: 146–147]. Несомненный интерес представляет раздел, посвященный созданной монголами системе сословий, образованной по этническому принципу. Система эта представляла четырехступенчатую пирамиду. В исследовании дается подробный анализ каждой их них. При этом особое внимание А. Ш. Кадырбаев уделяет сэму – выходцам из стран, лежащих к западу от Китая. Они, будучи представителями разных этнических и религиозных групп, занимали прочные позиции в системе управления и играли важную роль в этой системе. Причем, в отличие от высшего уровня иерархии, представленного монголами, за которыми было закреплено командование войсками и руководство

Историография

93

всеми административными ведомствами и где важную роль играли родственные связи, сэму подбирались только по личным качествам. При этом учитывалось, что многие из них имели собственную развитую традицию оседлой государственности еще в домонгольский период [История Китая... 2016: 151–152]. Развитие экономики империи Юань потребовало стабилизации денежного обращения, и Хубилай-хан принимает решение о введении денежного обращения на территории всей Монгольской империи. Этому сегменту жизнедеятельности империи Юань посвящен небольшой параграф, подготовленный Е. Ф. Баялиевой, но он важен для социально-экономического развития и потому получил дальнейшее развитие в последующих публикациях автора [Баялиева 2017]. Особое место в империи Юань занимала правовая система, суть которой раскрыта Р. Ю. Почекаевым. Автор подробно рассматривает правовую традицию, привнесенную монголами в Китай, которая существенно отличалась от таковых в «национальных» династиях Китая. Именно этим он, справедливо, объясняет долгий путь, который прошла правовая кодификация, прежде чем получила право на жизнь. Исследователь делает важный вывод о том, что кодификация династии Юань, хотя и «базировалась на типичных китайских правовых ценностях», не использовалась «преемниками монгольских ханов – императорами династии Мин, которые предпочли опираться на “классическое” китайское право». Ответ на этот вопрос Р. Ю. Почекаев находит в политической области, когда династия Мин объявила правление предшествующей династии незаконным [История Китая... 2016: 165] и потому любые ссылки на законодательство империи Юань автоматически становились незаконными, хотя правовой кодекс династии Юань имел существенные преимущества, по сравнению с принятым в производство устаревшим правом «национальной» династии Тан.

Вестник БНЦ СО РАН

Последний параграф главы, написанный С. В. Дмитриевым, логически ее завершает. В нем дается емкая характеристика столицы Монгольской империи как важнейшего показателя монголокитайской культурной интерференции, тем более что «столица государства всегда больше, чем просто город» [Там же: 166], фактически это олицетворение государства. И монголы, на примере всех четырех столиц Монгольской империи, показали особое отношение к столице. Это не были города в китайском понимании. Это, подчеркивает автор, был образец «здравомыслия, широкого кругозора и практичности», свидетельство роста их «авторитета среди иностранцев и особенно среди своих оседлых подданных». Как показатель монголо-китайской культурной интерференции в работе представлена схема Каракорума, где мирно уживались храмы, мечети, христианская церковь и субурган [Там же: 167]. Важное место в исследовании занимает третья глава «Внешние связи». Здесь внимание уделено проблемам присоединения монголами Тибета и Кашмира при первых наследниках Чингисхана, войнам с Японией и монгольским вторжениям в страны Юго-Восточной Азии и южных морей, описанных и подготовленных А. Ш. Кадырбаевым. Именно окончание походов в Юго-Восточную Азию и страны южных морей стало завершением монгольских завоеваний в мировой истории. Но для нас представляет особый интерес раздел, подготовленный В. С. Мясниковым, посвященный монгольскому владычеству на Руси. Это представляется тем более важным, что Русь стояла перед грозными испытаниями: еще в начале �� XIII�� в. она подверглась нападению монголов и латинской Европы. И здесь, подчеркивает автор, «у Руси был выбор: или погибнуть между двух огней в героической борьбе, так как устоять… в борьбе одновременно на два фронта она не могла, или выбрать между Востоком и Западом» [Там же: 196]. В этот период два сильнейших русских

Историография

князя сделали свой выбор: Даниил Романович Галицкий взял сторону Запада, пытаясь вести борьбу против монголов; Александр Ярославич Невский решил с помощью монголов отбиваться от Запада. И если «блестящая эпопея Даниила Галицкого завершилась поражением», то, по образному выражению В. С. Мясникова, Александр Невский совершил «два подвига – подвиг на поле брани на Западе и подвиг смирения на Востоке», что имело «своей целью сохранение православия как нравственно-политической силы русского народа» [История Китая ... 2016: 203]. Фактически Александр Нев ский заложил основы будущего православного государства. Несомненный интерес представляет четвертая глава – «Военное искусство монголов от Чингис-хана до эпохи Юань», подготовленная А. Ш. Кадырбаевым. Это, пожалуй, самая увлекательная глава, которая читается как приключенческий роман, ибо в ней раскрывается не просто суть тактики и «удачное сочетание традиций военного искусства, сложившегося как у оседлых народов, так и кочевых». В главе убедительно доказано, что монголы сумели войну превратить в искусство и «изменили военное искусство Азии и Европы», мы находим в ней подробное описание «военизированного института облавной охоты», сыгравшего важнейшую роль в «формировании и развитии военной организации» [Там же: 236–238], образа жизни монгола, всегда способного «выступить в поход»; скорости передвижения, особенностей монгольского лука и набора стрел, имевших разное назначение; наличие вспомогательных служб, обеспечивавших нужды армии; тактики штурма и осады крепостей; применения ими впервые в мире отравляющих веществ; наличие этических норм по отношению к храбрости и мужеству врага. Автор подчеркивает, что Хубилайхан унаследовал организацию и дисциплину воинов Чингисхана и сделал «шаг вперед в организации своей армии

94

Вестник БНЦ СО РАН

по сравнению с войсками его деда», что «выразилось как в ее организации, так и в обучении, и в дисциплине» [Там же: 248]. При Юань лучшая конница в мире сочеталась со страшной мощью осадных орудий, огромной речной флотилией, пехотными частями старого Китая и океанским флотом. Однако прекращение завоевательных походов привело к тому, что к началу XIV�� в. боевая мощь армии Юань начинает снижаться, а войска начинают исполнять полицейские функции, подавляя крестьянские восстания либо участвуя в дворцовых переворотах, что не лучшим образом сказалось на их боеспособности. Две последующие главы, также подготовленные А. Ш. Кадырбаевым, раскрывают многообразие духовной культуры – буддизм, даосизм, шаманизм, конфуцианство, ислам, христианство и иудаизм как этнообразующий фактор в империи Юань; язык, письменность и филологическую традицию, науку и искусство. Так, пятая глава позволяет выявить отношение монголов к трем идеологическим течениям философской мысли Китая: учению Конфуция, даосизму и буддизму, тем более что с середины XIII�� в. тибетский буддизм становится официальной религией монгольских правителей Китая. По справедливому мнению исследователя, это было обусловлено стремлением объединить с помощью общей религии разноязычные народы Монгольского государства, ибо на обыденном уровне он имел много общего с монгольским шаманизмом и боязнью «раствориться в многомиллионной китайской этнической среде» [Там же: 249]. Что касается даосизма, то он проигрывал буддизму в идеологическом и организационном отношениях и пропагандировал идею единения на основе «трех учений Китая». В отношении конфуцианцев, подчеркивает А. Ш. Кадырбаев, Хубилай-хан стремился привлечь их к управлению, прекрасно понимая, что учение Конфуция служило мощным идеологическим оружием для всех предшествующих династий.

Историография

95

Особое место в исследовании отводится появлению ислама, причину чего автор видит в деятельности потомка Чингисхана, ярого приверженца ислама Ананда, который, будучи наместником Северо-Западного Китая и сопредельных земель Восточного Туркестана, обратил большую часть своего 150-тысячного войска в ислам [История Китая... 2016: 258–259]. Собственно, отсюда берет начало этнорелигиозная группа мусульман, которая в современном Китае представлена национально-территориальной автономией. Несомненный интерес представляют христиане и христиане во времена империи Юань. Исследователь подчеркивает значение миссий Плано Карпини и Галиома де Рубрука, которые первыми достигли пределов великой Монгольской империи. Вслед за монахами-дипломатами на восток устремляются итальянские купцы, монахи-доминиканцы, видные деятели римской католической церкви. Постепенно в юаньском Китае обосновалось немало христиан, представителей различных конфессий, в т. ч. русские, аланы, итальянцы, французы, немцы, которые вместе с мусульманами являлись представителями привилегированного сословия сэму. При этом А. Ш. Кадырбаев особо выделяет несториан, как самых влиятельных христиан в Китае, хотя они не были единственной христианской конфессией в империи Юань. В исследовании подробно описана деятельность представителей римско-католической церкви, христианской общины армян, представителей православия. Тогда же, после монгольских завое ваний, по мнению исследователя, в миграционные процессы были вовлечены и еврейские иудейские общины, хотя первые иудеи появились в Китае еще в I в. н. э. В работе подчеркивается, что «евреи пользовались покровительством монгольских императоров, правивших Китаем», «никогда не подвергались религиозным и расовым преследованиям», а во времена «династии Юань, вероятно,

Вестник БНЦ СО РАН

были частью привилегированного сословия сэму» [Там же: 277–278]. Видимо, завершить эту главу следовало выводом, оценивающим общую религиозную ситуацию эпохи Юань времен Хубилай-хана, которая, на наш взгляд, заслуживает восхищения. Что касается следующей главы, то оценка «уйгуров и уйгурской письменности в развитии монгольской культуры» и китайского языка как «инструмента аккультурации завоевателей» не вызывает сомнений. Также было велико влияние в культурном ренессансе Китая мусульманских языков. Автор подчеркивает, что в Китае периода Юань «персидский язык – фарси был официальным, третьим по значению в государственной канцелярии… после монгольского на уйгурской письменности и китайского языков». Однако наиболее «весомый вклад мусульмане внесли в развитие астрономии, медицины, географии, военных технологий, кораблестроения и мореплавания» [Там же: 287, 290]. Кроме того, исследователь, вопреки сложившемуся мнению «о сугубо разрушительном влиянии монголов как на Китай в целом, так и на сформированную предыдущими столетиями культуру Китая», пишет о рассвете в эпоху Юань картографии, гидростроительства, традиционной китайской математической школы, традиционной китайской медицины, в которой получили распространение 13 дисциплин (педиатрия, гинекология, пульмонология, стоматология, массаж, иглоукалывание и прижигание, офтальмология, лечение переломов, вывихов и других повреждений костей, гнойных болезней, лихорадки, внутренняя терапия, закаливание и военная медицина). Тогда же были заложены основы классической диетологии [Там же: 296], развивались каллиграфии и традиционная китайская живопись. Последние, седьмая и восьмая, главы первой части исследования, также подготовленные А. Ш. Кадырбаевым, повествуют о преемниках Хубилай-хана и эпохе дворцовых переворотов, а также

Историография

о правлении последнего монгольского императора Тогон-Тэмура. Это обусловлено тем, что к началу �� XIV�� в. монгольская династия озабочена решением лишь внутриполитических проблем, а после смерти Хубилай-хана в империи Юань настает череда политических и экономических кризисов. Причины такого положения дел обстоятельно описаны автором. Начавшийся кризис привел к эмиссии денежных знаков, сэму начали играть всевозрастающую «военную и политическую роль в системе монгольского владычества в Китае», а «отборные части императорской гвардии были сформированы в значительной степени из тюркских воинов… выходцев с Кавказа», которые «успешно использовали этнические связи со своими соплеменниками» [История Китая... 2016: 301, 318]. Как следствие, началась череда дворцовых переворотов. В 1333 г. юаньский трон занял последний монгольский император Китая из династии Юань Тогон-Тэмур. В главе обстоятельно описаны годы правления последнего императора, который получил классическое конфуцианское образование, слыл ценителем каллиграфии. А. Ш. Кадырбаев подчеркивает нерешительность и неуверенность в своих действиях монарха, подверженного влиянию «со стороны как членов императорской фамилии, своих родственников, особенно жен, так и различных клик при юаньском дворе», а также «влиянию со стороны тибетских монахов с их мистификациями». По справедливому мнению автора главы, император «олицетворял собой эпоху упадка монгольского владычества в Китае, являясь, в определенной степени, трагической фигурой». Причем в крахе монгольского владычества он справедливо усматривает «и его вину» [Там же: 323, 328, 329, 331]. Уже ко времени правления ТогонТэмура половина населения Китая была превращена в рабов. В исследовании значительное место отведено описанию восстаний против монгольских завоевателей, что в конечном итоге привело к

96

Вестник БНЦ СО РАН

падению империи Юань. Причем А. Ш. Кадырбаев подчеркивает, что «освобождение Китая от власти завоевателей отражало тенденции падения монгольского владычества и в других странах Евразии»: Персии, Азербайджане, Месопотамии, Средней Азии; начался процесс освобождения русских земель [Там же: 340]. На наш взгляд, завершение исследования истории династии Юань предполагает подведение некоторых итогов, что в работе, к сожалению, отсутствует. Между тем сам контекст первой части, в которой ученый постоянно подчеркивает неоднозначность оценки деятельности Чингисхана и его потомков, усматривая в них не только разрушительные действия, но и позитивное начало. Вторая часть пятого тома посвящена истории династии Мин. Над ее написанием трудился коллектив авторов во главе с доктором исторических наук А. А. Бокщаниным (В. Ц. Головачев, Д. В. Дубровская, О. В. Зотов, В. Е. Еремеев, А. Ш. Кадырбаев, В. С. Мясников, Б. Л. Рифтин, Сиюй, В. Ф. Сорокин). Уже во введении А. Ш. Кадырбаев дает емкую характеристику эпохе правления династии Мин – времени «господства ортодоксии и авторитарных тенденций в политике», в основе которых лежало учение Конфуция, создания «строго централизованного государства со стройной машиной управления», что кардинальным образом изменило условия развития китайского общества. Исследователь подчеркивает, что за 2,5 столетия мира население Китая выросло в 3–4 раза, возросла производительность сельского хозяйства, что способствовало росту объема торговли, расцвету городов, вовлечению деревни в рыночные отношения, выросли традиционные центры ремесленного производства [Там же: 342]. Что касается внутриполитических отношений, то Китай остался многонациональной и многоконфессиональной страной. А. Ш. Кадырбаев делает упор на то, что именно «в период Мин в основном завершается формирование

Историография

97

всех основных групп народов, представленных на современной этнической карте Китая» [История Китая 2016: 345]. Изменилась и международная обстановка. В работе подчеркивается, что в эпоху Мин происходит возрождение Срединного царства, хотя Китай сталкивается с новыми вызовами в лице европейцев и японцев, хотя «главная угроза последней национальной императорской династии Китая, как и в предшествующую эпоху, пришла c севера, от кочевых народов, на этот раз от маньчжуров, в итоге сокрушивших империю Мин» [Там же: 344]. И это вызвано, по мнению автора, тем, что когда в китайском обществе возникла необходимость радикальных перемен, страна оказалась не готова их принять, ибо «правящая и культурная элита, следуя своей традиции, идущей еще с древних времен, не воспринимали ни один народ как равный себе» [Там же: 348, 349]. Вторая часть также состоит из 8 глав. Первая глава, подготовленная А. А. Бокщаниным, раскрывает особенности формирования и эволюции государственных институтов династии Мин, начиная от самодержавия ее основателя Чжу Юаньчжана и до правления придворных клик. Тем не менее начало династии Мин вселяло надежду. В главе подробно описывается возврат к традиционной одежде, освобождение пленных, попытки искоренить коррупцию, выработка принципов работы государственных учреждений с обязательной сдачей экзаменов претендентами на государственную службу, реформа военного ведомства империи, предусматривавшая создание «системы военных поселений с наделением солдат землей». Но «суть всех этих мероприятий, – подчеркивает А. Ш. Кадырбаев, – сводилась к одному – укреплению самодержавного могущества основателя Минской династии». «Чжу Юаньчжан поднял императорский абсолютизм на неизвестную прежде в Китае высоту». Причем абсолютизм базировался на полицейских слежках, доносах, деятельности «парчовой стражи», контроле за

Вестник БНЦ СО РАН

передвижениями людей, терроре [Там же: 369–370, 375]. Важное место в главе отведено преобразованиям Чжан Цзюйчжэна, который ввел «порядок аттестации чиновников», «единый налог» и своими преобразованиями, по справедливому мнению автора, смог отодвинуть надвигавшийся на государство кризис [Там же: 390]. После смерти основателя Минской империи остро встал вопрос о престолонаследии, переросший в кровопролитную войну, результатом которой стало воцарение на престол Чжу Ди. По оценке исследователя, он был одним из сильных и мудрых правителей династии, предотвративший распад страны. Именно ему принадлежит реальное достижение во внутренней политике – «ликвидация реальной силы удельных владык» и «превращение Пекина в великолепный столичный город» [Там же: 388]. Несомненный интерес представляет характеристика негативных последствий внутриполитических процессов в империи Мин, борьба придворных кланов и особенно влияние фаворитов и евнухов, вызванная подозрительностью и недоверием минского императора к сановникам и чиновникам как потенциальным заговорщикам. В главе последовательно показана эволюция проблемы, когда евнух из гаремного слуги возвышался до уровня могущественного временщика при номинальном государе, чему в немалой мере способствовали личные качества императоров, пришедших на смену Чжу Ди [Там же: 394–397]. В этой связи представляется важным сюжет о движении реформаторов Дунлинь (по названию академии Дунлинь в г. Уси) под руководством опального чиновника, ученого-конфуцианца Гу Сянчэна. Хотя эта группа называлась «чжэн гобэнь» (группа «ультимативных требований»), но ее требования не отличались особой революционностью. А. А. Бокщанин указывает на ее требования, которые сводились к следующему: «император должен заниматься государственными делами»,

Историография

«вернуть на госслужбу чиновников, уволенных за передовые взгляды, не допускать всевластия временщиков, бороться против семейственности, протекцио низма, коррупции в госаппарате», «отстранить евнухов от власти и лишить их чиновных должностей» [История Китая... 2016: 401]. Дунлиньцы, представляя интеллектуальную элиту Китая, имели и собственную экономическую программу, предлагали изменения в сфере просвещения. Однако клика евнухов сумела разгромить движение, казнить всех сторонников реформ и закрыть большинство учебных академий, а интеллектуальная элита Китая, по определению А. А. Бокщанина, понесла «невосполнимый урон» [Там же: 406]. На наш взгляд, можно было попытаться провести историческую параллель, ибо институт фаворитов представляется достойным специального изучения, как явление, в той или иной мере присущее всем императорским дворам. Следующие вторую и третью главы, также подготовленные А. А. Бокщаниным, можно отнести к производственной сфере, ибо в них раскрываются аграрные отношения и аграрная политика династии Мин, а также развитие ремесел, промыслов и торговли. Эти главы представляют особую важность, так как на протяжении всей «истории традиционного Китая сельское хозяйство оставалось основой экономической жизни страны» [Там же: 407]. Именно поэтому автор скрупулезно и последовательно описывает особенности крестьянского держания государственной земли с целью увеличения посевных площадей; должностные земли, закрепленными за чиновниками, доход с которых был вознаграждением за их службу; а также частное землевладение, которое касалось узкого круга лиц и не способствовало сокращению фонда государственных земель. Не обойдены вниманием исследователей бесхозные и целинные земли, которые передаются безземельным и малоземельным крестьянам с целью создать за их счет «про-

98

Вестник БНЦ СО РАН

слойку крепких крестьян – исправных налогоплательщиков» [Там же: 421]. Исследуя аграрную политику империи, автор особое внимание уделяет налоговой системе Минской династии, задача которой состояла в том, чтобы не только наполнить казну, но и повысить материальную заинтересованность производителей. Этому во многом способствовало «составление всеимперских подворных списков населения», «твердое налогообложение» и создание «специального аппарата для сбора налогов» [Там же: 425, 427]. Кроме того, в экономической структуре Китая А. А. Бокщанин выделяет государственные повинности. Это приемщики и перевозчики зерна, лодочники, почтовая служба, все строительные работы. Что касается разверстки повинностей, то они не должны были сказываться на сельскохозяйственных работах. Что касается торговли и ремесла, то им, начиная с древнейших времен, отводилась второстепенная роль. Тем не менее «строительство, выплавка металлов, производство военного снаряжения и оружия, добыча соли, ткачество, керамическое производство, кораблестроение» всячески стимулировались, хотя, подчеркивает автор, все это было лишь «дополнением натуральной экономики» [Там же: 436, 446]. Что же до торговли, то, по справедливому мнению А. А. Бокщанина, «минская эпоха ознаменовалась бурным развитием торговли и городов» [Там же: 450]. При этом исследователь вполне оправданно связывает развитие торговли с существовавшей финансовой системой империи Мин. Важнейшей составляющей второй части стала четвертая глава, состоящая из двух параграфов: 1) учение Конфуция и традиционные религии Китая – буддизм и даосизм (А. А. Бокщанин); 2) религии конфессиональных меньшинств: ислам, христианство, иудаизм (А. Ш. Кадырбаев, Д. В. Дубровская). Исследователь говорит о приоритетном, господствующем положении в идео-

Историография

99

логии и религии «ортодоксального конфуцианства», отмечая при этом «немалое влияние даосских и буддийских постулатов». В то же время он подчеркивает, что хотя буддизм и даосизм не подвергались гонениям, но имели место ограничения численности буддийских и даосских храмов и монахов [История Китая... 2016: 457–460]. Господство официальной ортодоксии и ограничения в отношении иных конфессий вызвали появление религиозного сектантства, которому в параграфе уделяется определенное внимание. Что касается религиозных меньшинств, то их положение в эпоху Мин существенно изменилось. Так, политика по отношению к мусульманам стала менее терпимой: появился ряд ограничений – они вынуждены были перейти на китайский язык, носить китайскую одежду, иметь китайские имена, а при строительстве храмов следовать традициям китайской архитектуры. Исследователи подчеркивают, что в китайском обыденном сознании «бытовал стереотипный образ жестокого, коварного, лицемерного и жадного мусульманина». Именно поэтому «в жизненном укладе китайских последователей ислама начинают появляться черты законспирированной секты» [Там же: 463, 464]. В то же время отношение к католическим проповедникам и особенно иезуитам было позитивным, обусловленным гибкостью миссионеров. Они «настойчиво подчеркивали сходство их религии с учением Конфуция», получив прозвище «конфуцианцы с Запада» [Там же: 466]. Что касается иудеев, то, по оценке исследователей, община в эпоху Мин «была ассимилирована китайцами не только в языковом, но и в культурном отношении и сохранила лишь смутные воспоминания о своем иудейском прошлом» [Там же: 467]. Пятая глава, повествующая о внешнеполитических и торговых сношениях империи Мин, выстроена по этногеографическому принципу: монгольские народы (Ю. И. Дробыжев, А. А. Бокщанин), Тибет и шанские княжества Бирмы (А. Ш.

Вестник БНЦ СО РАН

Кадырбаев), Япония и Корея, княжество Рюкю (А. А. Бокщанин, В. Ц. Головачев), страны южных морей (А. А. Бокщанин), Вьетнам и Тямпа (А. А. Бокщанин, А. Ш. Кадырбаев), Западная Европа (А. А. Бокщанин, Д. В. Дубровская), страна Нургань (В. Ц. Головачев), российско-китайские отношения, страны Западного края (Сиюй) и, наконец, Мавераннахр и Восточный Туркестан (О. В. Зотов). Взаимоотношения минского Китая со всеми странами – это каждый раз самостоятельная история и особенности деятельности китайской дипломатии. Но в то же время внешнеполитические и внешнеторговые отношения империи Мин объединяет «концепция предопределенного вассалитета иностранных правителей», о которой пишет А. А. Бокщанин. Что же касается зарубежных посольств при дворе Мин, то они вовсе не стремились соблюдать нормы вассалитета. Для них установление посольских связей, подчеркивает исследователь, прежде всего отвечало интересам собственных стран [Там же: 469–470]. Эта проблема есть отражение традиционной китайской внешнеполитической доктрины, и она в полной мере относится «и к некитайскому населению, живущему в пределах Минской империи». Именно эту идею развивает А. А. Бокщанин в шестой главе, раскрывающей политику династии Мин на национальных окраинах Китая. При этом автор указывает на сочетание прямого насилия с задабриванием при осуществлении национальной политики Мин, что обуславливалось «конкретной ситуацией в различных районах обитания этнических меньшинств» [Там же: 535]. Это наиболее выпукло проявлялось по отношению к некитайским народам в северных и северо-западных пограничных районах, где проживали монголы и ойраты, и юго-западным провинциям, где проживали народы чжуан, мяо, ицзу и др. С военно-стратегической точки зрения китайцы считали более опасными северо-западные рубежи.

Историография

100

Седьмая глава – «Образование, наука, литература, язык, театр» раскрывает особое отношение Минской империи к образованию, науке и искусству. А. А. Бокщанин трактует это отношение следующим образом: «Минская империя – это прежде всего империя бюрократии, а бюрократия нуждается первым делом в образованных людях» [История Китая... 2016: 540]. На наш взгляд, эта мысль не бесспорна, ибо в этой связи следует либо по-иному взглянуть на страны с высоким уровнем образования, либо пересмотреть традиционно негативное отношение к бюрократии. Поэтому для нас гораздо важнее иной постулат ученого: «Как ни важна была роль императора и его двора в политике и культуре Срединной державы, подлинным фундаментом китайской цивилизации был, без сомнения, культ грамотности, книжного знания, письменного слова, иероглифической письменности вообще» [Там же: 541]. Поэтому не случайно в эпоху Мин получили развитие астрономия, математика, естествознание, техника, история. Особенно это касалось медицины, как ответа на вызовы времени (эпидемия чумы, вспышка сифилиса). В эту же эпоху благодаря активной деятельности иезуитов происходит знакомство китайской науки с европейской. Автор параграфа В. Е. Еремеев по этому поводу пишет: «Они [иезуиты] быстро осознали, что успеху проповеди религиозных идей способствует ее соединение с передачей достижений европейской науки». Именно тогда наступает эра перевода на китайский язык трудов европейских ученых [Там же: 546]. Особое внимание в разделе уделено развитию литературы периода ЮаньМин: драма (Б. Л. Рифтин, В. Ф. Сорокин), повествовательная проза (Б. Л. Рифтин), поэзия и бессюжетная проза (В. Ф. Сорокин), язык, письменность, филологическая традиция (А. А. Бокщанин). Этот интерес обусловлен тем, что если при характеристике государственных институтов, аграрной политики,

Вестник БНЦ СО РАН

духовной культуры и идеологии мы наблюдаем противопоставление эпохи Мин эпохе Юань, то в данном случае речь идет о преемственности. И это касается всех литературных жанров. В разделе также получили освещение театральное искусство, архитектурные памятники и новые тенденции в живописи (А. А. Бокщанин). Завершает раздел восьмая глава, подготовленная А. А. Бокщаниным, – «Падение династии Мин». Автор главы справедливо подчеркивает, что «после гибели реформаторов из движения Дунлинь в стране не осталось политических сил, способных остановить негативное развитие событий» [Там же: 583]. В эпоху Мин численность населения выросла в 3–4 раза, что сопровождалось разорением деревни, сокращением пахотных земель, голодом, деградацией армии, разложением гражданской бюрократии, крестьянскими бунтами, постоянными маньчжурскими вторжениями. Все это привело к Великой крестьянской войне, бушевавшей в течение 19 лет. Их успехам во многом способствовало вторжение маньчжуров. Этот социальный взрыв, наступление маньчжуров и гибель династии Мин, совпавшая с завершением Великой крестьянской войны, подробно описаны в главе. Китай ожидало многовековое маньчжурское владычество. Издание (�� V�� том) написано прекрасным русским литературным языком, хорошо структурировано и иллюстрировано, снабжено информационно насыщенными приложениями и является классическим примером профессионального подхода и широчайшей эрудиции, проявившейся, прежде всего, в компаративистике, что делает работу востребованной на долгие времена. Хочется от души поздравить ответственных редакторов издания, докторов исторических наук А. Ш. Кадырбаева и А. А. Бокщанина с завершением огромной работы, которая уже сейчас стала явлением в российском и мировом востоковедении.

Историография

101

Вестник БНЦ СО РАН

Исследование выполнено при финансовой поддержке РНФ в рамках научно-исследовательского проекта «Монгольские народы: исторический опыт трансформации кочевых сообществ Азии». № 14-1600552. Литература Баялиева Е. Ф. О кодексах династий Юань и Мин / Е. Ф. Баялиева // Вестник Бурятского научного центра Сибирского отделения Российской академии наук. – 2017. – № 3 (27). – С. 41–55. История Китая с древнейших времен до начала XXI века: в 10 т. / гл. ред. С. Л. Тих винский. Т. V: Династия Юань и Мин (1279–1644); отв. ред. А. Ш. Кадырбаев, А. А. Бок щанин. – М.: Наука; Вост. лит-ра, 2016. – 678 с.

УДК 294.3 (571.54) ББК 86.39 (2Р54)

М. В. Орбодоева ИССЛЕДОВАНИЯ КИТАЙСКОГО БУДДИЗМА В БУРЯТИИ (1979–2017 гг.) Cтатья посвящена исследованиям китайского буддизма в Бурятии, рассмотрению истории становления и основных тенденций развития проблемы. Дан анализ основных работ по китайскому буддизму, написанных учеными Бурятии и их учениками, включая докторские и кандидатские диссертации. Ключевые слова: Бурятия, буддизм, Китай, исследования, философия, история, филология.

M. V. Orbodoeva RESEARCH OF CHINESE BUDDHISM IN BURYATIA (1979–2017) This article is devoted to the study of Chinese Buddhism in Buryatia. We will follow the main trends and consider the history of the development of Chinese Buddhist studies in Buryatia in this article. The article analyzes the main scientific works about Chinese Buddhism, written by scientists from Buryatia and their students, including doctoral and postgraduate dissertations. Keywords: Buryatia, Buddhism, China, research, philosophy, history, philology.

И

сследования китайского буддизма в Бурятии начинаются с 1979 г., когда в Бурятском институте общественных наук (БИОН) был создан сектор философии под руководством доктора философских наук профессора В. В. Ман-

татова, задачей которого стало изучение философских и психологических аспектов китайского буддизма. В плане выполнения намеченной цели перед сектором были поставлены задачи перевода текстов с китайского языка и анализ фило-

ОРБОДОЕВА Марина Валерьевна – кандидат исторических наук, младший научный сотрудник отдела философии, культурологии и религиоведения ИМБТ СО РАН (Улан-Удэ, Россия). Е-mail: orbodoevamv@yandex.ru.

Историография

102

софского и психологического содержания этих текстов. Начальный этап исследований китайского буддизма в Бурятии связан с именами таких ученых, как Н. В. Абаев [I], Л. Е. Янгутов [II], Г. Б. Дагданов [III], С. П. Нестеркин [IV], С. Ю. Лепехов [V]. За время работы в составе этого сектора его молодые тогда сотрудники большое внимание уделяли анализу терминов, понятий и категорий, содержащихся в переведенных с китайского языка текстах средневекового китайского буддизма, исследовали философское, психологическое и сотериологическое их содержание. Ими были опубликованы сборники статей «Философские аспекты буддизма», «Психологические аспекты буддизма», «Философские и социальные аспекты буддизма», а также монографии Н. В. Абаева «Чань-буддизм и культурно-психологические традиции в средневековом Китае», Л. Е. Янгутова «Философское учение школы хуаянь», Г. Б. Дагданова «Чань буддизм в творчестве Ван Вэя» [Философские аспекты буддизма 1982; Психологические аспекты буддизма 1986; Философские и социальные аспекты буддизма 1988; Абаев 1989; Янгутов 1982; Дагданов 1984]. В сборниках статей представлены результаты исследований китайских текстов, философского учения буддизма, его категориального аппарата и психологии, рассмотренных в контексте буддийской сотериологии, а также проблемы социальной адаптации буддийского вероучения в Китае и странах Центральной Азии. В монографии Н. В. Абаева «Чаньбуддизм и культурно-психологические традиции в средневековом Китае» на материале широкого круга оригинальных китайских источников впервые исследуется малоизученный пласт средневековой китайской культуры – культура психической деятельности в чань-буддизме во взаимодействии с культурно-психологическими традициями средневекового Китая. Показаны ее роль и место в чаньском социокультурном комплексе, соци-

Вестник БНЦ СО РАН

альное и историко-культурное значение. Особое внимание уделяется сравнительному анализу чаньских, конфуцианских и даосских культурно-психологических традиций. Второе издание дополнено новыми материалами. Выявляются возможности использования традиционных китайских методов психофизической подготовки в современных условиях [Абаев 1989]. В монографии Л. Е. Янгутова «Философское учение школы хуаянь» анализируются основные положения школы китайского буддизма хуаянь (теория причинности, учение о дхармах, учение о едином и т. д.). Показаны место и роль школы в истории китайского буддизма. Вводятся в научный оборот основные сочинения мыслителей школы хуаянь Ду Шуня, Чжи Яня, Фа Цзана, Чэн Гуаня, Цзун Ми. В приложении даются китайские тексты сочинений Ду Шуня «Хуаянь фацзе гуань» (Созерцание мира дхарм в хуаянь) и Фа Цзана «Хуаянь цзинь ши цзы чжан» (Трактат о золотом льве в хуа янь), их перевод на русский язык [Янгутов 1982]. В монографии Г. Б. Дагданова «Чаньбуддизм в творчестве Ван Вэя» [1984] на примере одного из самых крупных китайских поэтов эпохи Тан (VII–IX вв.), патриарха чань-буддизма в поэзии и живописи Ван Вэя исследуется влияние чань-буддизма на духовную жизнь страны. Исследование заключают переводы буддийских текстов Ван Вэя Следующая монография Г. Б. Дагданова – «Мэн Хаожань в культуре средневекового Китая» [1991] посвящена творчеству китайского поэта Мэн Хаожаня, который считается одним из лучших поэтов Китая, живших во времена правления династии Тан. В его работе был проведен анализ стихов Мэн Хаожаня и показано влияние буддизма на творчество поэта. В настоящее время исследование китайского буддизма продолжается в отделе философии, культурологии и религиоведения ИМБТ СО РАН, возглавляемом профессором Л. Е. Янгутовым.

Историография

103

Здесь сложились тенденции устойчивого развития двух основных направлений современной буддологии – синологического (китаеведного) и тибетологического. Исследования отдела, проводимые в русле этих направлений, продолжают развивать источниковедческие традиции, сложившиеся в институте, сопряженные с переводами и исследованием оригинальных текстов. При этом применяется широкий спектр методов философии и ряда гуманитарных наук (религиоведения, социологии, этнологии и др.). Исследования сотрудников отдела и диссертационные исследования, выполненные в отделе, охватывают практически все периоды истории Китая, за исключением юаньского (1271–1368) и цинского (1644–1912). Труды Л. Е. Янгутова, посвященные анализу истории, сотериологии и философии китайского буддизма, охватывают период от ханьской эпохи до современности (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.). В его монографии «Единство, тождество и гармония в философском учении китайского буддизма» [1995]. представлена экспозиция философских доктрин китайского буддизма, отражающих идею единства, тождества и гармонии мира, анализируются термины и понятия буддийской философии. Рассматривается становление и специфика китайского буддизма, дается анализ проблемы истинно сущего как центральной в философском учении буддизма, прослеживается механизм формирования представлений о единстве и гармонии мира, их непосредственная связь с сотериологическими воззрениями буддистов о пути спасения. Итогом данной работы явилась выдвинутая автором концепция единства тождества и гармонии как отражение истинно сущей природы. Следующая его монография – «Китайский буддизм: тексты, исследования, словарь» [1998] знакомит читателя с наиболее популярными и значимыми сочинениями школ китайского буддизма, историей буддизма в Китае, изложенной

Вестник БНЦ СО РАН

на материале оригинальных сочинений и документов, а также с терминами, понятиями, именами будд, боддхисаттв и буддийских мыслителей. В монографии «Традиции Праджняпарамиты в Китае» выдвинуто металогическое положение, согласно которому мировоззренческие принципы Абхидхармы и Праджняпарамиты определили дальнейшее развитие философского и сотериологического учения буддизма. Рассматривается процесс становления праджняпарамитских традиций в Китае, анализируются основные этапы переводческой и комментаторской деятельности буддийских миссионеров. В результате автором доказывается положение о том, что взаимодействие буддизма и даосизма в Китае, по сути, представляет собой не что иное, как взаимодействие учения Праджняпарамиты и учения школы сюаньсюэ. В монографии дается развернутая картина формирования школ китайского буддизма, предлагается экспозиция их учений, базирующихся на принципах Праджняпарамиты. Основное внимание уделяется проблемам пустоты, таковости, теории двух истин, гармонии единства трех истин [Янгутов, 2007]. Продолжением этой монографии стала работа, выполненная совместно с А. К. Хабдаевой «Традиции Абхидхармы в Китае», где рассматриваются место и роль абхидхармической философии в китайском буддизме [Янгутов, Хабдаева 2011]. В монографии «Религиозные верования в политической культуре императорского Китая» написанной Л. Е. Янгутовым совместно с О. Р. Халтаевой [2016], анализируются место и роль религий, включая буддизм, конфуцианство, даосизм, в политической жизни Китая с древнейших времен до Циньской империи (221 г. – 206 г. до н. э.). Монография С. П. Нестеркина «Личность в буддизме махаяны» посвящена исследованию учения о личности, как она представлена в школе Чань в период династии Тан (618–907 гг.), исследована

Историография

104

практика социализации личности в буддийской культуре, дан сравнительный анализ учения о личности в китайской и тибетской традициях [Нестеркин 2011]. В его же статье «Концепция речи в философии чань-буддизма» говорится о том, что в чаньской традиции в контексте размышлений о возможностях и границах вербализации психического опыта выделяются два вида слова, соответствующие двум принципиально разным состояниям сознания: омраченному и просветленному. В первом случае слово в качестве проявления обычного сознания рассматривается как фактор, препятствующий познанию реальности (мертвое слово, кит. сы цзюй), а во втором – как результат функционирования просветленного сознания и рассматривается уже как отражающее реальность живое слово (кит. хо цзюй). Важно отметить, что для последователя Чань определяющим критерием различения текстов живого либо мертвого слова является наличие веры в непосредственную связь этого текста с просветленным сознанием, а не его формальные или содержательные признаки сами по себе. Оппозиция живого и мертвого слова, по сути, выступает емкой метафорой, смысл которой может быть конкретизирован в различных аспектах: оппозиции речи и языка, прагматики и семантики, общения и коммуникации, знания и информации [Он же 2010]. В монографии С. Ю. Лепехова «Философия мадхьямиков и генезис буддийской цивилизации» [1999] рассматриваются проблемы возникновения и развития философии Мадхьямики в странах Центральной и Восточной Азии, включая Китай. Здесь излагается содержание основных философских концепций этого направления, затрагиваются проблемы развития учения мадхьямиков в Китае, которое своими истоками восходит к периоду Восточной Цзинь (317–420 гг.) и окончательно оформилось в эпоху Тан. В монографии исследуется процесс образования центральных понятий и категорий, таких как «шунья», «праджня»,

Вестник БНЦ СО РАН

«асрава» и др. Здесь также рассматривается возможность интерпретации термина «дхарма» в значении «цивилизационное и культурное начало». Показывается, что зарождение буддийской цивилизации и появление философии Мадхьямики являются сторонами одного и того же процесса. Исследуется роль философии Мадхьямики в культурной и политической жизни. В сборнике «Мир Будды и китайская цивилизация» [1996], посвященном духовной жизни Китая, опубликована статья С. Ю. Лепехова «Праджняпарамита в китайском и японском буддизме», в которой анализируются японская и китайская традиции Праджняпарамиты. Исследования И. Р. Гарри [VI] касаются проблем буддизма в Китае и Тибете. В своей монографии «Дзогчен и Чань в буддийской традиции Тибета» [2003] Ирина Регбиевна исследует исторические, доктринальные и культурологические проблемы, связанные с религиозным диспутом в монастыре Самье (VIII в.), участниками которого были китайский монах Хэшан Махаяна и индийский монах Камалашива. Показано, как в результате этого диспута постепенный путь спасения становится общегосударственным, а прямой – периферийным для культуры Тибета. На основе анализа учения Дзогчен автор также раскрывает особенности постепенного (Гэлукпа) и прямого (Дзогчен) пути, а также моменты сходства в эзотерических учениях Дзогчен и китайской школы Чань. Автором впервые осуществлен комментированный перевод с тибетского языка главы «Ньингмапа» сочинения известного тибетского ученого XVIII в. Тугана Лобсана Чоки Нимы «Хрустальное зерцало философских систем». Монография «Буддизм и политика в Тибетском районе КНР (II половина XX – начало XXI в.)» посвящена современной истории Тибета со времени его вхождения в состав КНР в 1951 г. по начало XXI в. Автор анализирует «тибетский вопрос», политику КПК в Тибетском рай-

Историография

105

оне КНР, борьбу тибетской диаспоры за независимость в тесной взаимосвязи с религией. В работе также рассматриваются сино-тибетский диалог и проблема автономии [Гарри 2009]. Кандидат исторических наук Чингис Цыбикдоржиевич Цыренов занимается переводом первоисточников, таких как «Хунминцзи» – китайской буддийской антологии VI в. н. э. Также он исследует китайский буддизм в контексте его взаимодействия с конфуцианством [Цыренов 2012; Янгутов, Цыренов 2015]. Проблемам истории, сотериологии, философии, психологии китайского буддизма посвящены диссертационные исследования, подготовленные под руководством Л. Е. Янгутова. Это исследования А. В. Чебунина, А. К. Хабдаевой, Д. Б.-Ц. Бадмаевой, Е. Ж. Баяртуевой, И. В. Чанковой, Т. Г. Мазур, Д. В. Халбазыкова, Т. Ф. Мархановой, А. И. Бадмацыренова, О. С. Литвинцева, Т. А. Зандановой, М. В. Орбодоевой и др. Эти исследования охватывают периоды с его распространения и становления в Китае до эпохи Мин. В диссертации доктора философских наук А. В. Чебунина «Человек и общество в китайском буддизме» [2010] представлено в системном и целостном виде социально-антропологическое учение китайского буддизма и дана его социально-философская характеристика на всех этапах развития. В монографии «История проникновения и становления буддизма в Китае» А. В. Чебуниным представлены основные этапы проникновения буддийского учения в Китай, характеризуется становление китайского буддизма, а также определяются его основные концептуальные понятия. К исследованию прилагается авторский перевод двух сутр, имеющих особое значение в истории китайского буддизма: «Сутра в 42 чжана» и «Сутра помоста шестого патриарха» [2009а]. В монографии А. В. Чебунина «Учение китайского буддизма о человеке и обществе» рассматривается целостное и

Вестник БНЦ СО РАН

системное антропологическое и социальное учение китайского буддизма. Представлена экспозиция и взаимосвязь тео ретического и практического аспектов учения китайского буддизма о человеке, концепции общества, семьи, государства и сангхи [2009б]. Также им разработано учебное пособие «Философия и религия китайского буддизма». Оно представляет собой важный материал для глубокого изучения и понимания феномена китайского буддизма, различных уровней его функционирования – религиозного и философского. В пособии последовательно раскрываются основные философские и религиозные понятия и категории, показаны первоисточники китайского буддизма. Приведены китайские сутры на китайском языке с авторским переводом [2011]. Диссертация доктора философских наук А. К. Хабдаевой «Учение Абхидхармы в духовном и социокультурном пространстве Китая» посвящена изучению роли абхидхармической теории в буддийской культурной традиции, анализу роли и места концепции абхидхармы в китайско-буддийской культурной традиции и изучению историко-культурных аспектов становления и формирования абхидхармических школ Китая цзюйшэ, чэнши, фасян [2014]. А. К. Хабдаева является автором статей и монографий, посвященных изучению Абхидхармы в Китае. В монографии, написанной в соавторстве с Л. Е. Янгутовым – «Традиции Абхидхармы в Китае», предпринята попытка всестороннего исследования распространения и становления традиций Абхидхармы в Китае. В работе рассматривается теория Абхидхармы, представленная доктринами школ цзюйшэ, чэнши, фасян. Анализируются ее принципы и понятия в контексте учений школ хуаянь и тяньтай, развивавшихся в русле праджняпарамитских теорий. Особое внимание обращается синтезу идей йогачары и мадхьямики в теоретических концепци-

Историография

106

ях этих школ, проблеме единства Абхидхармы и Праджняпарамиты [Хабдаева, Янгутов 2011]. В монографии «Учение Хинаяны в китайском буддизме» Аюна Константиновна рассматривает актуальные проблемы китайского буддизма, вопросы учения Хинаяны в традиции китайского буддизма в период его становления и формирования на примере школ цзюйшэ и чэнши, представляет исторические, культурные и социальные особенности формирования традиции Хинаяны в Китае [Хабдаева 2013]. Диссертация кандидата исторических наук Е. Ж. Баяртуевой «Становление письменной традиции мадхьямики в Китае» посвящена исследованию истории становления традиций мадхьямиков в Китае, а также изучению проникновения, перевода текстов Праджняпарамиты в Китае и становление там письменной традиции мадхьямики. Большое внимание в своей работе Е. Ж. Баяртуева [2007] уделяет исследованию становления письменной традиции буддизма в Китае. Этой теме посвящена ее монография «Становление письменной традиции Праджняпарамиты в Китае (IV–VI вв. н. э.)». В монографии рассматриваются основные этапы становления в Китае философского учения одной из самых известных школ буддизма – саньлунь, китайского варианта школы мадхьямаки. В диссертации кандидата философских наук И. В. Чанковой «Кумараджива и его ученики в культуре средневекового Китая» исследуется деятельность выдающегося представителя китайского буддизма – Кумарадживы, раскрывается роль и значение Кумарадживы в развитии переводческой традиции в Китае, способствовавшей становлению и распространению буддизма в Китае. В диссертационном исследовании кандидата исторических наук Т. А. Зандановой анализируются парадоксальные высказывания чаньских монахов, известные как гун-ани. По материалам своего

Вестник БНЦ СО РАН

диссертационного исследования Т. А. Занданова опубликовала монографию «Сборник гун-аней “Би янь лу”» как памятник письменной традиции школы чань». В этой монографии она рассматривает значение этого сборника в развитии письменной традиции школы китайского буддизма чань. Т. А. Занданова подробно исследует становление жанра гун-ань, а также анализирует структуру, композицию и концептуальное содержание сборника «Би янь лу». К исследованию прилагается перевод с китайского языка на русский ста гун-аней сборника [2012]. В работе кандидата исторических наук А. И. Бадмацыренова «Трактат Фа Цзана “Хуаянь цзин вэньда” как памятник буддийской мысли средневекового Китая» анализируется сочинение третьего патриарха школы хуаянь, которое представляет собой изложение учения школы, представленное в вопросах и ответах. На основе собственных переводов он раскрывает особенности трактата и его роль в понимании учения школы хуаянь. Популярное вероучение буддизма стало объектом исследовательского внимания кандидата исторических наук Даримы Бато-Цыреновны Бадмаевой. В своей работе «Становление популярного вероучения буддизма в Китае» она рассматривает историю развития верований китайцев в периоды Чжаньго, Чуньцю и Цинь, предшествовавших проникновению буддизма в Китай, анализирует взаимодействие и взаимоотношения буддизма с китайскими народными верованиями в период его проникновения и становления, дает характеристику основных особенностей становления популярного буддизма в Китае. Месту и роли буддизма в период правления династии Мин посвящена диссертация «Буддизм в истории Китая эпохи Мин (1368–1644 гг.)» кандидата исторических наук Доржо Владимировича Халбазыкова. В ней анализируется социально-экономическая и политиче-

Историография

107

ская обстановка эпохи Мин, рассматривается роль буддизма в политической, идеологической, религиозной и культурной сферах Китая эпохи Мин. Большое внимание уделяется культу бодхисаттвы Гуан-инь, имевшего огромную популярность в Китае, в особенности в эпоху Мин, когда бодхисаттва Гуан-инь стала персонажем знаменитого романа У Чэнэня «Путешествие на запад». В диссертации кандидата философских наук О. С. Литвинцева «Философско-сотериологические воззрения средневекового мыслителя китайского буддизма Дао-шэна» анализируется деятельность знаменитого ученика Кумарадживы, автора тезиса о мгновенном достижении состояния Будды Дао-шэна. В этой связи О. С. Литвинцев уделяет большое внимание содержанию малоисследованной в нашей литературе сутре «Непань цзин» (Нирвана-сутра). В диссертации показано влияние учения Дао-шэна на развитие философии буддизма на Дальнем Востоке. Буддизм эпохи Суй (581–618 гг.) исследуется кандидатом исторических наук Т. Ф. Мархановой. Буддизм этой эпохи анализируется в контексте политической ситуации эпохи Суй и деятельности суйских правителей, направленной на объединение Китая. Ею защищена кандидатская диссертация по теме «Деятельность правителей династии Суй в период фор-

Вестник БНЦ СО РАН

мирования централизованного государства в Китае: 581–618 гг.». История распространения и становления буддизма в периоды Вэй (220– 266 гг.) и двух Цзинь (265–420 гг.) представлена в диссертации автора этих строк. В ней рассмотрены социально-политические и экономические предпосылки распространения и становления буддизма в Китае, показаны взаимоотношения государственной власти с буддизмом в тот период. Подводя итоги вышесказанного, отметим, что работы ученых Бурятии, посвященные китайскому буддизму, охватывают широкий спектр проблем буддизма. В них исследуются история, философия, психология буддизма, его взаимоотношения с государством, место и роль в политических и социальных процессах. Характерной особенностью этих исследований является прочная источниковедческая традиция, сопряженная с переводами и исследованием оригинальных текстов. Весьма широк и временной спектр, охватывающий период от начала распространения буддизма в Китае до современности. Поэтому с полным основанием можно сказать, что сегодня подготовлена почва для создания объемной, обобщающей монографии, охватывающей историю и учения китайского буддизма на протяжении всего его имперского периода.

Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научно-исследовательского проекта «Философская интерпретация и трансляция буддизма (на материале тибетской и китайской махаяны)» № 17-03-00250.

Примечания I�� . Н. В. Абаев – доктор исторических наук, профессор. Область научных интересов – философия и психология буддизма, культура психической деятельности народов Центральной и Северо-Восточной Азии, экологическая культура и этноконфессиональные традиции тюркомонгольских народов в «кочевой» цивилизации Внутренней Азии, тэнгрианская метафизика и ее влияние на политическую культуру, стиль мышления и социального поведения народов Евразии. II�� . Л. Е. Янгутов – доктор философских наук, профессор, заведующий отделом философии, культурологии и религиоведения ИМБТ СО РАН, профессор Бурятского государственно-

Историография

108

Вестник БНЦ СО РАН

го университета. Область научных интересов – исследование истории, философии буддизма стран Центральной и Восточной Азии, текстов китайского буддизма, китайской философии. III. Г. Б. Дагданов (1948–2001 гг.) – доктор филологических наук, профессор. Область научных интересов – исследование китайской филологии, поэзии танского периода, влияния чань-буддизма на литературное творчество поэтов танского периода. IV. С. П. Нестеркин – доктор философских наук, доцент, ведущий научный сотрудник отдела философии, культурологии и буддологии ИМБТ СО РАН. Исследовательские интересы – буддийская философия и психология, тибетские источники, история буддизма в России, Монголии и Тибете, религиоведение, буддология, история философии, социальная философия. V. С. Ю. Лепехов – доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник Центра восточных рукописей и ксилографов ИМБТ СО РАН. Область научных интересов – генезис и тенденции дальнейшего развития буддийской культуры и цивилизации, проблемы геополитики и религиозные традиции Центральной и Восточной Азии, история буддийской философии, философская компаративистика. VI. И. Р. Гарри – доктор исторических наук, доцент, ведущий научный сотрудник отдела философии, религиоведения и культурологии ИМБТ СО РАН. Исследовательские интересы – история Тибета, история буддизма в Китае, Тибете и России, политика Китая в Тибете, буддизм и политика в Китае и России. Литература Абаев Н. В. Чань-буддизм и культурно-психологические традиции в средневековом Китае / Н. В. Абаев. – Новосибирск: Наука, 1989. – 272 с. Баяртуева Е. Ж. Становление письменной традиции Праджняпарамиты в Китае (IV– VI вв. н. э.) / Е. Ж. Баяртуева. – Улан-Удэ: Изд-во ВСГТУ, 2007. – 120 с. Гарри И. Р. Дзогчен и Чань в буддийской традиции Тибета / И. Р. Гарри. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2003. – 207 с. Гарри И. Р. Буддизм и политика в Тибетском районе КНР (II половина XX – начало XXI в.) / И. Р. Гарри. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2009. – 320 с. Дагданов Г. Б. Чань-буддизм в творчестве Ван Вэя / Г. Б. Дагданов. – Новосибирск: Наука, 1984. – 134 с. Дагданов Г. Б. Мэн Хаожань в культуре средневекового Китая / Г. Б. Дагданов. – М.: Наука, 1991. – 236 с. Занданова Т. А. Сборник гун-аней «Би янь лу» как памятник письменной традиции школы чань / Т. А. Занданова. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2012. – 162 с. Лепехов С. Ю. Философия мадхьямиков и генезис буддийской цивилизации / С. Ю. Лепехов. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1999. – 238 с. Мир Будды и китайская цивилизация: сб. ст. / отв. ред. Т. П. Григорьева. – М.: Толк, 1996. – 432 с. Нестеркин С. П. Концепция речи в философии чань-буддизма / С. П. Нестеркин // Вестник Бурятского научного центра Сибирского отделения Российской академии наук. – 2010. – № 8. – С. 22–27. Нестеркин С. П. Личность в буддизме махаяны / С. П. Нестеркин. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2011. – 243 с. Психологические аспекты буддизма: сб. ст. / отв. ред. В. В. Мантатов. – Новосибирск: Наука, 1986. – 158 с. Философские вопросы буддизма: сб. ст. / отв. ред. В. В. Мантатов. – Новосибирск: Наука, 1984. – 125 с. Философские и социальные аспекты буддизма: сб. ст. / отв. ред. Р. Е. Пубаев, М. Т. Степанянц. – М.: Наука, 1988. – 189 с. Хабдаева А. К. Учение Абхидхармы в духовном и социокультурном пространстве Китая: дис. … д-ра филос. наук. – Улан-Удэ, 2014. – 374 с. Хабдаева А. К. Учение Хинаяны в китайском буддизме / А. К. Хабдаева. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2013. – 180 с.

Историография

109

Вестник БНЦ СО РАН

Цыренов Ч. Ц. Буддийская антология «Хунминцзи» и ранний период китайского буддизма // Ч. Ц. Цыренов // Вестник Бурятского государственного университета. – 2012. – № 7. – С. 26–32. Чебунин А. В. История проникновения и становления буддизма в Китае / А. В. Чебунин. – Улан-Удэ: ИПК ФГОУ ВПО ВСГАКИ, 2009а. – 278 с. Чебунин А. В. Учение китайского буддизма о человеке и обществе / А. В. Чебунин. – Улан-Удэ: ИПК ФГОУ ВПО ВСГАКИ, 2009б. – 274 с. Чебунин А. В. Человек и общество в китайском буддизме: дис. … д-ра филос. наук. – Улан-Удэ, 2010. – 369 с. Чебунин А. В. Философия и религия китайского буддизма: учеб. пос. / А. В. Чебунин. – Улан-Удэ: ИПК ФГБОУ ВПО ВСГАКИ, 2011. – 73 с. Янгутов Л. Е. Единство, тождество и гармония в философском учении китайского буддизма / Л. Е. Янгутов. – Новосибирск: Наука, 1995. – 224 с. Янгутов Л. Е. Философское учение школы хуаянь / Л. Е. Янгутов. – Новосибирск: Наука, 1982. – 142 с. Янгутов Л. Е. Китайский буддизм: тексты, исследования, словарь / Л. Е. Янгутов. – УланУдэ: Изд-во БГУ, 1998. – 160 с. Янгутов Л. Е. Традиции Абхидхармы в Китае / Л. Е. Янгутов, А. К. Хабдаева. – Улан-Удэ: ИПК ФГОУ ВПО ВСГАКИ, 2010. – 276 с. Янгутов Л. Е. Религиозные верования в политической культуре императорского Китая / Л. Е. Янгутов, О. Р. Халтаева. – Улан-Удэ, 2016. – 156 с. Янгутов Л. Е. О взаимоотношении буддизма с конфуцианством в период его становления в Китае в эпохи Вэй (220–265 гг. н. э.), двух Цзинь (265–410 гг. н. э.), южных и северных царств (420–589 гг. н. э.) (по материалам сочинений средневековых мыслителей) / Л. Е. Янгутов, Ч. Ц. Цыренов // Ученые записки Забайкальского государственного университета. Сер. Социологические науки. – 2015. – № 4 (63). – С. 61–70. Янгутов Л. Е. Традиции Праджняпарамиты в Китае / Л. Е. Янгутов. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2007. – 272 с.

УДК 94(571.5) ББК 63.3(2Р54)

В. Ю. Башкуев КОРПУС ИСТОЧНИКОВ ПО ПРОБЛЕМЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ РОССИИ И МОНГОЛЬСКИХ НАРОДОВ В ОБЛАСТИ МЕДИЦИНЫ И ОХРАНЫ ЗДОРОВЬЯ (последняя треть XIX – первая половина XX в.): СТРУКТУРНО-ИСТОЧНИКОВЕДЧЕСКИЙ ОБЗОР Представлены классификация и анализ исторических источников по проблеме взаимодействия российской медицины и традиционных монгольских сообществ Внутренней и Центральной Азии в период активизации внешней политики России/СССР в регионе. Опубликованные и неопубликованные источники сгруппированы и охарактеризованы с точки зрения информативности и объективности; выделена их роль в формировании научного знания об особенностях российской политики охраны здоровья и ее трансграничном воздействии на монгольские народы. БАШКУЕВ Всеволод Юрьевич – доктор исторических наук, старший научный сотрудник отдела истории, этнографии и социологии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: seva91@yahoo.com.

Историография

110

Вестник БНЦ СО РАН

Ключевые слова: законодательные акты, нормативно-правовые, делопроизводственные документы, статистические материалы, отчетная документация, периодическая печать, источники личного происхождения, Бурят-Монголия, Монголия, Тува, Синьцзян.

V. Yu. Bashkuev THE CORPUS OF SOURCES ON THE PROBLEM OF INTERACTION OF RUSSIA AND THE MONGOLIAN PEOPLES IN MEDICINE AND HEALTH PROTECTION (Last Third of the 19th – First Half of the 20th Centuries): A STRUCTURAL SOURCE ANALYSIS The article offers classification and analysis of historical sources on the problem of interaction between Russian medicine and traditional Mongolian communities of Inner and Central Asia in the period when Russia rigorously pursued its foreign policy in the region. Published and unpublished sources are grouped and assessed from the viewpoint of information value and objectivity; their role in the shaping of scientific knowledge about the specifics of Russian health protection policy and its transboundary impact on the Mongolian communities is highlighted. Keywords: enactments, regulatory documents, statistical materials, documents of management and record keeping, reports, periodicals, diaries, Buryat-Mongolia, Mongolia, Tuva, Xinjiang.

О

бъективное исследование истории взаимодействия России и монгольских народов в области медицины и охраны здоровья, обобщение и научное осмысление исторического опыта становления и развития советского варианта европейской медицины в условиях особой социокультурной среды кочевого монгольского мира, выявление и анализ комплекса взаимоотношений представителей российской медицины и традиционной культуры невозможны без поиска и изучения разноплановых исторических источников. В библиотеках и архивах выявлен обширный корпус опубликованных и неопубликованных источников, проливающий свет на роль российской и советской медицины в становлении и развитии основанных на европейской медицине систем здравоохранения в регионах и странах монгольского мира. Задача данной работы – классифицировать и проанализировать этот массив в соответствии с современными подходами и принципами источниковедения.

Опубликованные документы подразделяются на три группы. Первую группу составляют законодательные и нормативные акты. Прежде всего сюда относятся статьи «Свода законов Российской империи» в редакции 1892 г., регулирующие сферу полномочий и обязанности губернаторов по охране народного здравия [СЗРИ 1912 Кн. 1. Т. II: 33], главы «Городового положения», определяющие участие городского общественного управления в издании обязательных постановлений для жителей [Там же: 291], статьи «Положения об инородцах» об обязанностях родовых, инородных управ и степных дум и порядке разъезда русских чиновников по землям инородцев [Там же: 540–543]. В томе XIII книги пятой «Свода законов Российской империи» приведены «Устав врачебный» – основной законодательный документ, регламентировавший управление здравоохранением в Российской империи [Там же Кн. 5. Т. XIII–XIV: 176–255], и «Устав медицинской полиции», определявший

Историография

111

комплекс надзорных и противоэпидемических мер, обеспечивавших эпидемиологическую безопасность населения империи [СЗРИ 1912 Кн. 5. Т. XIII–XIV: 256–307]. Информационная значимость данных законодательных актов высока. Так, главы «Городового положения» дают представление о том, как в период после 1870 г. в жизни горожан появились новые обязанности по обеспечению благоустройства и санитарного благополучия городского пространства. Ключевыми в понимании причин выпадения бурят из основного комплекса государственных мер по обеспечению населения медицинской помощью в Российской империи являются статьи IV и VI отдела II раздела I «Положения об инородцах» [Там же: 542–543]. Большое значение для понимания особенностей государственных мер по охране здоровья инородцев представляют материалы главы «Об II�� оспопрививании» [Там же Кн. 1. Т. II: 268–276]. Помимо законодательства Российской империи в первую группу входят постановления Советского правительства. История советского здравоохранения началась с декрета Совета Народных Комиссаров от 18 июля 1918 г. «О Народном комиссариате здравоохранения (положение)». В нем определялись руководящая роль НКЗ в медико-санитарном деле РСФСР и обязанности этого органа [Декрет СНК 1942: 668]. Второй важный документ – постановление СНК СССР от 1 июля 1927 г. «Положение об общесоюзном бюро заграничной санитарной информации» определяет сферу компетенции, полномочия и обязанности Общесоюзного бюро заграничной санитарной информации при Наркомздраве РСФСР (ОБЗСИ) [Постановление...]. Бюро являлось подразделением НКЗ РСФСР, управлявшим деятельностью всех зарубежных представительств, медицинских учреждений и экспедиций НКЗ РСФСР. Документ законодательно обосновывает руководящую роль ОБЗСИ во всей международной деятельности Наркомата

Вестник БНЦ СО РАН

здравоохранения РСФСР в конце 1920– 1930-х гг. Во вторую группу выделены опубликованные аналитические материалы высших государственных органов Российской империи. В контексте изучаемой проблематики особую важность имеют отчеты комиссии Куломзина (1897 г.), специально учрежденной императором комиссии для изучения состояния землевладения, землепользования и хозяйства в Забайкальской области под руководством статс-секретаря А. Н. Куломзина. Очень важен представленный в материалах комиссии анализ статей «Устава об инородцах» 1822 г., строго регламентировавших разъезды русских чиновников в бурятских землях [Высочайше учрежденная… 1898: 100]. Третью группу составляют опубликованные делопроизводственные документы. В нее входит отчетная документация ЦИК и СНК Бурят-Монгольской АССР за 1926–1930 гг. Информационноаналитические материалы, сведенные в отчеты для IV съезда Советов и высших органов государственного управления РСФСР, содержат комплексную информацию по показателям развития здравоохранения БМАССР и позволяют сделать обобщения о темпах роста сферы здравоохранения в республике [Бурят-Монгольская Автономная… 1929]. Неопубликованные документы формируют наиболее крупный сегмент корпуса источников. Основная часть находится на хранении в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) и Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ). Существенный сегмент представлен документами из фондов Государственного архива Республики Бурятия (ГАРБ). Классификация архивных документов следует тому же принципу, что и в случае опубликованных источников. В отдельные группы выделяются статистические материалы, нормативно-правовые, и делопроизводственные докумен-

Историография

112

ты. Архивные материалы характеризуются с точки зрения их информативной значимости. Кроме того, учитываются исторический фон и обстоятельства создания. Большинство исследованных архивных документов было создано в период с середины 1920-х до середины 1940-х гг. Являясь источниками, относящимися к эпохе становления советской власти, они с разной степенью интенсивности могут отражать идеологический фон того периода, идеологические убеждения, симпатии и антипатии своих авторов. Кроме того, значительная часть документов была создана представителями европейской культуры в инокультурном окружении (Бурятия, Монголия, Тува, Синьцзян) и естественным образом вобрала в себя комплекс эмоций, впечатлений и переживаний авторов в результате непосредственных контактов с носителями материальной и духовной культуры монгольского мира. Неопубликованные нормативноправовые документы формируют небольшой сегмент источниковой базы. Часть документов этого типа, относящаяся к дореволюционному периоду, сохранилась в фонде 10 «Верхнеудинская городская управа» Государственного архива Республики Бурятия. Одним из характерных источников являются «Обязательные постановления для жителей Верхнеудинска, составленные Верхнеудинской городской думой, изданные военным губернатором Забайкальской области» и датированные 1879 г. [ГАРБ, ф. 10, оп. 1, д. 231. л. 1–18]. В этом документе регламентированы основные вопросы благоустройства городского пространства и меры по предупреждению его загрязнения, прописаны обязанности горожан по сохранению чистоты, противоэпидемические и противоэпизоотические мероприятия. После городской реформы 1870 г. такие обязательные положения стали неотъемлемой частью городской общественной жизни.

Вестник БНЦ СО РАН

В фондах ГАРБ представлены отдельные нормативно-правовые документы правительства Дальневосточной республики (ДВР) за 1920–1921 гг. В некоторых материалах регламентируются юридические аспекты взаимодействия государства и граждан ДВР (постановление правительства ДВР «О воспрещении выселения частных граждан из квартир без разрешения санврача» от 13 января 1921 г.). Другие являются постановлениями о мерах борьбы с эпидемиями и эпизоотиями на территории ДВР. Эти документы дают представление о мероприятиях в области охраны здоровья в период существования ДВР [Там же, ф. Р-89, оп. 1, д. 11, л. 19, 22]. Нормативно-правовые документы советских органов законодательной и исполнительной власти представлены в фондах Р-3385 «Комиссия заграничной помощи при Президиуме ЦИК СССР» и А-482 «Министерство здравоохранения РСФСР (Минздрав РСФСР)» Государственного архива Российской Федерации. Как правило, это проекты законодательных актов, постановлений и положений, иногда носящие следы нескольких правок. Так, в фонде Р-3385 сохранился договор между германским Красным Крестом и Центральной комиссией помощи голодающим на Украине при Всеукраинском центральном исполнительном комитете, являющийся одним из первых нормативно-правовых документов, определяющих условия советскогерманского взаимодействия для помощи голодающим в Советской России в 1921 г. [ГАРФ, ф. Р-3385, оп. 1, д. 62, л. 17–20]. Там же сохранился проект договора германского Красного Креста с СССР, в котором изложены основные положения сотрудничества в деле восстановления научной, медицинской и сельскохозяйственной сфер [Там же: 21]. В описи 19 «Венерологическая секция» фонда А-482 сохранился проект положения о комиссии по вопросам здравоохранения среди национальных меньшинств, свидетельствующий о при-

Историография

113

знании в Наркомздраве РСФСР большой важности лечебно-профилактической и санитарно-просветительной работы с национальными меньшинствами и целенаправленных действиях по улучшению ситуации с заболеваемостью по нацио нальностям РСФСР [ГАРФ, ф. А-482, оп. 19, д. 44, л. 3]. Важные нормативно-правовые документы обнаружены в делах Первой и Третьей медико-санитарных экспедиций НКЗ РСФСР в Тувинскую Народную Республику. Там представлены законодательный акт ТНР о тибетской больнице в Кызыле [Там же, оп. 35, д. 249, л. 25.] и обязательное постановление Малого Хурулдана по санитарному устройству городов Тувинской Народной Респуб лики, состоящее из 21 отдела, регулирующих все санитарно-гигиенические аспекты жизнедеятельности городского населения – от устройства выгребных ям до организации торговли, требований к торговому оборудованию, контроля за эпидемическими заболеваниями и мер борьбы с социальными болезнями [Там же, д. 423, л. 80–89]. Несмотря на то что нормативно-правовые документы образуют небольшой сегмент, их значение с точки зрения информативности трудно переоценить. Вопервых, они объективно и систематизированно формулируют наиболее насущные потребности в сфере санитарно-гигиенического контроля или организации здравоохранения, определяя и фиксируя в законодательной плоскости меры по их удовлетворению. Во-вторых, они дают четкое понимание законодательной базы в области охраны здоровья и строго очерчивают те сегменты, в которых принимаемые меры обретали характер государственной политики. Во вторую группу неопубликованных источников входят доклады и материалы, написанные государственными и партийными деятелями Бурят-Монгольской АССР М. Н. Ербановым и М. И. Амагаевым, а также неопубликованные работы Э.-Д. Ринчино, работника Комин-

Вестник БНЦ СО РАН

терна и деятеля монгольской революции. Они сконцентрированы в двух фондах РГАСПИ: фонд 372 «Дальневосточное бюро ЦК РКП(б) (Дальбюро)» и фонд 495 «Исполком Коминтерна», опись 152 «Монгольская народно-революционная партия (МНРП). 1918–1937». Большой интерес представляют документы Дальбюро ЦК РКП(б), относящиеся к Бурят-Монгольской автономной области ДВР накануне образования Бурят-Монгольской АССР. В них сохранился краткий доклад о Бурят-Монгольской АО, написанный председателем ревкома области М. И. Амагаевым в ноябре 1922 г. В нем подробно описаны демографическая ситуация у бурят, их физическое состояние, проблемы воспроизводства населения и социальных болезней. Проведен сравнительный анализ обеспеченности медицинскими учреждениями русского и бурятского населения в дореволюционный период и период ДВР [РГАСПИ, ф. 372, оп. 1, ед. хр. 210, л. 24– 29]. Другой доклад, подготовленный М. Н. Ербановым и М. И. Амагаевым, посвящен форме объединения автономных бурятских областей, но его основные геополитические постулаты очень важны и в контексте изучения экспорта советской медицины в монгольский мир [Там же, ед. хр. 127, л. 2–3]. В современной интерпретации это – воздействие «мягкой силой», применявшееся Советским правительством вдоль границ в Восточной и Центральной Азии. Геополитическая роль Монголии для СССР и Коминтерна, а также геополитическая миссия бурят в укреплении позиций советской идеологии и культуры в МНР выпукло обрисованы в работах Э.-Д. Ринчино, сохранившихся в фонде исполнительного комитета Коминтерна (ИККИ) [Там же, ф. 495, оп. 152, ед. хр. 27, л. 4–7; Там же, ед. хр. 35, л. 8–14]. Вторая группа неопубликованных источников чрезвычайно важна. Вопервых, эти материалы содержат сведения о проблемах здоровья бурятского на-

Историография

114

рода к 1923 г. Во-вторых, в них впервые теоретически сформулирована роль бурят в экспорте революции в монголо-буддийский ареал Евразии. В-третьих, эти документы дают четкое представление об идейном наполнении процессов нациестроительства у бурят через призму восприятия ведущих революционных деятелей. Статистические материалы в той или иной степени представлены во всех основных изученных фондах. Это объясняется спецификой исследуемых проблем: медико-географические описания, медицинские отчеты, докладные записки, отчеты о работе медучреждений и другие документы здравоохранения часто проиллюстрированы статистическими сведениями в виде таблиц. Важные для понимания проблемы исследования статистические материалы содержатся в дореволюционных фондах ГАРБ [ф. 319, оп. 1, д. 3, 8] с документами Верхнеудинского окружного комитета общественного здравия, характеризуя масштабы эпидемий в разных частях Верхнеудинского округа в 1870–1880 гг. Статистические таблицы, отражающие движение инфекционных заболеваний на территории Прибайкальской области ДВР в 1920– 1921 гг., представлены в документах фонда Р-89 с материалами правительства Дальневосточной республики [Там же, ф. Р-89, оп. 1, д. 7, л. 14]. Статистические данные по заболеваемости социальными болезнями, состоянию лечебно-профилактической сети, работе венерологических отрядов, темпам строительства медицинских учреждений сохранились в материалах фонда Р-665 «Народный комиссариат здравоохранения Бурят-Монгольской АССР» [Там же, ф. Р-665, оп. 1б, д. 1, л. 154, 169]. Основные статистические материалы по истории здравоохранения РСФСР и ее субъектов в изучаемый период сконцентрированы в материалах отдела учета и статистики Наркомздрава РСФСР [ГАРФ, ф. А-482, оп. 10]. В частности, там хранятся дела с ежемесячными све-

Вестник БНЦ СО РАН

дениями о движении инфекционных заболеваний в Бурят-Монгольской АССР с 1924 г. Статистические материалы позволяют реконструировать масштабы социальных и эпидемических заболеваний и проанализировать динамику изменения показателей в связи с ростом лечебнопрофилактической сети в период с 1924 по 1940 г. [ГАВФ, ф. А-482, оп. 10, д. 431, 953, 1582]. Самый большой сегмент корпуса источников составляют делопроизводственные документы. Комплекс включает организационно-распорядительные документы: положения, уставы, правила, приказы, инструкции, циркуляры, распоряжения, позволяющие определить порядок деятельности и охарактеризовать организационно-административную работу органов управления здравоохранением, медучреждений и медико-санитарных экспедиций на всех этапах взаимодействия России с монгольским миром в области медицины и здравоохранения. В дореволюционном сегменте документов этого типа особый интерес вызывает фонд № 10 с материалами Верхнеудинской городской управы. В описи 1 дела № 222 представлена переписка между канцелярией военного губернатора Забайкальской области и Верхнеудинским городским головой, а также циркулярное письмо Министерства внутренних дел. Материал дела позволяет проследить административную цепочку действий по инспекции санитарного состояния Верхнеудинска весной 1879 г. и механизмы принятия решений по обеспечению его санитарно-гигиенического благоустройства [ГАРБ, ф. 10, оп. 1, д. 222, л. 2–8]. В деле № 231 изложены обязательные постановления для жителей Верхнеудинска, разработанные Городской думой и утвержденные военным губернатором Забайкальской области в 1879 г. Они содержат правила городского общежития – от уборки улиц и площадей до определения мест для стирки белья на берегах рек и мероприятий по предотвращению эпизоотий и утилизации пав-

Историография

115

ших животных. Разработка и введение обязательных для выполнения правил обустройства и содержания городского пространства являлись важным шагом по улучшению качества жизни в городах. Они вовлекали в поддержание санитарно-гигиенического благоустройства все городское население, возлагали на него определенную законом ответственность за соблюдение регламента, способствовали развитию гражданской ответственности за чистоту и порядок. Взаимодействие между медицинским департаментом МВД, военным губернатором Забайкальской области и городской управой Верхнеудинска во время пятой пандемии холеры (1883– 1896 гг.) иллюстрирует документы дела № 443 фонда № 10 Верхнеудинской городской управы. Оно содержит представление медицинского департамента МВД «О медико-полицейских действиях для предупреждения и пресечения холерной эпидемии на случай появления таковой внутри империи», разосланное им по органам исполнительной власти весной 1884 г. В документе изложен полный перечень предписаний на случай появления в области холерной угрозы, включавший надзорные, карантинные, лечебные и информационные меры [ГАРБ, ф. 10, оп. 1, д. 443, л. 12–14, 14 об]. В фонде Р-89 сохранились приказы и циркуляры Министерства здравоохранения ДВР [Там же, ф. Р-89, оп. 1, д. 11]. Эти документы проливают свет на состояние медицинской отрасли и мероприятия по реорганизации ее структуры, определяют порядок приема пациентов в лечебные учреждения, дают информацию по противоэпидемическим и противоэпизоотическим мероприятиям. Проблемные аспекты здравоохранения в регионе отражены в материалах описи 1 дела № 1 фонда Р-89. Приводится план действий по локализации чумной эпизоотии на границе с Монголией, карантинные мероприятия по гриппу, сибирской язве, сапу и воспалению легких крупного рогатого скота, чуме свиней

Вестник БНЦ СО РАН

и холере птиц. В связи с эпизоотиями в приграничных областях дается план действий по мобилизации всего имевшегося ветперсонала, а также инструкции по его материальному обеспечению [Там же, д. 1, л. 20–21]. Серьезную опасность представляла надвигавшаяся с территории Советской России эпидемия сыпного тифа. В материалах дела содержатся подробные инструкции по организации санитарных осмотров поездов, созданию сети изоляционно-пропускных пунктов на стратегических направлениях, осуществлению санитарной очистки вагонов и людей. В деле № 11 сохранился приказ о мобилизации всех врачей, фельдшеров, акушеров, фармацевтов, медицинских сестер, студентов-медиков и ветеринарных фельд шеров на борьбу с эпидемиями [Там же, д. 11, л. 17–19]. Сохранившаяся в РГАСПИ переписка Дальбюро ЦК РКП(б) с Министерством здравоохранения ДВР дает представление о состоянии военно-санитарных учреждений и эпидемиологической обстановке в военных частях народнореволюционной армии в условиях наступающей с территории Советской России эпидемии сыпного тифа [ф. 372, оп. 1, ед. хр. 96, л. 25–34]. Подгруппа организационно-распорядительных документов особенно важна для понимания механизмов управления деятельностью зарубежных представительств, медучреждений и экспедиций Наркомздрава РСФСР в 1920-е – 1940-е гг. Не имея промежуточных инстанций, распоряжения и циркуляры НКЗ РСФСР дипломатической почтой поступали в распоряжение полномочных представителей СССР в МНР и ТНР и консулов СССР в Синьцзяне и от них – начальникам экспедиций и заведующим медучреждениями. В этих документах сохранились ценнейшие сведения об идеологических установках работы советских врачей в монгольском мире, краткосрочных и долгосрочных задачах советской медицины в МНР, ТНР и Синьцзяне, планировании

Историография

116

работы медико-санитарных и научноисследовательских экспедиций [ГАРФ, ф. А-482, оп. 35, д. 366, л. 24, 27–27об.]. Основные организационно-распорядительные документы исходили из ОБЗСИ при Наркомздраве РСФСР. Автором части документов был нарком здравоохранения РСФСР Н. А. Семашко [Там же, д. 367, л. 85]. В делопроизводственных материалах хорошо представлена подгруппа протокольно-резолютивных документов: протоколов и резолюций правительственных заседаний и совещаний, конференций работников советских медикосанитарных экспедиций в МНР и ТНР, съездов советских и монгольских медицинских работников и др. Эти документы очень информативны. В них подробно описывается сложившаяся в здравоохранении на момент мероприятия ситуация, выделяются проблемы, определяются меры по их решению, анализируются достигнутые результаты и разрабатываются планы будущей работы. В документах исполкома Коминтерна в РГАСПИ сохранились данные по проблемам здравоохранения и ветеринарии в Монголии, изложенные в материалах третьего съезда ревсомола МНР [РГАСПИ, ф. 495, оп. 152, ед. хр. 27, л. 31–36]. В той же описи имеется подборка бюллетеней Полномочного представительства СССР в Монголии за 1920-е гг., где дается важная информация о проблемах охраны здоровья в МНР, борьбе с венерическими болезнями и положении ламского духовенства в стране [Там же, ед. хр. 29, л. 86–181]. Информационной насыщенностью отличаются материалы, относящиеся к вопросам социалистического здравоохранения в МНР и ТНР. Они содержат выступления и реплики представителей местной власти, а также, если это позволял формат заседания или конференции, высказывания представителей низового уровня – работников аймачных больниц и медпунктов, представителей общественных санитарных организаций, ак-

Вестник БНЦ СО РАН

тивистов санитарного просвещения. Эти материалы дают перспективу «взгляда изнутри», которого не хватает при анализе документов, авторами которых были советские специалисты. При этом можно вычленить и проанализировать как взгляды представителей высшей власти, от уровня партийных руководителей страны до министров, их заместителей, заведующих здравотделами, так и «взгляд снизу», от медицинских работников в аймаках [ГАРФ, ф. 8009, оп. 34, д. 11, л. 11–41]. Важные сведения по истории советской медико-санитарной помощи Тувинской Народной Республике содержатся в протоколах и резолюциях конференций работников первой и третьей медико-санитарных экспедиций [Там же, ф. А-482, оп. 35, д. 249, л. 29–37]. В них представлены не только подробные доклады всех врачей, работавших по линии экспедиций в различных кожунах ТНР, но и выступления членов правительства, руководителей Тувинской народно-революционной партии и полномочного представителя СССР. Этот материал является информативным, позволяя проследить изменения медико-санитарной обстановки и состояния здравоохранения ТНР в результате работы трех советских экспедиций (с начала 1928 по ноябрь 1930 г.) [Там же, д. 423, л. 29–33, 54–57]. Самую объемную и информативную подгруппу делопроизводственных материалов составляет отчетная документация, представленная отчетами о работе Бурнаркомздрава, медицинских учреждений СССР за границей, медико-санитарных и научно-исследовательских экспедиций НКЗ РСФСР в МНР и ТНР. Внутри этих отчетов выделяются информационно насыщенные отчеты отдельных врачей и небольших обследовательских отрядов. Помимо них в подгруппу входит широкий спектр других документов – доклады, докладные записки, обзоры, очерки, сводки, деловая переписка руководства ОБЗСИ при НКЗ РСФСР с начальниками экспедиций и заведующими

Историография

117

медучреждениями в зарубежной Азии, жалобы и заявления. Информационно насыщенный массив документов по проблемам охраны здоровья коренных народов хранится в фонде Р-665 Бурнаркомздрава в ГАРБ. Состояние сети лечебно-профилактических учреждений Бурнаркомздрава отражено в отчетах наркомата за 1923– 1930-е гг. В них комбинируются доклады наркома и его заместителей, планы организации противоэпидемических мероприятий, эпидемиологические характеристики Бурят-Монгольской АССР [ГАРБ, ф. Р-665, оп. 1б, д. 8, 9, 47, 55]. С самого начала работы наркомата особое значение придавалось борьбе с социальными болезнями. Необходимость комплексной борьбы с ними обосновывается как в отдельных докладах, так и в разделах общих отчетов Бурнаркомздрава. Советские врачи отмечали масштаб распространения этих болезней среди бурятского населения, сопоставляя статистику с данными по русским и другим национальностям, населяющим республику [Там же, д. 1]. Широкомасштабная кампания против сифилиса, гонореи, туберкулеза и трахомы, поддерживаемая центром и проводимая совместными силами Бурнаркомздрава, НКЗ РСФСР и зарубежных медицинских экспертов, история советско-германской научно-медицинской экспедиции 1928 г. по изучению сифилиса отражены в документах ГАРФ [ф. 5446, оп. 37, ед. хр. 59]. Переписка между различными участниками этого мероприятия – СНК СССР, НКЗ РСФСР, АН СССР, Чрезвычайным обществом содействия германской науке (NDW) и Бурнаркомздравом позволяет не только реконструировать аспекты организации и проведения экспедиции, но и понять скрытые повестки каждой заинтересованной стороны. Экспедиционная работа по изучению и ликвидации социальных заболеваний в БМАССР была важной и долгосрочной подпрограммой местного здравоохра-

Вестник БНЦ СО РАН

нения. Архивные материалы кожно-венерологического диспансера Бурятской АССР за 1930–1940-е гг. показывают, что медицинские экспедиции в аймаках рес публики функционировали и в этот период [Там же, ф. Р-209, оп. 1, д. 1, 5]. Важный сегмент материалов о медицинском состоянии в Бурят-Монгольской АССР составляет переписка Совета Министров БМАССР и правительственных ведомств с Академией наук СССР и представительством Бурят-Монгольской АССР в Москве. В них обсуждается насущная необходимость изучения производственных сил республики и проблем ее населения в свете включения БМАССР в область компетенции комиссии по научному исследованию Монголии при СНК СССР. Этот пласт архивных материалов позволяет взглянуть на проблему здоровья коренного населения республики, как на вызов социальной повестке большевиков, и поместить ее в контекст ранних советских исследований в области социальной инженерии и евгеники [Там же, ф. Р-250, оп. 1, д. 11]. Материалы медико-санитарных экспедиций в МНР сконцентрированы в документах ОБЗСИ [ГАРФ, ф. А-482, оп. 35, д. 239, 242, 244, 245, 247, 397, 417]. Особенно детально документирована история второй и третьей медикосанитарных экспедиций. Материалы экспедиций состоят из отчетов, докладных записок, писем и очерков с описаниями быта и традиционной культуры монголов, медико-географическими характеристиками аймаков, посещенных советскими медработниками. В эмпирическом и дискурсивном планах документы первых трех медикосанитарных экспедиций в МНР наиболее информативны. В нескольких объемных делах собраны разнообразные данные по состоянию здравоохранения в Монголии в изучаемый период, проблемам здоровья монгольского населения, отношениям с эмчи-ламами и буддийским духовенством в целом, организационной структуре монгольского здравоохранения на тот

Историография

118

момент, лечебным, профилактическим и санитарно-просветительским мероприятиям советских врачей. В дела включены образцы санитарно-пропагандистской литературы и материалов – плакаты, брошюры, листовки на старомонгольской письменности. Описание работы последующих экспедиций более схематично: наблюдается больший уклон в сторону статистики и описания хозяйственно-бытовых аспектов [ГАРФ, ф. А-482, оп. 35, д. 352, 354, 358, 465]. Авторами ряда документов советских медико-санитарных экспедиций в МНР и ТНР выступили не впервые попавшие в подобную культурную среду люди. Часто это были врачи, либо долгое время проработавшие в этих странах, либо имевшие опыт работы в Бурят-Монгольской АССР в середине 1920-х гг. Их материалы наиболее взвешенны и объективны. Так, информационно насыщенный медико-географический очерк советского участкового врача в Хэнтэйском аймаке МНР И. А. Охотникова основан на долговременных полевых наблюдениях автора в 1935–1938 гг. В нем представлены подробные медико-географические характеристики различных местностей этого восточного аймака МНР, сведения о распространении инфекционных заболеваний, сравнительные характеристики традиционного питания монголов, бурят и китайцев, сведения о распространенности социальных болезней, антропологические характеристики местного населения. Не претендуя на научный статус, И. А. Охотников дал высокоинформативные характеристики состояния здоровья монголов, проанализировав воздействие традиционной культуры на формирование рациона питания, лечебные практики, практики повседневности (ношение одежды, состояние жилья, навыки личной гигиены) [Там же, ф. Р-8009, оп. 10, д. 77, л. 1–38]. В Тувинской Народной Республике также имелись высококлассные специалисты, с большим опытом работы за границей. Отчеты таких врачей, учитывая их положение, багаж знаний и опыт,

Вестник БНЦ СО РАН

развитые навыки адаптации и профессиональную мотивацию, на наш взгляд, наименее подвержены эмоциональным и идеологическим искажениям. По ним, как по эталону, в ходе исследования оценивалась достоверность отчетов других врачей. Документы ОБЗСИ по советским медико-санитарным экспедициям в ТНР в 1928–1935 гг. содержат множество отчетов и докладов врачей, дисперсно распределенных по районам республики. В них приведена важная информация о санитарном состоянии Тувинской Народной Республики в 1920-е гг., структуре заболеваемости, состоянии медицинской сети республики на тот период, распространении тибетской медицины. В документах описываются цели и задачи советских медико-санитарных экспедиций, содержание и направления их деятельности, приводятся результаты обследовательской и лечебно-профилактической работы, личные данные участников экспедиций, информация по финансовоэкономическому обеспечению и оборудованию экспедиций, хозяйственная информация и другие данные [Там же, ф. А-482, оп. 35, д. 248, 249, 252, 287, 289, 415, 423]. Делопроизводственная переписка по советской медико-санитарной помощи китайской провинции Синьцзян и сети медицинских учреждений Наркомздрава РСФСР в Афганистане, Иране и Аравии сконцентрирована в двух фондах – Наркомздрава РСФСР [Там же] и Наркомздрава СССР (с 1946 г. – Министерство здравоохранения СССР) [Там же, ф. 8009, оп. 10]. Документы ОБЗСИ содержат важнейшую информацию по структуре советских медицинских учреждений за рубежом, кадровому составу, организации работы советских медпунктов в Синьцзяне в начале 1930-х гг., содержанию и количественным показателям работы [Там же, ф. А-482, оп. 35, д. 366, 367, 415, 573, 577, 592, 629]. В архивной коллекции Министерства здравоохранения СССР сохранились отчеты о деятельно-

Историография

119

сти советских медучреждений (например, кожно-венерологической амбулатории и стационара Урумчинской больницы, медпунктов в Чугучаке, Кульдже, Шара-Сумэ, Кашгаре и Аксу) [ГАРФ, ф. 8009, оп. 10, д. 38, 64, 77, 78; оп. 34, д. 6]. Документы ГАРФ по советской медико-санитарной помощи Синьцзяну в 1920–1940-х гг. представляет собой уникальный по степени информативности источниковый материал, позволяющий с большой долей точности реконструировать важные аспекты взаимодействия: от хозяйственных и финансовых до лечебно-профилактических и политических советской медицины в Западном Китае. В дореволюционный период проблемы здоровья коренного населения Сибири поднимались на страницах периодических изданий сибирских областников. В газете «Восточное обозрение», издававшейся Н. М. Ядринцевым в Иркутске в конце XIX�� в., публиковались информативные статьи медиков, например Н. В. Кирилова, об эпидемиях в Забайкальской области и других медицинских вопросах [Восточное обозрение 1893, 1899]. Материалы печатных СМИ являлись основным информационным каналом кампании по борьбе с социальными болезнями в 1920-х гг. Прежде всего это газета «Бурят-Монгольская правда». На ее страницах регулярно публиковались статьи о санитарно-просветительских мероприятиях, буднях Верхнеудинского кожно-венерологического диспансера, борьбе со знахарством и тибетской медициной и т. д. [Бур.-Монг. правда 1928, 1929]. Важным источником личного происхождения является опубликованный в 1995 г. путевой дневник нейропсихиатра из Гейдельберга К. Вильманса о путешествии в Бурят-Монголию летом 1926 г. В дневнике активного участника германосоветских переговоров об экспедиции по изучению сифилиса в БМАССР подробно не только описывается обсуждение вопроса, но и рассказывается вся история его рекогносцировочной поездки

Вестник БНЦ СО РАН

1926 г. Описания Верхнеудинска, бурят Хоринского аймака и их проблем дополняют и оживляют архивный материал по истории советско-германской научно-медицинской экспедиции 1928 г., делая его более антропологическим и расширяя методологические возможности исследователя [Wilmanns 1995: 93–142]. Важную роль в информационной кампании против социальных болезней играли визуальные СМИ, в частности кинематограф. Вместе с советско-германской научно-медицинской экспедицией в мае 1928 г. в Бурят-Монголию прибыла съемочная группа Совкино, снявшая документальный фильм об этом предприятии под названием «По БурятМонголии». В нем показан ценный иллюстративный материал по состоянию здоровья населения БМАССР в тот период и непосредственно по работе экспедиции. В фильме также присутствуют этнографические зарисовки. Данный источник чрезвычайно важен не только как визуальный документ эпохи, но и как носитель определенных идеологических и культурных стереотипов, представляющий взгляд на бурятскую традиционную культуру и общество со стороны [По Бурят-Монголии... 1929]. Таким образом, корпус источников по проблеме взаимодействия российской медицины и монгольских сообществ в последней трети XIX – первой половине XX�� в. богат и разнообразен. Его информационная значимость высока и позволяет точно воссоздать и проанализировать различные аспекты формирования и практической реализации государственной политики в области медицины и охраны здоровья в обозначенный хронологическими рамками работы период. Использование различных уровней и групп документов – от законодательных актов Российской империи и РСФСР, программных и организационно-распорядительных документов исполнительной власти до отчетов врачей и медпунктов в аймаках БМАССР и МНР, кожунах ТНР и городах Синьцзяна – позволяет судить

Историография

120

обо всем корпусе источников как о прочной и достоверной основе для системного изучения поставленной проблемы. Источниковая база исследования позволяет реконструировать процессы взаимодей-

Вестник БНЦ СО РАН

ствия России и монгольских народов во всей их многоаспектности и объективно осмыслить тенденции развития, проблемы, противоречия, результаты и перспективы.

Источники и литература Государственный архив Республики Бурятия (ГАРБ). Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Бурят-Монгольская правда / орган Буробкома ВКП(б), БурЦИКа и Бурпрофсовета. – Верхнеудинск, 1928, 1929. Восточное обозрение: газ. литерат. и полит. / изд. Н. М. Ядринцев. – Иркутск, 1893, 1899. Бурят-Монгольская Автономная Советская Социалистическая Республика (Материалы к отчету IV съезда Советов) 1926/27 – 1927/28 гг. – Верхнеудинск: Бургосиздат, 1929. Высочайше учрежденная под председательством статс-секретаря Куломзина Комиссия для исследования землевладения и землепользования в Забайкальской области. Материалы. Вып. 5. Исторические сведения / сост. А. Щербачев. – СПб., 1898. Декрет Совета Народных Комиссаров. О Народном комиссариате здравоохранения (положение) // Собрание узаконений и распоряжений правительства за 1917–1918 гг. Управление делами Совнаркома СССР. – М., 1942. – С. 668–669. Отчет правительства Бурято-Монгольской Автономной Советской Социалистической Республики 1928–1930 гг. Изд. ЦИК и СНК БМАССР. – М.: Типография ВЦИК, 1930. Свод законов Российской империи (1892). Свод законов Российской империи: неофиц. изд. / сост. Н. П. Балканов, С. С. Войт, В. Герценберг; под ред. И. Д. Мордухай-Болтовского. Кн. 1. Т. II. – СПб.: Русское кн. тов-во «Деятель», 1912. Свод законов Российской империи (1892). Свод законов Российской империи: неофиц. изд. / сост. Н. П. Балканов; С. С. Войт; В. Герценберг. Под ред. И. Д. Мордухай-Болтовского. Кн. 5. Т. XIII–XIV. – СПб.: Русское кн. тов-во «Деятель», 1912. Постановление СНК СССР от 01.07.1927 «Положение об общесоюзном бюро заграничной санитарной информации [Электронный ресурс]. Документ не опубликован. Доступ из справ.-правовой системы «Консультант Плюс». По Бурят-Монголии [видеозапись] / реж. Л. Степанова; опер. В. Беляев. – М.: Совкино, 1929. Wilmanns K. Lues, Lamas, Leninisten. Tagebuch einer Reise durch Ruβland in die Burjatische Republik im Sommer 1926 / K. Wilmanns; [Herausgeber W.U. Eckart]. – Pfaffenweiler: CentaurusVerl.-Ges., 1995. – 313 s.

УДК 294.3 ББК 26.891

Д. С. Жамсуева БУЛТУМУРСКИЙ ДАЦАН: АРХИВНЫЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА ИСТОРИИ ВОЗВЕДЕНИЯ ХРАМА На основании архивных документов рассматривается история становления, строительства, развития Бултумурского дацана, описывается храмовый комплекс и его структура.

Историография

121

Вестник БНЦ СО РАН

Ключевые слова: буддизм, строительство дацана, культовая архитектура, буддийское достояние.

D. S. Zhamsueva BULTUMURSKY DATSAN: ARCHIVAL EVIDENCE HISTORY OF THE CONSTRUCTION OF THE TEMPLE In the article on the basis of archival documents the history of formation, construction, development of the Bulutumursky datsan is considered, both the temple complex and its structure are described. Keywords: Buddhism, datsan construction, cult architecture, Buddhist property.

В

современной Бурятии буддийская религия воспринимается как часть национального духовного наследия, духовной культуры, как фактор, играющий роль в формировании нацио нального самосознания. На территории республики, по данным Управления Минюста России по Республике Бурятия, зарегистрировано свыше 60 буддийских организаций, как входящих в состав централизованных религиозных организаций, так и самостоятельных буддийских общин. Имеются религиозные организации, функционирующие без регистрации. Специфика современной религиозной ситуации заключается в следующем: ведущим религиозным объединением в республике является Буддийская традиционная сангха России (БТСР), но конкуренцию ей в последние годы составляют отдельные религиозные организации, такие как Центральное духовное управление буддистов России (ЦДУБ), Ринпоче Бакша-дацан, буддийская община Зеленая Тара и др. Практически каждая буддийская община, не входящая в состав БТСР, обладает административной самостоятельностью. Попытки найти общий язык для потенциально возможного диалога между этими религиозными объединениями не предпринимаются. Под диа-

логом мы имеем в виду организованный двухсторонний переговорный процесс, преследующий какую-либо позитивную цель, например объединение буддийских общин, создание общей вероучительной формулы и т. д. Но все же наступательную тактику в такой ситуации ведет Хамбо-лама Д. Аюшеев (БТСР), решив восполнить «внешную» сторону буддизма активным строительством новых дацанов. Хотя количественное восполнение утраченных буддийских храмов, на наш взгляд, является своеобразной иллюзией желаемого, чем отображением реальных процессов в религиозной жизни бурят, потому как зачастую дацаны строятся на первоначально возведенных местах, где нет уже населенного пункта, а соответственно, нет и паствы. Нередко в средствах массовой информации публикуются статьи с громкими заглавиями: «Сила Бултумурского дацана», «Возрождается первый казачий дацан Бурятии», «В Бурятии всем миром возрождают один из старейших буддийских храмов России» и т. д., в которых, к сожалению, нет объективной оценки прошлой богатой истории монастырей в контексте современной религиозной ситуации. Все сведения по истории храмов сводятся к противоречивым описаниям, т. е. к проецированию собственной фантазии, приписываемой культовому объекту. Приведем простой

ЖАМСУЕВА Дарима Санжиевна – кандидат исторических наук, доцент, старший научный сотрудник отдела философии, культурологии и религиоведения Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (Россия, Улан-Удэ). Е-mail: darisan@rambler.ru.

Историография

122

пример: абсолютное большинство интернет-публикаций по Бултумурскому дацану утверждают, что «дацан интенсивно развивался, был на Великом Чайном пути. Храмовый комплекс включал 24 сумэ. Дацан был самым большим и богатым в России, при нем служило 700 священнослужителей» [infpol.ru] и т. п. История дацана, как, впрочем, многих других бурятских монастырей, окружена множеством легенд. Действительно, Бултумурский дацан (Табангутский) в прошлом являлся одним из самых крупных в Забайкалье, но никогда не был самым большим и богатым. По описанию очевидца А. М. Позднеева, Бултумурский дацан в первой четверти XX в. был «одним из самых обширных и в то же время одним из самых ничтожных дацанов по всей территории бурятских поселений. Общее число его кумирень, – при одной главной, 18 малых, – ставит его, бесспорно, на 1 место среди всех других бурятских дацанов, но все эти кумирни так малы, так заброшены и грязны, что по первому разу кажется, будто о них нет уже решительно никакой заботы. Большинство кумирень по своему объему не превышает 2 кв. саженей, причем и такие ничтожные по величине здания, содержание которых в порядке, очевидно, не может потребовать ни больших расходов, ни особенного труда, представляются какою-то рухлядью: у одних вместо ровной окраски выступают разноцветные пятна облупившейся грунтовки и окраски; у других не только исчезла окраска, но и отвалились доски, составлявшие обшивку здания, третьи, наконец, явно подгнили в самых своих срубах и стоят покосившись, с треснувшими рамами и дверями» [ИВР РАН, ф. 44, оп. 1, ед. хр. 132, л. 137]. В датировке основания Бултумурского дацана присутствуют расхождения: по летописи «Бишихэн запискэ», дацан был основан в 1729 г. двумя табангутскими родами, по летописи Д. Ломбоцыренова, год основания – 1760-й. Несмотря на эти

Вестник БНЦ СО РАН

разногласия, мы, основываясь на данных историка-востоковеда А. М. Позднеева, работавшего в начале XX в. с архивом Бултумурского дацана, считаем, что стационарное здание Бултумурского дацана возведено впервые в 1762 г. [Там же, л. 138]. Возможно, что в летописях указана дата основания номадного храма. В свое время комплекс Бултумурского дацана включал в себя кроме главного цокчен-дацана 18 малых кумирен, что, бесспорно, в количественном отношении ставило его на ведущее место среди других бурятских дацанов. Известно, что с первым деревянным цокчен-дацаном, как отмечал А. М. Позднеев, были построены еще два малых храма, посвященные божествам Аюши и Дара-эхэ [Там же]. Дацан располагался у южной оконечности склона горы Бугэдын Ово в живописной местности Бултумур, у целебного источника. Описание внешнего вида дацана не сохранилось, но, как правило, бурятские храмы первого поколения в архитектурном плане имели вид квадратных объектов с пристройками с четырех сторон. Крестообразная конфигурация храмовых сооружений соответствует принципу возведения символической конструкции мандалы. Известно, что в середине XIX в. многие бурятские дацаны были реконструированы или отстроены заново и, как правило, здания приобретали новый архитектурный облик. Не стал исключением и Бултумурский дацан. В Государственном архиве Забайкальского края содержится ходатайство лам Бултумурского дацана о ремонте здания главного храма, датированное 1858 г. [ГАЗК, ф. 1о, оп. 1, д. 354, л. 1–80]. Доподлинно неизвестно, был ли произведен ремонт, так как в Государственном архиве Республики Бурятия сохранилась переписка от 1860 г., где ширетуй Бултумурского дацана ходатайствует уже о сооружении нового главного храма с представленным планом и фасадом здания [ф. 84, оп. 1, д. 178, л. 1–4]. План и фасад здания обнаруже-

Историография

123

ны нами в фондах Российского государственного исторического архива [ф. 821, оп. 133, д. 398, л. 14]. Известно, что в 1889 г. главный соборный храм по решению схода прихожан и на их пожертвования был отремонтирован, произошла замена железной крыши дацана, деревянной ограды [ГАРБ, ф. 84, оп. 1, д. 342, л. 25–40]. По описанию А. М. Позднеева, «последней своей переделке дацан подвергался в 1903 г., а именно 10 марта 1903 г. прихожане Бултумурского дацана составили приговор, по которому определили перекрыть и перекрасить железную кровлю своей главной кумирни. Покрыть же его предполагалось из наличных сумм дацана, которые исчислялись в сумме 306 р. 1¼ к.» [ИВР РАН, ф. 44, оп. 1, ед. хр. 132, л. 139]. По отчету Бултумурского дацана за 1908 год, стоимость дацана составляла 5074 рубля, стоимость других зданий оценивалась в 1188 рублей [ГАРБ, ф. 84, оп. 1, д. 396, л. 68–68, 72–73]. Из малых зданий дацанского комплекса первыми были воздвигнуты в 1762 г. сумэ в честь бурхана Аюши и Дара-эхэ. Сумэ Аюши неоднократно реконструировалось, о чем свидетельствует ходатайство прихожанина дацана 3-го табангутского рода Цыбак-чжаб Чимитова от 15 марта 1900 г., который обратился к ширетую Бултумурского дацана с прошением такого содержания: «Сооруженный нашими предками еще в 1762 г., т. е. вместе с большим дацаном, сумэ в честь Аюши, в 1879 г. по случаю совершенной ветхости, было, с разрешения высшего начальства, ремонтировано ныне умершими родным отцом моим Чимитом Боргоновым и тогда покрыто одним рядом тесниц, поэтому не может ныне защищать здание от дождя. Ныне я желаю перекрыть его снова и покрыть вторым рядом тесниц, а потом как крышу, так и обшивку стен покрыть масляною краскою. Покорно прошу Вас, ширетуй, исходатайствовать разрешение на таковое мое исправление» [ИВР РАН, ф. 44, оп. 1, ед. хр. 132, л. 140].

Вестник БНЦ СО РАН

Второе сумэ в честь богини Дараэхэ (1762 г.) также неоднократно подвергалось реконструкции: в 1830 г. здание было отстроено заново, в 1879 г. отремонтировано [Там же, л. 141]. В 1900 г. по сходному прошению Тогочи Дылыкова, возможно, не только было отреставрировано, но и расширено в размерах, так как Тогочи Дылыков в своем прошении указывает, что «в настоящее время в кумирне Дара-эхэ отправляется хурал Чжуд» [Там же]. Соответственно, эта трансформация требовала большего здания как для хуралов, так и для занятий по тантрийскому обучению. Относительно других малых зданий мы приведем данные А. М. Позднеева, который указывает, что письменных свидетельств о времени построения сумэ Докшит не сохранилось. По словам ширетуя, здание было воздвигнуто в 1792 г. В делах дацана, как далее отмечает А. М. Позднеев, имеются лишь данные о последнем его ремонте в 1898 г.: 20 мая 1897 г. прихожане Бултумурского дацана на общественном собрании составили постановление о необходимости ремонта сумэ Докшит. Разрешение было утверждено исполняющим должность Приамурского генерал-губернатора Н. И. Гродековым 5 января 1898 г. Работы по ремонту были начаты в апреле, а в сентябре того же года инородец 3-го табангутского рода Дондуб Шагжиев доносил уже ширетую о полном окончании всех предположенных для докшитской кумирни исправлений. Сумэ Минтугба, Табун хан и Цзонхавы были воздвигнуты, по словам ширетуя, соответственно в следующий период: в 1814-м – первое, в 1815-м – второе, в 1831-м – третье [Там же]. В 1898 г. решением прихожан здания также были подвергнуты реконструкции, о чем свидетельствует текст следующего содержания: «Мы, родоначальники и инородцы 2-го и 3-го табангутских родов, урядники и казаки Харьяского и Киранского станичных округов, 20 апреля 1898 г. собравшись при своем Бултумурском дацане, постановили: 1) из среды

Историография

124

нас жена умершего казака Киранской станицы Номту Цоктуева, Долгорчжаб, изъявила желание произвести ремонтировку Минтукбайн-сумэ, который построен в 1814 г. и с тех пор никогда не исправлялся; 2) инородец 3-го табангутского рода Дамдинжаб Токтохоев – ремонтировать кумирню Табун хан, о которой известно, что в 1860-х годах этому сумэ производился ремонт; 3) казак Харьяской станицы Намсарай Цыбиков – исправить один деревянный чжихан (дом для приготовления ламской пищи в дни больших хуралов) и 4) инородец 3-го табангутского рода Цэдэн Дугаров – исправить деревянный чодханг (здание в котором в дни больших хуралов приготовляются жертвоприношения), длиною в 4, а шириною в 3 сажени. А потому просим ширетуя ходатайствовать о разрешении нам этого ремонта» [ИВР РАН, ф. 44, оп. 1, ед. хр. 132, л. 143]. Что касается сумэ Цзонхава, то реконструкция была проведена в апреле 1898 г. на средства инородца 3-го табангутского рода Цэбэка Лумбунова. Дословно прошение это звучит так: «Состоящее при Бултумурском дацане на каменном фундаменте деревянное сумэ Цзонхавы при жизни покойного ширетуя Доржиева на средства матери моей было возобновлено, покрыто листовым железом и выкрашено масляною краскою. С того времени прошло более 30 лет, отчего окраска крыши попортилась, листовое железо во многих местах отскочило, образовались сквозные щели; обшивка 4-х стен рассохлась и покосилась; углы северной стены сгнили. Поэтому я, по наследству своих родителей, вознамерился исправить крышу, стены, окна, двери и крыльцо и также покрасить их и покорнейше прошу Вас, ширетуй, исходатайствовать мне на это разрешение» [Там же]. Не подлежит сомнению, что все эти прошения были удовлетворены. Сумэ Арья-бало первоначально было воздвигнуто в 1830 г., реконструкция его также проведена весной 1890 г. на средства прихожан 3-го табангутского

Вестник БНЦ СО РАН

рода Эрдэни Цэнгубова и казака Цыдена Гомбоева [Там же, л. 144]. Сумэ Найдан, по словам ширетуя, было построено впервые в 1806 г., а ремонтировалось в последний раз в 1890 г. на пожертвования прихожан 3-го табангутского рода Александра Санчжижапова, Дамарина Идамсурунова и Цэдэнчжаба Цыванова, о чем сохранилась документальная запись: «Состоящий при нашем Бултумурском дацане сумэ Найдан, с разрешения высшего начальства, в 1890-м г. был ремонтирован на наш счет и ныне мы, для умножения благ, возымели желание на собственные средства выкрасить его снаружи масляною краской» [Там же, л. 145]. Сумэ Сандуй, построенное в 1820 г., было подвергнуто реконструкции в 1860-х гг., отреставрировано в 1898 г. на средства отставного казака Харьяской станицы Галсана Дашипилова и прихожан 3-го табангутского рода Будды Цыванова и Ванхи Банзаракцаева, о чем свидетельствует их прошение [Там же, л. 146]. По описанию А. М. Позднеева, в начале XX в. все остальные малые кумирни дацана были «ветхи до крайности. Таковы кумирни: Гунрик постройки 1790 г., Ламрим постройки 1805 г., Дара-эхэ постройки 1808 г., Дэмчок постройки 1770 г., Хурдуну сумэ постройки 1806 г., Оточийн сумэ постройки 1820 г., Цамбул сумэ постройки 1829 г., Шигэмунийн сумэ постройки 1830 г. и Аюши сумэ, по словам ширетуя, постройки 1780 г., а по общему признанию всех прочих лам дацана, воздвигнутый одновременно с главною кумирнею дацана, т. е. в 1762 г.» [Там же, л. 146]. В 1909 г., по нашему предположению, второе здание сумэ Дара-эхэ было трансформировано в сумэ Майдари, о чем свидетельствует распоряжение Иркутского генерал-губернатора отремонтировать сумэ Майдари [ГАРБ, ф. 84, оп. 1, д. 393, л. 53]. Судя по коллективному решению прихожан и представленной смете, в

Историография

125

1910 г. было отремонтировано Шигэмунийн-сумэ [ГАРБ, ф. 84, оп. 1, д. 461, л. 3–11]. Постановлением президиума ЦИК БМАССР № 56 от 16 апреля 1936 г. дацан был закрыт. Трудно сделать вывод, каким был комплекс Бултумурского дацана на начало XX в. По описанию А.М. Позднеева, дацан пришел в упадок, но, возможно, вывод был сделан им в сравнении с другими дацанами. В Государственном архиве Республики Бурятия хранятся документы на период закрытия дацана, по которым можно определить, насколько они соответствуют выводам А. М. Позднеева. Это описи ламского имущества

Вестник БНЦ СО РАН

Бултумурского дацана 1923 г. [Там же, ф. Р-248, оп. 3, д. 8, л. 37–71], акты и ведомости осмотра внешнего вида и предметов культа Бултумурского дацана [Там же, л. 93–100] и т. п., но это – тема отдельного исследования. Весной 2006 г. было принято решение о восстановлении Бултумурского дацана, осенью того же года состоялось его открытие, и дацан приступил к новому этапу в своей истории деятельности: возобновление служб-хуралов, исполнение ежедневных ритуалов в честь защитников и хранителей учения – сахюусанов и отправление других обрядов на благо всех живых существ.

Работа подготовлена при финансовой поддержке РФФИ, проект № 17-21-03004 «Миряне и ламы: буддийские идеи и практики в трансформирующихся обществах России и Монголии».

Источники Государственный архив Забайкальского края (ГАЗК). Государственный архив Республики Бурятия (ГАРБ). Институт восточных рукописей Российской академии наук (ИВР РАН). Российский государственный исторический архив (РГИА). infpol.ru›Новости›…-pervyy-kazachiy-datsan; http://baikalgeorb.ru/bultumurskij-dacan-vozrozhdenie-2.

Экономические исследования

126

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 338.47 ББК 65.9(2)304

З. Б.-Д. Дондоков, А. Даваасурэн, Г. Е. Дареев, В. В. Смолин ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ ТРАНСПОРТНО-ЛОГИСТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ УЛАН-УДЭ – УЛАН-БАТОР – ЭРЛЯНЬ Статья посвящена перспективам развития транспортной системы в рамках экономического коридора Китай – Монголия – Россия. Описаны варианты транспортных перевозок по территории трех стран. Даны предложения по развитию транспортно-логистической системы Улан-Удэ – Улан-Батор – Эрлянь. Ключевые слова: экономический коридор, Россия, Монголия, Китай, транспорт, грузоперевозки.

Z. B.-D. Dondokov, A. Davaasuren, G. E. Dareev, V. V. Smolin PROBLEMS AND PROSPECTS OF ULAN-UDE – ULAN-BATOR – ERLIAN TRANSPORT AND LOGISTIC SYSTEM DEVELOPMENT The paper analyses the prospects of the transportation system development within the China – Mongolia – Russia economic corridor. Cargo traffic variants through three countries territory are described. The proposals for the Ulan-Ude – Ulan-Bator – Erlian �� traffic development are considered. Keywords: economic corridor, Russia, Mongolia, China, transportation, cargo traffic.

Введение

Д

ля России в условиях жестких санкций западных стран важным направлением внешнеэкономической деятельности является развитие сотрудничества со странами Восточной Азии. Особое значение имеет укрепление взаимосвязей с соседними странами – Китаем и Монголией. Значимым событием для развития трехстороннего сотрудничества стало подписание во время

встречи лидеров трех стран в Ташкенте в 2016 г. Программы создания экономического коридора Китай – Монголия – Россия (далее – Программа). Данный документ сопрягает воедино российские проекты трансевразийских коридоров, китайскую инициативу «Один пояс – один путь» и монгольский проект «Степной путь». Деятельность созданной Ассоциации экспертных центров Китая, Монго-

ДОНДОКОВ Зорикто Бато-Дугарович – доктор экономических наук, профессор, главный научный сотрудник отдела региональных экономических исследований БНЦ СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: dzorikto@ mail.ru. ДАВААСУРЭН Авирмед – доктор экономических наук, профессор, заведующий сектором Института международных отношений Академии наук Монголии (Улан-Батор, Монголия). Email: davaasuren13@yahoo.com. ДАРЕЕВ Галсан Евгеньевич – кандидат экономических наук, старший научный сотрудник отдела регио нальных экономических исследований БНЦ СО РАН; доцент кафедры экономики и управления на предприятиях АПК (Улан-Удэ, Россия). E-mail: orei.bnc@mail.ru. СМОЛИН Владимир Викторович – заместитель министра экономики Министерства экономики Республики Бурятия (Улан-Удэ, Россия). E-mail: toto032006@yandex.ru.

Экономические исследования

лии и России направлена на повышение уровня обмена информацией, проведение совместных исследований и экспертное обеспечение реализации проектов Программы создания экономического коридора Китай – Монголия – Россия и других евразийских инициатив трех стран. Началась активная работа по согласованию и унификации трехсторонних документов, направленных на упрощение передвижения товаров. Федеральная таможенная служба РФ, Главное таможенное управление КНР и Главное таможенно-налоговое управление Монголии заключили соглашение о взаимном признании результатов таможенного контроля в отношении отдельных видов товаров [РФ, Монголия и КНР... 2016]. Ядром Программы является создание и развитие международных наземных транспортных коридоров и строительство транспортно-логистических узлов. Почти половина – 15 из 32 проектов и мероприятий Программы направлена на развитие транспортной инфраструктуры. Вместе с тем их осуществление требует детальной и кропотливой подготовительной работы, оценки эффективности и определения конкретных механизмов реализации. Транспортные коридоры Россия – Монголия и Россия – Китай Создание транспортного коридора Китай – Монголия – Россия в значительной степени зависит от реализации китайской инициативы «Один пояс – один путь», объединяющей два проекта: «Экономический пояс Шелкового пути» (ЭПШП) и «Морской Шелковый путь XXI века» (МШП). Реализация концепции является стратегической задачей развития КНР. Она понимается как долгосрочная программа, направленная на углубление взаимовыгодного сотрудничества в пространстве, охватывающем Азию, Европу и Америку. Концепция основана на принципах «совместно обсуж-

127

Вестник БНЦ СО РАН

дать», «совместно строить», «совместно получать выгоды». Ряд исследователей отмечают, что больше всего неопределенности содержит транспортная составляющая российского участия в ЭПШП [Дондоков 2016]. Северный маршрут Нового Шелкового пути проходит из Западного Китая через Казахстан с выходом в Россию через западносибирские регионы и далее к Балтийскому морю. В этой связи важной задачей является создание выгодных условий для транзита китайских грузов по российской территории [Уянаев 2015]. Вместе с тем необходимо осознавать наличие вызовов и рисков, возникающих в ходе совместной реализации инициативы. Развитие транспортных магистралей и создание высокоскоростного транспортного коридора для транзита китайских грузов в Европу может привести к снижению загруженности российского Транссиба и БАМа [Кудинцев 2015]. Тем не менее, несмотря на возможные проблемы с использованием транзитного потенциала Транссиба, он сохраняет свое ключевое значение не только для внутренних потребностей РФ, но и для транспортного обеспечения российско-китайской торговли, особенно ее регионального сегмента [Уянаев 2015]. По мнению экспертов, в продвижении проекта «Степной путь» Монголия должна прилагать большие усилия для получения поддержки китайской и российской сторон, так как вопросы практического исполнения грандиозного проекта остаются неопределенными. Под проектом «Степной путь» понимается строительство через территорию Монголии пяти транзитных линий, соединяющих Европу и Азию: автомобильная и железная дороги, газо-, нефтепровод, линия электропередачи. Монголия, по многим параметрам являясь «меньшей из сторон», играет особую роль в трехсторонней кооперации. Как отмечает газета «Жэньминь жибао», «многие элементы делового со-

Экономические исследования

трудничества Москвы, Пекина и УланБатора – в транспорте, энергоресурсах, логистике – сосредоточены на территории Монголии либо проходят через нее. Это критически важные элементы». В успешном функционировании экономического коридора заинтересованы прежде всего граничащие с Монголией территории соседних стран – южные регионы Сибири в России и автономный район Внутренняя Монголия (АРВМ) в Китае [Дондоков 2016]. Монголия, имея уникальное географическое положение, является связующим звеном сразу двух транспортных систем: российской и китайской. Транзитные коммуникации Монголии способны обеспечить кратчайшие пути доставки грузов и обладают необходимым потенциалом пропускных способностей. Сегодня значительно возрастает роль монгольской транспортной системы как партнера и транзитного перевозчика. В рамках своего проекта «Степной путь» Монголия имеет целью строительство второго пути Улан-Баторской железной дороги, железной дороги в восточном направлении Даланзадгад – Сайншанд – Хөөт – Чойбалсан – Эрээн цав, скоростной автомобильной трассы Алтанбулаг – Улан-Батор – Замын-Ууд и соединение их с месторождениями полезных ископаемых для поставки продукции горнодобывающей промышленности на рынки стран Азии и Тихоокеанского региона. Постановлением № 283 Правительства Монголии в марте 2008 г. была создана акционерная компания «Монгольская железная дорога» со 100 %-ным государственным имуществом, которая получила лицензию на строительство новой железной дороги в направлении восточного региона Даланзадгад – Сайншанд – Хөөт – Чойбалсан – Эрээн цав протяженностью 1800 км. Эта компания для ее строительства будет мобилизовывать финансовые средства с между-

128

Вестник БНЦ СО РАН

народных фондовых бирж. В данный момент Монгольская железная дорога осуществила земляные работы протяженностью 50 км на территориях аймаков Дорнод, Сухэ-Батор, а в Сайншанде строит плотину протяженностью 9 км за 25 млн дол. [Монголын төмөр зам... 2014]. В этом проекте участвуют 35 национальных компаний. Транснациональная компания «McKinsey» (США) осуществила техникоэкономические обоснования этой железной дороги. Кроме того, компания «Samsung» (Республика Корея) осуществила земляные работы для строительства железной дороги в направлении Тавантолгой – Гашуунсухайт протяженностью 267 км, с объемом затрат 173 млн дол. [Зам, тээврийн яам... 2017]. Несмотря на отсутствие опыта и возможностей мобилизации значительных объемов финансовых средств с международных фондовых бирж, правительство Монголии уделяет особое внимание строительству этой железной дороги, проходящей через промышленный комплекс «Сайн-шанд», и экспорту полезных ископаемых на рынки стран Азии и Тихоокеанского региона. Строительство дороги становится важной геополитической задачей не только для Монголии, но и для России и Китая. В истории наших стран не осуществлялись такие крупномасштабные капиталоемкие проекты по совместному строительству. В современных международных условиях лидеры трех стран заинтересованы в сотрудничестве по привлечению иностранного капитала для осуществления данного проекта, от которого все три страны получат экономическую выгоду. Вступление России во Всемирную торговую организацию в 2012 г., российско-китайские соглашения и встречи лидеров этих стран способствовали увеличению транспортного потока из Китая в Россию и обратно. Оборот китайско-российской торговли в 2014 г., по данным Главного таможенного управления КНР,

Экономические исследования

составил 95,3 млрд дол. США, в т. ч. российский экспорт – 41,6 млрд дол. (доля минерального топлива и нефтепродуктов в нем составила 71,63 %) [Золотова 2015]. В настоящее время большая часть грузов из Китая в сибирские регионы транспортируется через транспортный узел г. Маньчжурия автономного района Внутренняя Монголия. Поставка товаров и сырьевых ресурсов из России в Китай, по большей части, осуществляется обратным маршрутом. Основные производства промышленной продукции, продукции сельского хозяйства, особенно овощеводства, садоводства, строительных материалов, электроники и других потребительских товаров сосредоточены в восточных, центральных и южных провинциях Китая. Указанные провинции имеют хорошо развитую сеть железных и автомобильных дорог. Основными транспортными коммуникациями при торговле с Россией являются железнодорожные и автомобильные коммуникации. Началом торгового транспортного трафика на Россию можно условно считать транспортный узел г. Пекина. Внешняя торговля

129

Вестник БНЦ СО РАН

со странами Европы, Ближнего Востока, Африки, Австралии, Юго-Восточной Азии и Америки осуществляется морским транспортом через порты восточного побережья. Транспортный коридор Пекин – Улан-Удэ через г. Маньчжурию имеет общую протяженность 3230 км (Пекин – Маньчжурия – 2167 км, Маньчжурия – Улан-Удэ – 1063 км) (рис.). На данном маршруте производится перегрузка товара в г. Маньчжурия при перевозке как железнодорожным транспортом из-за разной размерности колеи, так и автомобильным транспортом из-за разных требований максимальной нагрузки на ось в Китае и России. Этот способ перевозки товаров предполагает однократное пересечение границы с соответствующим пограничным и таможенным контролем, но является слишком протяженным, т. е. возрастают транспортные расходы, риски потери потребительских качеств скоропортящихся товаров и изза повреждений, также при перегрузке теряется время. Альтернативным является маршрут Пекин – Эрлянь – Улан-Батор – Улан-Удэ и обратно. Транспортное плечо состав-

Рис. Альтернативные транспортные маршруты Пекин – Улан-Удэ

Экономические исследования

ляет 1954 км (Пекин – Эрлянь – 699 км, Замын-Ууд – Улан-Батор – 672 км, УланБатор – Алтанбулаг – 350 км, Кяхта – Улан-Удэ – 233 км). Отметим, что это на 1276 км меньше, чем у маршрута Пекин – Маньчжурия – Улан-Удэ. Вместе с тем для эффективного использования указанного транспортного коридора необходимы: 1) реконструкция автомобильной дороги Улан-Удэ – Кяхта – Граница – Алтанбулаг – Улан-Батор; 2) создание логистической и придорожной инфраструктуры – единой информационной базы для четкого взаимодействия на пограничных переходах с подключением к системе GPS�� или ГЛОНАСС для отслеживания движения транзитного транспорта и грузопотоков; 3) организация автотранспортных логистических терминалов под г. УланБатор и г. Улан-Удэ. Расстояние между терминалами, исходя из рельефных и дорожных условий, на протяжении маршрута должно быть 600–800 км; 4) применение экономически выгодных транзитных тарифов – ниже транспортных расходов по маршруту Пекин – Улан-Удэ через Маньчжурию; 5) согласование и принятие перевозчиками правил и норм ветеринарного и фитосанитарного контроля, нагрузки на ось большегрузных транспортных средств в России и Монголии во избежа-

130

Вестник БНЦ СО РАН

ние дополнительных повреждений товара при перегрузках. Развитию железнодорожных перевозок будет способствовать электрификация и строительство вторых путей железной дороги Улан-Удэ – Наушки и трансмонгольской магистрали Алтанбулаг – Замын-Ууд. Необходимо отметить, что в последние годы объем грузоперевозок по данному направлению весьма неустойчив. По данным Бурятской таможни Сибирского таможенного управления ФТС России, грузопотоки из России за 2013–2015 гг. снизились на 12,2 % и составили 3314,2 тыс. т; в Россию, наоборот, – увеличились на 1,7 % и составили 749,2 тыс. т. Видно, что грузопоток из России в 4,5 раза превышает грузопоток в Россию. Основная масса грузов в обе стороны перевозится железнодорожным транспортом – 97– 99 % (табл.). Количество транспортных средств, пересекающих границу в обе стороны, выросло за 2013–2015 гг. почти в 2 раза, главным образом, за счет автотуристов из Монголии, путешествующих на легковых автомобилях и автобусах. Количество грузовых автомобилей в 2014 г. несколько снизилось и составило около 21 тыс. шт., а в 2015 г. выросло до 26–27 тыс. шт. Количество железнодорожного транспорта, наоборот, в 2014 г. выросло

Таблица Пассажиро- и грузопоток в пунктах пропуска Бурятской таможни за 2013–2015 гг. Из России В Россию Показатель 2013 г. 2014 г. 2015 г. 2013 г. 2014 г. 2015 г. Оформлено грузов брутто (тыс. т) 3776,6 3411,5 3314,2 693,0 698,5 749,2 В т. ч. по видам транспорта: автомобильный 97,0 93,0 77,8 4,3 4,8 6,9 железнодорожный 3679,6 3318,5 3236,4 688,7 693,7 742,3 Всего транспортных средств (шт.), 67,5 71,5 123,6 67,0 71,4 124,8 из них: автомобилей грузовых 24,3 21,2 26,3 23,8 20,9 26,9 автобусов 1,8 1,9 4,2 1,9 2,0 4,2 автомобилей легковых 39,7 45,6 91,4 39,5 45,7 92,0 видов ж/д транспорта 1,8 2,8 1,7 1,7 2,8 1,7 Проследовало физических лиц 254,1 249,8 4902,7 251,0 249,6 4916

Экономические исследования

до 2,8 тыс. шт., а в 2015 г. уменьшилось до 1,7 тыс. шт. Перевозка грузов железнодорожным транспортом по транспортному коридору Улан-Удэ – Улан-Батор – Эрлянь сегодня уже осуществляется. Однако большая часть вагонов возвращается обратно в Россию порожняком, так как отсутствуют трехсторонние транзитные договоренности между Монголией, Россией и Китаем. Строительство второго пути и осуществление перевозок на электротяге значительно повысит экономическую эффективность данного транспортного потока. Перспективы развития транспортно-логистической системы Улан-Удэ – Улан-Батор – Эрлянь Для эффективного функционирования экономического коридора Россия – Монголия – Китай необходимо создание конкурентоспособной транспортно-логистической системы. В настоящее время создаются необходимые условия для развития транспортного потока Пекин – Эрлянь – Улан-Батор – Улан-Удэ. 1. Существуют автомобильные переходы на границе России и Монголии, Монголии и Китая, которые работают в круглосуточном режиме. 2. Окончено строительство автомобильной дороги Улан-Батор – ЗамынУуд. 3. Завершена реконструкция дороги Оронгой – Гусионоозерск, на данном участке создан пункт весового контроля, построена объездная дорога вокруг г. Кяхта, проведен ремонт на участке Новоселенгинск – Поворот. 4. Начато строительство транспортно-логистических комплексов под г. Улан-Удэ в Иволгинском районе и под г. Кяхта, которые будут входить в автотуристические кластеры (АТК) «Байкальский» и «Кяхта». По данным Министерства экономики Республики Бурятия, стоимость строительства АТК «Байкальский» составит 1634,1 млн руб., в т. ч. на транспортно-

131

Вестник БНЦ СО РАН

логистическую и туристическую инфраструктуру предусмотрено 1126,5 млн за счет негосударственных инвестиций. На данный момент возведено объектов и выполнено работ на 575,7 млн руб., в т. ч. за счет негосударственных инвестиций на 114,1 млн. Объем финансирования строительства АТК «Кяхта» равен 938,6 млн, в т. ч. транспортно-логистической и туристической инфраструктур – 638,3 млн, также из негосударственных инвестиций. На сегодняшний день в строительство АТК «Кяхта» уже вложено 533,2 млн, в т. ч. 281 млн руб. частного капитала. В Монголии разработано несколько стратегий развития транспортной инфраструктуры: Стратегия национального развития на 2007–2021 гг., Национальная транспортная стратегия, программа «Транзит Монголия», Генеральный план дорожного развития на 2008–2020 гг. и др. Цель этих стратегий – расширение транзитных коридоров для выхода не только на основные рынки Монголии – Китай и Россию, но и через морские порты этих государств в третьи страны. Монголия и Китай подписали соглашение по развитию международного транспорта, в результате которого открылись 36 транспортных коридоров через 13 пограничных переходов. Монголия – страна с большим транспортно-логистическим потенциалом расширения экономического взаимодейст вия между Европой и Азией. Из трех главных существующих сухопутных маршрутов, связывающих Европу с Восточной Азией, – маньчжурского, монгольского и казахстанского – кратчайший проходит через Монголию. Протяженность маршрута Тяньцзинь (КНР) – Екатеринбург (Россия) через Монголию составляет 5975 км, что короче маньчжурского маршрута на 748 км и казахстанского – на 513 км [Асралт, Унурсайхан 2013]. Главные виды транспорта в Монголии – железнодорожный и автомобильный. Общая протяженность железных дорог, в основном проложенных по вер-

Экономические исследования

тикали север – юг, составляет чуть более 1800 км [Монгол улсын... 2014: 409]. На железнодорожный транспорт в стране приходится более 60 % грузоперевозок. По тоннажу и тонно-километрам он значительно опережает автомобильный, воздушный и водный транспорт по причине доминирующей роли горнодобывающей промышленности в экономике страны и, как следствие, необходимости в перевозке тяжелых и навалочных грузов. Среди других причин – плохое состояние автодорог, высокая стоимость воздушных перевозок и ограниченный потенциал речного транспорта. С учетом перспективного увеличения экспортных перевозок грузов железорудных месторождений Тумуртэй и Баргилт и угольного месторождения Таван Толгой прогнозируется рост объемов грузопотоков по Улан-Баторской железной дороге (УБЖД) до 45,1 млн т к 2020 г. [Улан-Баторская…]. Модернизация УБЖД позволит также привлечь перспективные транзитные грузопотоки. Так, ОАО «Российские железные дороги» оценивает реальную грузовую базу транзитных перевозок российского угля и железной руды, тяготеющую к северным и центральным районам Китая, в 10 млн. Основными грузоотправителями могут стать крупные горнодобывающие и обогатительные комбинаты Западной Сибири и Дальнего Востока [Тюрин 2014]. Автомобильные дороги Монголии имеют общую протяженность 49 тыс. км. В 2013 г. протяженность государственных дорог в Монголии составляла около 11 тыс. км, а региональных – более 38 тыс., из них не асфальтировано 75,6 % государственных и 97,7 % региональных дорог. При этом только 1670 км дорог классифицируется как дороги с покрытием, а еще 3820 км – как гравийные или улучшенные земляные дороги. Среди наиболее перспективных для международных автотранспортных артерий Монголии следует выделить трансазиатское шоссе AH�� -3 (Кяхта – Ал-

132

Вестник БНЦ СО РАН

танбулаг – Дархан – Улан-Батор – Чойр – Замын-Ууд). Эта дорога имеет ответвление до российско-монгольского ГОКа «Эрдэнэт» и проходит через промышленный парк Сайншанд и богатые месторождения юга страны, связывая Россию с морскими портами Китая. Следует также отметить шоссе АH-4 (Цагааннур – Кобдо – Ярант), которое связывает Россию с Синьцзян-Уйгурским автономным районом (СУАР) КНР и ведет далее в Пакистан, шоссе AH�� -32 (Кобдо – Улясутай – Улан-Батор – Чойбалсан – Номрог), являющееся основной горизонтальной автотранспортной артерией страны. На восточной оконечности это шоссе связано с китайским шоссе АН-31, ведущим на Корейский полуостров, а на западной оконечности – с АН-4. Монголией планируется строительство «дороги тысячелетия», которая свяжет по горизонтали запад и восток Монголии, а по вертикали – север и юг. Вертикальная транспортная ось на востоке Монголии должна соединить город Эренцав на границе с Россией с переходным пунктом Бичигт на китайской границе. Заключение Развитию трехсторонних экономических отношений России, Монголии и Китая дан старт. Подписан ряд трехсторонних стратегических соглашений, в т. ч. в области таможенного сотрудничества, развития транспортной инфраструктуры и пр. Россия, столкнувшись с антироссийскими экономическими санкциями и политическим давлением, во многом сменила курс своей внешней политики, развернувшись на Восток, где главным партнером как в политике, так и в экономике стал Китай. Кроме того, Россия здесь решает задачу экономического развития сибирских и дальневосточных регионов. Китай получает доступ к источникам сырья в Сибири, возможности транзита товаров в Европу, а также развития северных провинций. Монголия,

Экономические исследования

как и Россия, заинтересована в развитии своих транспортных коммуникаций. В перспективе возможно значительное увеличение грузопотоков из Китая в Россию и из России в Китай через Монголию.

133

Вестник БНЦ СО РАН

Для Монголии и граничащих с ней российских регионов важной задачей является развитие проходящих по их территории транспортных коридоров.

Литература Асралт Б. Формирование интегрированной транспортно-логистической системы Монголии / Б. Асралт, Д. Унурсайхан // Соц.-экон. развитие России и Монголии: проблемы и перспективы: мат-лы 3-й междунар. науч.-практ. конф. ВСГУТУ. Т. 1. – Улан-Удэ, 2013. – С. 11– 17. Булатова Н. Н. Транспорт как стратегический партнер развития Байкало-Монгольской кластерной платформы / Н. Н. Булатова // Соц.-экон. развитие России и Монголии: проблемы и перспективы: мат-лы 3-й междунар. науч.-практ. конф. ВСГУТУ. Т. 2. – Улан-Удэ, 2013. – С. 60–63. Дондоков З. Б.-Д. Россия – Монголия – Китай: перспективы трехстороннего сотрудничества / З. Б.-Д. Дондоков, Г. О. Борисов, В. О. Намжилова // Проблемы Дальнего Востока. – 2016. – № 1. – С. 93–101. Золотова Я. В. Состояние внешней торговли между Россией и Китаем / Я. В. Золотова // Россия и Китай: история и перспективы сотрудничества: мат-лы V междунар. науч.-практ. конф. (Благовещенск – Хэйхэ – Харбин, 18–23 мая 2015 г.). Вып. 5 / отв. ред. Д. В. Буяров, Д. В. Кузнецов, Н. В. Киреева. – Благовещенск: Изд-во БГПУ, 2015. – С. 212– 214. Исаев А. Выбор Монголии – «Степной путь» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.eastrussia.ru/ material/vybor-mongolii-stepnoy-put. Кулинцев Ю. «Один пояс – один путь»: инициатива с китайской спецификой [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://russiancouncil.ru/blogs/riacexperts/?id_4=1868. РФ, Монголия и КНР создают экономический коридор [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.vestifinance.ru/articles/72211. Тюрин С. Евразийский многоугольник: Европа – Россия – Монголия – Китай – Индия – Корея [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://eurasianinfoleague.com/politika/ item/27318-evraziyskiy-mnogougolnik-evropa---rossiya---mongoliya---kitay---indiya---koreya. html. Улан-Баторская железная дорога в 2020 г. может удвоить объемы грузоперевозок [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.rzd.ru/news/public/ru?STRUCTURE_ ID=704&layer_id=3327&rubrics=1162. Уянаев С. В. Новые «шелковые пути» Китая: принципы и параметры официальной «Дорожной карты» / С. В. Уянаев // Китай в мировой и региональной политике. История и современность. – 2015. – № 20. – Т. 20. – С. 242–258. Экономический пояс «Шелковый путь»: Россия вступила на Шелковый путь [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://aprcenter.ru/component/k2/328.html. Монгол улсын статистикийн эмхэтгэл [текст]: стат. сб. / Монгол улсын ундэсний статистикийн хороо. – Улаанбаатар, 2014. – 455 с. «Монголын төмөр зам» Төрийн Өмчит Хувьцаат компанийн гүйцэтгэх захирал Б. Батзаяатай цаг үеийн сэдвээр ярилцлаа [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.mtz.mn/ Зам, тээврийн яам, «Монголын төмөр зам» ТӨХК-ий мэдэгдэл [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://mrtd.gov.mn/ Dugerjav G. Enhancing Northeast Asia and Mongolia Economic Cooperation through Transport Network Development [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.erina. or.jp/wp-content/uploads/2013 /01/Er111_tssc.pdf.

Экономические исследования

134

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 330.567.2(571.54) ББК 65.04(2Р54)

Д. Б. Дугаржапова ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ПОВЕДЕНИЕ ДОМОХОЗЯЙСТВ БАРГУЗИНСКОГО РАЙОНА РЕСПУБЛИКИ БУРЯТИЯ Представлена оценка материального положения домохозяйств Баргузинского района Республики Бурятия, содержащая данные о доходах и потребительских расходах населения, охарактеризована их дифференциация по видам экономической деятельности. Выводы и положения основаны на данных экспедиционного исследования. Ключевые слова: домашнее хозяйство, денежные доходы, потребительские расходы, прожиточный минимум, дифференциация доходов.

D. B. Dugarzhapova ECONOMIC BEHAVIOR OF HOUSEHOLDS IN THE BARGUZINSKY DISTRICT OF THE REPUBLIC OF BURYATIA The article offers an assessment of financial situation of households in the Barguzinsky district of the Republic of Buryatia containing data on incomes and consumer expenses of the population and characterizing their economic disparity. Conclusions and provisions are based on field research data. Keywords: household, cash income, consumer spending, subsistence rate, income spread.

С

установления особого статуса оз. Байкал и Байкальской природной территории, закрепленного на федеральном и мировом уровне как участок Мирового природного наследия ЮНЕСКО, на данной территории был введен особый режим природопользования и запрещены или ограничены виды деятельности, связанные с химическим загрязнением оз. Байкал и его водосборной площади, физическим изменением его состояния и биологическим загрязнением посредством разведения или акклиматизации на территории водных биологических объектов [ФЗ РФ 1999]. Как следствие, развитие и размещение хозяйственного комплекса Республики Бурятия в Баргузинском, Прибайкальском, Кабанском, Северо-Байкальском районах и г. Северобайкальске, входящих в ЦЭЗ

БПТ, в пределах РБ сильно ограничено, в особенности сельское и охотничье-промысловое хозяйство, рыбная и лесная промышленность. В этой связи изучение социальноэкономического поведения домохозяйств БПТ позволяет получить представление о реальных социальных процессах на микроуровне, оценить характер этих процессов с точки зрения их соответствия макрозадачам, обозначенным государством в современный период. Поведение домохозяйств в данном контексте может рассматриваться как индикатор трансформации общества, свидетельствующий о благополучности или неблагополучности институциональной среды [Козырева и др. 2015]. Особенно важно знать, как домохозяйства реализуют свои трудовые, потребительские, инвестици-

ДУГАРЖАПОВА Долгорма Баторовна – кандидат экономических наук, научный сотрудник отдела региональных экономических исследований Бурятского научного центра СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: dolgor@ mail.ru.

Экономические исследования

онные и финансовые стратегии в формате новых институциональных правил, в результате введения экологических ограничений на хозяйственную деятельность на БПТ. Исследование основных характеристик социально-экономического поведения домашних хозяйств основано на результатах экспедиционного исследования Баргузинского района Республики Бурятия (БР РБ), проведенного сотрудниками отдела регионального экономического исследования БНЦ СО РАН в августе 2016 г. в следующих селах: Максимиха, Курбулик, Катунь. На основе случайной выборки были опрошены члены 77 домашних хозяйств. Обследование предусматривало сбор информации о финансовом и имущественном положении домохозяйства, субъективных динамических и качественных характеристиках материального положения семьи, ожидаемых переменах, намерениях и т. д. Анкетирование основывалось на непосредственном опросе (интервьюировании) наиболее осведомленного члена домохозяйства и строилось на принципе добровольного участия в нем отобранных домашних хозяйств. По результатам проведенного исследования можно выявить некоторые особенности экономического поведения домохозяйств БПТ. Оценка материального положения, содержащая данные о доходах и расходах домохозяйств Баргузинского района РБ, указывает на возможности приобретать определенный набор благ и услуг и

135

Вестник БНЦ СО РАН

удовлетворять потребности семьи в целом и каждого ее члена в отдельности. Исследование показало, что доход 6,5 % опрошенных респондентов составляет от 5 до 10 тыс. руб., 18,2 % респондентов зарабатывают от 10 до 20 тыс. руб. Более ½, или 57,1 %, респондентов отнесены к представителям среднего класса с доходом от 20 до 60 тыс. руб. Около 9,1 % представлено респондентами, имеющими доход от 60 до 200 тыс. руб. и выше. Основными источниками формирования доходной части бюджета домохозяйств является заработная плата по основному месту работы (62,6 %), социальные трансфертные платежи (33,1 %) и лишь 0,5 % респондентов имеют возможность получения дополнительного дохода от собственности. Следует отметить, что присутствует значительная доля рес пондентов (3,8 %), в большей степени зависимых от прочих доходов, включая денежную помощь родственников и других лиц. Большую часть денежных доходов респонденты используют на потребительские цели – 78,4 %, на уплату обязательных платежей и разнообразных взносов – 1,4 %, прочие расходы – 3,8 % (табл. 1). В разрезе видов экономической деятельности более всего трудовых денежных доходов населения Баргузинского района РБ приходится на рыболовство, рыбоводство – 10,4 %, операции с недвижимым имуществом, аренду и предоставление услуг – 12,7 %, оптовую и

Таблица 1 Структура доходов и расходов домашних хозяйств БР РБ Структура доходов Структура расходов Доля в общей Доля в общей сумме Вид доходов Вид расходов сумме доходов, % расходов, % Оплата труда 62,6 Потребительские расходы 78,4 Социальные Налоги и иные 33,1 1,4 трансферты обязательные платежи Доходы от 0,5 Прочие расходы 3,8 собственности Прочие доходы 3,8 Сбережения и накопления 16,4 Итого 100,0 Итого 100,0

Экономические исследования

розничную торговлю, ремонт автотранспортных средств, мотоциклов, бытовых изделий и предметов личного пользования – 9,9 %, гостиницы и рестораны – 9,3 %. Существенная доля расходов приходится на обрабатывающие производства – 49,0 %; здравоохранение и предоставление социальных услуг – 8,6 %, финансовую деятельность – 5,4 %, транспорт и связь – 4,8 % (табл. 2). В целом структура трудовых денежных доходов населения отражает зависимость бюджета домохозяйств от условий внешней среды, в которых они осуществляют свою деятельность. Соответственно, введенные экологические ограничения на ведение хозяйственной деятельности на БПТ существенно влияют на уровень жизни населения района (рис. 1). Тем не менее 54,9 % респондентов считают, что не понесли материального ущерба от действия экологических ограничений.

136

Вестник БНЦ СО РАН

На основе данных социологического опроса составлена классификация домохозяйств Баргузинского района РБ по душевому доходу с уровнем материального благосостояния различных типов семей («нищие», «бедные», «среднеобеспеченные», «обеспеченные» и «состоятельные» [Резник, Маскаева 2012]) (табл. 3). Анализ данных, представленных в таблице 3, свидетельствует, что большинство семей Баргузинского района можно отнести к «среднеобеспеченному» типу по уровню материального состояния и к «среднедоходному» типу по душевому доходу. В соответствии с уровнем достатка выстраивается и схема потребительских расходов домашних хозяйств, согласно которой подобный уровень доходов при стабильных заработках позволяет не экономить на продуктах питания, одежде, лекарствах и даже дает возможность приобретать товары длительного пользования в кредит (за наличные деньги

Трудовые денежные доходы и расходы домашних хозяйств БР РБ по видам экономической деятельности, % к числу опрошенных Виды экономической деятельности Доход Сельское хозяйство, охота и лесное хозяйство 0,7 Рыболовство, рыбоводство 10,4 Добыча полезных ископаемых (кроме газовой, угольной и 0,0 минеральных ископаемых) Обрабатывающие производства 0,0 Производство и распределение электроэнергии, газа и воды 0,7 Строительство 1,7 Оптовая и розничная торговля; ремонт автотранспортных средств, 9,9 мотоциклов, бытовых изделий и предметов личного пользования Гостиницы и рестораны 9,3 Транспорт и связь 6,1 Финансовая деятельность 5,7 Операции с недвижимым имуществом, аренда и предоставление услуг (IT, наука, бухучет и аудит, архитектура, инженерное 12,7 проектирование, геологоразведочные работы и т. д.) Государственное управление и обеспечение военной безопасности; 0,0 обязательное социальное обеспечение Образование 3,5 Здравоохранение и предоставление социальных услуг 1,9 Предоставление прочих коммунальных, социальных и 0,0 персональных услуг Предоставление услуг по ведению домашнего хозяйства 0,0

Таблица 2 Расход 0,2 2,0 0,0 49,0 0,0 0,4 2,7 0,8 4,8 5,5 0,3 0,4 0,5 8,6 3,2 0,0

Экономические исследования

137

Вестник БНЦ СО РАН нет до 50000 свыше 50000 з/о

Рис. 1. Ущерб от экологических ограничений в 2015 г. домохозяйств-респондентов Классификация домохозяйств по душевому доходу, % числа ответивших Основные доходные группы домохозяйств (семей) I группа – малодоходные семьи (величина дохода от менее 1 до 1,5 прожиточного минимума*) II группа – среднедоходные семьи (величина дохода от 1,5 до 3 прожиточных минимумов) III группа – высокодоходные семьи (величина дохода от 3 до 5 и выше прожиточных минимумов)

Соответствующий тип домохозяйства (семьи) по уровню материального состояния Нищие Бедные (малообеспеченные)

Таблица 3

Интервалы (границы) душевых доходов, руб. до 9566,0

2,9

9566,1–14349,0

12,9

Среднеобеспеченные

14349,1–28698,0

32,9

Обеспеченные

28698,1–47830,0

24,3

Состоятельные

Свыше 47830,0

27,1

%

Согласно данным Бурятстата на 2016 г., величина прожиточного минимума в среднем на душу населения составила 9566,0 руб.

покупка дорогостоящих товаров в большинстве случаев все же затруднительна) (рис. 2). Полученные результаты свидетельствуют о недостаточно благополучной структуре покупательской способности домохозяйств, половина из которых живет в режиме жесткой экономии. 41,6 % домохозяйств указали, что они «полностью» и «скорее удовлетворены доходами» своей семьи, 54,5 % респондентов отметили, что «не удовлетворены» и «скорее не удовлетворены» доходами,

что свидетельствует о все же недостаточной материальной обеспеченности населения обследуемой территории. В целом среднемесячный уровень потребительских расходов составил 15142 руб. на члена домашнего хозяйства. Большая часть денежных доходов опрошенных респондентов домохозяйств используется на покупку продуктов питания, включая алкогольные напитки и табачные изделия – 37,9 %, на приобретение непродовольственных товаров – 22,8 % и оплату услуг – 16,5 % (табл. 4).

Экономические исследования

138

Вестник БНЦ СО РАН

Не хватает даже на самое необходимое

Хватает только на питание Хватает на питание и одежду Хватает в целом, но на покупку вещей длительного пользования приходится откладывать или брать в кредит Можем приобрести себе все, ни в чем себе не отказывая

Рис. 2. Покупательная способность домашних хозяйств респондентов Структура потребительских расходов домашних хозяйств БР РБ, % опрошенных Показатель Потребительские расходы В т. ч. на покупку продуктов питания на покупку напитков, в т. ч. алкогольных на питание вне дома (общественное питание) на покупку непродовольственных товаров на оплату услуг Обязательные платежи и разнообразные взносы, в т. ч. кредит/ипотека Прочие расходы Сбережения Итого

Сбережения (16,4 %) представляют собой своеобразную «подушку безопасности» на случай непредвиденных обстоятельств (потеря работы, болезнь, стихийное бедствие, экономический кризис и т. д.). В результате исследования было выявлено, что более 60 % респондентов полагают в ближайшие 12 месяцев маловероятным накопить какую-либо сумму, 10 % считают, что сумма сбережений не изменилась и даже несколько уменьшилась, 6,5 % респондентов отметили рост своих накоплений. В отношении развития различных источников дохода в перспективе жители Баргузинского района малоактивны, лишь 7,8 % респондентов начинали собственное дело, хотя лишь 35 % опрошенных ответили, что удовлетворены своей работой.

Таблица 4 % 78,4 36,9 1,0 0,8 22,8 16,5 1,4 3,8 16,4 100,0

С точки зрения профессиональной мобильности за последние 10 лет лишь 28,6 % респондентов меняли место работы и 9,1 % меняли профессию. Кроме того, недостаточно высок образовательный уровень населения: средний общеобразовательный уровень (11 классов) имеют 23,4 % опрошенных, среднеспециальное – 42,9 %, высшее – 15,6 %. Тем не менее группа мотивированных на изменение своего образования недостаточна велика: лишь 31,2 % респондентов не удовлетворены своим уровнем образования против 64,9 % ответивших положительно. Такое пассивное поведение, возможно, объясняется тем, их работа не соответствует полученной специальности и полученные знания и умения практически не востребованы в профессиональной деятельности (так

Экономические исследования

ответили 39 % работающих респондентов). По результатам анкетирования 16,9 % респондентов планируют переезд, в т. ч. 5,2 % за пределы Республики Бурятия; 5,2 % хотели бы, но нет возможностей, 64,9 % не планируют переезд. Две трети неработающего населения не планируют трудоустраиваться. Исходя из реальной ситуации, можно предположить, что последние 40 % безработных включены в процессы самозанятости (сбор ягод, грибов, рыбная ловля, личное хозяйство и т. п.). Личные подсобные хозяйства (ЛПХ) имеют 61 % опрошенных. Из них 64,6 % не имеют дополнительного денежного дохода от продажи продукции ЛПХ, охоты, рыболовства и дикоросов, их личные подсобные хозяйства ориентированы не на рынок, а на внутрисемейное потребление (рис. 3). На вопрос «Каким образом Вы реализуете излишки своей продукции?» 6,1 % ответили, что предпочитают заниматься реализацией продукции ЛПХ лично или продавать ее оптом частным скупщикам за наличные деньги; 34,7 % опрошенных отдают продукцию безвозмездно родственникам и у 59,2 % излишков нет. Размеры ЛПХ таковы, что применяемые в них технологии и системы ведения хозяйства не позволяют покрыть потребность в традиционных крестьянских

139

Вестник БНЦ СО РАН

продуктах питания абсолютному большинству опрошенных (53,4 %). Можно сказать, что слово «подсобное» в термине ЛПХ точно передает современное состояние сельских домохозяйств. Таким образом, личные подсобные хозяйства являются нетоварными, т. е. домохозяйства производят продукцию для собственного потребления и продают ее только при случайном появлении излишков (очень урожайный год) или экстренной потребности в денежных средствах, либо низкотоварными – производят продукцию для собственного потребления и реализации излишков, не имеют выраженной специализации. По результатам экспедиционного исследования близость прибрежных населенных пунктов к Байкалу население использует в основном как источник дохода (27,3 %), для отдыха (27,3 %), рыбалки (29,9 %), а то и вообще никак не использует (14,4 %). Оценка качества жизни населения исследуемых сел посредством выявления степени удовлетворенности основными параметрами жизнедеятельности и жизнью в целом показала преобладание пессимистических настроений. Отрицательные оценки наблюдаются по девяти параметрам, а еще по шести показателям коэффициент удовлетворенности менее 50,0 %. Наибольшее недовольство среди населения вызывает работа транспорта внутри района (-49,3), а

основную часть примерно половину очень маленькую примерно треть

Рис. 3. Продукты ЛПХ в структуре питания домохозяйств-респондентов

Экономические исследования

также уровень бытового обслуживания (-46,8). Однозначно положительно оценены семейная жизнь (84,4) и качество питания (75,3) (табл. 5). Таким образом, уровень и качество жизни населения исследуемых сел можно оценить как крайне низкое. Проведенная оценка позволяет выявить наиболее проблемные места, с учетом которых должна производиться корректировка социальной политики района. В целом результаты исследований позволяют сделать несколько выводов. Домохозяйства Баргузинского района Республики Бурятия характеризуются недостаточно высоким квалификационно-профессиональным статусом, что определяется отсутствием мотивационной структуры и является тормозящим

140

Вестник БНЦ СО РАН

фактором для профессиональной мобильности. Трудовые стратегии домохозяйств, включающие единичную занятость (работа по найму на одном рабочем месте), вторичную занятость, предпринимательство и безработицу (отсутствие выраженной трудовой стратегии), имеют дисбалансированный характер с доминированием единичной занятости работы по найму. Очевидна проблема сниженного спектра способов и возможностей населения в решении проблемы дефицита денежных средств, которые преимущественно деструктивны и свидетельствуют о процессе депривации значительной части населения. Финансово-экономическое поведение домохозяйств ограничи-

Таблица 5 Распределение респондентов по степени удовлетворенности параметрами жизнедеятельности, % по каждому параметру Скорее Скорее не Не удовКоэффициПолноПараметр удовлетво- удовлетво- летворе- ент удовлетстью рены рены ны воренности* Доходы семьи 10,39 31,17 19,48 35,06 -12,98 Жилищные условия 32,47 38,96 14,29 14,29 42,85 Качество питания 46,75 40,26 6,49 5,19 75,33 Семейная жизнь 63,64 24,68 2,60 1,30 84,42 Работа образовательных учреждений (дет. сад, 14,29 12,99 10,39 22,08 -5,19 школа) Уровень образования 29,87 35,06 10,39 20,78 33,76 Качество мед. обслужи23,38 36,36 11,69 16,88 31,17 вания Мобильная связь 18,18 35,06 19,48 23,38 10,38 Транспорт внутри рай6,49 12,99 12,99 55,84 -49,35 она Торговля 11,69 37,66 28,57 19,48 1,3 Досуг 10,39 16,88 18,18 31,17 -22,08 Быт. обслуживание 1,30 5,19 12,99 40,26 -46,76 Работа ЖКХ 3,90 5,19 7,79 38,96 -37,66 Руководство страны 22,08 28,57 24,68 18,18 7,79 Руководство РБ 14,29 24,68 23,38 29,87 -14,28 Руководство района 9,09 20,78 24,68 33,77 -28,58 Руководство села 10,39 28,57 18,18 31,17 -10,39 Жизнь в целом 29,87 55,84 10,39 1,30 74,02 * Рассчитывается как разница между долей респондентов, в целом удовлетворенных различными сферами своей жизни, и долей респондентов, в целом не удовлетворенных ими.

Экономические исследования

вается невысоким качеством жизни. На фоне сложившегося уровня доходов наблюдается не вполне благополучная структура покупательной способности домохозяйств, половина из которых живет в режиме жесткой экономии. Сместились в сторону снижения качества жизни приоритеты потребительских ожиданий, ориентированные на инвестиции в человеческий капитал (отдых, здоровье), а также на вложение капитала в предпринимательство. Результаты исследования свидетельствуют о том, что социально-экономи-

141

Вестник БНЦ СО РАН

ческое поведение домохозяйств данного региона носит в большей степени ситуативный характер, что подтверждает адаптивное содержание институционального развития. Основная масса людей для поддержания своего благосостояния надеется на государственную помощь, т. е. у них отсутствует понимание того, что благосостояние каждого трудоспособного члена общества зависит от него самого, его активности на рынке труда и в обществе в целом.

Исследования проведены при поддержке гранта РФФИ «Республика Бурятия» № 15-4604321 – р_сибирь_а «Региональный конкурс Сибирь: инициативные». Источники и литература Федеральный закон Российской Федерации № 94-ФЗ «Об охране озера Байкал» от 01.05.1999. – С. 5–6. Козырева Г. Б. Социально-экономическое поведение домохозяйств приграничного региона как индикатор трансформации общества / Г. Б. Козырева, Т. В. Морозова, Р. В. Белая // Региональная экономика: теория и практика. – 2015. – № 22(397). – С. 2–20. Резник Г. А. особенности экономического поведения населения в контексте уровня его благосостояния / Г. А. Резник, А. И. Маскаева // Международный журнал прикладных и фундаментальных исследований. – 2012. – № 12. – С. 44–48.

УДК 332.142.6 ББК 65.05

Е. А. Бартанов ПРОБЛЕМЫ В ОБЛАСТИ ОБРАЩЕНИЯ ТВЕРДЫХ КОММУНАЛЬНЫХ ОТХОДОВ В статье анализируется сложившаяся ситуация в области обращения твердых коммунальных отходов. На примере Республики Бурятия исследованы основные проблемы, рассмотрены пути решения сложившейся на ее территории ситуации с помощью аккумулирования сферы обращения с отходами в руках регионального оператора, который выбирается на основе конкурсной процедуры и должен осуществлять деятельность по сбору, транспортированию, обработке, утилизации, обезвреживанию, захоронению твердых коммунальных отходов. Ключевые слова: твердые коммунальные отходы, мусоропереработка, окружающая среда, региональный оператор. БАРТАНОВ Евгений Алексеевич – кандидат экономических наук, старший научный сотрудник отдела региональной экономики БНЦ СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: t22353@yandex.ru.

Экономические исследования

142

Вестник БНЦ СО РАН

E. A. Bartanov PROBLEMS OF MUNICIPAL SOLID WASTE TURNOVER The article analyzes the existing situation with municipal solid waste turnover. It examines the key problems of waste turnover in the Republic of Buryatia. The author also considers ways of tackling the existing situation in the republic through concentration of the waste turnover sphere in the hands of a competitively selected regional operator that will carry out municipal solid waste collection, transportation, handling, disposal, neutralization and storage. Keywords: municipal solid waste, waste treatment, environment, regional operator.

В

опросу вывоза твердых коммунальных отходов (ТКО) и их утилизации уделяется большое внимание в любом муниципальном образовании. В настоящее время наблюдается устойчивая динамика увеличения уровня захоронения ТКО и снижения уровня их переработки. Напряженная ситуация во многих регионах складывается из-за отсутствия земель для захоронения ТКО, поэтому необходимо комплексное решение назревшей проблемы, аккумулирование в одних руках имеющейся инфраструктуры для мусоропереработки, сортировки и сжигания ТКО и привлечение инвестиций для развития данной отрасли. По мнению экспертов в области обращения с отходами, практически половина мусора в мире производится странами «золотого миллиарда». Согласно прогнозам Всемирного банка, к 2025 г. производство мусора возрастет до 2,2 млрд т в год, или до 511 кг в год на 1 жителя. При этом 63 % мусора генерирует Китай [Государственный доклад… 2016]. За последние 10 лет на территории Российской Федерации также наблюдается устойчивый рост образуемых отходов производства и потребления. Количество отходов по итогам 2006 г. составило 1396 млн т, по итогам 2015 г. – 2685 млн, т. е. произошло увеличение практически в два раза. При этом рост генерации отходов на душу населения, согласно государственному докладу «О состоянии и охране окружающей среды Российской Федерации в 2015 году», составил 184 % [Там же]. Рассмотрев результа-

ты использования и обезвреживания отходов производства и потребления в России, мы видим, что уровень отходов ежегодно увеличивается, среднегодовой прирост за период 2006–2015 гг. составил 12 %. В последние годы в России величина ежегодной вывозки ТКО из жилого сектора в составе всех ежегодно образующихся отходов производства и потребления занимала относительно незначительную величину – порядка 1 % [Там же]. Для хранения и переработки ТКО в России используются такие общераспространенные методы, как предварительная сортировка, санитарная земляная засыпка, захоронение на полигонах, сжигание, переработка, а также биотермическое компостирование. Однако роль каждого из этих методов обезвреживания ТКО в России и западных странах несколько различается. К примеру, свыше 90 % ТКО в России вывозится на полигоны для захоронения, в то время как в ЕС данный показатель не превышает 40 % [Пляскина, Харитонова 2016]. По итогам 2015 г. в России на мусороперерабатывающие и мусоросжигательные заводы вывезено всего 7,37 % ТКО. Рассматривая данные таблицы 1, можно наблюдать положительную динамику вывоза твердых коммунальных отходов, однако с 2011 г. наблюдается снижение объема ТКО, вывозимых на мусороперерабатывающие либо мусоросжигающие заводы. По итогам 2000 г. эта доля составляла около 5 %, по итогам 2015 г. – 7 %, т. е. за 15 лет ситуация прак-

Экономические исследования

143

Вестник БНЦ СО РАН

Динамика вывоза и переработки/сжигания ТКО в России Год Всего вывезено, млн куб. т В т. ч. на мусороперерабатывающие/ мусоросжигательные заводы, млн куб. т

Таблица 1

2000

2005

2007

2010

2011

2012

2013

2014

2015

151,5

186,4

209,8

235,4

241,1

265,6

268,5

283,4

282,3

7,7

18,6

23,7

32,1

24,3

26,9

24,6

21,3

20,8

тически не изменилась: уровень вывозимых ТКО с каждым годом возрастает, в то время как объем перерабатываемых либо сжигаемых ТКО сокращается. Данная ситуация приводит к быстрому заполнению действующих полигонов ТКО и увеличению площади под полигонами до 4 % в год. В настоящее время в Республике Бурятия общая площадь мест для захоронения отходов составляет около 4 млн га. Под полигоны ТКО ежегодно отчуждается около 10 тыс. га пригодных для использования земель, не считая занятых многочисленными несанкционированными свалками [Соловьянинов, Ренкевичус]. Подсчитать количество и площадь несанкционированных свалок не представляется возможным. В настоящее время в Республике Бурятия также сложилась напряженная ситуация в области обращения ТКО. Основным генератором ТКО является г. Улан-Удэ. По данным муниципального автономного учреждения «Комбинат по благоустройству г. Улан-Удэ», ежедневно на полигон ТКО завозится ориентировочно 2500 м3 отходов. По состоянию на 1 января 2017 г., в государственном реестре объектов размещения отходов (ГРОРО) находится 3 объекта, предназначенных для размещения ТКО, образуемых на территории г. Улан-Удэ (два из них принадлежат комбинату по благоустройству г. Улан-Удэ и один – ООО «Парус») [Государственный реестр 2017]. При этом чаши полигона, закрепленные за комбинатом по благоустройству, исчерпали свою мощность и находятся на грани исключения из

ГРОРО, а компания «Парус» находится на стадии банкротства и юридически складирование ТКО на ее полигон запрещено. Данная критическая ситуация сложилась несмотря на созданную в г. Улан-Удэ инфраструктуру, в состав которой входят: – 2 мусоросортировочные станции общей мощностью 120 тыс. т ТКО в год; – 17,6 га земли для строительства дополнительных чаш полигона; – завершенное строительство первой очереди республиканского мусороперерабатывающего завода. Необходимо эффективное управление имеющимися у муниципальных и государственных органов активами в сфере обращения ТКО. К примеру, в Германии мощность полигонов для ТКО была исчерпана уже в 2000 г., и власти на федеральном уровне обязали предприятия принимать упаковку после ее использования с целью переработки, при этом квота утилизации составляет от 60 до 70 % [Пляскина, Харитонова 2016]. Извлечение полезной фракции из общего объема ТКО позволит продлить срок службы полигонов ТКО и уменьшить негативное воздействие на окружающую среду. Согласно мировой практике, возможно извлечение до 90 % полезной фракции из ТКО [Там же]. На мусоросортировочной станции № 1 в г. Улан-Удэ данный показатель составлял всего 7–8 %, но на данный момент станция не действует. Согласно аналитическому обзору по движению отходов за 2014 г., около 99 % отходов было захоронено, меньше 1 %

Экономические исследования

использовано либо обезврежено (табл. 2) [Аналитический обзор... 2017]. Таблица 2 Движение твердых коммунальных отходов за 2014 г. в Республике Бурятия, т Показатель По итогам 2014 г. Образовано всего, 297 700,2 из них захоронено 296 867,9 использовано 2 179,1 обезврежено 100,7

В качестве предпосылки решения проблем по эффективному использованию имеющихся ресурсов можно рассматривать принятие в декабре 2014 г. федерального закона № 458-ФЗ «О внесении изменений в федеральный закон “Об отходах производства и потребления”, отдельные законодательные акты Российской Федерации о признании утратившими силу отдельных законодательных актов Российской Федерации». Согласно данному закону, в каждом субъекте Российской Федерации на основе конкурсной процедуры выбирается региональный оператор, который должен осуществлять сбор, транспортирование, обработку, утилизацию, обезвреживание, захоронение твердых коммунальных отходов [ФЗ от 24.06.1998], при этом финансовые потоки также будут аккумулироваться у регионального оператора. Новый тариф вберет в себя возмещение затрат, связанных не только с захоронением ТКО (в настоящее время в г. УланУдэ установлен тариф только на захоронение ТКО) [Приказ…], но и со сбором, транспортированием, обработкой, утилизацией, обезвреживанием, а также инвестиционные расходы, связанные со строительством и/или реконструкцией объектов, на которых будет осуществляться обращение ТКО. При этом увеличения тарифа не избежать. К примеру, тариф на утилизацию для полигона комбината по благоустройству г. Улан-Удэ установлен на уровне 41,64 руб./м3, а для полигона ООО «Парус» – 80 руб./м3. Данные тарифы не включают транспортировку, сортировку или переработку ТКО. В та-

144

Вестник БНЦ СО РАН

ком случае затраты на транспортировку ТКО в среднем составляют 291 руб. за 1 м3. Итак, в настоящее затраты на утилизацию 1 м3 по г. Улан-Удэ составляют в среднем 335 руб. без сортировки. Согласно нововведениям в федеральном законе № 89 «Об отходах производства и потребления», в обязанности регионального оператора обязательно будет входить сортировка поступающих к нему ТКО, таким образом, тариф на прием мусора на мусоросортировочные станции оценивается как минимум в 450 руб. за 1 м3. При этом ежемесячный платеж населения за 1 человека может составить не менее 56,25 руб. Таким образом, согласно расчетам, региональному оператору ежемесячно будет поступать как минимум 55 млн руб. от населения Республики Бурятия. Аккумулирование средств позволит решать масштабные задачи в процессе совершенствования процесса обращения с ТКО. Основные преимущества реформирования в сфере обращения с ТКО таковы: – привлечение в данную сферу крупных игроков, способных повлиять на ситуацию путем привлечения инвестиций в строительство и/или реконструкцию инфраструктурных объектов, а также способных выстроить весь цикл утилизации ТКО; – аккумулирование финансовых потоков в одних руках; – решение проблемы с платежами за вывоз мусора в частном секторе (в многоквартирных домах платежи за вывоз мусора и содержание контейнерных площадок включены в платеж управляющей компании, в частном же секторе зачастую собственники домов отказываются от заключений договоров на вывоз мусора. При введении института региональных операторов всем без исключения будет начисляться платеж по нормативу, в т. ч. и для жителей, проживающих в частном секторе, а региональный оператор обязан будет организовать сбор и вывоз мусора);

Экономические исследования

– решение предыдущей проблемы приведет к решению проблемы с несанкционированными свалками; – запуск сортировки ТКО позволит снизить количество захорониваемых ТКО на полигонах, что, в свою очередь, приведет к снижению негативного воздействия на окружающую среду. Таким образом, нами рассмотрены основные проблемы, существующие в настоящее время в сфере обращения с отходами. Несмотря на развитую инфра-

145

Вестник БНЦ СО РАН

структуру и возможности на протяжении последних лет складывается критическая ситуация. В качестве выхода из нее рассматривается выбор на конкурсной основе регионального оператора, в руках которого были бы аккумулированы все ресурсы в данной сфере. Грамотное управление имеющимися активами позволит исправить критическую ситуацию и построить отлаженную систему обращения с твердыми коммунальными отходами.

Источники и литература Федеральный закон от 24.06.1998 № 89-ФЗ «Об отходах производства и потребления». Федеральный закон от 29.12.2014 № 458-ФЗ «О внесении изменений в федеральный закон “Об отходах производства и потребления”, отдельные законодательные акты Российской Федерации о признании утратившими силу отдельных законодательных актов Российской Федерации». Пляскина Н. И. Управление в сфере обращения с твердыми коммунальными отходами: современное состояние / Н. И. Пляскина, В. Н. Харитонова // ЭКО. – 2016. – № 12. Соловьянинов А. Земля против мусора / А. Соловьянинов, С. Ринкевичюс [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/analytics/zemlyaprotiv-musora/?sphrase_id=175131 (дата обращения: 08.06.2017). Аналитический обзор по движению отходов за 2014 год [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.minpriroda-rb.ru/activity/index.php?SECTION_ID=942&ELEMENT_ID=45 748 (дата обращения: 08.06.2017). Государственный доклад «О состоянии и охране окружающей среды в Российской Федерации в 2015 году». – М.: Минприроды России; НИА-Природа. – 2016 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.mnr.gov.ru/regulatory/list.php?part=1996 (дата обращения: 08.06.2017). Государственный реестр объектов размещения отходов по Республике Бурятия. [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://e-ecolog.ru/groro/region/3 (дата обращения: 08.06.2017). Приказ Республиканской службы по тарифам Республики Бурятия от 16.12.2016 № 3/161 «О тарифах по захоронению твердых бытовых отходов для потребителей МБУ «Комбинат по благоустройству г. Улан-Удэ».

УДК 33(571.54) ББК 65.9(2Р54)

Л. В. Потапов, Ю. П. Добровенский, Ц. Ж. Найданов ПАРАМЕТРЫ ПЕРСПЕКТИВНОГО СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ РЕСПУБЛИКИ БУРЯТИЯ НА ПЕРИОД ДО 2030 ГОДА Представлены предложения по выработке подходов по разработке долгосрочного прогноза социально-экономического развития Республики Бурятия в нескольких вариан-

Экономические исследования

146

Вестник БНЦ СО РАН

тах с учетом вероятностного воздействия внутренних и внешних факторов. Предложены три сценария развития региона (приглашаем к обсуждению). Ключевые слова: долгосрочный прогноз социально-экономического развития, инвариантность и сценарии развития.

L. V. Potapov, Yu. P. Dobrovensky, Ts. Zh. Naidanov PARAMETERS OF PROSPECTIVE SOCIOECONOMIC DEVELOPMENT OF THE REPUBLIC OF BURYATIA UP TO THE YEAR 2030 The article presents suggestions to develop the approaches to the development of a longterm socioeconomic development prognosis for the Republic of Buryatia in several variants taking into account a possible influence of internal and external factors. Three development scenarios are proposed. Keywords: long-term prognosis of socioeconomic development, invariability and development scenarios.

П

рогноз социально-экономического развития Российской Федерации и субъекта Федерации – документ, содержащий систему научно обоснованных представлений о направлениях и результатах социально-экономического развития Российской Федерации и соответствующего субъекта Федерации на прогнозируемый период (средне- или долгосрочный). Прогноз разрабатывается по вариантам, отражающим изменения внешних и внутренних условий, постановку средне- и долгосрочных целей и ориентиров развития страны или региона, основных направлений их достижения. Прогноз социально-экономического развития Российской Федерации содержит оценку уровня социально-экономического развития, характеристику условий социально-экономического развития, включая основные показатели демографического и научно-технического развития, состояния окружающей природной среды и природных ресурсов;

основные показатели развития мировой экономики; оценку факторов и ограничений социально-экономического развития; оценку макроэкономического эффекта от реализации долгосрочных целевых программ; определение показателей базового и целевого вариантов прогноза; основные показатели развития по отдельным секторам экономики, показатели развития транспортной и энергетической инфраструктуры в прогнозируемом периоде; основные направления территориального развития в перспективе. В Бурятии порядок разработки и корректировки прогноза на долгосрочный период (сроком на 12 и более лет) утвержден Постановлением Правительства Республики Бурятия от 18 июня 2015 г. № 305, пунктом 1.4 которого установлено, что долгосрочный прогноз разрабатывается каждые шесть лет. С учетом требований п. 1.5 данного постановления долгосрочный прогноз разрабатывается в нескольких вариантах с учетом вероятностного воздействия внутренних и

ПОТАПОВ Леонид Васильевич – доктор экономических наук, профессор, ведущий научный сотрудник отдела региональных экономических исследований Бурятского научного центра СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: orei.bnc@mail.ru. ДОБРОВЕНСКИЙ Юрий Павлович – начальник отдела междисциплинарных и инициативных научных проектов Бурятского научного центра СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: dobrovenski@mail.ru. НАЙДАНОВ Цыренбал Жанчипдоржиевич – ведущий инженер отдела региональных экономических исследований Бурятского научного центра СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: orei.bnc@mail.ru.

Экономические исследования

внешних факторов на социально-экономическое развитие Республики Бурятия на основе прогноза социально-экономического развития Российской Федерации на долгосрочный период. Действующий в настоящее время долгосрочный прогноз Бурятии до 2030 г. утвержден Постановлением Правительства Республики Бурятия от 12 февраля 2013 г. № 53 без учета требований инвариантности. Конкретные варианты развития экономики и социальной сферы Республики Бурятия будут, разумеется, определяться вероятными сочетаниями множества условий. Эти сочетания зависят от экономической политики в самой Республике Бурятия, экзогенных для Республики Бурятия параметров региональной экономической политики государства, поведения экономических агентов, взаимодействующих между собой внутри республики, а также в межрегиональной и международной системах разделения труда. В зависимости от сочетания этих обстоятельств и факторов можно предложить сценарии социально-экономического развития Республики Бурятия до 2030 г. Проектом нового долгосрочного прогноза, подготовленного органами исполнительной власти республики и размещенного на официальном сайте Министерства экономики Республики Бурятия, в сентябре 2015 г. в разделе «Приглашаем к обсуждению» предусматривалось два варианта основных показателей прогноза социально-экономического развития региона до 2030 г. [http://economy.govrb. ru]. Учитывая что до настоящего времени данный проект еще не утвержден Правительством Республики Бурятия, авторы вносят предложения по сценарным условиям данного долгосрочного прогноза, разработанные на основе анализа социально-экономического развития Респуб лики Бурятия за предшествующие годы, сценарных условий долгосрочного социально-экономического развития Российской Федерации на период до 2030 г.,

147

Вестник БНЦ СО РАН

стратегии социально-экономического развития Дальнего Востока и Байкальского региона до 2025 г., стратегии развития Сибири до 2020 г. Сценарии социально-экономического развития Республики Бурятия и предложения по разработке долгосрочной стратегии Неопределенность прогноза внешних условий обуславливает необходимость использования следующих сценарных вариантов прогноза социальноэкономического развития Республики Бурятия до 2030 г. Сценарий 1 – инерционный (сценарий жестких ресурсных ограничений), предполагает сохранение рисков развития экономики республики, продолжение действий санкционных мер в отношении России, слабый рост инвестиционного и потребительского спроса и объемов промышленного производства. Сценарий 2 – базовый (сценарий умеренных ресурсных ограничений). Сценарий 3 – оптимистический (сценарий мягких ресурсных ограничений). Инерционный сценарий не предполагает ускорения темпов экономического роста (возможно временное ухудшение положения в зависимости от влияния внешних факторов). С учетом ресурсных ограничений реализуются только наиболее приоритетные и наименее ресурсоемкие проекты (возможно смещение сроков реализации проектов на более поздний срок). Основные параметры сценария: закрепление и расширение конкурентных преимуществ в традиционных сферах (промышленности, сельском хозяйстве, торговле и транспортном секторе) с целью формирования устойчивой модели развития, позволяющей обеспечить незначительное сокращение разрыва в конкурентоспособности большинства отраслей экономики республики от уровня лучших отечественных и иностранных производителей, что приведет к незначительной модернизации экономической структуры республики:

Экономические исследования

– небольшой рост человеческого капитала; – реализация ограниченного количества долгосрочных приоритетных инвестиционных проектов; – небольшой рост инвестиционной привлекательности; – формирование условий пространственного развития; – расширение интеграционных процессов в межрегиональное и международное социально-экономическое пространство; – развитие институциональной среды, способствующей сбалансированному устойчивому развитию; – стабильный уровень безопасности. Базовый сценарий предполагает, что будут осуществлены необходимые меры, направленные на преодоление ресурсных ограничений, преимущество будут иметь проекты с низким риском реализации в прогнозируемые сроки, такие как: – начало добычи каменного угля на Никольском месторождении в Мухоршибирском районе; – продолжение освоения новых участков уранового Хиагдинского рудного поля; – развитие кластера высокотехнологичного машино- и приборостроения на базе АО «Улан-Удэнский авиационный завод», ОАО «Улан-Удэнское приборостроительное производственное объединение» и ряда других предприятий отрасли; – продолжение реализации проектов по внедрению новых технологий ремонта и техническому перевооружению на Улан-Удэнском ЛВРЗ – филиале ОАО «Желдорреммаш». Кроме того, предполагается реализация ряда ключевых крупных проектов, сопряженных с повышенными рисками (освоение Озерного месторождения полиметаллов, строительство второй очереди современного вертикально-интегрированного агропромышленного комплекса по производству и первичной переработке

148

Вестник БНЦ СО РАН

свинины – ЗАО «Свинокомплекс Восточно-Сибирский»). С целью постепенного снижения тарифов на энергоносители в более отдаленной перспективе может рассматриваться завершение строительства Улан-Удэнской ТЭЦ-2 и строительство Мокского гидроузла на р. Витим. Основные параметры сценария: – высокая степень реализации потенциала развития республики; – закрепление и расширение конкурентных преимуществ в традиционных сферах (в т. ч. на базе повышения технологического уровня роста производительности труда во всех отраслях экономики и социальной сферы), стимулирование роста конкурентоспособности в новых отраслях с целью формирования устойчивой сбалансированной модели развития на основе кластерной активации, соблюдающей баланс индустриальных и постиндустриальных факторов развития; – развитие человеческого потенциала на базе высокого благосостояния, социального благополучия, согласия и безопасности через глубокую модернизацию социальной сферы; – реализация большинства долгосрочных приоритетных инвестиционных проектов и программ, предусматривающих использование сравнительных преимуществ экономики; – существенное улучшение инвестиционного климата, в т. ч. для иностранных инвесторов; – сбалансированное пространственное развитие (создание новых центров экономического развития, рост качества пространства) и значительная интеграция в межрегиональное и международное социально-экономическое пространство; – создание институциональной среды, способствующей устойчивому развитию. Оптимистический сценарий предполагает полное раскрытие потенциала развития республики, достижение гло-

Экономические исследования

бальной конкурентоспособности, создание условий развития территории с учетом минимизации негативного воздействия на окружающую среду. Успешно реализуется кластерная активация: полностью модернизируется «современная экономика» (преимущественно четвертого с элементами пятого технологического уклада), в т. ч. создается сектор «умной экономики» (пятого, шестого с возможностью появления седьмого технологического уклада), развитие производств продукции, ориентированной на экспорт, в т. ч. реализации механизма опережающего развития предприятий кластера высокотехнологичного машиностроения и приборостроения, создания и развития биофармкластера, комплексное развитие туристической инфраструктуры с применением экологических и туристических стандартов

149

Вестник БНЦ СО РАН

мирового уровня. Долгосрочный прогноз субъекта Российской Федерации в соответствии с ч. 30 ст. 3 федерального закона «О стратегическом планировании в Российской Федерации» является документом стратегического планирования, поэтому необходимо предусмотреть как в проекте долгосрочного прогноза, так и проекте разрабатываемой стратегии социальноэкономического развития Республики Бурятия до 2030 г. параметры экономического роста, безусловно обеспечивающие сопоставимое или опережающее, по сравнению со среднероссийскими темпами, социально-экономического развитие республики, как это предусмотрено целями и задачами Стратегии социально-экономического развития Дальнего Востока и Байкальского региона до 2025 г. [Стратегия… 2009].

Источник Стратегия социально-экономического развития Дальнего Востока и Байкальского региона до 2025 года // Распоряжение Правительства Российской Федерации от 28.12.2009. № 2094-р.

УДК 339.9(517.3+520) ББК 66.4(0)

А. Нямдолжин СОГЛАШЕНИЕ ОБ ЭКОНОМИЧЕСКОМ ПАРТНЕРСТВЕ МОНГОЛИИ И ЯПОНИИ В статье речь идет о подписании Японией и Монголией двустороннего соглашения об экономическом сотрудничестве, которое позволит расширить торговлю и повысить стратегическое партнерство и инвестиции между двумя странами. Япония стала первой страной, с которой Монголия подписала соглашение о свободной торговле. С заключением данного договора ожидается увеличение роста инвестиций и внешней торговли и снижение зависимости Монголии от Китая. Ключевые слова: Монголия, Япония, Китай, стратегическое партнерство, свободная торговля, региональная экономическая интеграция. НЯМДОЛЖИН Адъяа – Ph. D.,старший научный сотрудник Института международных отношений Академии наук Монголии (Улан-Батор, Монголия). E-mail: nyamdoljin@yahoo.com.

Экономические исследования

150

Вестник БНЦ СО РАН

A. Nyamdolzhin THE ECONOMIC PARTNERSHIP AGREEMENT BETWEEN MONGOLIA AND JAPAN The article tells about signing of the Japanese-Mongolian bilateral economic partnership agreement, which allows trade expansion, intensification of strategic partnership and investment between the two countries. Japan was the first country Mongolia signed a free trade agreement with. After the signing of this agreement Mongolia expects a growth of investments and foreign trade and reduction of economic dependence on China. Keywords: Mongolia, Japan, China, strategic partnership, free trade, regional economic integration.

Монголо-японские отношения

В

1972 г. между Монголией и Японией были установлены дипломатические отношения. Это открыло новые возможности для развития взаимовыгодного сотрудничества между двумя странами и создало определенные предпосылки для дальнейшего развития отношений в политической, торгово-экономической, культурной и других областях на основе принципов равноправия и взаимоуважения. После подписания в 1977 г. Соглашения об экономическом сотрудничестве Япония начала оказывать Монголии экономическую помощь, общий объем которой в 1977–2015 гг. составил 286,5 млрд йен (около 2 млрд дол. США). По общему объему помощи, оказанной Монголии в этот период, Япония занимает первое место среди других стран-доноров. С начала 90-х гг. ХХ в. Монголия перевела экономику на рыночные отношения и стала проводить самостоятельную, открытую, многоопорную внешнюю политику, в которой Япония сыграла особую роль. Так, в 1990 г. Япония выступила с инициативой создания специальной группы развитых стран и международных организаций в поддержку демократических перемен и обновлений в Монголии. Эта помощь охватила практически все отрасли экономики, в результате чего Монголия сравнительно быстро

преодолела острые кризисные явления переходного периода, охватившие страну после победы демократической революции [Сэржав 2015]. Отправной точкой в развитии монголо-японских связей стал первый в истории визит Президента Монголии Н. Багабанди в Японию 11–15 мая 1998 г., итогом которого стало подписание совместной декларации о дружбе и сотрудничестве. Этот договор стимулировал развитие взаимоотношений двух стран с начала нового тысячелетия на принципах комплексного партнерства. Во время официального визита Президента Монголии Ц. Элбэгдоржа в Японию в 2010 г. была достигнута принципиальная договоренность о подъеме двусторонних отношений на уровень стратегического партнерства. 16 сентября 2013 г. премьер-министр Монголии Н. Алтанхуяг и премьер-министр Японии Шиндзо Абэ подписали среднесрочную программу по развитию стратегического парт нерства между Монголией и Японией. Эта программа определила основные направления монголо-японских отношений на 5 лет, т. е. до 2017 г., в соответствии с которыми Япония перешла от предоставления кредитов к реальной помощи в развитии экономики. Тем самым соглашение об экономическом партнерстве между Японией и Монголией стало важным шагом к выведению двусторонних отношений на новый уровень развития.

Экономические исследования

Соглашение об ском партнерстве

151

экономиче-

За последние 20 лет в мире заключено около 585 соглашений о региональной и свободной торговле, для устранения торговых барьеров, которые существуют между странами. Япония достаточно поздно, лишь в 2002 г., подключилась к заключению двусторонних соглашений о свободной торговле (ССТ). Первое соглашение было подписано с Сингапуром в 2002 г., следом за ним заключены торговые соглашения с Мексикой, Малайзией, Чили, Брунеем, Таиландом, Филиппинами, Индонезией, Вьетнамом, Индией, Перу, Австралией, Швейцарией и Монголией. Как объясняют японские эксперты, существуют определенные различия между ССТ и свободной экономической программой (СЭП). Теоретически ССТ есть соглашения между двумя странами или региональными группировками, призванные устранить тарифные и другие торговые ограничения. В рамках СЭП предполагается более глубокое взаимодействие между партнерами, направленное на облегчение свободного перемещения не только товаров, но и других экономических ресурсов. Япония отдает предпочтение не ССТ, а СЭП. Основной проблемой для Японии при заключении подобных соглашений стал низкий уровень международной конкурентоспособности национальной сельхозпродукции. На сегодня Япония относится к странам с низким уровнем самообеспечения продукцией сельского хозяйства (мясом – на 54 %, злаками – 28, сахаром – 26, овощами – 79, фруктами – 38, в целом – 40 %) и экспортирует не более 5 % от объема их внутреннего производства. Основной целью СЭП была ликвидация таможенных тарифов, которые традиционно высоки в развивающихся странах и в среднем составляют от 10 до 30 %. Однако при этом были сохранены тарифные ограничения на некоторые товары. Например, СЭП между Японией

Вестник БНЦ СО РАН

и Таиландом не ограничивает уровень импортных пошлин на поставки риса на японский рынок. Таким образом, переговорная позиция японской стороны позволила добиться значительных уступок от развивающихся стран, получив практически беспрепятственный доступ на рынки партнеров. Это показывает, что на ранних этапах СЭП наблюдается ярко выраженная положительная динамика объемов товарооборота между странами, объясняемая также расширением возможностей экспортеров в результате подписания соглашения и снятия некоторых барьеров во внешней торговле. Монголия по уровню экономического развития является 130-й в мире. Именно этим объясняется заключение ею первого именно ССТ с зарубежной страной – Японией, третьей экономикой мира. С 2005 г. монгольские эксперты изучали возможность заключения ССТ как со своими близкими соседями, так и с основными торговыми партнерами, включая США, Республику Корею и Канаду. Возможности заключить ССТ между Монголией и Японией обсуждалась в 2010 г. в рамках реализации задачи развития стратегического партнерства между Монголией и Японией. Япония поддержала идею разработки соглашения об экономическом партнерстве между странами, что было впервые озвучено Президентом Монголии Ц. Элбэгдоржем во время государственного визита в Токио в 2010 г. Обе стороны выразили тогда заинтересованность в заключении соглашения, было принято решение о создании совместной исследовательской группы (СИГ) из экспертов двух стран, которая должна была изучить возможности и оценить целесообразность такого соглашения. В июле 2014 г. в ходе официального визита Президента Монголии Ц. Элбэгдоржа в Японию было официально объявлено об успешном завершении работы СИГ и о получении положительных выводов. 10 февраля 2015 г. было заключено соглашение об экономическом партнер-

Экономические исследования

стве, вступившее в силу с 7 июня. Его заключению предшествовали 3-летние переговоры по вопросам торговли, инвестиций и экономического сотрудничества, было проведено 7 этапов переговоров. Наиболее важными внешнеэкономическими партнерами Монголии являются только КНР и РФ. Нынешний уровень торгово-экономического взаимодействия недостаточен для Монголии и Японии, объемы экспорта и импорта ниже экономических возможностей двух стран. В 2014 г. годовой торговый баланс между двумя странами составил 391,8 млн дол., импорт Монголии из Японии – 367,4, а экспорт Монголии в Японию – 24,4 млн дол. Сальдо торгового баланса между двумя странами склоняется в сторону Японии, у Монголии в товарообороте с Японией устойчиво сохраняется отрицательное сальдо [Эдийн засгийн... 2015]. Инвестиционное сотрудничество охватывает широкий круг проектов, однако общий объем японских инвестиций в экономику Монголии в 1990–2014 гг. был относительно небольшой. За этот период в Монголии зарегистрировано более 555 японских, преимущественно небольших, компаний, которые в совокупности инвестировали более 184 млн дол. США, или 1,6 % общего объема зарегистрированных. По показателю иностранных инвестиций Япония занимает 11-е место среди других стран-инвесторов. Реализация соглашения об экономическом партнерстве с Японией позволит увеличить объем инвестиций из Японии на 400 млн дол. в год. О возможности повышения прямых инвестиций свидетельствует и заявление министра промышленности Д. Эрдэнэбата о намерении в следующем году объявить конкурс по отбору инвесторов строительства нефтеперерабатывающего и медеплавильного заводов. По имеющимся исследованиям одной независимой организации, за этот период ВВП Монголии вырастет на 0,3 %, а товарооборот – в 2 раза [Там же].

152

Вестник БНЦ СО РАН

В рамках СЭП между Монголией и Японией 5700 монгольских товаров в 97 категориях и 9300 японских товаров в 97 категориях будут освобождены от таможенного налогообложения – это продукты категорий «А» и «В». Продукты категории «B» постепенно также будут освобождены от таможенных налогов. С 7 июня 2015 г. были упразднены импортные налоги на японские автомобили, правда нововведение относится только к машинам с японским автопробегом не более трех лет. Автомобили, которые использовались в течение 4–6 лет, получат снижение налоговой ставки. В настоящее время автомобили и автозапчасти составляют почти 70 % импорта Монголии из Японии. Экономический договор о партнерстве отменяет 5 %-ную пошлину на импортную пошлину Монголии для новых автомобилей, автозапчасти и строительное машинное оборудование, а также пошлину на транспортные средства на 10 лет. Соглашение должно устранить пошлины, покрывающие 96 % торговли между двумя странами на следующее десятилетие. В ответ японская сторона отменит 38 %-ный налог на говядину из Монголии, а также обязуется определить объем закупок мяса. Таким образом, если Монголия сможет предотвратить болезни животных, вспыхивающие из года в год, то в ее сельскохозяйственном секторе появятся благоприятные тенденции развития. Япония, согласно данному соглашению, также ликвидирует пошлины на большинство промышленных товаров из Монголии. Договор также предоставляет японским компаниям льготные условия для инвестиций в страну. Это особенно полезно для торговых домов, которые заняты в добыче меди в богатой этим минералом Монголии, а также угля и других минерально-сырьевых ресурсов. За период действия соглашения об экономическом партнерстве у монгольских компаний повысился интерес к выходу на японский рынок, свидетельством чего является получение около 50 мон-

Экономические исследования

гольских хозединиц сертификата о происхождении товаров от национальной торгово-промышленной палаты. В связи с вступлением в силу соглашения об экономическом партнерстве с Японией для монгольских пчеловодов появилась возможность воспользоваться поэтапным снижением таможенных пошлин при экспорте меда в Японию. С 2017 г. вступает в силу закон об органических продуктах, поэтому после аттестации продукции монгольских производителей на продуктах появится специальная маркировка «Органический продукт», что окажет существенную поддержку монгольским производителям органических продуктов при их экспорте. После заключения соглашения министерства сельского хозяйства двух стран совместно организовали три экономических бизнес-форума, в ходе которых были затронуты вопросы сотрудничества, совместной деятельности в различных направлениях: во-первых, в экспорте продукции сельскохозяйственного производства в Японию; во-вторых, в создании совместного предприятия на основе японских технологий. С этой целью в июне 2017 г. состоялась поездка монгольской группы из более чем 100 представителей бизнес-кругов во главе с министром промышленности, в ходе которой японскую сторону ознакомили с монгольской промышленностью, были затронуты вопросы совместного произ-

153

Вестник БНЦ СО РАН

водства и создания новых предприятий. На этот форум прибыли председатели советов крупнейших компаний Японии, что является доказательством их огромной заинтересованности в монгольском рынке. Говоря о результатах соглашения, следует в первую очередь обратить внимание на два момента: во-первых, обеспечение санитарных и фитосанитарных норм двух стран в продаже продукции сельскохозяйственного и растительного происхождения и необходимую работу обеих сторон для обеспечения этих норм и стандартов; во-вторых, обратить внимание на стандарты качества, необходимые для выхода на японский рынок. Если монгольские товары будут отвечать этим требованиям, появляются привилегии отсутствия повторного контроля качества с японской стороны и пользования тарифными льготами. В этом направлении предполагается работа совместной подкомиссии, призванной решать возникающие затруднительные вопросы. Тем самым соглашение о свободной торговле позволит Монголии интегрироваться в региональную экономику и укрепить экономические связи в глобальной производственной сети. Представляется, что последующие соглашения об экономическом партнерстве будут отвечать интересам обеих сторон, что уменьшит степень экономической зависимости Монголии от Китая.

Работа выполнена при финансовой поддержке гранта РГНФ «Монгольский мир в условиях взаимодействия России и Восточной Азии в XX–XXI вв.», проект № 15-2103006.

Литература Сэржав Б. Монгол-Японы стратегийн түншлэлийн харилцаа. Худалдаа, эдийн засгийн хамтын ажиллагаа / Б. Сэржав // Стратегийн түншлэл ба Монгол Улсын гадаад орчны өөрчлөлт. – Улаанбаатар, 2015. Эдийн засгийн түншлэлийн тухай Монгол Улс, Япон Улс хоорондын хэлэлцээрт гарын үсэг зурсантай холбогдуулан гаргасан хамтарсан мэдэгдэл [Электронный ресурс] // Стратегийн түншлэл ба Монгол Улсын гадаад орчны өөрчлөлт. – Улаанбаатар, 2015. – Режим доступа: https://ria.ru/politics/20020621/178871.html.

Философские исследования

154

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 1(510) + 294.3 (510) ББК 87(5 Кит) + 86.39(5Кит)

Л. Е. Янгутов ФИЛОСОФСКО-МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИЕ ПРИНЦИПЫ КИТАЙСКОГО БУДДИЗМА В КОНТЕКСТЕ ОБЩЕБУДДИЙСКОЙ СОТЕРИОЛОГИЧЕСКОЙ ДОКТРИНЫ. Ч. 2. СПЕЦИФИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ КИТАЙСКОГО БУДДИЗМА* Рассматриваются методологические аспекты исследования китайского буддизма, дается уточнение понятия «китайский буддизм», анализируются специфические особенности сотериологического и философского учений школ, буддизма, оформившихся на китайской культурной почве и не имеющих своего аналога в Индии. Указаны фундаментальные принципы раннего буддизма, позволяющие сохранять единство мировоззренческих принципов буддизма во всех ареалах его распространения, включая и Китай. Ключевые слова: махаяна, хинаяна, китайская философия, сотериология, специфические особенности, мировоззренческие принципы, религиозная культура.

L. E. Yangutov THE PHILOSOPHICAL AND WORLDVIEW PRINCIPLES OF CHINESE BUDDHISM IN THE CONTEXT OF THE COMMON BUDDHIST SOTERIOLOGICAL DOCTRINE. PART 2. SPECIFIC FEATURES OF CHINESE BUDDHISM The article considers methodological aspects of the study of Chinese Buddhism. It provides a clarification of the notion “Chinese Buddhism” and analyzes specific features of soteriological and philosophical teachings of schools of Buddhism that took root in the Chinese culture and have no analogues in India. It points out the fundamental principles of early Buddhism that enable to preserve the unity of the principles of Buddhist worldview in all areas where it was spread, including China. Keywords: Mahayana, Hinayana, Chinese philosophy, soteriology, specific features, worldview principles, religious culture.

В

первой части данной статьи, посвященной буддизму в религиозной традиции Китая [Янгутов 2014: 165–173], было отмечено, что распространение буддизма в Китае было обусловлено его социальной и политической востребованностью, сложившейся после кризиса и падения Ханьской империи в первые века нашей эры. Приспосабливаясь к китайским социокультурным и

религиозным традициям, он вбирал в себя местные мировоззренческие принципы, обычаи и обряды, но с другой стороны, внедрял новое учение, новое мировидение и совершенно новую для китайцев религиозную ментальность. В сложившихся к моменту распространения буддизма социально-экономических и политических условиях эти новшества были восприняты китайским обществом

ЯНГУТОВ Леонид Евграфович – доктор философских наук, профессор, заведующий отделом философии, культурологии и религиоведения Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: yanguta@mail.ru. * Окончание. Начало см.: Вестник Бурятского научного центра Сибирского отделения Российской академии наук. – 2014. – № 3. – С. 165–173.

Философские исследования

без особых помех. При этом буддизм не только оказал большое влияние на религиозную ситуацию в Китае, но и сам испытал влияние богатейшей китайской культуры. В результате в Китае оформилась сотериологическая концепция буддизма, представляющая качественно новый этап развития буддизма на Дальнем Востоке. Китаизация сотериологии буддизма явилась весьма закономерным результатом распространения буддизма в Китае, поскольку страна, богатая духовными традициями, не могла не оказать своего влияния на распространяющееся в ее пределах чужеземное учение. Буддизм привнес в Китай религиозную культуру, которая оказалась совершенно новой для менталитета китайцев и не соответствовала их социальным установкам. Однако в своей мировоззренческой части она имела определенную схожесть с традиционной философией, представленной даосизмом. Новое, привнесенное буддизмом в Китай, в первую очередь касалось абстрактной идеи спасения, не привязанной к конкретным практическим задачам. До буддизма, как уже было сказано в первой части статьи, религиозные верования в Китае имели ярко выраженную прагматическую направленность, которая обусловила то обстоятельство, что их религиозные верования были ориентированы на решение практических социально значимых проблем. Китайцам не была знакома идея абстрактного спасения, не привязанная к практическим нуждам. Во-вторых, буддизм привнес в Китай новую для китайского менталитета институализированную форму религиозной организации. Схожесть идей буддизма с традиционной китайской философией касалась важнейших мировоззренческих принципов, имеющих определяющее значение для философского мышления, касающихся представления об абсолюте, идеи сотворения, отношения между противоположностями. В этом вопросе и

155

Вестник БНЦ СО РАН

буддизм, и китайская философия признавали отсутствие дуализма и атрибутов абсолюта, отрицали идею сотворения, не признавали наличие антагонизма между противоположностями. Существовали и другие общие моменты, однако перечисленные выше были наиболее значимыми, и намного облегчили восприятие буддийских идей в Китае. Говоря о китаизации буддизма, необходимо учитывать тот факт, что не все учение буддизма, представленное его различными школами, оформившимися в Китае, подверглось китаизации. В этой связи важно отличать понятие «китайский буддизм» от понятия «буддизм в Китае». Последнее гораздо шире первого. Оно включает в себя все течения и направления индийского буддизма, как махаяны, так и хинаяны, получивших распространение в Китае. В период распространения буддизма в Китае туда проникали учения практически всех школ и направлений как Махаяны, так и Хинаяны. Первый переводчик буддийской литературы Ань Шигао начал свою переводческую деятельность с перевода сутр Хинаяны. По словам В. П. Васильева, первые переводчики буддийской литературы «были чужды всех антипатий, которые раздирали буддистов на Западе и переводили все без разбора, к какой бы школе что ни принадлежало» [1855: 3]. Хинаянская литература, положив начало шествию буддизма в Китае, не имела большого успеха в Китае. Проповедуемая Хинаяной идея спасения для узкого круга людей не была воспринята китайцами. Поэтому оформившиеся в русле хинаянских идей школы цзюйшэ (倶舍) и чэнши (成实) были востребованы лишь в узком кругу образованных людей. Сотериология Хинаяны в силу своей невостребованности в Китае не стала подвергаться трансформации и китаизации, поэтому понятие «китайский буддизм» не включает в себя школы Хинаяны. Китайский буддизм, таким образом, представлен школами Махаяны.

Философские исследования

Махаянская концепция спасения, гарантирующая нирвану каждому независимо от того, кто он, монах или мирянин, стала привлекательной для китайцев, поскольку соответствовала их традиционному складу мышления. В русле идей махаяны оформились школы саньлунь (三论), фасян (法相), чжэньянь (真言), цзинту (净土), тяньтай (天台), чань (禅) и хуаянь (华严). Эти можно разделить на школы, которые представляют собой аналоги школ индийского буддизма, и школы, которые являются собственно китайскими, не имеющими аналога в Индии. К первым относятся школы саньлунь (三论), фасян (法相) и чжэньянь (真言). Школа саньлунь – это аналог школы мадхьямаки; фасян – школы йогачаров, чжэньянь оформилась в русле учения ваджраяны. Ко вторым – школы тяньтай, чань, хуаянь и цзинту. Учение этих школ отражает особенности буддизма, утвердившегося на китайской почве, который мы понимаем как китайский буддизм. Формирование в Китае помимо традиционно индийских школ собственно китайских говорит о том, что Махаяна, получившая распространение в Китае, не была точной копией индийской. Она отличалась от своего прообраза наличием школ, оформившихся с позиции китайского мировосприятия. Однако здесь следует отметить, что эти школы не представляют совершенно иное направление Махаяны. Учение каждой из них было основано на классических текстах буддизма Индии. Базовым текстом школы тяньтай стала «Саддхарма-пундарикасутра» ("妙法莲华经", «Мяофаляньхуа цзин»), а для школы хуаянь основным каноническим текстом стала «Аватамсака-сутра» (华严经 «Хуаянь цзин»). Школа чань сформировалась на базе текстов дхьяны (чаньна). Философское учение всех трех школ получило свое развитие в русле идей праджняпарамитских сутр (般若波罗蜜多, «Божэболомидо»). Содержание «Нирвана-сутры» ("涅磐经", «Непань цзин») явилось благодатной почвой для выдвижения Дао Шэном (道生)

156

Вестник БНЦ СО РАН

его знаменитого постулата о мгновенном достижении состояния Будды (顿悟成佛, «Дунь у чэн фо») и его дальнейшей разработки последующими поколениями китайских мыслителей. Весьма созвучной идее короткого пути к нирване стала концепция школы Цзинту (净土, цзинту), основанной на текстах амидаизма. Идея мгновенного достижения состояния Будды, избавляющая индивида от долгих и многочисленных перерождений, стала парадигмой для последующего развития сотериологических учений в Китае. Она стала главенствующей идеей китайского буддизма. Развитие сотериологических идей в русле постулата Дао Шэна обусловил их отход от традиционного индийского постепенного пути спасения. Индийская Махаяна, таким образом, не получила автоматического распространения в Китае, а была трансформирована традиционным мировосприятием и несла на себе печать китайской традиции, поэтому ее можно назвать китайской не только из-за территориальной принадлежности, но из-за китайской специфики. Формирование специфических черт буддизма на территории Китая складывалось в результате его взаимоотношений с местной традицией. Первоначально это выразилось в подгонке представлений буддизма к местному мировосприятию, чему способствовало видимое сходство отдельных черт буддизма с отдельными философскими и религиозными понятиями и представлениями. Так, буддийское просветление отождествлялось с постижением Дао, Будда сравнивался с китайскими божествами Сань-хуань и У-ди [I]. А в одном из самых ранних памятников китайского буддизма – «Лихолунь», написанном китайцем Моу цзы во II в. н. э., о Будде говорится следующее: «В огне не горит; когда ступает по лезвию, не режется; грязь к нему не пристает; не идет, а летает; когда садится, то сверкает пламенем, поэтому называется буддой» [1936: 2А–26]. Здесь налицо даосские

Философские исследования

приемы описания праведников, использованные в этом памятнике, – «Хуайнаньцзы». Там об Истинном человеке – позднедаосском идеале говорится следующее: «Огонь горящих болот не может его опалить, мороз, сковывающий Великую реку и реку Хань, не может его обморозить; раскат грома, обрушивший гору, не может его испугать; сильнейший ветер, затмевающий солнце, не может его поранить» [Померанцева 1979: 65–66]. Однако подобные подгонки могли лишь облегчить задачу восприятия буддизма как «не чужого», не противоречащего менталитету китайцев, но они явно были недостаточными для того, чтобы буддизм не только распространился в Китае, но и стал существенным и необходимым компонентом китайской культуры. Такие подгонки могли лишь облегчить задачу восприятия буддизма как «не чужого», но необходимо было, чтобы буддизм стал «своим». Поэтому подгонки буддизма под местные стандарты не определяли специфику китайской Махаяны, хотя и имели определенное значение и, более того, положили начало его китаизации. Однако по мере укрепления позиций буддизма в Китае такие подгонки становились все менее значимыми, а излишнее рвение на этом поприще могло бы оказать дурную услугу буддизму, ведь если постоянно искать в буддизме черты, близкие китайским учениям, то это привело бы к охлаждению интереса к буддизму со стороны китайцев. Действительно, зачем китайцам иноземное учение, как две капли воды похожее на их собственное? Прав В. В. Малявин, утверждая, что «секрет жизненности Махаяны в Китае заключался не в том, что она была похожа на какие-то черты китайской традиции, а в том, что она принесла нечто новое» [1980: 132]. Буддизм, не противореча китайскому мышлению, обладая внешним сходством с одним из его учений, предложил китайцам новое мировосприятие, новую модель, новую религиозную практику. При этом не афишировал громко то но-

157

Вестник БНЦ СО РАН

вое, что он нес в себе, а, наоборот, старался выдать его за старое, давно уже существующее. Выступи он глашатаем нового, неизменно потерпел бы поражение. Слишком сильным было недоверие китайцев ко всему новому, высказанное еще Конфуцием: «Передаю, но не создаю, верю и люблю древность, в этом я похож на Лао Пэна» [Лунь Юй, 1960]. Недоверие древнего философа ко всему новому отразилось на дальнейшем развитии китайской философии. По словам В. Г. Бурова, «одной из наиболее ярких особенностей китайской философии, в отличие от западноевропейской мысли, является высокая степень преемственности и традиционности: обсуждение одних и тех же проблем, оперирование одними и теми же схемами и категориями на протяжении многих веков» [1976: 31]. Однако это не означало отсутствия новых идей в китайской философии. На протяжении многих веков китайские мыслители выработали приемы передачи новых идей, облекая их в старые формы, при которых новые идеи преподносились как старые [Кобзев 1978: 86]. Эти приемы были усвоены и буддистами. Буддизм, в конечном счете, был преподнесен китайцам в их же собственных традициях. Вначале китайцы разглядели в новом иноземном учении свое собственное и привычное, а затем в этом собственном и привычном увидели новое, иноземное. Однако «новое и иноземное», вышедшее из «своего собственного и привычного», – уже не было первоначальным учением, привнесенным из Индии. Это было новое, переосмысленное и трансформированное на китайской почве учение. Махаяна в Китае, продолжая последовательно придерживаться основных принципов индийского буддизма, несла на себе печать китайской специфики. Говоря о специфике применительно к китайской Махаяне, мы, с одной стороны, указываем на ее отличие от индийской Махаяны и признаем за ней право творческого развития принципиальных положений индийского буддизма. Но, с другой сто-

Философские исследования

роны, говоря о специфике, мы подчеркиваем, что китайская Махаяна не является принципиально другим учением, в корне отличающимся от индийского буддизма. Индийский буддизм, естественно, претерпел существенные изменения в процессе своей адаптации к китайской среде. Однако эти изменения не являются единственными признаками китайской Махаяны. Китайская Махаяна – это не только и не столько результат адаптации индийского буддизма к китайской почве, сколько результат творческого развития доктрин индийского буддизма в его махаянском варианте на китайской почве. Развитие доктрин индийского буддизма в Китае было неоднозначным. Среди них следует отличать доктрины, которые продолжали оставаться неизменными как по форме, так и по содержанию. Это, в первую очередь, фундаментальные принципы раннего буддизма, относящиеся к «четырем благородным истинам», концепции причинности и ложного восприятия своего Я. Они продолжали сохранять свою основополагающую значимость. Однако были и те доктрины, которые сохраняли свое первоначальное значение, как по форме, так и по содержанию, но потеряли свою значимость, как не соответствовавшие китайскому мировосприятию. Тем не менее они полностью не отвергались, рассматривались как низшие ступени постижения высших истин [II]. Более востребованными были те доктрины, которые сохраняли первоначальное значение, но при этом получили свою интерпретацию в Китае, подгонялись под местные стандарты, вплоть до того, что включали в себя традиционно китайские элементы. Здесь в одном случае в индийские теории вводились традиционные китайские понятия, которые не имели своего аналога в Индии, как, например, это делали адепты школы хуа янь, в другом – индийские теории развивались на базе переведенных на китайский язык санскритских понятий как

158

Вестник БНЦ СО РАН

через транскрипцию, так и через кальку, причем преобладали именно кальки. При этом переводимые на китайский язык понятия корректировались в зависимости от того или иного контекста. И, наконец, следует отметить, что в Китае имели существенное значение те доктрины, в которых были смещены акценты в оценке тех или иных положений буддизма. Иными словами, те положения, которые излагались в текстах индийского буддизма, но не акцентировались и не выдвигались на передний план, в Китае становились основополагающими. Это в первую очередь касается постулатов буддизма о наличии природы Будды во всем «сущем» и о возможности достижения состояния Будды при настоящей жизни. Постулат о наличии природы Будды во всем сущем был выдвинут в позднем махаянском тексте «Нирвана-сутра», которая пользовалась огромной популярностью в Китае, во многом благодаря ученику Кумарадживы Дао Шэну, выдвинувшему тезис о внезапном достижении состояния Будды. Этот тезис стал сотериологической доминантой собственно китайских школ буддизма. Ему были подчинены все религиозные и философские, психологические разработки их адептов. Он был тесно привязан к положению о достижении спасения в настоящей жизни. Предположение о возможности достижения нирваны в настоящей жизни было зафиксировано уже в индийских сутрах, однако именно в Китае он становится основным направлением сотериологических разработок буддистов. Учение о природе Будды по сути своей представляет собой учение об истинно сущем. Здесь следует отметить, что термина, однозначно эквивалентного термину «истинно сущее», в китайском буддизме нет. О нем упоминает О. О. Розенберг: «Основными проблемами буддийской систематической литературы являются вопросы о свойствах истинно сущего и о спасении» [1918: 244]. Все буддийские школы, считал он, были едиными во мнении о том, что эм-

Философские исследования

пирическое бытие представляет собой волнения или же омраченность «истинно сущей реальности», которые безначальны во времени, как безначально само истинно сущее. А их разногласия сводятся, главным образом, к двум вопросам: «О сущности истинно реального и об отношении его к проявлению, т. е. к фактическому бытию в моменте, и к эмпирическому или иллюзорному бытию» [Розенберг 1918: 246]. Однако концепция истинно сущего в книге О. О. Розенберга не получила подробной разработки. Его анализ философского содержания буддизма был непосредственно привязан к теории дхармы, а само понятие дхармы не было рассмотрено в контексте учение об истинно сущем. Вместе с тем понятие истинно сущего представляется нам весьма перспективным в плане анализа философского содержания китайского буддизма. Его семантическое поле: «имеющийся в действительности», «подлинный», «настоящий», «то же, что и бытие», «самое главное и существенное в чем-то», «внутреннее содержание» и т. п. [Словарь... 1984: 314; Даль 1955: 386] – может быть соотнесено не только с понятием природы Будды, но и с другими буддийскими понятиями, которые, по сути, синонимичны природе Будды и характеризуются как противоположные страданию и его причине – ложному Я. Это, с одной стороны, термины индийского буддизма, переведенные с санскрита на китайский язык, например бхутататхата (чжэньжу – 真如, истинная таковость), Татхагата-гарбха (如来藏, Жулай цзан, сокровищница Татхагаты), Татхагата (Жулай 如来, так пришедший), дхармакайя (фашэнь 法身, тело дхармы) и т. п., с другой – термины, заимствованные из китайской философии, например дао, ли, чжэнь и синь и т. п. Ни одно из перечисленных выше понятий, повторяем, не переводится однозначно как истинно сущее. Главное значение истинно сущего, с которым соотносятся значения соответствующих буддийских

159

Вестник БНЦ СО РАН

понятий, – это существование; то, что есть на самом деле, что существует изначально. Причем существование в китайском буддизме не связано с наличием конкретных вещей, здесь имеются в виду не сущие вещи, а сущее как таковое, «сущее само по себе» [Фрагменты... 1989: 278; Доброхотов 1986: 6]. «Сущее само по себе» адекватно реальности, подлинности, истинности, оно тождественно само себе. Понятие истинно сущего в контексте философского учения китайского буддизма, в отличие от контекста западноевропейской философии, не может быть определено с точки зрения пространственно-временных характеристик, оно несовместимо с миром явлений, не допускает наличия инобытия, в нем нет разделения на сущность и существование, оно не включает в себя элементы субстратного, и, наконец, к нему не применимо знаменитое изречение Парменида, оказавшее огромное влияние на западноевропейскую философию, «мыслить и быть – одно и то же» [Фрагменты... 1989: 287]. Вместе с тем истинно сущее не понималось как нечто внешнее по отношению к человеку, а мыслилось как содержащееся в нем, потому что идентифицировалось с природой Будды, содержащейся во всем сущем. Обнаружение в себе природы Будды, а вернее своей тождественности ей, составляло для каждого верующего конечную цель спасения. Но тождественность природе Будды означала и просветленность сознания, избавившегося от иллюзии собственного Я и внешнего мира, что было связано с кардинальным изменением психических структур. Кроме того, просветленность сознания противопоставлялась омраченному сознанию, и трактовалась как сознание, постигшее Истину. Однако во всех случаях истинно сущее не теряло своего онтологического статуса, поскольку не было связано с данным сознанием личности, содержась во всех индивидах, оно продолжало оставаться вне

Философские исследования

психического состояния каждого из них [Мялль 1973: 204]. В представлениях китайских буддистов об истинно сущем, таким образом, были органически переплетены их религиозные, психологические и онтологические воззрения. Поэтому мы не можем однозначно соотнести понятие истинно сущего с каким-либо одним термином китайского буддизма, поскольку каждый из них в той или иной мере отображал те или иные аспекты понимания истинно сущего. Китайский буддизм, таким образом, это буддизм, получивший трансформацию на китайской почве, вобравший в себя множество элементов китайской традиции, но сохранивший мировоззренческое ядро, восходящее к фундаментальным принципам раннего буддизма, отраженным в четырех благородных истинах. Именно через призму идеи о том, что жизнь есть страдание, а избавление от страдания достигается через отказ от ложного восприятия собственного Я, рассматривали буддисты из века в век

160

Вестник БНЦ СО РАН

окружающий мир и человека, пребывающего в нем. Их мнения расходились относительно конкретных путей и рекомендаций достижения конечной цели спасения. Китайцы предложили свой вариант пути достижения спасения, рассматривая его как постижение своей истинной природы. В зависимости от той или иной концепции освобождения менялись философско-мировоззренческие представления буддистов об окружающем мире и человеке, познающем его. На представления китайцев об окружающем мире не могли не сказаться их философские традиции. Однако китайских буддистов, как и для их индийских единомышленников, внешний мир как таковой не интересовал. Он интересовал их, как имеющий отношение к иллюзорному Я и как один из компонентов страдания. Ведь конечной целью было не познание мира, а освобождение от него через освобождение из плена иллюзии собственного Я, а через это освобождение – к раскрытию истинно сущей природы.

Исследование выполнено при финансовой поддержке Российского научного фонда в рамках научно-исследовательского проекта «Буддизм в социально-политических и культурных процессах России, Внутренней и Восточной Азии: трансформации и перспективы», № 1418-00444.

Примечания I. Сань-хуань – это три мифологических властителя: Неба, Земли, Благополучия; У-ди – пять легендарных владык неба. II�� . Буддийская традиция считает, что Будда разделил свои проповеди по мере их усложнения на низшие и высшие ступени постижения истин. Низшие подготавливали человека к постижению высших. В школах тяньтай и хуаянь были представлены классификации школ буддизма согласно указанным выше критериям. Источники и литература Буров В. Г. Мировоззрение китайского мыслителя XVII века Ван Чуань-шаня / В. Г. Буров. – М.: Наука, 1976. – 221 с. Васильев В. П. О некоторых книгах, относящихся к истории буддизма в библиотеке Казанского университета / В. П. Васильев // Учен. зап. АН по I и III отделениям. Вып. 1. – СПб., 1855. Доброхотов А. Л. Категория бытия в западноевропейской философии / А. Л. Доброхотов. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1986. – 248 с.

Философские исследования

161

Вестник БНЦ СО РАН

Кобзев А. И. О роли филологического анализа в историко-философском исследовании / А. И. Кобзев // Народы Азии и Африки. – 1978. – № 5. – С. 81–93. Лунь Юй. Беседы и суждения. – Гонконг, 1960. Малявин В. В. О месте буддизма в китайской культуре / В. В. Малявин // Общество и государство в Китае. Ч. I. – М.: Наука, 1980. – 240 с. Moy цзы. Лихолунь [«О понимании и заблуждении»] Хунминцзи // Сы бу бэйяо. – Шанхай, 1936. Мялль Л. Э. Четыре термина праджняпарамитской психологии / Л. Э. Мялль // Ученые записки Тартуского государственного ун-та. – 1973. – Вып. 309. – С. 202–216. Померанцева Л. Е. Поздние даосы о природе, обществе и искусстве / Л. Е. Померанцева. – М.: Изд-во МГУ, 1979. – 244 с. Розенберг О. О. Проблемы буддийской философии / О. О. Розенберг. – Птг. [б.и.], 1918. – 372 с. Словарь русского языка АН СССР. В 4-х т. Т. 4 / ред. А. П. Евгеньева. – М.: Русский язык, 1984. – 736 с. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка / В. И. Даль. Т. 4. – М.: Гос. изд-во иностранных и национальных словарей, 1955. – 684 с. Фрагменты ранних греческих философов / сост. А. В. Лебедев. – М.: Наука, 1989. – 576 с. Янгутов Л. Е. Философско-мировоззренческие принципы китайского буддизма в контексте общебуддийской сотериологической доктрины. Ч. 1. Буддизм в религиозной традиции Китая / Л. Е. Янгутов // Вестник БНЦ СО РАН. – 2014. – № 3.– С. 165–173.

УДК 1 (172) ББК 87.3 (2)

Е. Г. Урбанаева АКСИОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ ЦИВИЛИЗАЦИОННОГО САМООПРЕДЕЛЕНИЯ РОССИИ

Статья посвящена аксиологической методологии осмысления современных ценностных изменений российского сознания, раскрыты сходства в аксиологической мысли Востока, Запада и России, обоснована роль русской аксиологической мысли в духовном единении российского общества на мультикультурной основе, подчеркивается актуальность выбора цивилизационного пути России в новых геополитических условиях, представлена реинтерпретация традиционных российских ценностей. Ключевые слова: цивилизационное самоопределение, Россия, Запад, Восток, мультикультурализм, христианская семья народов, русская идея, духовные универсалии.

E. G. Urbanaeva AXIOLOGICAL FOUNDATIONS OF RUSSIA’S CIVILIZATIONAL SELF-DETERMENETION This article is devoted to the axiological methodology of comprehension of modern value changes in the Russian consciousness, reveals similarities in the axiological thought of the East, West and Russia, the role of Russian axiological thought in the spiritual unity of Russian society УРБАНАЕВА Евгения Геннадьевна – кандидат философских наук, старший преподаватель кафедры социологии и социальной работы Иркутского национального исследовательского технического университета. Е-mail: urbanaeva@mail.ru.

Философские исследования

162

Вестник БНЦ СО РАН

on a multicultural basis is emphasized, the urgency of the choice of Russia’s civilizational path in new geopolitical conditions is emphasized, reinterpretation is presented Traditional Russian values. Keywords: Civilizational self-determination, Russia, West, East, multiculturalism, Christian family of peoples, Russian idea, spiritual universals.

Р

оссия сегодня находится в условиях небывалого осложнения всей общественной жизни современного человечества, нового уровня глобального взаимодействия Запада и Востока, когда, с одной стороны, значительно расширяется межкультурный, межрелигиозный, межцивилизационный диалог [Kуликова 2016: 35], а с другой – происходит глобальное противостояние культурных миров и ценностных систем, которое мы наблюдаем сегодня в виде соперничества основных стратегий глобализации, социальных и межэтнических конфликтов, проблемы миграции и т. д. Интересы дальнейшего внутреннего развития России и ее особая геополитическая роль детерминируют актуальность ее цивилизационного самоопределения в системе глобального взаимодействия [Грядовой и др. 2017: 70–71] . Одним из важнейших аспектов цивилизационной идентичности нашей страны являются ее традиционные духовные идеалы и нравственные ценности. Они подверглись испытанию в �� XX�� в., а сегодня встречаются с вызовом со стороны современного глобального мира, поэтому их содержание и функции должны получить реинтерпретацию с учетом важнейшего фактора современности – сложного и противоречивого взаимодействия цивилизаций Запада и Востока. «Обращение населения к традициям и истории, предпочтение национального заимствованному будет способствовать нейтрализации внутренних и внешних угроз обществу и государству и нивелированию негативного влияния глобализации, экономической, политической, информационной, культурной и иной экспансии в рамках обеспечения духовной безопасности России» [Щенникова 2017: 159].

Возрождение инвариантных для русского духа святынь и идеалов в качестве ценностных оснований культуры и цивилизации новой России возможно лишь вследствие трансформации субъективности: от субъекта, привыкшего десятки лет жить в условиях идеологической оценочности, к подлинно автономной личности, способной к самостоятельному осуществлению оценок, самостоятельному обретению вкуса и самостоятельного его проявления. Россия, благодаря достижениям русской аксиологической мысли, философии «всеединства» и духовно-нравственной идеи единой «семьи народов», принадлежит к особому типу промежуточной цивилизации, способной примирить технократический и индивидуалистический мир Запада и традиционный восточный мир с характерной для него ориентацией на внутреннее, духовное, нравственное развитие человека. Перспектива развития российской цивилизации видится на пути синтеза ценностных достижений Запада и Востока в аксиологических координатах русской мысли и духовного единения российского общества на мультикультурной основе, в «пространстве единых смыслов человеческого духа» (Ясперс). Как справедливо отмечает философ А. Л. Маршак, «Россия мультикультурна, но ее мультикультурализм отличается от западной модели… На широких российских просторах много веков уживались разные народы, исповедовавшие разные религии, но их всегда объединяла единая духовнокультурная близость и приверженность исторической памяти предков, любовь к своей Родине» [Maршак 2016: 54]. В аксиологической мысли Востока, Запада и России имеются определенные

Философские исследования

глубинные сходства в понимании сущности человека и его нравственной природы, объективной логики добра, высшего блага, внутреннего нравственного закона, принципов любви, сострадания, милосердия, добросердечия, свободы духа, спасения как высших эмоциональноценностных форм бытия, которые имеют универсальный характер. Об этом более подробно раскрывается в работе автора [Урбанаева 2016], где дан историко-аксиологический анализ духовных и нравственных оснований Востока на материале буддизма – его индийской традиции, а также даосизма и конфуцианства. При этом автор исходил из того, что исламский мир, конечно, является чрезвычайно важной частью Востока как историкокультурного и геополитического образования, но по своим цивилизационным, духовным, нравственным истокам он более близок Западу, чем Дальний Восток, хотя бы в силу того, что христианство, иудаизм и ислам имеют общие корни. Буддизм является наиболее общим для Востока древним учением, которое в прошлом было распространено на всей территории Азии [Четырова 2016], включая те регионы, которые ныне являются территорией ислама. Конфуцианство тоже не является только китайской традицией, как известно, в прошлом оно было распространено также и в странах, соседствовавших с Китаем, например в Корее. Даосизм в определенной степени имеет сходства с центральноазиатским тэнгрианством. Поэтому аксиологические аспекты буддизма, конфуцианства и даосизма в значительной степени являются репрезентативными для всей духовной культуры Востока, в т. ч. Китая. Кроме того, Китай является самым крупным и мощным контрагентом Запада и партнером России в современных международных отношениях. Этим объясняется выбор «китайских» учений как базы историко-аксиологического анализа духовных и нравственных оснований Востока.

163

Вестник БНЦ СО РАН

Аксиологические сходства проявляются в том, что и в европейской античности, и на Дальнем Востоке в эксплицитных формах философствования выражались идеи и принципы ценностного отношения к действительности, главным направлением развития которых стала этика, причем этика как логика ценности и должного, знание конечных оснований человеческого бытия и человеческой природы [Урбанаева 2016: 27]. Но было существенное отличие древневосточной философии от европейской античной философии, и оно заключалось, главным образом, в том, что она уделяла гораздо больше внимания онтологическому и логическому обоснованию этических ценностей и норм. С этой точки зрения, анализируя работы исследователя китайской философии Моу Цзунсаня, известный китаист А. И. Кобзев, в частности, пишет, что «китайский ученый описывает специфику конфуцианства … следующим образом: “У конфуцианцев мораль (дао-дэ) не замкнута в ограниченной сфере, не составляет с религией две противоположные сферы, как на Западе”» [2002: 35]. Если говорить о глубинных сходствах, то мы находим представления о существовании абсолютных ценностей человеческого бытия и в восточной традиции мысли, и в европейской, начиная с античности, у Канта [2007] и после Канта, особенно у Шелера [электронный ресурс]. Но наиболее в полной форме они выражены в русской философии XIX в. «Изучая русскую историю, исследуя традиции и национальный психотип, отечественные философы приходили к следующим основополагающим выводам, которые можно считать истоком представлений о русском идеале общественного мироустройства: в русском общественном сознании нравственные принципы и моральные добродетели индивида доминируют над его материальным благосостоянием и социальным благополучием; цель жизни человека и общества в целом

Философские исследования

носит мессианский характер искания высшей правды на земле и служение ей» [Бурдье 2005: 29]. Для русских философов (Н. Бердяев, Н. Лосский, С. Франк, В. Ильин, В. Соловьев и др.) и писателей (Л. Толстой, А. П. Чехов, Ф. Достоевский и др.) была характерна тенденция мыслить общественную реальность с нравственных позиций, их заслуга связана с определением аксиологической тенденции русской философии и обоснованием нравственных и духовных ценностей в их универсальном значении. Этот факт подчеркивается исследователем В. Л. Курабцевым, который пишет, что (русская) «душа близка метафизическому платонизму (а не рационалистическому аристотелизму – выбору Запада). И это показали многие авторы – Н. А. Бердяев, П. А. Флоренский, В. Ф. Эрн, И. А. Ильин, из современных – А. И. Абрамов, А. Г. Тихолаз и другие» [2012: 102]. Русские мыслители развивали идеи духовного единения, например, идея В. Соловьева о «христианской семье народов», которая, по его мысли, не обязательно будет семьей христианских народов, а будет основана на универсальных ценностях, которые он увидел в христианстве, но на самом деле не считал их достоянием только христианской традиции. «Мы можем теперь остановиться на более отрадной задаче: указать на некоторые характерные признаки нашего общественного выздоровления и затем, исходя из той истины, к которой окончательно вернулось русское национальное самосознание, истины о многонародности нашего отечества, – рассмотреть вопрос, чем должна быть и к чему стремится христианская семья народов. Об этом мы начнем речь в следующее воскресенье; а пока прошу обратить внимание на последние подчеркнутые слова. Я их подчеркнул, чтобы обозначить очень важное различие: христианская семья народов не есть еще непременно семья христианских народов» [Соловьев: электронный ресурс].

164

Вестник БНЦ СО РАН

Ценностные (в особенности нравственные и духовные) составляющие, отраженные в аксиологической рефлексии лучших представителей каждой цивилизации, которые являются, если воспользоваться терминологией Ясперса, «высшим мерилом» для человечества, – это фундаментальные аспекты всех сравниваемых цивилизаций. Как точно подметила Л. В. Звонарева, «сегодня в условиях обострившейся международной обстановки особенно необходимо найти нравственные принципы, которые были бы общими для культур Востока и Запада» [2016: 58]. В этой же работе она приводит слова З. Бжезинского, что «надо подождать 5–6 лет, к власти в России придут те люди, которые воспитаны с ориентацией на западные ценности… их будет 40–45 млн, и тогда все будет нормально», поэтому «сейчас Россия стоит на распутье, ее будущее зависит от того, какие этико-нравственные принципы будут положены в основу ее культуры» [Там же: 64]. Западные идеологи, как можно видеть, в частности, из приведенной цитаты, возлагают надежды на «прозападную» ценностную трансформацию России, в то же время «мягкая сила» Востока, особенно Китая, направлена на ценностное покорение мира и особенно ближайшего соседа Китая – России. В этой ситуации аксиологический сравнительный анализ ценностных оснований Запада и Востока с целью идентификации ценностной специфики России становится делом чрезвычайно актуальным как с теоретической, так и с практической точки зрения. Имея в результате противоречий кризиса и реформы уродливо сформированную социетальную систему, все еще не справившись с системным кризисом, Россия должна решать фундаментальные проблемы самоопределения и осознания национально-государственных интересов в совершенно новых для нее геополитических условиях. Проблема модернизации России, если ее решать с учетом историко-культурной самобытности Рос-

Философские исследования

сии, неизбежно формулируется как проблема активизации национального сознания, или «русской идеи». В связи с этим расширение русского сознания в сознание российское, осуществляемое как выход русского сознания на уровень духовных универсалий, содержащихся в православной культуре, вместе с тем естественным образом означает воскрешение в этом духовном единстве универсальных моментов духовной культуры всех народов России. Такое духовное объединение народов России в «христианскую семью» не является религиозным объединением и не может осуществляться чисто религиозным путем. И предпосылкой этого становится формирование нового социального пространства – но не в смысле историко-материалистической идеологии, согласно которой социальное и культурное пространство структурировалось и детерминировалось «снизу», со стороны экономических отношений, а в смысле пересекающихся «пространств» общественной жизни П. Сорокина [Социальная мобильность 2005] и П. Бурдье [2005]. Если проводить анализ с позиций теории модернизации, вдохновляемой либеральными ценностями гражданского общества, правового государства, либеральных свобод, то с этой точки зрения наблюдающиеся ценностные изменения могут квалифицироваться как «нормальные» изменения, соответствующие модернизации как общей закономерности исторического развития России. Но модернизационный подход не может ответить на вопросы, связанные с уникальными чертами российского общества, связанными с противоречивостью самих его оснований и их подвижностью. Отталкиваясь от этих идей, она дает основание говорить о расколе в русской культуре – наличии «двух Россий» (Г. П.

165

Вестник БНЦ СО РАН

Федотов, А. Белый), или «двух цивилизаций» в России (А. М. Панченко, Б. А. Успенский, А. С. Ахиезер, Ю. С. Пивоваров). Осознание раскола является предпосылкой новой ценностной рационализации общественного бытия России во имя обоснования единства новой России. Существенным элементом этой новой рационализации должна стать современная интерпретация исторического наследия России и традиционных российских ценностей. Российская модернизация может быть по-настоящему успешной лишь в том случае, если учитывается большая инерционность исторического опыта России. Значение инерционных ценностных структур для российской действительности можно обнаружить благодаря качественному социально-философскому анализу той ценностной динамики, обусловливающей массовые социальные процессы. Общие характеристики современных ценностных изменений общественного сознания заключаются в том, что формирующееся в постиндустриальном мире индивидуализированное общество не производит человеческую индивидуальность, представляя общество обособленных, но сходных между собою индивидов, ушедших в частную жизнь, для которых характерны отсутствие стратегических целей, ценностный нигилизм, цинизм, конфликт ценностей, экзистенциальный вакуум, что позволяет говорить исследователям об аксиологической депрессии и ценностной деформации общества. Создание ценностного контрбаланса патологическим процессам, наблюдаемым в сфере массового сознания, едва ли возможно без глубокой аксиологической рефлексии по поводу духовных и нравственных смыслов «идеи России» как «единой семьи народов».

Исследование выполнено при финансовой поддержке Российского научного фонда в рамках научно-исследовательского проекта «Буддизм в социально-политических и культурных процессах России, Внутренней и Восточной Азии: трансформации и перспективы», № 1418-00444.

Философские исследования

166

Вестник БНЦ СО РАН

Литература Бурдье П. Социальное пространство: поля и практики / пер. с фр.; сост., общ. ред. пер. и послесл. Н. А. Шматко. – СПб.: Алетейя; М.: Институт экспериментальной социологии, 2005. – 576 с. Быстрянцев С. Б. Русская классическая философия: идеалы и ценности / С. Б. Быст рянцев // Современная образовательная практика и духовные ценности общества. – 2016. – № 3. – С. 27–31. Грядовой Д. И. Общественное сознание и отечественная философская традиция в контексте проблем духовного суверенитета в России / Д. И. Грядовой, С. Р. Аблеев, А. А. Васечко и др. // Социально-гуманитарное обозрение. – 2017. – № 1. – С. 66–72. Звонарева Л. В. Нравственность в истории цивилизаций / Л. В. Звонарева // Актуальные вопросы современной науки. – 2016. – № 49. – С. 58–64. Кант И. Критика практического разума / И. Кант. – СПб.: Наука, Ленингр. отд-ние, 2007. – 530 с. Кобзев А. И. Философия китайского неоконфуцианства / А. И. Кобзев. – М.: Вост. лит-ра, 2002. – 606 с. Куликова Е. А. Специфика российской цивилизации как пограничной в межцивилизационном диалоге Востока и Запада / Е. А. Куликова // Сборник конференций НИЦ Социосфера. – 2016. – № 26. – С. 34–37. Курабцев В. Л. Идентичность русской души / В. Л. Курабцев // Ценности и смыслы. – 2013. – № 6. – С. 101–105. Маршак А. Л. Мультикультурализм в современной России: настоящее и будущее / А. Л. Маршак // ПОИСК: Политика. Обществоведение. Искусство. Социология. Культура. – 2016. – № 3 (56). – С. 42–54. Соловьев Вл. Собрание сочинений. Т. 10. Воскресные письма [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.odinblago.ru/soloviev_10/1. (дата обращения: 16.06.2017). Сорокин П. Социальная мобильность / пер. с англ. М. В. Соколовой. – М.: Academia: LVS, 2005. – XX, 588 с. Урбанаева Е. Г. Ценностная трансформация общественного сознания современной России в контексте духовно-нравственных оснований цивилизаций Запада – Востока: дис. ... канд. филос. наук. – Улан-Удэ, 2016. – С. 18. Четырова Л. Б. Буддизм в России: прошлое и настоящее / Л. Б. Четырова // Вестник русской христианской гуманитарной академии. – 2016. – Т. 9. – № 3. – С. 50–58. Шелер М. Избранные произведения [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http:// www.twirpx.com/file/1641569/. (дата обращения: 10.05.2017). Щенникова К. Ю. Традиционные ценности как фактор сохранения и единения современной России / К. Ю. Щенникова // Власть. – 2017. – № 1. – С. 159–164.

УДК 294.3 ББК 87+86

Д. В. Аюшеева ОТЛИЧИТЕЛЬНЫЕ ОСОБЕННОСТИ ШКОЛЫ НЬИНГМА ТИБЕТСКОГО БУДДИЗМА Статья посвящена старейшей школе Ньингма тибетского буддизма, не имевшей особой популярности на родине и получившей широкое распространение в западных странах, благодаря своим специфическим особенностям: наличию собственного свое

Философские исследования

167

Вестник БНЦ СО РАН

образного канона и классификации тантр, сакральным созерцательным практикам, многообразию методов, открытости и доступности для буддистов-мирян. Ключевые слова: буддизм, Ньингма, терма, тантра, буддийские монастыри, движение Риме.

D. V. Ayusheeva DISTINCTIVE FEATURES OF NYINGMA SCHOOL OF TIBETAN BUDDHISM Article is devoted to the oldest school Nyingma of Tibetan Buddhism which didn’t have popularity in its homeland and widely spread in the western countries owing to the specific features: existence of own peculiar canon and classification of tantras, sacred contemplate practices, variety of methods, openness and availability for Buddhist laymen. Keywords: Buddhism, Nyingma, terma, tantra, Buddhist monasteries, Rime movement.

Ш

кола Ньингма тибетской традиции никогда не пользовалась известностью и высоким авторитетом в Тибете. Ситуация изменилась после 1959 г., когда она приобрела в новых условиях эмиграции, в Индии, Америке, Европе и других странах, гораздо большее количество последователей. Эта традиция обладает рядом свойственных исключительно ей особенностей, благодаря которым приобрела наряду с другими школами тибетского буддизма популярность среди западных адептов. Тибетские буддийские историографы относят возникновение школы Ньингма к периоду распространения буддизма в Тибете в VIII в., однако окончательное ее формирование – к XIV в., что много позже других школ. По их мнению, это единственное направление буддизма, которое берет начало с раннего распространения его в Тибете. Само название «ньингма» – «древняя» – фиксирует ее базовое отличие от других школьных традиций, так называемых школ «нового перевода». Сторонники Ньингма считают основоположником школы Падмасабхаву (VIII в.), который почитается ими как «второй Будда», что является одной из ее специфических отличий.

Особой чертой Ньингма является отношение к источникам, не случайно она еще называется школой приверженцев старых тантр. Она не признавала новые, усовершенствованные переводы санскритских текстов, сделанные в XI– XII вв., оставшись верной первоначальным ранним переводам. С одной стороны, санскритские оригиналы некоторых тантр традиции Ньингма неизвестны, с другой – она не признает авторитета многих тантр, считающихся аутентичными и неизвестными в Тибете до XI в. (например, «Калачакра-тантра», считающаяся другими школами вершиной учений Ваджраяны). Соответственно, в этой традиции существует своя классификация тантр. Если школы «новых переводов» подразделяли тантрические учения на четыре класса, то основой учения Ньингма служат шесть тантр, три из которых считаются тантрами низшего порядка, или внешними (криятантра, чарьятантра и йогатантра), и три – высшего порядка, или внутренними (махайога, ануйога и атийога). Низшие тантры характеризуются концентрацией на ритуале и визуализацией мандал и божеств (идамов). Для внутренних тантр характерен уход

АЮШЕЕВА Дулма Владимировна – кандидат философских наук, доцент, старший научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: dulmaayush@yandex.ru.

Философские исследования

от внешних атрибутов практики и сосредоточение на концептуальной стороне учения. Именно учения высших тантр Ньингма часто подвергались критике, вплоть до запрета со стороны последователей «новых школ», но это парадоксальным образом послужило стимулом для формирования школьной традиции Ньингма и ее канона. Огромное значение в этой традиции придается письменным источникам, которые только недавно стали фокусом внимания на Западе, из так называемых терма, «кладов», в нужное время обнаруживаемых тертонами, «открывателями кладов», которые обладали особого рода сакральным знанием и способностями «открыть» текст. Терма приписывались авторству Падмасамбхавы, Сронцангампо и даже тибетским императрицам. Приверженцы школы утверждают, что частично эти тексты были спрятаны самим Падмасамбхавой в различных местностях Тибета, поскольку в его время тибетцы еще не могли понять их, а частично – буддистами во время гонений Лангдармы. Терма стали активно «открываться» в XIV в. и большинство этих произведений были сведены в 61 том, что вместе с житием Падмасамбхавы составило своеобразный канон школы Ньингма, не признаваемый новыми школами [Железнов 1995: 57]. Впоследствии канон пополнился в XIX в. и собрание «терма» было сведено в издание Жамгон Контула «Драгоценная сокровищница кладов», составившее около 111 томов. Необходимо отметить, что открытие этих кладов стало причиной сомнения и недоверия со стороны школ «новых переводов» в аутентичности найденных текстов. Причина этого, в первую очередь, крылась в том, что ядром религиозной традиции Ньингма являлся особый тип религиозности (характерный для авто хтонной культуры бесписьменного тибетского общества), в основе которого лежит глубокая вера в практическую силу магии и паранормальных способностей. Основной упор делался на ос-

168

Вестник БНЦ СО РАН

воение тех ритуальных практик, которые имели прагматическое предназначение, «помогали» в повседневной жизни и хозяйственной деятельности. Письменные источники Ньингма – «Собрание тантр», не включенных в тибетский канон, – представляют собой фиксацию сакрального знания, существовавшего в течение нескольких веков только в устной передаче. В этих сочинениях обрела свое закрепление буддийская реинтерпретация, переработка значительной части автохтонных религио зных верований и соответствующих им практик [Островская 2002: 204]. Открытые в XIV в. терма использовались для документального подтверждения аутентичности собственной школы, т. е. полного соответствия индобуддийской традиции, а также ее организационного оформления. Как и в других школах тибетского буддизма, формирование историографической традиции было обусловлено необходимостью подтверждения правомерности ее социокультурной формы существования [Там же: 215]. В этот период последователи религиозной традиции Ньингма были поставлены перед проблемой легализации такой формы ее существования в контексте буддийской идеологии. Этот процесс сопровождается непрерывной конкуренцией с другими формирующимися школьными традициями, провоцируемой борьбой за идеологическое доминирование в рамках тибетской государственности. Институциональное оформление традиции Ньингма опосредовалось также введением монашества и созданием системы школьных монастырей, где велось изучение тибетского буддийского канона, хотя для ньингмапинской традиции характерно отсутствие больших монастырей, поскольку ее приверженцы предпочитали менее централизованные структуры. В течение длительного времени последователи не создавали никаких религиозных центров и не считали обязательным принятие и соблюдение монашеских обетов. Отказ больших учителей от уча-

Философские исследования

стия в строительстве своего института и от неизбежной при этом причастности к мирским делам отражает особенно важную черту традиций Ньингма. Вплоть до XIV в. слово «ньингма» использовалось только для обозначения тайных религиозных сообществ, ритуальная и психотехническая практика которых базировалась на тантрах, не включенных в тибетский буддийский канон [Островская 2002: 196–198]. Существовали небольшие немонашеские общины практикующих мирян, семейные линии передачи тантр, предпочтение практики в затворничестве – индивидуальной или в составе небольшой группы. Это привело к обвинениям со стороны других школ в том, что наследием Ньингма были немонашеские традиции и поэтому в них ощущается недостаток организованной силы и достоинств монашества. Такое существование школы помогло сохранить традицию, сильно пострадавшую во время правления Ландармы в IX в., когда монашество практически полностью было уничтожено, но не были тронуты практикующие миряне, которых было трудно определить как практикующих буддистов. Немалая часть учений в этот период не прерывалась и сохранялась в семейных линиях передачи и общинах мирян. Отсутствие крупных центров объяснялось также и тем, что школа предпочитала практиковать ряд различных индивидуальных циклов обучения, поддерживаемых определенным центром уединения, маленькой общиной или семьей мирянина-практика, которые обычно формировали самодостаточный и полный курс обучения. Специфической особенностью монастырского устройства школы Ньингма являлись совместные поселения монахов и мирян в монастырях «отшельнического типа», как их называл Б. Б. Барадийн. Монастыри отшельнического типа – одиночные кельи или маленькие горные обители, в которых могут жить не только монахи, но и светские лица со свои-

169

Вестник БНЦ СО РАН

ми семьями совместно с ними [Барадийн 1992: 70]. Монастыри отшельнического типа, рассеянные повсеместно, по большей части в Восточном Тибете, предназначались исключительно для уединения с целью длительных медитаций и других психотехнических практик. Такое организационное устройство облегчало концентрацию на созерцании и духовности и позволяло приверженцам Ньингма избежать втягивания в многочисленные конфронтации и разрушительные махинации тибетской религиозной политики [Рей 2004]. Как справедливо отмечает В. А. Иванова, такая децентрализация, с одной стороны, не позволяла развивать мощный, стандартизированный, академический механизм, какой был представлен в школах «новых переводов» – Сакья, Кагью и Гелуг, что также сделало трудным формулирование единой комплексной системы буддийского обучения и запрещало любую попытку создания единственной и последовательной «ортодоксальности». Организованное монашество в Тибете имеет тенденцию быть втянутым в соревнование за покровителей и пожертвования и выходить на политическую арену, соперничая за политическую власть и за любовь находящихся у власти. Как показывает история, эти три школы в то или иное время стремились к политической власти и поддерживали ее, иногда между ними происходили военные конфликты и каждая использовала свою «мирскую» власть против конкурентов. Напротив, приверженцы Ньингма всегда были наименее политически ориентированными, однако и они принимали участие в политических событиях, особенно XVI–XVII вв., но в специфичной им манере, применяя предсказания, магию и тайные тантрические ритуалы, направленные на подавление врага или защиту от негативных влияний со стороны противника. С другой стороны, децентрализация традиций Ньингма позволяла сконцентрироваться на индивидуальном творческом потен-

Философские исследования

циале, и такая структура была чрезвычайно гибкой, позволяя различным направлениям этой традиции расти и развиваться своим собственным способом [Иванова 2011]. Только во второй половине XVII в. под прямым патронажем V Далай-ламы и его регента последователи Ньингма начали строить большие центры, в т. ч. четыре главных в Тибете (Катхок, Пальюл, Миндролинг и Дзогчен). Еще два центра были более ранними – это монастыри Дордже Драк и Шечен, построенные в 1735 г. Каждая монастырская традиция была по-своему уникальна в сохранении и передаче какой-то определенной линии в рамках общей для школы Ньингма схемы. Все монастыри являлись держателями полного канона сутр Махаяны и тантр традиции устной передачи, а также учений терма и чистого видения. Необходимо отметить, что эти монастыри не достигли таких размеров, как монастыри Кагью или Гелуг и организационное обустройство в них проникло не слишком глубоко. Несмотря на появление монастырей, в школе Ньингма всегда существовало разделение на последователей строгой монастырской традиции, где упор делается на освоение текстов тибетского буддийского канона, школьных комментаторских традиций, и тех, кто стремился посвятить себя исключительно отшельничеству и тайным практикам буддийской психотехники, которые передавались от одного поколения другому, обычно в семьях, а также с помощью практиков, живущих в маленьких уединенных местах. Сущность учения последних концентрировалась на ежедневной тантрической практике, если они не были в уединении, и на уединении в отшельничестве, иногда многолетнем, когда это было возможно. Это определяющее традицию Ньингма разделение совершенно отчетливо просматривается и в ее современном состоянии [Введение… 1999: 328]. Параллельно продолжают существовать немонашеские общины, чего не встретишь в других школах.

170

Вестник БНЦ СО РАН

Напротив, в новых социокультурных условиях эмиграции носители традиции Ньингма сделали основной упор на сохранение исторически сложившейся школьной модели монастырского образования. Один из монастырей школы Ньингма «Намдолинг» стал одним из крупнейших монашеских образовательных центров в Индии. Образовательная программа, система обучения и монастырские правила полностью повторяют традиционную для Ньингма школьную модель. Специфической особенностью монастырского образования школы является то, что она делает акцент на изучение комментаторских традиций, в отличие от Гелуг, где в центре внимания находится институт школьного диспута. Ньингма использует философский диспут только для защиты своих школьных мировоззренческих позиций при публичном соприкосновении с представителями других школ. В Тибете традиция Ньингма не имела одного главу для всей школы. Но по прибытии в Индию, ньингмапинцы признали Дуджома Ринпоче (1904–1987), инкарнацию известного тертона Дуджома Лингпы (1835–1904), высшим иерархом линии. Отличительной особенностью школы является движение Риме, которое возникло на базе этой школы в XIX в. В самом понятии «риме» – букв. «неделимый», «не имеющий отличий» – отражена сущность этой формы передачи традиционного буддийского знания. Виднейшими теоретиками и вдохновителями Риме становятся представители монастырской ученой элиты трех школ тибетского буддизма – Кагью, Ньингма и Сакья. Основными причинами появления движения являлось доминирование школы Гелуг по всему Тибету, оттеснявшей другие школы на периферию. Их изолированность друг от друга приводила к утрате контакта и взаимодействия между последователями различных буддийских школ, а также к пренебрежению и игнорированию учительских традиций других школ. В известной степени появление движения Риме послужило вы-

Философские исследования

ражением борьбы за влияние на мирян между школой Гелуг с одной стороны и Ньингма, Кагью и Сакья – с другой. Сущность Риме, по мнению основателей движения, заключается в признании высокой ценности всех образовательных традиций, представляющих в совокупности «различные пути к одной цели», а основная идея – в постулировании абсолютной открытости любой традиции для каждого буддиста, вне его исходной принадлежности к какой-либо конкретной школе. Конкретно это нашло выражение в том, что учителя, разделявшие идеи движения Риме, узаконили за собой право давать посвящения в религиозные практики любой школы тибетского буддизма. До того считалось, что религиозные практики могут быть переданы только в рамках каждой конкретной школьной традиции. Последователи Риме утверждали, что помимо изучения и практики традиций собственной школы, необходимо также приобщаться и к другим традициям независимо от их школьной принадлежности, в отличие от Гелуг, которая строго запрещала своим адептам обращаться к иным наставникам. Базовым письменным источником движения Риме является сочинение Конгтрула Лодой Тхе «Пять великих сокровищниц», которое представляет собой компендиум текстов и наставлений по методам и теории практик, принятых в традициях различных школ тибетского буддизма [Ringu Tulku 1995]. Данный трактат ценен, прежде всего, тем, что в нем впервые получила письменное оформление новая, созданная именно в рамках движения Риме традиция передачи посвящений в практики различных школ тибетского буддизма от одного учителя, одновременно принадлежащего и к Риме, и к какой-либо из школ. Интерес к этому движению начал проявляться только во второй половине XX в., в связи с его проникновением на Запад, и само движение Риме упоминается в научных работах зачастую в связи с

171

Вестник БНЦ СО РАН

описанием современного состояния буддизма и его проникновения в западные страны, поэтому надо говорить об определенном изменении направленности движения. В современных научных исследованиях на Западе Риме трактуется как «несектарное», «эклектическое» или даже «экуменическое» движение. Однако такая трактовка содержит в себе существенное упрощение и в силу этого не отражает его специфику в той форме, как оно было представлено в Тибете. Хотя именно такое понимание привлекает западных адептов, примером чему служит создание сотни буддийских «центров Риме» во многих западных странах и трактующих его как версию буддийского экуменизма, направленного будто бы на преодоление школьных границ. Однако в тибетской буддийской традиции отсутствует модель организации общины Риме, поскольку нет догматических основ такой общины. Более того, создание «центров Риме» привело к утрате сущности этого движения: сохранения всех школьных традиций и соответствующих им общинных организаций, владения полнотой знаний одной из школьных традиций [Введение…1999: 346–349]. Таким образом, не имевшая популярности на своей родине школа Ньингма получила широкое распространение в западных странах в большей степени благодаря своим специфическим особенностям: наличием собственного своеоб разного канона и классификации тантр, большим вниманием к сакральным созерцательным практикам, открытостью и доступностью для буддистов-мирян, отсутствием строгой монашеской дисциплины и признанием других традиций. В настоящее время благодаря стараниям известных учителей Ньингма Пенора Ринпоче, Тартанга Тулку, Согьяла Ринпоче, Чога Ринпоче и других по всему миру возникли многочисленные ньингмапинские организации, институты, образовательные и медитационные центры. Многочисленным ученикам стали доступны традиционные тантриче-

Философские исследования

ские практики, которые получили большую популярность среди западных адептов, благодаря эзотерической стороне Учения, быстроте реализации состояния Будды и многообразию методов. В традиции Ньингма учителя редко бывают монахами, обычно они женаты и имеют детей. Этот аспект традиции особенно

172

Вестник БНЦ СО РАН

располагает к ней современных адептов, которые пытаются интегрировать буддийскую практику в свою повседневную профессиональную деятельность и семейную жизнь. Эта более или менее успешная интеграция является одной из ярких особенностей буддизма на Западе.

Работа выполнена при поддержке Российского научного фонда № 14-18-00444. Проект «Буддизм в социально-политических и культурных процессах России, Внутренней и Восточной Азии: трансформации и перспективы».

Литература Ringu Tulku. The Rime (Ris-med) Movement of Jamgon Kongtrul the Great // 7th Conference International Association for Tibetan studies. June, 1995 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.abuddhistlibrary.com/Buddhism/A%20-%20Tibetan%20Buddhism/Authors/ Ringu%20Tulku/The%20Rime%20Movement/THE%20RIME%20%28%20Ris-med%20%29%20 MOVEMENT.htm. Барадийн Б. Б. Буддийские монастыри / Б. Б. Барадийн // Orient. – Вып. 1: Буддизм и Россия. – СПб., 1992. – С. 61–116. Введение в буддизм. Сер. Мир культуры, истории и философии / ред. В. И. Рудой. – СПб.: Лань, 1999. – 384 с. Железнов А. И. О тибетских традициях в бурятском буддизме / А. И. Железнов // Тибетский буддизм: теория и практика / ред. Н. В. Абаев. – Новосибирск: Наука, Сиб. издат. фирма РАН, 1995. – С. 54–79. Иванова В. А. Религиозный и политический аспекты развития буддийской школы ньингма в Тибете в XVII–XVIII вв.: автореф. дис. … канд. ист. наук. – Краснодар, 2011 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://cyberleninka.ru/article/n/o-roli-shkoly-ningma-v-politicheskoy-i-religioznoy-zhizni-tibeta-1642-1735. Островская Е. А. (мл.) Тибетский буддизм / Е. А. Островская (мл.). – СПб.: Петербургское востоковедение, 2002. – 400 с. Рей Р. А. Нерушимые истины. Живая духовность тибетского буддизма / Р. А. Рей. – СПб.: АСТ, 2004. – С. 511 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.e-reading.by/ bookreader.php/1028733/Rey_Redzhinald_- Nerushimye_istiny.Zhivaya_duhovnost_tibetskogo buddizma.html.

УДК 243.321 ББК 86.35-4

А. М. Донец ФЕНОМЕН ВЕРЫ В СОТЕРИОЛОГИИ БУДДИЗМА МАХАЯНЫ Анализ тибетоязычных источников и религиозного опыта буддистов Центральной Азии приводит к заключению о наличии реализации в данной традиции буддизма специфического феномена базовой веры, который имеет сложную структуру, содержит ког-

Философские исследования

173

Вестник БНЦ СО РАН

нитивные, эмоциональные и волевые моменты, интегрирует различные виды веры и характеризуется тотальностью, определяя магистральное русло течения духовной жизни человека. Ключевые слова: буддизм, вера, личность, Гелук, мадхьямака, схоластика, сотериология, махаяна.

A. M. Donets THE PHENOMENON OF FAITH IN THE SOTERIOLOGY OF MAHAYANA BUDDHISM The analysis of the Tibetan texts and the religious experience of the Buddhists in Central Asia leads to the conclusion that in this tradition there is a realization of the specific phenomenon of the basic faith which has complex structure. It contains cognitive, emotional and volition aspects, integrates different types of the faith and is characterized by the totality defining the main course of the person’s spirit life. Keywords: Buddhism, faith, personality, Geluk, madyamaka, scholastic, soteriology, mahayana.

В

исследованиях сотериологии буддизма значительное место занимает учение о личности, пути ее совершенствования и духовных факторах, определяющих этот путь [Нестеркин, Донец 2015; Пупышева 2015; Донец, Нестеркин 2014; Донец 2015]. Особое и важнейшее место среди этих факторов занимает вера [Донец 2009: 62]. Вера – одна из фундаментальных характеристик человеческого бытия. Она сопровождает все проявления жизнедеятельности человека с самого его рождения, являясь непременным условием осуществления научения и практической деятельности, восприятия и воспоминания, переживания и коммуникации, теоретического познания и нравственного поведения, играя важнейшую роль в формировании его личности. Особую значимость вера приобретает в религиозных системах. Однако в современной буддологической и ориентированной на западного читателя буддийской литературе буддизм нередко трактуется как преимущественно атеистическая и адогматическая ре-

лигия, характеризующаяся доминированием этической ориентации и располагающая солидным арсеналом средств психофизического контроля. Соответственно, буддизм воспринимается как путь, не требующий веры, как метод достижения измененных состояний сознания или как способ стабилизации психики и тому подобное [Аюшеева 2015; Нестеркин 2009]. Многие западные последователи буддизма считают себя буддистами только на том основании, что занимаются буддийскими медитациями. Некоторые принимают обет прибегания к Трем Драгоценностям (Будде, Учению, Общине), но не признают перерождений и закона кармы. Иные увлекаются буддийским философствованием, не считая нужным соблюдать буддийские нормы поведения. Это приводит к тому, что создаются общины, которые именуют себя буддийскими, но живут по своим собственным правилам [Нестеркин 2016]. Такое понимание буддизма нередко транслируется и в конфессиональной образовательной системе [Аюшеева 2017; Нестеркин 2015].

ДОНЕЦ Андрей Михайлович – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник отдела философии и религиоведения Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: sn3716@gmail.com.

Философские исследования

У буддистов Центральной Азии подобные явления вызывают некоторое удивление, ибо ядром буддизма они традиционно полагают веру, которая служит фундаментом практики, сопровождает и пронизывает деятельность, разворачивающуюся на пути совершенствования и состоящую в реализации трех предметов обучения – нравственности, медитации и постижения истины [Щербина 2015]. В нашей статье мы постараемся на основе тибетоязычных источников раскрыть понимание этого феномена в центральноазиатском буддизме. В основание своей концепции веры (санскр. шраддха; тиб. dad�� pa�� ) буддийские философы Центральной Азии положили то ее определение, которое приводит известный индийский мыслитель Асанга (V в.) в фундаментальном труде по Абхидхарме – «Абхидхармасамуччае», а именно: «Что такое доверие – вера? Это глубокая убежденность, ясность и сильное желание тех вещей, которые являются реальными, имеют цену и возможны. Она функционирует как основа подкрепляющего интереса» [�� Ye�� shes�� rgyal�� mtshan...�� 1975: 38]. Своеобразие данной дефиниции заключается в весьма специфическом сочетании интегральности и многозначности: в ней указываются три основных предмета веры (то, во что именно верят), выступающие как аспекты, или моменты, объекта веры, – его реальность, ценность и возможность обретения, – а также устанавливаемые с точки зрения функции три аспекта веры (убежденность, ясность, желание), которые выделяются в три особые вида веры, связанные неким образом с тремя предметами веры и противодействующие трем видам неверия (ma dad pa) вместе с тремя видами опирающихся на них ложных взглядов (log lta). Первый аспект веры здесь называется «убежденностью». Но более адекватным данному контексту переводом соответствующего ему тибетского термина yid ches («ставший великим ум»,

174

Вестник БНЦ СО РАН

«доверяющий ум») будет «доверие». Выделяемая в качестве особого вида «доверяющая вера» (yid ches pa'i dad pa) имеет своим объектом закон кармы (преимущественно в его аспекте реальности, существования). Поскольку обычный человек не в состоянии установить реальность этого закона непосредственно, а умозаключения в данном отношении могут быть легко оспорены, то подобный индивид может признать тот закон только на основе доверия к другим лицам (Будде, святым), которые пользуются авторитетом и утверждают, что непосредственно ведают его. Второй аспект веры здесь именуется «ясностью». Соответствующий тибетский термин dang ba имеет также значение «чистота», а коннотативное – «прозрачность». Выделяемая в качестве особого вида «очищающая вера» (dang ba'i dad pa) имеет своим объектом Три Драгоценности, рассматриваемые главным образом в ценностном аспекте – как обладающие высшими достоинствами и способностью спасать прибегающих к ним существ. Данную веру уподобляют некоему драгоценному камню, очищающему мутную воду и делающему ее прозрачной, поскольку благодаря ей ум становится чистым и ясным. Третий аспект веры носит здесь наименование «сильного желания». Соответствующий тибетский термин mngon par 'dod pa означает «явное (полное) желание» или «полное признание». Выделяемая в качестве особого вида «явно желающая вера» или «полностью признающая вера» (mngon par 'dod pa'i dad pa) имеет своим объектом четыре истины святого (существует страдание, оно имеет причину, может быть прекращено, есть путь, ведущий к этому), трактуемые преимущественно в аспекте возможности их реализующего постижения. Поскольку данная вера полностью признает эти истины и подобное признание вызывает желание устранить две первые (в онтологической трактовке) – страдание и его причину и для этого реализовать

Философские исследования

две другие – путь и прекращение, то называется указанным термином. Эти три вида веры оказываются тесно связанными с прибеганием (skyabs 'gro) к Трем Драгоценностям, которое полагается «входной дверью» и сердцевиной буддизма [Dam chos rgya mtsho...: 7А], ибо через посредство ритуального акта прибегания становятся буддистами, а благодаря его практической реализации продвигаются по пути совершенствования. Непременными же условиями прибегания называют страх ('jigs pa) перед неизбежным для пребывающего в сансаре страданием и веру в Три Драгоценности [Там же: 15Б]. Подобный страх возникает как следствие веры в закон кармы и порождает сильное желание избежать страдания в будущем. Вера в Три Драгоценности как единственное Прибежище (skyabs gnas), способное радикально избавить от страдания, делает возможным осуществление указанного желания посредством акта прибегания. Три Драгоценности, отмечает Карти Лобсан Принлэй, служат внешней причиной спасения, ибо могут спасти и всегда проявляют свою благодетельную силу, которая, однако, почти никак не сказывается на существах, лишенных внутренней причины спасения и не реализующих прибегание. Этой внутренней причиной являются сильное желание спасения от страдания и вера в Три Драгоценности [Karti: 13А]. Только вместе эти два фактора могут побудить к прибеганию. Само же прибегание состоит в том, что на Три Драгоценности полагаются (bsten pa) с надеждой (re ba) на то, что они спасут [dGe 'dun bstan dar: 82А]. При этом произносят вслед за наставником сакральную формулу прибегания, благодаря чему, как полагают, производится посвящение (lung), наделяющее способностью действительно обретать Прибежище. Данная формула многократно повторяется и потом, причем нередко сопровождается созерцанием того, что должно происходить во время прибега-

175

Вестник БНЦ СО РАН

ния, а именно: визуализируется вхождение в реализатора исходящей от Трех Драгоценностей особой силы – силы благословения (byin rlads) в виде света или нектара, которые очищают от причин страдания (клеш, грехов, злых духов) и наделяют причинами блаженства (мудростью, благими качествами, заслугами) [Theg chen...: 5–6]. Практическая реализация прибегания, которой занимаются после первоначального ритуального акта прибегания во время посвящения и параллельно с его регулярным медитативным повторением, опирается на веру в четыре истины святого – Учение, проповеданное Буддой и претворенное Общиной. Стержневым здесь является процесс постижения Учения, подразделяемый на три этапа: 1) «слушание» (thos pa), или ознакомление с содержанием Учения; 2) обдумывание (�� bsam�� pa�� ) «услышанного», имеющее целью обретение убежденности в его истинности; 3) созерцание (sgom pa) установленных путем размышления истин, завершающееся их непосредственным видением. На первом этапе истинность Учения принимается на веру, на втором эта вера достигает силы убежденности, а на третьем ее объект обретает статус абсолютной достоверности. Таким образом, три вида веры выделяются в качестве своеобразных опор реализации прибегания, выполняя при этом также функцию «противоядия» (gnyen) от препятствующих прибеганию факторов – трех видов неверия вместе со связанными с ними тремя ложными взглядами, отрицающими закон кармы, Три Драгоценности и четыре истины. В рамках феномена прибегания эти виды веры оказываются связанными столь тесно, что приемлемо будет говорить об единой базовой вере, у которой акцент может делаться на разных аспектах и которая может относиться к разным объектам. Подтверждением служит, например, то, что веру в Три Драгоценности иногда называют доверяющей [Karti: 13Б].

Философские исследования

Основными предметами веры, согласно расширенной трактовке приведенного выше определения Асанги, служат элементы следующих трех пар: существует или не существует (вариант: является тем-то или нет), имеет ценность положительную или отрицательную, может быть обретено или нет [Дандарон 2000: 45]. Так, «доверяющая вера» признает существование закона кармы, положительную ценность благих деяний и отрицательную ценность греховных; считает невозможным избежать «вкушения» кармического плода, если деяние совершенно и ничего не предпринимается для уничтожения созданной таким образом кармы; полагает возможным избежать нежелательного плода, если не совершать деяния, служащего его причиной, и избавиться от негативной кармы путем покаяния и пр. При этом задействуются все три аспекта веры: первый вызывает признание, второй – успокоение, ясность и чистоту, третий – желание действовать определенным образом. Так, когда человек признает, что случающиеся с ним неприятности обусловлены совершением им в прошлых жизнях греховных деяний, то начинает относиться к ним как к неизбежным явлениям, в результате чего его сознание значительно успокаивается и проясняется. В соответствии со своей верой он принимает решение пребывать в нравственной чистоте и совершать только благие деяния. Это решение формирует установку, которая, с одной стороны, блокирует тенденции к недобродеяниям, что делает сознание более чистым, а с другой – побуждает к добродеяниям. Так, в сутре «Тайны Татхагаты», отмечает Нагарджуна, указывается, что благодаря вере в закон кармы не совершают недолжного даже ради спасения собственной жизни [Klu grub 1993: 151А]. Вера в закон кармы должна быть не формальной, а искренней, чтобы служить прочной опорой установки на соблюдение нравственной чистоты. Когда эти два элемента – вера и установка – задейству-

176

Вестник БНЦ СО РАН

ются постоянно, то становятся доминирующими факторами, которые определяют интегральную характеристику сознания в целом (kun slong). При этом вера порождает и поддерживает установку, а реализация установки в уме и поступках (bsam sbyor) оживляет и усиливает саму веру. Таким образом, вера здесь входит в некое целостное образование. Она возникает первой, а затем существует все время в рамках этого образования. Когда же подобное образование разрушается (главным образом из-за нежелания прилагать усилия к соблюдению нравственной чистоты), то вера теряется («вера без дел мертва»). Потом она может быть снова восстановлена путем особого акта и удержана при наличии решимости, установки и соответствующих деяний. «Доверяющую веру» полагают необходимым, но недостаточным условием возникновения «очищающей веры». Необходимым – так как только она может породить сильный страх и желание радикально избавиться от страдания, желание, которое стимулирует поиски того, что способно спасти. Но недостаточным, ибо в качестве подобного Прибежища могут быть избраны и не Три Драгоценности. Однако в рамках буддизма «очищающая вера» и порождаемое ею прибегание к Трем Драгоценностям представляются естественным дополнением «доверяющей веры». «Очищающая вера» признает существование Трех Драгоценностей, полагает их обладающими высшими достоинствами и считает возможным получить от них спасение. Благодаря подобной вере входят в сакральное духовное пространство буддизма и устанавливают контакт с теми сущностями, которые обычно не воспринимаются на ординарном плане («обличение невидимого», по христианскому определению). Поскольку восприятие является в известном смысле отражением воспринимаемого здесь – Трех Драгоценностей, обладающих совершенной успокоенностью, сияющей чистотой и лучезарной ясностью, – то и

Философские исследования

у воспринимающего должны возникать соответствующие качества. Поэтому и утверждают, что данный вид веры вызывает успокоение, прояснение и очищение сознания. Специфической особенностью «очищающей веры» является то, что она открывает три главных канала религиозного действования, без реализации движения по которым она может исчезнуть, а именно: 1) канал прибегания, 2) канал осуществления прибегания в практическом действии, 3) канал постоянного углубления единения с Прибежищем через развитие благоговения и почитания. В сутре «Тайны Татхагаты» указывается, что вера в Три Драгоценности «предваряет все благие дхармы» [Кимелев 1998: 151А]. Такую веру уподобляют великому герою, который идет впереди, устраняя преграды и опасности, прокладывая путь следующим за ним людям – благим факторам. И связано это, в первую очередь, с тем, что данная вера создает тенденцию к реализации акта прибегания, без которого, отмечает Дамчой Гьяцо, не дает желательного эффекта никакое применение буддийских методов [Dam chos rgya mtsho...: 42А]. Вера в Три Драгоценности вместе с опирающимися на нее надеждой и прибеганием создает эффект успокоенности, вызывает чувства защищенности, безопасности и уверенности. При этом может возникать иллюзия, что уже ничего не надо делать для освобождения. Однако пребывание в бездействии приводит лишь к тому, что исчезает эта триада (вера, надежда, прибегание). Поэтому в руководствах по прибеганию указывается на необходимость соблюдения прибегнувшим определенных правил, а именно – воздерживаться от совершения греховного, заниматься реализацией благого и проч. [Там же: 23А–40А]. Следовательно, данная триада должна быть дополнена установкой на практическую реализацию прибегания путем конкретного следования Учению. Поскольку же

177

Вестник БНЦ СО РАН

буддийское Учение в самом общем виде представлено четырьмя истинами святого, и эти истины могут быть постигнуты во всей полноте только святыми, то обычному человеку, прибегнувшему к Трем Драгоценностям, необходимо порождение третьего вида веры. Эта вера принимает существование четырех истин, что позволяет охарактеризовать ее как «доверяющую». Она признает отрицательную ценность двух первых истин (страдания и его причины) и положительную ценность двух других (прекращения и пути), благодаря чему устраняются сомнения в отношении того, каким именно образом следует достигать конечной цели – радикального избавления от страдания и обретения неизменного блаженства. Исчезновение сомнений вызывает успокоение сознания, возникает полная определенность и ясность в осознании своей ситуации. Это позволяет квалифицировать данную веру как «очищающую». Поскольку же подобная вера признает принципиальную возможность решения фундаментальной проблемы (избавления от страдания) и конкретные способы достижения этого, то вызывает сильное желание идти путем совершенствования. Поэтому указанная вера может быть названа «полностью желающей». Она тоже порождает определенную установку на соответствующую деятельность. Продвижение по пути совершенствования осуществляется благодаря реализации трех главных предметов обучения (bslab pa) – нравственности, медитации (bsam gtan) и постигающей истину мудрости (shes rab). При этом решение частных задач осуществляется на основе веры, которая признает нечто существующим и обладающим положительной ценностью, а также полагает возможным его обретение, что порождает интерес и стремление ('dun pa) достичь желаемого, а те, в свою очередь, стимулируют усердие (�� brtson�� '�� grus�� ), непосредственно обусловливающее применение соответству-

Философские исследования

ющих методов. С этой точки зрения вера оценивается как главный инструмент в реализации благого. Хотя в качестве особого психического элемента подобная вера и обладает известной независимостью, вследствие чего может даже принимать участие в реализации трех описанных видов веры, однако в процессе буддийской практики она интегрируется в систему базовой веры и функционирует в связи с ней и на ее основе. Таким образом, с точки зрения функции в базовой буддийской вере можно выделить три аспекта (признание – доверие, успокоение – прояснение, желание – стремление), каждый из которых известным образом соотносится с определенным предметом веры (существованием, ценностью, возможностью) – моментом, или аспектом, объекта веры. Акцентирование отдельных аспектов веры позволяет говорить о трех ее видах (доверяющей, очищающей, желающей), каждый из которых относится к одному из трех фундаментальных объектов веры (закону кармы, Трем Драгоценностям, четырем истинам). Хотя в каждом объекте веры выделяются в качестве предметов веры все три момента (существование, ценность, возможность), но акцент делается преимущественно на каком-то одном. И хотя каждый вид веры обладает тремя указанными функциями, акцентируется только одна. Наличие у веры момента желания вызывает необходимость формирования установки на определенный тип деятельности, а разрушение установки вследствие прекращения ее проявления в соответствующих деяниях приводит к исчезновению желания и веры. Поэтому каждый вид веры сочетается с конкретной установкой, конституируя целостное образование, определяющее интегральную характеристику сознания. Указанные виды веры реализуются в определенной последовательности. При этом каждый последующий вид веры вместе

178

Вестник БНЦ СО РАН

со связанной с ним установкой опирается на предшествующие, служат их естественным продолжением и дополнением, а предшествующие ориентированы на реализацию последующих. Следовательно, три вида веры вместе со своими установками и сопутствующими им факторами образуют целостную систему веры, которую можно квалифицировать как феномен веры. Хотя с точки зрения объектов и иных факторов в буддизме выделяются и другие виды веры, служащие опорой различных методов практики, но поскольку все они, как правило, формируются на основе данной системы и так или иначе подключаются и интегрируются с ней, то ее следует признать системой (феноменом) базовой веры – ядром буддийской религии. Она реализуется в судьбоносный для человека момент выбора и принятия буддизма, развивается и сопровождает его в дальнейшем, определяя базовую позицию и магистральное течение жизни. Подобный тип веры характеризуется тотальностью, ибо квалифицируется, по словам Ю. А. Кимелева, как целостное жизненное деяние человека, жизненная практика, которая опирается на фундаментальный выбор индивида и охватывает все важнейшие стороны его существования [1998: 7]. Поэтому все, что не соответствует системе базовой веры или находится за пределами создаваемого ею духовного поля, следует идентифицировать как небуддийское. Следовательно, многое из того, что на Западе трактуется как буддийское, с точки зрения буддийских философов Центральной Азии фактически не является таковым: это элементы духовной культуры, которые были отчуждены от буддизма, а затем включены и функционируют в рамках тех или иных традиций западной культуры. Подобные включения ведут к взаимообогащению различных культур, но их следует правильно идентифицировать.

Философские исследования

179

Вестник БНЦ СО РАН

Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 15-03-00804 «Самоопределение личности в буддийской религиозно-философской традиции».

Литература Аюшеева Д. В. Взаимодействие тибетского буддизма с западной культурой / Д. В. Аюшеева // Власть. – 2015. – № 6. – С. 106–110. Аюшеева Д. В. Современное буддийское образование в западном мире / Д. В. Аюшеева // Современные научные исследования и разработки. – 2017. – № 5 (13). – С. 43–47. Дандарон Б. Д. Письмо В. Репке / Б. Д. Дандарон // Легшед. – 2000. – № 5. – С. 44–45. Донец А. М. Базовая система дхармических категорий буддийских философов Центральной Азии / А. М. Донец. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2009. – 198 с. Донец А. М. Концепция «дхармы» как доктринальная основа буддийской персонологии / А. М. Донец // Современные проблемы науки и образования. – 2015. – № 2(2). – С. 609. Донец А. М. Онтология личности в тибетском буддизме / А. М. Донец, С. П. Нестеркин // Вестник Бурятского научного центра Российской академии наук. – 2014. – № 3. – С. 173–183. Кимелев Ю. А. Философия религии: cистемат (очерк) / Ю. А. Кимелев. – М., 1998. – 424 с. Нестеркин С. П. Основные тенденции развития буддизма в социокультурном пространстве России / С. П. Нестеркин // Вестник Бурятского государственного университета. – 2009. – Вып. 6а. – С. 16–20. Нестеркин С. П. Трансформация традиционной системы буддийского образования в контексте процессов глобализации / С. П. Нестеркин // Буддизм в контексте диалога культур: cб. ст. – Улан-Удэ, 2015. – С. 76–86. Нестеркин С. П. Социальная организация буддийского сообщества центральноазиат ского буддизма: формирование традиционной модели и ее современная трансформация / С. П. Нестеркин // Международный журнал прикладных и фундаментальных исследований. – 2016. – № 11(2). – С. 338–342 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://applied-research. ru/ru/article/view?id=10496 (дата обращения: 26.03.2017). Нестеркин С. П. Персонологические доктрины религиозно-философских школ индийского буддизма (по материалам тибетской доксографии) / С. П. Нестеркин, А. М. Донец // Современные проблемы науки и образования. – 2015. – № 2–3. – С. 184. Пупышева Н. В. Система ценностей в буддизме: источники ценностей и уровни развития личности / Н. В. Пупышева // Вестник Бурятского научного центра Российской академии наук. – 2015. – № 3. – С. 187–199. Щербина А. В. Б. Д. Дандарон: опыт буддийской критики современного научного мировоззрения / А. В. Щербина // Буддийская культура: история, источниковедение, языкознание и искусство: 6-е Доржиевские чтения. – СПб.: Гиперион, 2015. – 432 с. Dam chos rgya mtsho. dKon�� mchog�� gsum�� la�� skyabs�� '�� gro�� '�� i�� bya�� tshul�� rnam�� bshad�� (Дамчой Гьяцо. Объяснение способа прибегания к Трем Драгоценностям). – Ксил., 42 л. – Б.м. dGe 'dun bstan dar. �� bTan�� bcos�� mngon�� par�� rtogs�� pa�� '�� i�� rgyan�� rtsa�� '�� grel�� gyi�� spyi�� don�� (Гедун Тендар. Общее исследование «Абхисамаяланкары» Майтреи). – Ксил., 141 л. – Б.м. Karti. blo bzang 'phrin las. Nyi gzhon 'char ka ma'i 'grel ba (Карти. Комментарий на «Восхваление Амитаюса» Цонкапы). – Ксил., 18 л. – Б.м. Klu grub. mDo kun las btus pa (Нагарджуна. Избранные места из разных сутр). – Ксил., 67 л. (248В– 215А) // The Asian Classics Input Project Release Three. – Washington, 1993. Theg chen thun mong ma yin pa'i skyabs 'gro'i nyams len gyi snying po dngos grub kun 'byung bzhugs so (Сущность практики особого махаянского метода прибегания). – Ксил., 9 л. – Б.м. Ye shes rgyal mtshan. Ming in Buddhist Psychology // A Translation of Ye shes rgyal mtshan's “The Necklace of Clear Understanding” by H. V. Guenther, L. S. Kawamura. – Dharma Publishing, 1975.

Философские исследования

180

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 294 (5) ББК 86.39 (5)

Э. Л.-Д. Малзурова ОСОБЕННОСТИ РАСПРОСТРАНЕНИЯ УЧЕНИЯ О ЧИСТОЙ ЗЕМЛЕ НА ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕ Предпринята попытка дать сравнительный анализ учения о Чистой земле в Китае, Корее и Японии. Подробно рассматривается взаимодействие амидаизма с местными верованиями в каждом государстве, процесс приспособления культа Будды Амиды в новых условиях. В каждой стране учение приобретает своеобразные черты, продолжая сохранять основу доктрины и практики поклонения Будде Амиде. Изучение амидаизма сквозь призму времени и пространства позволит не только понять причины огромной популярности учения о Чистой земле, пути его распространения и трансформации, но, возможно, даст ответы на многие спорные моменты буддизма Махаяны. Ключевые слова: амидаизм, учение о Чистой земле, Амитабха, Амитаюс, Амида, Западный Рай, Сукхавати, школа Цзинту (Дзёдо), изначальный обет.

E. L.-D. Malzurova SPECIFIC FEATURES OF THE PURE LAND TEACHING DISSEMINATION IN THE FAR EAST This article attempts to provide a comparative analysis of the Pure Land teaching in China, Korea and Japan. The issue of interaction between Amidism with local religious beliefs and the process of adaptation of Buddha Amida to new conditions are scrutinized. In each country the teaching acquires specific features while keeping the doctrine’s foundation and practices of worshipping Buddha Amida. The study of Amidism through the prism of time and space allows to not only understand the reasons of the colossal popularity of the Pure Land teaching and ways in which it was spread and transformed, but also to possibly receive answers to many controversial issues of Mahayana Buddhism. Keywords: Amidism, Pure Land teaching, Amitabha, Amitayus, Amida, Western Paradise, Sukhavati, Jintu (Jodo) school, initial oath.

А

мидаизм – это направление буддизма, зародившееся в Индии, но наиболее широкое распространение и признание получившее в Дальневосточном регионе, Китае, Корее, Японии. Кроме того, амидаизм распространился в Юго-Восточной Азии, а именно во Вьетнаме. Термин «амидаизм» является производным от имени Будды Амиды. В источниках и трактатах Китая и Японии используется другой термин – Учение о Чи-

стой земле (кит. Цзинту-цзяо; яп. Дзё:докё). Первый термин чаще используется в западной литературе [Трубникова]. Центральными фигурами буддизма Чистой земли являются Будда Амитабха (санскр. Амитаюс/Амитабха, кит. Амито, яп. Амида) и Западная страна крайней радости (санскр. Сукхавати, кит. Цзинту, яп. Дзёдо – Чистая земля). Имя Амитабха (вторая форма – Амитаюс) означает «бесконечный свет» и «бесконечная жизнь» соответственно.

МАЛЗУРОВА Эрженэ Лопсон-Доржеевна – кандидат философских наук, м. н. с кафедры «Связи с общественностью, социология и политология» ФГБОУ ВО БГСХА им. В. Р. Филиппова (Улан-Удэ, Россия). E-mail: meld@ rambler.ru.

Философские исследования

Считается, что это два имени одного Будды. В Тибете эти имена означают двух разных Будд. В китайском же переводе разграничений между именами нет. Относительно разночтения имени Будды очень подробно пишет Е. И. Хантаева: «Тщательное изучение санскритского варианта Амида не может быть другим, чем Амитаюс или Амитабха. Тогда возникает вопрос, какое из этих названий является основным. “Амида” происходит из искаженного пракритского произношения санскритского слова “Амитаюс” и “Амитабха”, где выпадает последний слог, или он может редуцироваться в переходе с санскрита на пракрит, или он может потеряться в переводе с пракрита на китайский язык» [2000: 37]. Далее она, ссылаясь на Фудзита Котацу, пишет о том, что «хотя эти два термина имеют различные дополнительные оттенки («бесконечная жизнь» и «бесконечный свет»), буддийские источники используют их для обозначения одного и того же Будды. Сутра «Улян шоу цзин» делает упор на термин Амитабха, а сутра «Амито цзин» на Амитаюс. Соединение этих двух качеств, возможно, было продиктовано желанием составителей буддийских сутр придать большее значение превосходной силе Будды Амитабы» [Там же: 38]. Сложно не согласиться с автором, что при переводе сутр на китайский язык окончания имени Будды Амиды редуцировались. Анализ текста амидаистских сутр свидетельствует: два имени Будды Амиды имеют равное значение, следовательно, они использовались как эпитеты одного и того же имени. Чистая земля в общем виде может рассматриваться как вид рая. В отечественной научной литературе достаточно подробно рассматривается вопрос соотношения понятий Западного рая и нирваны. В раннем буддизме вообще не существует понятия рая в христианском смысле. Однако с течением времени идея Западного рая (сукхавати) приобретает широкую известность. Первоначально

181

Вестник БНЦ СО РАН

эти понятия различались, нирвана являлась конечной целью для всех живых существ как избавление от существования, от земных страданий, выход из сансарического круга. Западный рай считался переходным местом пребывания на пути к нирване. В некоторых интерпретациях Сукхавати это место, откуда легко достичь нирваны. Поэтому Западный рай не считался конечной целью верующего. Последующее развитие амидаизма в Китае «неоднократно ставило вопрос о тождестве нирваны и Чистой земли (Западный рай. – Э. М.) Будды Амитабы, однако рассматриваемый нами амидаизм периода VI–IX вв. еще не достиг уровня теоретических обобщений своей религиозной практики, имел ярковыраженную религиозную направленность, пользовался успехом преимущественно среди простолюдинов» [Янгутов 1995: 178]. Идею тождества нирваны и сансары можно проследить в канонической литературе. «Как объясняет Чистую землю великий учитель Дхармы Васубандху, Чистая земля находится в полном согласии с “таковостью” или с сущностью Дхармы, и Будда, постигнув истину, проявляет эти прекрасные украшения своих земель для защиты существ в сансаре. Другими словами, Чистая земля является “трансцендентальной” областью, гармонирующей с истинной пустотой “или идеальной областью Нирваны”» [Хантаева 2000: 146]. В Китае, Корее и Японии существует несколько сотен тесктов, в которых присутствует описание Чистой земли Будды Амитабхи. Основу учения составляют три сутры, пришедшие из Индии: «Большая Сукхавати – Вьюха-сутра» (Большая сутра о Стране крайней радости), «Амитабха-сутра», или «Малая Сукхавати – Вьюха-сутра» и «Амитаюрдхьяна-сутра» (Сутра созерцания Будды бесконечной жизни). Учение о Чистой земле проникает на территорию Китая из Северной Индии примерно в начале новой эры. Постепенно это учение приобретает широ-

Философские исследования

кую популярность среди рядовой массы верующих в силу простоты идеи спасения и практики поклонения. Однако по мере распространения учения в Китае возникали определенные трудности приспособления амидаизма. Существенной преградой проникновения новых идей служил перевод сложных буддийских сутр на китайский язык, обусловленный определенными искажениями теорий, терминов и категорий. Потребовались усилия не одного поколения переводчиков, чтобы выработать четкие эквиваленты санскритским словам. В рамках статьи представляется целесообразным уделить внимание вопросу взаимоотношения учения о Чистой земле с религиозными верованиями, которые занимали прочное положение в китайском обществе того периода. Приобретая в Китае новых адептов, буддизм неизбежно соприкасается с конфуцианством, которое на тот момент было также достаточно популярным. В конфуцианстве основное место занимают вопросы этики, морали, нравственной природы человека, а также принципы управления государством. Многие положения конфуцианства противоречили нормам буддизма. «Например, буддисты в жизни видели лишь страдание, зло, а для воспитанного в конфуцианских традициях китайца жизнь – это главное, что стоило ценить. Для буддиста основное существование – на том свете, а для китайца – на этом. Буддизм проповедовал эгоизм, в его первоначальном учении ценность имела только сама личность и ее карма. Для китайца это было совершенно неприемлемо: роль семьи, культ предков всегда вытесняли личность, индивида на второй план» [Янгутов 1995: 306]. Различия в столь важных вопросах мироздания в значительной степени затрудняли распространение буддизма. Прагматизм китайцев как этническая особенность во многом послужил благоприятным условием для укоренения учения Будды Амитабхи. Китайские будди-

182

Вестник БНЦ СО РАН

сты в массе своей все-таки не принимали идею нирваны и связывали свое будущее не с исчезновением, а с райскими благами. Идея о Западном рае пользовалась успехом у китайских буддистов. Первые успехи амидаизма зависели от покровительства даосизма, некоторые положения даосской религии имели схожие параллели с амидаизмом. Даосская религия зародилась в IV в. до н. э. и уже на рубеже нашей эры оформилась как целостное учение. По представлениям даосов, всем миром сверхъестественных сил правит Нефритовый император – высшее божество даосской религии. Второй по величине в даосском пантеоне была богиня Западного неба Сиванму. Сходство идеи Чистой земли, находящейся на Западе, и веры китайцев в богиню Сиванму облегчало постепенное укоренение амидаизма в китайском обществе [Васильев 2001: 154]. Таким образом, даосизм способствовал усвоению иностранных веяний, не теряя при этом своей самостоятельности. В Китае начало подлинному культу Амитабхи положил Хуэй Юань. Хуэй Юанем представлено монастырско-медитативное направление школы Чистой земли, с его именем связана целая эпоха в истории китайского буддизма. Он получил конфуцианское образование, затем увлекался даосизмом и наконец пришел к буддизму. Хуэй Юань не был большим ученым, не углублялся в комментарии и трактовку усложненных буддийских текстов. В основном его деятельность была направлена на популяризацию учения. Хуэй Юань, как и его предшественники, обогащал амидаизм за счет конфуцианских и даосских идей. Хуэй Юанем официально был поставлен вопрос об отношениях между государством и буддийским духовенством. В буддийских монастырях сосредотачивалось большое количество населения, которое не платило налогов, что весьма ощутимо ударяло по казне государства, поэтому уход мирян в буддийскую общину требовал жесткого контроля государ-

Философские исследования

ства. Другой стороной этого вопроса являлись привилегии монахов. Например, должен ли монах кланяться представителю государственной власти, включая императора, обязан ли являться куда-либо по первому зову властей. Во всех этих вопросах Хуэй Юань занимал решительные позиции: никаких поклонов, налогов и визитов он не признавал, а его влияния и авторитета было достаточно, чтобы добиться от властей уступок. Амидаистская традиция в Китае связана с именем Тань Луаня (476–542). Вызывает особый интерес его попытка связать учение амидаизма с даоскими понятиями. В его биографии указывается, что в результате постоянной болезни Тань Луань был занят поиском бессмертия. Именно им в буддийское учение был внесен ряд даосских методик достижения долголетия. Еще одним видным популяризатором школы Цзинту был Шань Дао (613– 681). В основной своей работе – в комментариях к «Амитабха-сутре» он выделяет пять основных действий, которые могут привести к возрождению в Чистой земле: 1. Произнесение имени Будды. 2. Воспевание сутр. 3. Созерцание Будды. 4. Почитание образа Будды. 5. Восхваление Будды [Сидихменов 1987: 153]. Воспевание сутр – сложное и непонятное занятие для простых мирян, требующее дополнительных знаний и умений. В японском варианте в хэйанском периоде сохраняется усложненность практики, чтение сутр здесь также присутствует. Поэтому можно сказать, что ранний амидаизм Китая и Японии развивался одинаково, по крайней мере, существуют некоторые сходства в практике культа. В период наивысшего расцвета буддизма в эпоху династии Суй (VI– VII н. э.) и Тан (VII–IX вв. н. э.) традиции амидаизма окончательно сформировались в самостоятельную школу Цзинту.

183

Вестник БНЦ СО РАН

Немаловажную роль в распространении амидаизма сыграла социально-экономическая обстановка в стране того периода. Крайне нестабильное положение экономики усугублялось часто потрясавшими Китай эпидемиями и голодом. В этих условиях широкую популярность приобретает учение Будды Амитабхи, дарующее спасение всем, кто практикует истинную веру в него и в его Чистую землю. Вот что по этому поводу пишет Е. И. Хантаева: «Причина такой популярности заключается в том, что ранние учения Будды были направлены на опору на собственные силы и самоосвобождение, сутра Чистой земли придает особенное значение не своим собственным усилиям, а силе Амитабы. Считалось, что само по себе каждое живое существо недостаточно сильно, чтобы справиться с проблемой достижения спасения: оно должно зависеть от другой силы, большей, чем собственная, и в Чистой земле это другая сила представляется Амитабой» [1998: 152]. Довольно простая формулировка теоретической стороны учения позволила амидаизму занять прочную позицию в среде верующих. Если рассматривать регион распространения амидаизма, невозможно не затронуть Корею. Благодаря своему географическому положению, Корейский полуостров не мог оказаться в стороне от буддизма. Территориальная близость к Китаю способствовала обмену информацией, развитию тесных контактов в области политики, экономики и культуры. Буддизм в целом проник в Корею из Китая, этой версии придерживаются многие исследователи. «В Корею буддизм пришел из Китая, и потому корейский буддизм ближе всего к китайскому, унаследовав особенности, приобретенные на китайской почве. Правда, некоторые южнокорейские буддологи допускают возможность того, что (как это ни парадоксально) буддизм мог попасть в Корею, в частности в Когурё, минуя Китай, непосредственно из Центральной Азии (в подтверждение этой мысли упомина-

Философские исследования

ются сидящие изображения Майтрейи из Когурё и Пэкче, никогда не встречающиеся в Китае и Корее), тем не менее китаизированный в целом характер пришедшего в Корею буддизма ни у кого не вызывает сомнений, и теснейшая связь китайских и корейских сект совершенно очевидна» [Хантаева 1997: 80]. История буддизма в Корее тесно переплетается с политической историей страны. Такое положение дел характерно не только для данного государства, но для всего Дальневосточного региона. Политическая ситуация в стране в период проникновения и распространения буддизма была довольно нестабильной. Дело в том, что на территории Корейского полуострова в тот момент существовало три самостоятельных государственных объединения: Когурё, Пэкче и Силла, и этот период в истории называется периодом трех государств. С этнической точки зрения, эти государства в целом были однородны, однако так сложилось исторически, что противоборствующие родовые племена не смогли объединиться в одно государство до проникновения буддизма. По этой причине раздробленность Кореи, которая сохранялась в течение длительного срока, приблизительно III–IV вв., сыграла существенную роль в ее истории, внеся свои особенности в развитие государства. Существование трех государств на территории расселения одного этноса дало возможность близлежащим странам активно вмешиваться в политику Силла, Пэкчё и Когурё, что, в конечном счете, мешало объединению Кореи под одним началом. Правители корейских государств то и дело прибегали к союзам с третьими странами в борьбе за гегемонию. Во второй половине IV в. Когурё вступает в войну с Пэкче, в 392 г. установился временный союз Когурё с Силла против Пэкче и Японии. Однако в V в. ситуация изменилась, постепенно Силла и Пэкче объединились против усилившегося Когурё. Во второй половине VI в.

184

Вестник БНЦ СО РАН

давление со стороны Когурё уменьшилось, что было связано со сменой когурёского правителя: после воинственного вана Квангэтхо пришел его преемник Чансу. VI век в целом можно охарактеризовать периодом обороны Силла и Пэкче против Когурё. По мнению С. В. Волкова, со второй половины IV в. по вторую половину VI в. корейские государства не вступали в союзнические отношения с Китаем и Японией, и это время можно выделить в отдельный период. Начиная с 550 г. Силла, достаточно окрепшее, переходит в наступление и может противостоять и Пэкче, и Когурё. Стремясь сломить ход военных действий, Силла пытается заключить договор о помощи с Китаем. Когурё и Пэкче время от времени выступают как союзники против Силла. В 660 г. после длительных войн государство Пэкче прекращает свое существование. После падения Пэкче Танский Китай сосредотачивает все свое внимание на борьбе против Когурё. В 668 г. Когурё было разгромлено. Территория Пэкче отошла под власть китайского императора, а Когурё было превращено в наместничество Китая. Такой раздел территории Силла не признало, и начались новые военные действия, в результате которых усилиями силласцев было разгромлено марионеточное государство Пэкче. В 735 г. Китай признал завоевания Силла – так начинается период объединенного Силла. Время проникновения буддизма в Корею совпадает со временем становления централизованного государства. Экскурс в историю позволит более четко представить ситуацию в стране на момент проникновения и развития буддизма и дать более полную оценку его роли. Буддизм проникает в Корею в IV в., однако формирование отдельных буддийских школ относится к VIII в. В летописях корейских государств сохранились сведения, касающиеся визитов официальных представителей из Китая: «В 372 году, во 2-й год правления Сосуримвана, буддийский монах Сундо, посланный ваном китайского государства Цяньцинь

Философские исследования

(эпоха Цинь), привез с собой изображения Будды и священные буддийские книги и начал проповедь буддийского учения» [Волков 1985: 31]. Период проникновения буддизма совпадает со временем становления единого государства в Корее. Распространение мировой религии на Корейском полуострове идет «сверху», о чем свидетельствует акт передачи буддийских реликвий и сутр от китайского вана. Дальнейшее изучение также показывает активное вмешательство и поддержку господствующего класса. «Суть буддийской философии периода трех государств сводилась к рассмотрению объективно существующего материального мира как чего-то иллюзорного, как некой лишенной содержания иллюзии, а возможность избавления существующего мира от страданий и достижения вечного счастья была обусловлена лишь религиозным воспитанием духа. Таким образом, буддийская философия являлась проповедью избавления любых желаний существовавшего мира, подавления всех выступлений классового протеста и поддержки существовавших порядков. Именно поэтому буддизм получил поддержку и покровительство господствовавшего класса» [Там же: 32]. В среде буддийских верующих учение о Чистой земле пользуется особой популярностью. Одной из причин этого наряду с простотой культа Е. И. Хантаева выделяет именно отход от первоначального буддизма: «Так, уже Х. Хакманн, специалист по буддизму как религии, отметил три важнейших расхождения между первоначальным буддизмом и верой в Чистую землю: замена нирваны верой в потустороннее блаженство, упование на помогающее божество и вера в силу воздаяния к этому божеству как основное средство достижения спасения или перерождения в Чистой земле – Западном раю Будды Амитабхи» [цит. по: Хантаева 1997: 83]. Наиболее известными деятелями периода трех государств являются Вон Хё и Ый Сан, которые распространяли пре имущественно буддизм Махаяны. Вон Хё

185

Вестник БНЦ СО РАН

внес огромный вклад в развитие буддийской философской мысли в Корее. Его перу принадлежит большое количество работ: «Симпунхва чэннон», «Кымган саммэ кённон», «Хваомкёнсо», «Пульсоль амита кёнсо» и др. [Волков 1985: 34], где отражены основополагающие идеи души, идеи субъектно-объектной реальности. «Махаянский буддизм полон глубокого, неисчерпаемого смысла, который лишен конкретного своего выражения и заложен в душе человека; он непостижим с помощью пяти чувств, ему невозможно придать форму, поскольку он присущ лишь миру души. Он пронизывает любое малое, как бы ни был велик сам, и заполняет безграничное пространство, как бы ни был мал». На примере данного автора можно заключить следующее: идеи Махаяны получают свое развитие в условиях развивающейся государственности. Ван Хё в работе «Пульсоль амита кёнсо» излагает мысль о том, что «ад и рай – в одной душе; жизнь и смерть – едины в нирване» [Там же: 35]. Впервые в литературе появляется противопоставление ада и рая. Подобную цитату можно интерпретировать как знаменитое тождество сансары и нирваны, а также здесь присутствует идея-концепция присутствия Будды во всем. Жизнь и смерть в своей совокупности дают нирвану, следовательно, все едино. Если рай, так же как и ад, присутствует в одной душе, то необходимо открыть в себе рай. Теоретические выкладки Ван Хё невольным образом наталкивают на аналогии в японском буддизме. Схожие мысли находим у Иппэна, Ренина. В трудах Ван Хё фигурируют идеи ада и рая, что говорит о зачатках амидаизма [Там же]. В дальнейшем амидаизм приобретает известность, выделяется в отдельную школу. Корейский амидаизм по своему содержанию существенно не отличается от китайского: учение базировалось на сутрах Чистой земли, объектом поклонения был Будда Амитабха, спасение соотносилось с достижением Западного рая с помощью произнесения имени Будды Амитабхи. «В VII в. (с этого времени все

Философские исследования

сведения относятся к Силла) наиболее популярным божеством становится Амитабха. Во второй половине века были изготовлены четыре каменные статуи этого бодхисаттвы: три в 673 г. и одна в 689 г. В 689 г. изображения Амитабхи и Авалокитешвары были посланы в Японию» [Волков 1985: 86]. В итоге следует подчеркнуть, что в целом амидаизм в Корее не приобретает широкого, массового характера, как это было в Японии и Китае. Это связано, в первую очередь, с тем, что в Корею амидаизм проникает в период феодальной раздробленности, страну раздирали войны между тремя государственными объединениями, нередко сопровождавшиеся вмешательством соседствующего Китая. Культурный обмен между странами все же продолжался, осуществлялись религиозные миссии. Деятельность миссионеров была направлена на распространение источников, но на разработку своих концепций и своего видения доктринальных установок амидаизма у них не оставалось возможности. Амидаизм в Корее, по нашему мнению, в эпоху средневековья оставался на уровне культа. Тем не менее изучение учения о Чистой земле в данном регионе было бы неполным без Кореи. Сам факт распространения амидаизма в Корее свидетельствует о том, что в Японию он проникает через Корейский полуостров. В Японию учение о Чистой земле проникло в VI в. н. э., и Будда Амитабха занял видное место в японском буддийском пантеоне. Многие положения учения, попав на японскую почву, продолжают трансформироваться, приобретая новые черты. К моменту проникновения амидаизма в Японию там уже существовали сложившиеся традиционные верования. Синтоизм в этот период переживал глубокий кризис, объясняемый тем, что правители Японии в политике централизации власти не находили поддержки в синтоизме как идеологической опоре. «Недостаточная оформленность синто-

186

Вестник БНЦ СО РАН

истской догматики, свойственный буддизму махаяны курс на включение местных культов в свою религиозную систему создали в дальнейшем положение, когда открытые конфликты между приверженцами синтоизма и буддизма были скорее исключением, чем правилом» [Чон Чин Сок и др. 1996: 139]. На начальном этапе распространения амидаизм приспосабливается к местным условиям, что в конечном итоге способствовало его укоренению. Например, «на статуе Амиды (Амитабхи) храма Кансиндзи в Кавати сохранилась надпись 598 г., свидетельствующая о том, что статуя выполнена по заказу вдовы, оплакивающей своего мужа, с тем чтобы муж и семь поколений его предков родились в «чистой земле», владыке буддийского рая» [Мещеряков 2002: 92]. Впоследствии ритуал амидаизма претерпел значительные изменения. Этот пример является свидетельством того, что под непосредственным влиянием синто Будда Амитабха становился не универсальным помощникомспасителем, а покровителем конкретного рода [Чон Чин Сок и др. 1996: 145]. Данное явление носило временный характер, затем амидаизм выходит за рамки культа предков и приобретает статус религии, обладающей политической силой и влиянием. Многие буддийские храмы располагались неподалеку от курганных захоронений и священных для синтоизма горах. Поскольку синтоистские боги считались хозяевами определенной местности, при строительстве буддийских храмов или образовании сангхи необходимо было заручиться поддержкой местных божеств. Процессу постепенного вытеснения синтоизма силами буддизма способствовал ряд причин, одной из которых стало разное отношение к коллективному и индивидуальному. «Для синтоизма человек как таковой был не столь важен, и общение с богами, как и общий модус поведения, носило не индивидуальный, а коллективный характер. Человек этот,

Философские исследования

между прочим, жил и чувствовал. Основу поведения и ориентации человека в новом, переросшем рамки общины социуме, а именно в государстве, где возникает потребность в регулировании отношений между людьми вне зависимости от родоплеменной принадлежности, составил буддизм, принесший с собой богатую литературную традицию» [Мещеряков 1987: 104, 105]. Это время для истории синтоизма характерно как время затухания, национальная религия находится как бы в тени «заокеанской» религии, «одним из решающих факторов успешного внедрения буддизма в японское общество было отсутствие в то время на островах конкурентоспособной идеологии. Экономический, социально политический и культурный уровень развития страны препятствовал распространению конфуцианства и превращению его в государственную идеологию, хотя японцы познакомились с ним примерно в то же время, что и с буддизмом» [Он же 1988: 38]. Среди факторов, способствовавших распространению как амидаизма, так и буддизма в целом, по мнению А. Н. Мещерякова, выделяются функциональные различия двух религий. Каждая религия выполняла различные социальные и идеологические функции и обслуживала различные сферы практической и интеллектуальной деятельности. В сфере влияния синтоистских богов находились силы природы, те или иные явления природы объяснялись волей японских богов, ками. Также во власти синтоизма находились конкретные территории: горы, водоемы, реки и т. д. В отличие от синтоизма, буддизм обладал стройной системой религиозных постулатов и принципов. Кроме того, махаянская концепция ада и рая была весьма притягательна для простых людей. «Неразработанность в синтоизме концепции посмертного существования и воздаяния (в синтоизме любой человек вне зависимости от своих прижизненных деяний со своей смертью становится предком, т. е. объектом поклонения для

187

Вестник БНЦ СО РАН

своих потомков) также способствовала принятию буддийских представлений в этой сфере – концепции буддийского рая и ада прочно вошли в японскую культуру». Народ искал забвения от тревог и сумятицы текущей жизни. Эта идея оказалась очень созвучной эпохе. За земные страдания вполне справедливой наградой казалась райская жизнь, обещанная амидаизмом [Чон Чин Сок и др. 1996: 140]. К XII в. относится наивысший рассвет японского амидаизма. В это время Японию потрясали серьезные общественно-политические и экономические катаклизмы. С IX в. значение политической власти императоров уходит в прошлое. Представители аристократического дома Фудзивара фактически стали у руля управления государством. При регентах Фудзивара буддизм превращается в государственную религию. Центр административного руководства переместился в буддийские монастыри, так что буддийское духовенство сосредоточило в своих руках огромную власть. Впервые в истории Японии была установлена новая форма правления – сёгунат, существовавший параллельно с императорской властью. К этому времени император потерял былое положение и страной фактически управляли чиновники и военные. В Японии сложилась непростая внутриполитическая расстановка сил: с одной стороны император, потомок Аматэрасу, с другой – военная ставка бакуфу во главе с сёгуном. В области внешней политики положение японского государства было также крайне нестабильно. «Япония впервые сталкивается с военной угрозой извне. И как проникновение буддизма вызвало рефлексию по поводу синто, так и угроза монгольского вторжения побудила элиту общества задуматься о том, что есть Япония. Чудом дважды спасенная – в 1274 и 1281 гг. – от вторжения благодаря внезапно разразившимся тайфунам, которые и были названы “божественным ветром” (камикадзэ), Япония задумыва-

Философские исследования

ется над тем, что ее отличает от всех других стран, какова ее духовная сущность. Именно в эту эпоху возникает концепция Японии как “страны ками”, благодаря защите которых она устояла» [Игнатович, Светлов 1989: 318]. Данные обстоятельства усугубляли обстановку в Японии и способствовали распространению представлений о наступлении века «конца закона», которые проникали в Японию еще в начале XII в. Изменения, произошедшие в обществе, в конечном итоге и обусловили новые тенденции в духовной жизни страны. Отличительной чертой японского буддизма является его государственный характер, чего мы не можем сказать о Китае. «Это учение и раньше имело могущественных покровителей, вплоть до самих членов царского рода: принц Сётоку, например, явился его рьяным пропагандистом и насадителем. И после реформы царский дом продолжал покровительствовать буддизму, причем это покровительство имело свою особую политическую подоплеку» [Накорчевский 2003: 244]. В период Камакура появляется так называемый буддизм нового типа, он представлен тремя течениями: амидаизмом, дзэн-буддизмом и школой Нитирэна. Выделяются «две важные особенности новых буддийских школ. Во-первых, ни экономически, ни политически они не были связаны с императорским двором и окружавшей его аристократией. Вовторых, их идеологи пропагандировали свои учения в век “конца закона” в качестве панацеи от всех бед» [Мещеряков 1988: 51]. Появление нового слоя общества привело к необходимости его идеологического обоснования. Сёгунат как система власти нуждался в религиозной поддержке, которую можно было найти в новых буддийских школах [Там же: 50]. Популярность амидаизма в Японии можно понять в контексте истории проникновения буддизма в Японию, его причастности к политическим действиям императорского дома. Амидаизм проник в Японию из Китая в VII–IX вв. Мно-

188

Вестник БНЦ СО РАН

гие положения амидаистской догматики были заимствованы из китайских школ Цзинту, Тяньтай, Хуаянь. Однако ни в коем случае нельзя говорить о полной идентичности учения в двух странах. «Японский амидаизм не копирует китайский, его проповедники Какубан, Хонэн и особенно Синран выступали за предельно упрощенную практику верования, давали ей, вместе с тем, собственное философское обоснование» [Конрад 2003: 9]. Общим для амидаистов Японии и Китая является конечная цель – спасение именно в Чистой земле Будды Амитабхи. Если в раннем буддизме идея нирваны как заключительного этапа достижения истинного спасения занимала в этом вопросе главную роль, то в последующем учении амидаизма Чистая земля становится тождественной нирване. Таким образом, наблюдается своеобразный отход от официальной догматики, в этом заключается отличительная черта амидаизма. «В буддологии различают два основных типа амидаизма: учение о возрождении в “чистой земле” при помощи Будды Амиды и учение о выявлении в себе “природы будды” при помощи медитирования, объектом которого является Будда Амида» [Козловский 1998: 181]. Классическим примером первого вида является учение Хонэна и его последователей, в хэйанский период развивается амидаизм второго вида, к которому можно отнести школу Юдзу нэмбуцу. Одним из ранних приверженцев амидаизма в Японии был Гэнсин, его перу принадлежит труд «Одзёёсю» (Сущности перерождения в Чистой земле). Эта работа оказала большое влияние на распространение идей амидаизма в Японии. Ревностным последователем амидаизма стал Хонэн, или Гэнку (1133–1212). «Хонэн был сыном провинциального самурая из провинции Мимасака. Отец его погиб в сражении, но перед смертью умолял сына не мстить за него, а стать буддийским монахом. В 13-летнем возрасте юноша отправился на гору Хиэй, где изучал доктрину школы Тэндай, и в 15 лет принял монашеский постриг. Затем

Философские исследования

он стал последователем Дзигэна Эйку, ученика Рёнина, и идеи последнего, несомненно, сильно повлияли на формирование мировоззрения молодого монаха. Хонэн изучил также основы школ Хоссо и Сингон, пятикратно полностью прочел буддийский канон, но так и не смог обрести душевного равновесия. Знакомство с трактатом Гэнсина “Одзё ёсю” (Основы учения о возрождении в раю), должно быть, явилось переломным моментом в его духовной жизни. Хонэн пришел к выводу, что в жестокую кровопролитную эпоху, в которую ему выпало жить, “путь мудрецов” (сёдо), заключавшийся в соблюдении буддийских заповедей, изучении сутр и совершении благих деяний, не может быть ни достаточно эффективным, ни достаточно быстрым. Мир вступил в эпоху “конца закона”, поэтому единственно действенным средством, по мнению Хонэна, должны быть безграничная вера в милосердие Будды Амиды и обращенные к нему молитвы с просьбой о последующем возрождении в Чистой земле» [Игнатович 1988: 201]. Основной упор он сделал на практику нэмбуцу и исключил все другие практики. Его главные последователи, к которым обычно относят шесть человек, в той или иной мере не согласились с таким категоричным отрицанием. Некоторые из них включили обычные буддийские практики в качестве дополнительного элемента к практике нэмбуцу, другие же более строго подчеркивали исключительность этой практики. Учение Хонэна подверглось преследованиям со стороны старых влиятельных буддийских школ, таких как Тэндай и Сингон, за свое отрицание пышных обрядов этих школ, более простой и индивидуалистический подход к освобождению, не требующий посредства многочисленного духовенства. Хонэн и его ученики были сосланы в отдаленные провинции, некоторые были казнены. Однако его учение получило широкое распространение среди простого народа и малоимущих. Популярность идей Хонэна во многом объяснялось его личны-

189

Вестник БНЦ СО РАН

ми качествами: искренностью, убежденностью, сочетающейся с мягкостью и доброжелательностью, простотой аргументов (подробно о Хонэне см.: [Там же]). Одним из учеников Хонэна был Синран (1173–1263), основатель самого радикального направления в японском амидаизме – школы Дзёдо Синсю (Истинной школы Чистой земли), или просто Синсю. Основными трудами Синрана являются «Учение, практика, вера, постижение истины» (яп. Кёгёсинсё) и «Значение однократного и многократного моления» (яп. Итинэн Танэн бунъи). Постепенно Синран отошел от взглядов Хонэна. В процессе эволюции своих идей Синран пришел к выводу, что единственно истинным является 18-й обет Будды Амиды (из 48 данных им) – обещание спасти всех без исключения живых существ, уверовавших в его спасительную силу. Этот 18-й обет Синран считал самым важным, важнее чем 19-й и 20-й. Согласно этим обетам, возродиться в Чистой земле могут лишь те, кто в земной жизни совершает благие деяния (19-й обет), или же те, кто усердно взывает к помощи и строго соблюдает заповеди (20-й обет). Опираясь на 18-й обет, Синран полностью отрицал возможность спасения за счет собственных сил верующего и утверждал, что единственный способ возродиться в Чистой земле есть возглашение имени Будды Амиды: «Наму Амида буцу!» (Слава Будде Амиде!). Синран не признавал свою школу в полном смысле этого слова. В ней отсутствовали учителя и ученики как таковые. Своих учеников Синран называл друзьями и не делал никакой разницы между собой и своими последователями. Такое обращение было совершенно новым явлением, которое можно считать японским нововведением. После его смерти его последователи начинают борьбу за право называться учениками Синрана, что при жизни он категорически отрицал. Сама по себе трактовка амидаизма у Синрана значительно отличается от других школ и заслуживает пристального внимания. В своем труде «Учение, прак-

Философские исследования

тика, вера, постижение истины» он не только знакомит с классической доктриной учения, но и вносит в нее собственные дополнения. Например, Синран выдвинул новую идею о структуре Чистой земли, различал в ней истинную землю воздаяния (син дзицу ходо) и условную землю (хобэн кэдо). В первой рождается подлинно верующий адепт, а во второй – еще испытывающий сомнения в спасительной силе Будды Амиды. Относительно догмата об ипостасях Будды Синран, как и китайский амидаист Тань Луань, утверждал, что Будда Амида находится в теле Дхармы и в теле воздаяния (т. е. в Чистой земле) одновременно. Дело в том, что возвышение Чистой земли, где находится Будда в теле воздаяния, приводит к постепенному равенству тела Дхармы и тела воздаяния. Одним из приверженцев Синрана считается Иппэн. Весьма оригинальные взгляды выделяют этого проповедника среди всех остальных последователей Синрана. Иппэн рассматривал Чистую землю не как определенную территорию, которая находится далеко на Западе, а как особое состояние сознания человека. Чистой земли можно достичь усилиями мысли [Конрад 2003: 26]. Такое понимание спасения является завуализированным, но все же отходом от положений Синрана, поскольку фактически Иппэн призывал опираться на свои силы. Главный акцент сторонники данной школы делают также на сознании. Спасение для них связано с сознанием человека, в котором находится природа Будды. Согласно теории Юдзу нэмбуцу, Будда заполняет собой все миры, присутствуя в каждом человеке и любой вещи. С другой стороны, местом его обитания является нирвана. В этом заключается всем известная формула: «сансара есть нирвана», которая составляет характерную особенность школы Юдзу нэмбуцу, отличающую ее от общепринятого учения. Школа Юдзу нэмбуцу возникает в период Хэйан, и оригинальные взгляды на толкование учения существенно отличают ее от дру-

190

Вестник БНЦ СО РАН

гих школ этого направления. Основателем этой школы был монах Ренин. Теоретическое обоснование школы Юдзу нэмбуцу базируется на доктринах школы Кэгон, с позиций которой доказывалась изначальная спасенность человека, т. е. он несет в себе природу Будды и пребывает в Чистой земле. Надо сказать, что в целом учение и практика школы Юдзу нэмбуцу носили усложненный характер, что в конечном счете определило ее судьбу. Юдзу нэмбуцу сю не получила широкого распространения, ее место в дальнейшем заняли школы Дзёдо и Дзёдо Синсю. Все вышеперечисленные примеры отхода от ортодоксальных принципов амидаизма свидетельствуют о стремлении Синрана, Тань Луаня и Иппэна выйти за пределы канона, заимствовать другие идеи. Причем многократность такого явления говорит об его объективности. Подводя итоги, нужно сказать, что развитие доктринального комплекса амидаизма в Китае, Японии и Корее в целом протекало в одинаковом направлении. Учение в той или иной степени соприкасается с постулатами других школ, поскольку они возникают и существуют параллельно. Амидаизм, как крупное направление буддийской дальневосточной традиции, оказывал влияние на все стороны жизни общества на протяжении всей истории буддизма. Настоящий расцвет культ Будды Амиды получает в Китае и Японии, процесс реформации религии наиболее полное проявление, на наш взгляд, получает в рамках амидаизма. Главным признаком перемен является поворот религиозно-философской мысли в русло упрощения, отказ от сложнейших практик и догматики. В результате происходит так называемое «обмирщение» буддизма, основы учения становятся доступны и понятны простым, неграмотным людям, религия из аристократической превращается в народную. Всепобеждающее сострадание и великие обеты бодхисаттв обеспечивают гарантией даже грешников.

Философские исследования

Народ, уставший от страданий, видит простое решение своих проблем. Таким образом, амидаизм разрушает преграды, стоявшие между народом и буддизмом. С появлением учения о Чистой земле развивается понятие рая. Представления о рае существовали в Дальневосточном регионе и до появления буддизма, они могли возникнуть вместе с верой в загробную жизнь, однако амидаизм придал

191

Вестник БНЦ СО РАН

этой идее четкую аргументацию, строгую последовательность, также структуру. В космологическом отношении учение о Будде Амиде вносит некоторые изменения, поскольку появляется множество будд и бодхисаттв, соответственно меняется структура мира, что характерно не только для амидаизма, но и для всего буддизма.

Исследование выполнено при финансовой поддержке Российского научного фонда в рамках научно-исследовательского проекта «Буддизм в социально-политических и культурных процессах России, Внутренней и Восточной Азии: трансформации и перспективы», № 1418-00444.

Литература Васильев Л. C. Культы, религии, традиции в Китае / Л. C. Васильев. – М.: Восточная литература, 2001. – 488 с. Волков С. В. Ранняя история буддизма в Корее (Сангха и государство) / С. В. Волков. – М.: Наука, 1985. – 152 с. Игнатович А. Н. Буддизм в Японии. Очерк ранней истории. – М., 1988. – 320 с. Игнатович А. Н. Лотос и политика: необуддийские движения общественной жизни Японии / А. Н. Игнатович, Г. Е. Светлов. – М.: Мысль, 1989. – 283 с. Козловский Ю. Б. Японский амидаизм в эпоху Средневековья / Ю. Б. Козловский // Буддийская философия в средневековой Японии. – М.: Наука, 1998. – 392 с. Конрад Н. И. Япония. Народ и государство / Н. И. Конрад // История Японии. – М.: Евролинц. Русская панорама, 2003. – 504 с. Мещеряков А. Н. Древняя Япония: буддизм и синтоизм. Проблемы синкретизма / А. Н. Мещеряков. – М.: Наука, 1987. – 189 с. Мещеряков А. Н. Герои, творцы и хранители старины / А. Н. Мещеряков. – М.: Наука, 1988. – 142 с. Мещеряков А. Н. Синто и буддизм / А. Н. Мещеряков // Синто – путь японских богов. В 2 т. Т. 1. Очерки по истории синто. – СПб.: Гиперион, 2002. – 704 с. Накорчевский А. А. Синто / А. А. Накорчевский. – СПб.: Азбука-Классика. Петербургское востоковедение, 2003. – 448 с. Сидихменов В. Я. Страницы прошлого / В. Я. Сидихменов. – М.: Наука, 1987. – 448 с. Трубникова Н. Н. Источники учения о Чистой земле [Электронный ресурс] // – Режим доступа: http://Trubnikovann.narod.ru/nenbuts.1htm (дата обращения: 06.07.2017). Хантаева Е. И. Представление о рае в китайской и монголоязычной традиции / Е. И. Хантаева // Бурятский буддизм: история и идеология. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1997. – 172 с. Хантаева Е. И. Происхождение и формирование школы Цзинту / Е. И. Хантаева // Материалы научной конференции «Цыбиковские чтения-7». – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1998. – 159 с. Хантаева Е. И. История и доктрины школы Цзинту в письменных источниках: дис. … канд. ист. наук. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2000. – 150 с. Чон Чин Сок. История корейской философии. Т. 1 / Чон Чин Сок, Чон Сон Чхоль, Ким Чхан Вон. – М.: Прогресс, 1966. – 416 с. Янгутов Л. Е. Единство, тождество и гармония в философии китайского буддизма / Л. Е. Янгутов. – Новосибирск: Наука, 1995. – 223 с.

Критика и библиография

192

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 81=512.31+81'373 ББК 81 (БУ)

М. К. Миткинов КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ ТРУДОВ ИНСТИТУТА ПО ВОПРОСАМ АНТРОПОНИМИИ M. K. Mitkinov THE CONCISE BIBLIOGRAPHY OF THE INSTITUTE’S WORKS ON ANTHROPONYMY

П

родолжается цикл статей о работах, изданных Бурятским институтом общественных наук СО АН СССР. Одним из разделов ономастики является антропонимика. Данная статья не имеет

целью анализ работ по антропонимике, мы лишь представляем краткую библио графию по данному направлению. В заключение дана хроника деятельности института за 1983−1984 гг.

Отдельные издания 1. Митрошкина А. Г. Бурятская антропонимия; отв. ред. А. В. Суперанская / АН СССР, Сиб. отд-ние, Бурят. фил., Ин-т обществ. наук. – Новосибирск: Наука, 1987. − 223 с.

В монографии на обширном полевом и архивном материале исследованы бурятские личные имена в лингвистическом и этнографическом аспектах; впервые в монголоведческой антропонимике разработана методика накопления фактического материала. Показаны мотивы выбора и сферы функционирования бурятских антропонимов, пути пополнения именника за счет собственных ресурсов и заимствований. При исследовании принят принцип стратиграфической классификации имен по языкам-источникам*. Монография состоит из введения, заключения, справочного аппарата и пяти глав: . �� I�� Источники материала, понятийная и методологическая база исследования; II. Мотивы выбора и типы бурятских имен; III. Образование исконно бурятских антропонимов; IV. Иноязычные элементы в бурятской антропонимике; V. Отыменные образования. Фамилии и отчества.

Шулунова Л. В. Прозвища в антропонимии бурят; отв. ред. В. И. Рассадин / АН СССР, Сиб. отд-ние, Бурят. фил., Ин-т обществ. наук. – Улан-Удэ: Бурят. кн. издво, 1985. – 96 с. В монографии рассмотрено явление билингвизма бурят на примере ономастики, дано описание прозвищ жителей Бурятской АССР, Читинской и Забайкальской области. Целью исследования является выяснение причин и источников образования бурятских прозвищ, описание их функционирования в речи, определение места прозвища в системе номинации**. Монография состоит из введения, заключения и трех глав. 1. Прозвище как онимическая единица; 2. Классификация прозвищ; 3. Вариативность прозвищ.
Шулунова Л. В. Прозвища в разговорном бурятском языке: автореф. дис. … канд. филол. наук / Л. В. Шулунова. – Улан-Удэ, 1981. – 22 с.

МИТКИНОВ Мунко Климентович – старший лаборант отдела литературоведения и фольклористики Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (Улан-Удэ, Россия). E-mail: munko69@mail.ru. * Аннотация взята из источника. ** Аннотация взята из источника.

Критика и библиография

193

Вестник БНЦ СО РАН

Статьи 4. Бураев И. Д. О бурятских личных именах // Вопросы преодоления пережитков прошлого и становления новых обычаев и традиций: мат-лы науч.-практ. конф., сост. 22–26 ноября 1966 г. в г. Улан-Удэ. Вып. 2. – Улан-Удэ, 1969. – С. 47–53. Статья написана на основе анализа фольклорных, буддийских и современных экспедиционных материалов.

Бураев И. Д. О бурятских личных именах / соавт. Л. Д. Шагдаров // Тр. / БИОН. К изучению бурятского языка. – 1969. – Вып. 6. Сер. Языковая. – С. 106–116. Статья написана на основе анализа источников об особенностях и своеобразии личных имен.
Рассадин В. И. Антропонимы у тофаларов / В. И. Рассадин // Тр. / БИОН. Ономастика Бурятии. – 1976. – Вып. 26. Сер. Языковая. – С. 111–140. Статья написана на основе экспедиционных записей 1964–1974 гг. о патронимии прозвищ, современном состоянии наречения новорожденного, с их классификацией и лингвистическим анализом. В конце статьи автор приводит список мужских и женских имен.
Алдарова Н. Б. Дифференциация исконных личных имен бурят / Н. Б. Алдарова // Исследования по бурятской филологии. – Улан-Удэ, 1978. – С. 32–46. О дифференциации мужских и женских «некалендарных» имен.
Копылова В. И. О некоторых фонетических и словообразовательных особенностях бытовых имен семейских Забайкалья / В. И. Копылова // Тр. / БИОН. Ономастика Бурятии. – 1976. – Вып. 26. Сер. Языковая. – С. 141–151. Статья написана на основе экспедиционных материалов в семейских селах Заиграевского аймака Бурятской АССР и Красночикойского района Читинской области об особенностях образования имен, прозвищ и кличек.
Цырендожиева Ц. Ш. Современная антропонимия бурят города Улан-Удэ / Ц. Ш. Цырендоржиева // Быт бурят в настоящем и прошлом. – Улан-Удэ, 1980. – С. 139–145. – Библиогр.: с. 145. О популярности наиболее часто встречающихся бурятских имен.
Бичелдей К. А. Тувинские антропонимы тибетского и монгольского происхождения / К. А. Бичелдей // Рериховские чтения: препринт. – Новосибирск, 1983. – 2 с. Анализ особенностей имен тибетского и монгольского происхождения.
Апханова Э. М. Фамилии ольхонских бурят / Э. М. Апханова // Бурятские антропонимы и топонимы. – Улан-Удэ, 1981. – С. 60–66. – Библиогр.: с. 66. Историко-лингвистический анализ фамилий бурят Ольхонского района.
Бабуева Ц. Ц. Русские имена Александр и Алексей в бурятской языковой среде / Ц. Ц. Бабуева // Исследование по ономастике Бурятии. – Улан-Удэ, 1987. – С. 3–6. – Библиогр.: с. 6–7. Об особенностях изменения звучания имен Александр и Алексей у бурят.
Башкуев Б. В. Своеобразие личных имен предбайкальских бурят / Б. В. Башкуев // Бурятские антропонимы и топонимы. – Улан-Удэ, 1981. – С. 23–40.

Краткая характеристика семантики бурятских имен. Автор систематизировал имена, бытовавшие у бурят, с расшифровкой их значения, имена, относящиеся к антропонимам отпрозвищного образования; личные имена, указывающие на характер и прозвище человека; личные имена, связанные с названиями домашних животных, зверей, рыб и профессиями людей; имена, произошедшие от слов с разными значениями.

Зимин Ж. Имена и фамилии аларских бурят / Ж. Зимин // Бурятские антропонимы и топонимы. – Улан-Удэ, 1981. – С. 18–22. Обзорная статья об особенностях бытования личных имен у аларских бурят.

Критика и библиография

194

Вестник БНЦ СО РАН

Митрошкина А. Г. Вопросы методологии изучения бурятской антропонимии / А. Г. Митрошкина // Исследования по ономастике Бурятии. – Улан-Удэ, 1987. – С. 8–22. – Библиогр.: с. 22–24.

Автором рассмотрены методологические основы описания статуса системы онимов, предложенных А. В. Суперанской и Б. А. Старостиным. Ученый изложил понимание природы значения нарицательных слов в гносеологическом аспекте, заострил внимание на неравнозначности между содержанием понятия и знанием слова, на особенностях собственных имен, образованных путем использования нарицательных слов с соответствующим инвариантом для наименования единичного в ряду другого класса предметов с иным инвариантом, на модели формирования онимов, на отличии собственных имен от нарицательных. На основе использования исторических материалов �� XVII�� , XIX�� , XX�� вв. дана методика антропонимических исследований и основных типов русских субститутов бурятских звуков, в которых отражены те или иные изменения бурятской звуковой системы.

Митрошкина А. Г. Личные имена западных бурят и их заменители / А. Г. Митрошкина // Бурятские антропонимы и топонимы. – Улан-Удэ, 1981. – С. 9–17. – Библиогр.: с. 17. Автор кратко описал систему личных имен западных бурят с использованием в качестве сравнения личные имена из «Сокровенного сказания». В статье выделены пункты: внутрисемейные, внутриулусные, межулусные имена.
Олхотонова А. Т. Русские личные имена, заимствованные бурятами/ А. Т. Олхотонова // Бурятские антропонимы и топонимы. – Улан-Удэ, 1981. – С. 67–71. – Библиогр.: с. 71. Об особенностях проникновения русских имен в бурятскую среду.
Корсункиев Ц. К. Русские имена монгольского происхождения / Ц. К. Корсункиев // Бурятские антропонимы и топонимы. – Улан-Удэ, 1981. – С. 72–79. – Библиогр.: с. 79. Автор разделил русские фамилии монгольского происхождения на шесть групп и дал их анализ.
Трофимова С. М. О калмыцких антропонимах / С. М. Трофимова // Исследования по ономастике Бурятии. – Улан-Удэ, 1987. – С. 108–112. – Библиогр.: с. 112.

О некоторых особенностях формирования антропонимов у калмыков; даны результаты анализа влияния экстралингвистических факторов.

Хамаева А. А. К семантике антропооснов бурятских личных имен / А. А. Хамаева // Бурятские антропонимы и топонимы. – Улан-Удэ, 1981. – С. 45–48. Об особенностях взаимодействия имен собственных и нарицательных на примере антропонимов улуса Хандагай Баяндаевского района Иркутской области.
Цыбикова В. М. Имена персонажей сатирических рассказов бурятских писателей / В. М. Цыбикова // Бурятские антропонимы и топонимы. – Улан-Удэ, 1981. – С. 49–54. Анализ сатирических особенностей в рассказах Х. Намсараева, Ц. Дона, Ч. Цыдендамбаева, Ш.-С. Бадлуева.
Цыдендамбаев Ц. Б. Родословные таблицы бурят на письменном монгольском языке как источник изучения антропонимов / Ц. Б. Цыдендамбаев // Бурятские антропонимы и топонимы. – Улан-Удэ, 1981. – С. 4–8. Обзорная характеристика имен, зафиксированных в родословных таблицах хоринских бурят.
Цырендоржиева Ц. Ш. Современная антропонимия бурят города Улан-Удэ / Ц. Ш. Цырендоржиева // Бурятские антропонимы и топонимы. – Улан-Удэ, 1981. – С. 41–44.

Критика и библиография

195

Вестник БНЦ СО РАН

Статья написана на основе анализа актовых записей трех районных загсов города УланУдэ за 1927, 1947 и 1974 гг.

Шулунова Л. В. Прозвища бурят улуса Куйта Аларского района Иркутской области /Л. В. Шулунова // Бурятские антропонимы и топонимы. – Улан-Удэ, 1981. – С. 54–59.

Статья написана по материалам экспедиций. Дан анализ особенностей бытования прозвищ.

Эрдынеева Э. Д. Об антропонимах русских старожилов Бурятии / соавт. О. М. Козина // Исследования по ономастике Бурятии. – Улан-Удэ, 1987. – С. 25–31. – Библиогр.: с. 31–32. О результатах предварительного анализа антропонимов.

ХРОНИКА ИНСТИТУТА 1983 Конференции Всесоюзные • Февраль. Москва. Прошла XIV научная конференция «Общество и государство в Китае». С докладами выступили: Н. В. Абаев «Некоторые социально-психологические проблемы деятельности тайных религиозных объединений в старом Китае»; Г. Б. Дагданов «О мировоззрении танского поэта бодхисаттвы Цзюйи»; Л. Е. Янгутов «Философия и религиозная практика в китайском буддизме». Д. 454, л. 27–28. • Апрель. Минск. Прошла Всесоюзная школа молодых ученых. С. Ю. Лепехов выступил с докладом «К вопросу о влиянии условий образа жизни на тенденции изменения ценностно-ориентационной структуры коллектива в конфликтной ситуации». Д. 454, л. 27. • Апрель. Ленинград. Прошла XII�� научная сессия по историографии и источниковедению стран зарубежной Азии и Африки. Г.-Н. Заятуев выступил с докладом «Первый перевод “Манифеста Коммунистической партии” К. Маркса и Ф. Энгельса на монгольский язык». Д. 454, л. 29. • Май. Баку. Прошла Всесоюзная конференция �� II�� востоковедов. С докладами выступили: Ш. Б. Чимитдоржиев «Роль и место приграничных связей в советско-монгольских экономических и научно-технических отношениях»; Р. Е. Пубаев «К вопросу о классификации средневековых наук в тибетских собраниях буддизма “Ганчжур” и “Данчжур”». Д. 454, л. 28. • Сентябрь. Горно-Алтайск. Прошла III Всесоюзная конференция «Эпическое творчество народов Сибири и Дальнего Востока». С докладами выступили: Д. С. Дугаров «Роль русских композиторов в развитии профессиональной музыки Бурятии»; Е. Н. Кузьмина «Природа сюжетов в бурятском героическом эпосе»; Р. П. Матвеева «Локальная специфика русского фольклора Сибири»; Г. О. Туденов «О времени формирования архаического эпоса тюрко-монгольских народов»; Э. А. Бальбуров «Жизненный материал в художественном обобщении в повести В. Астафьева “Царьрыба”»; Э. А. Уланов «Развитие литературоведения Бурятии на современном этапе». Д. 454, л. 30. • Октябрь. Иркутск. Прошла Всесоюзная конференция «Наука и общество». С докладом «Концепция культуры Н. К. Рериха и гуманистический стиль мышления» выступил В. В. Мантатов. Д. 454, л. 27. • Октябрь. Новосибирск. Всесоюзная конференция по проблемам малых народов Севера. С докладом «Состояние изученности тофаларского языка и фольклора» вы-

Критика и библиография

196

Вестник БНЦ СО РАН

ступил В. И. Рассадин. Д. 454, л. 28. • Октябрь. Новосибирск. Всесоюзная конференция «Гуманитарные чтения памяти акад. А. П. Окладникова». С докладами выступили: Е. А. Хамзина «К вопросу об изучении херексуров Забайкалья»; С. Б. Будаев «Об основных периодах развития разговорного языка бурят»; Л. В. Шулунова «Топонимическая стратиграфия Прибайкалья»; Л. Б. Бадмаева «Тюркские элементы в этнонимии унгинских бурят»; Т. М. Маланова «Тибетские представления о высшей власти»; К. М. Герасимова «К вопросу о семантике поминального комплекса на Дье-Тебе»; Б.-Д. Бадараев «Монгольский перевод “Кавьядарши” и изучение теории поэзии Дандина (VII–VIII вв.)»; Р. Н. Дугаров «Мифология и традиция этнокультурных делений племен Амдо»; В. Б. Цыремпилов «Культурное сотрудничество МНР с приграничными республиками и областями на примере Горно-Алтайской авт. обл. (1960–1980 гг.)». Д. 454, л. 29. • Ноябрь. Новосибирск. II Всесоюзная конференция по фонетике. С докладом «Изменение в звуковом составе бурятских диалектов в XVII–XIX вв.» выступил С. Б. Будаев. Д. 454, л. 28. • Ереван. Всесоюзная конференция. С докладом «Идеалистическая философия как средство аргументации буддийских истин» выступил Л. Е. Янгутов. Д. 454, л. 28. Конференции БИОН с участием представителей вузов • Апрель. Улан-Удэ. Республиканская научная конференция «Системный анализ социалистического образа жизни (на примере Бурятии)». Д. 454, л. 35. • Июнь. Улан-Удэ. Республиканская научно-практическая конференция, посвященная 60-летию Бурятской АССР. Д. 454, л. 35. • 22−23 июня, Улан-Удэ. Всесоюзная конференция «Диалектика социального отражения». С докладами выступили: В. В. Мантатов «Культура личности и социалистический образ жизни», С. П. Нестеркин «Диалектика социального отражения и историко-психологическое изучение базисного типа личности»; З. П. Морохоева «Принцип системности в исследовании культуры»; С. Ю. Лепехов «Социально-психологические аспекты изучения стиля жизни ученого»; Н. В. Абаев, С. П. Нестеркин «К критике немарксистской интерпретации буддийской психологии»; Г. Б. Дагданов «Буддизм в контексте средневековой культуры региона Восточной и Центральной Азии». Д. 454, л. 27. • Октябрь. Улан-Удэ. Прошли региональные Хангаловские чтения-83. Д. 454, л. 35. Выставки • Институт принял участие в республиканской выставке, посвященной достижениям народного хозяйства, науки и культуры. Она экспонировалась в Республиканском выставочном зале и была приурочена к 60-летию образования Бурятской АССР. Д. 454, л. 39. • Институт принял участие в тематической разработке и монтаже выставки, посвященной народному и декоративно-прикладному искусству бурят. Она экспонировалась во Всероссийском музее народно-прикладного искусства в Москве. Д. 454, л. 39. Разное • 18 января состоялось заседание ученого совета Института общественных наук. На нем было принято два постановления: «Об установлении Чтений, посвященных

Критика и библиография

197

Вестник БНЦ СО РАН

памяти советского монголоведа, д.ф.н., проф. Г. Д. Санжеева» и «О проведении научной совмещенной конференции, приуроченной к 125-летию со дня рождения М. Н. Хангалова и 60-летнему с юбилею Исторического музея им. М. Н. Хангалова». Д. 443, л. 8−9, 11−12. • 28 февраля на заседании ученого совета Института общественных наук был заслушан доклад председателя отделения ВАВ (Всесоюзной ассоциация востоковедов) д. и. н. Ш. Б. Чимитдоржиева «О деятельности Бурятского отделения Всесоюзной ассоциации востоковедов в 1981– 1982 гг». Д. 443, л. 46−48. Дискуссия по докладу – л. 29−30. Проект постановления – л. 49. • 28 февраля на заседании ученого совета состоялось слушание отчета Е. В. Баранниковой об ее командировании в Институт мировой литературы им. А. М. Горького АН СССР. Д. 443, л. 52−53. • 28 февраля на заседании ученого совета состоялось слушание научного доклада Н. В. Соболевой «Типология и локальная специфика русских сатирических сказок Сибири». Тезисы доклада – д. 443, л. 41−42. Дискуссия – д. 443, л. 25−27. • 22 марта на заседании ученого совета состоялось слушание научного доклада Д. С. Дугарова «Древний хори-бурятский хоровод “Нэрьелгэ”». Д. 443. Дискуссия – л. 73. Доклад “Нэрьелгэ” − обрядовый хоровод бога-громевержца Айа». Д. 443, л. 81−82. • 27 апреля на заседании ученого совета состоялось слушание научного доклада Р. Е. Пубаева «Тибетский буддизм (современные аспекты)». Д. 443, л. 113. • 31 мая на заседании ученого совета состоялось слушание научного доклада В. И. Рассадина «Формирование грамматического строя говора нижнеудинских бурят». Д. 443. Дискуссия – л. 142−146. Доклад – л. 155−160. • 28 июня на заседании ученого совета состоялось слушание научного доклада И. Д. Бураева «О формировании фонетического строя эхиритской группы говоров бурятского языка». Д. 443. Дискуссия – л. 170−171. Доклад – л. 179−194. • Июль. При БИОНе создано Бурятское отделение Всесоюзной ассоциации китаеведов (ВАКИТ). Состоялось учредительное собрание, на котором Н. В. Абаев был избран председателем бюро Бурятского отделения АСК Д. 454, л. 41. • Почетного звания «Заслуженный ветеран Сибирского отделения АН СССР» удостоены к. ф. н. М. И. Тулохонов и С. С. Бардаханова. Д. 454, л. 38. • Премия комсомола Бурятии присуждена к. филос. н. Л. Е. Янгутову. Д. 454, л. 38. • Отчет о работе группы историков на Бурятском участке БАМ в 1982 г. Д. 443, л. 93−95. • Отчет о полевых исследованиях археологической экспедиции в 1982 г. Д. 443, л. 96−100. 1984 Международные конференции за рубежом • 13–19 сентября. Венгрия, г. Вышеград. С докладами на Международном симпозиуме к 200-летию со дня рождения выдающегося венгерского тибетолога Александра Чома де Кереши (1784–1842) выступили: Р. Е. Пубаев «Некоторые спорные вопросы тибетской хронологии»; Б.-Д. Бадараев «А. Чома де Кереши и изучение “Чжуд-ши”»; Ц. П. Ванчикова «А. Чома де Кереши и изучение “Ганчжура”»; Т. М. Маланова «К изучению колофонов тибетского “Ганчжура” и “Данчжура”»; Ц.-А. Дугар-Нимаев «“Тибетская субхашита” Гунгажалцана в бурятских переводах»; К.

Критика и библиография

198

Вестник БНЦ СО РАН

М. Герасимова «Ламаистская модификация культа предков»; Б. С. Дугаров «Списки монгольского ксилографа “Биография (намтара) Миларайпы” в РО ИОН БФ СО АН СССР»; Н. Д. Болсохоева «“Ганчжур” нартангского издания из РО ИОН БФ СО АН СССР в связи с формированием Тибетского канона»; Д. Б. Дашиева «К вопросу об авторстве “Чжуд-ши”». Д. 483, л. 28. Д. 476, л. 91, 91* . • 8−13 сентября. Болгария, г. Варна. С докладами на Международном V�� симпозиуме по теоретическим проблемам литератур народов Азии и Африки выступили: Ш. Б. Чимитдоржиев «Вопросы культуры народов Центральной Азии в трудах бурятских востоковедов»; В. Ц. Найдаков «Взаимодействие национальных культур как фактор ускоренного развития афроазиатских литератур»; Г. Б. Дагданов «Буддизм в традиционной культуре и литературе средневекового Китая». Д. 483, л. 28. Постановление по отчету В. Ц. Найдакова об участии сотрудников института на V Международном симпозиуме по теоретическим проблемам литератур народов Азии и Африки. Д. 476, л. 77. Текст отчета – д. 476, л. 98−102. Всесоюзные • Февраль. Волгоград. С докладом «Задачи изучения русских говоров Забайкалья» на Всесоюзной конференции по вопросам изучения русских говоров территорий позднего заселения выступила Э. Д. Эрдынеева. Д. 483, л. 33. • Апрель. С докладом «Вопросы экологизации науки и производства в специфических условиях Бурятии» на Всесоюзной конференции «Философские (методологические) семинары» выступил В. В. Мантатов. Д. 483, л. 30. • Апрель. Черновцы. С докладом «Итоги этнографических исследований в Бурятии» на Всесоюзной конференции этнографов выступил Д. Д. Нимаев. Д. 483, л. 32. • Май. Омск. С докладом «Об этническом аспекте истории и культуры хунну» на Всесоюзной конференции «Этническая история тюрко-язычных народов Сибири и сопредельных территорий» выступил П. Б. Коновалов. Д. 483, л. 32. • Июнь. Якутск. С докладами на IV Всесоюзной конференции «Художественные искания современной многонациональной литературы» выступили: М. И. Тулохонов «Литература и искусство советской Бурятии»; Э. А. Уланов «Развитие жанра повести»; С. Г. Осорова «Творчество Д. Эрдынеева»; Е. Е. Балданмаксарова «Фольклорные мотивы в бурятской поэзии». Д. 483, л. 32. • 24–26 сентября. Чита. С докладом «Гуманистические аспекты НТР в свете борьбы за мир» на Всесоюзной конференции «Проблемы борьбы за мир» выступил В. В. Мантатов. Д. 483, л. 31. • Октябрь. Новосибирск. На Всесоюзной научной конференции «Рериховские чтения» «К вопросу о классификации средневековых наук в тибетских собраниях “Ганчжур” и “Данчжур”» с докладом выступил Р. Е. Пубаев. Д. 483, л. 31. • Ноябрь. Ереван. На Всесоюзной конференции «Философские проблемы аргументации» с докладом «Буддийская диалектика как орудие религиозных догм» выступили В. В. Мантатов и Л. Е. Янгутов. Д. 483, л. 31. • Свердловск. С докладом «Социальная культура как важнейшее условие роста производительности труда» на Всесоюзной конференции «Человек в системе развитого социализма» выступил В. А. Мантатов. Д. 483, л. 31. * В постановлении ученого совета ИОН БФ СО АН СССР «Об участии сотрудников сектора буддологии в международном симпозиуме ВНР 13−19 сентября 1984 г.» содержатся сведения об участии четырех сотрудников: Р. Е. Пубаева «Некоторые спорные вопросы тибетской хронологии», Б.-Д. Бадараева «А. Чома де Кереши и изучение “Чжуд-ши”», Ц. П. Ванчиковой «А. Чома де Кереши и изучение “Ганчжура”», Т. М. Малановой «К изучению колофонов тибетского “Ганчжура” и “Данчжура”».

Критика и библиография

199

Вестник БНЦ СО РАН

Конференции БИОН • Апрель. Состоялась региональная межвузовская научная конференция «Ценности развитого социализма и региональные проблемы формирования ценностных ориентиров молодежи». Д. 483, л. 39, 47. • Июнь. Северобайкальск. Состоялась Всесоюзная научная конференция «История строительства Байкало-Амурской магистрали». С докладами выступили: Г. Л. Санжиев «Формирование производственных коллективов строителей Бурятского участка БАМ»; Г. Л. Санжиев, М. Н. Балдано «БАМ – стройка дружбы»; В. В. Беликов, Т. Е. Санжеева «Социалистическое соревнование строителей Бурятского участка БАМ»; П. И. Еврасимов, К. Б. Митупов «Комсомольско-молодежные коллективы Бурятского участка БАМ»; С. А. Максанов «Идейно-воспитательная работа партийных организаций среди строителей Бурятского участка БАМ»; Л. Г. Ивашина «Археологические исследования в зоне строительства БАМ». Д. 483, л. 31–32. • Июнь. Республиканская научно-практическая конференция, посвященная вхождению Бурятии в состав Российского государства. Д. 483, л. 46. • Июнь. Состоялась региональная научная конференция «Санжеевские чтения». С докладами выступили: В. Ц. Найдаков «Жизнь и деятельность профессора Г. Д. Санжеева»; И. Д. Бураева «Историческая фонетика в трудах Г. Д. Санжеева»; Л. Д. Шагдаров «Вклад Г. Д. Санжеева в исследование бурятского литературного языка»; Ц.-Д. Дугар-Нимаев «Фольклорный фонд Г. Д. Санжеева в РО БИОН»; К. Д. Басаева «Г. Д. Санжеев как этнограф»; В. И. Рассадин «Алтаистические труды Г. Д. Санжеева»; М. И. Тулохонов «Фольклористическое наследие Г. Д. Санжеева»; С. Б. Будаев «Г. Д. Санжеев как диалектолог». Ф. 4, д. 476, л. 23. • 28 августа. Улан-Удэ. Состоялся советско-монгольский симпозиум «Марксистская критика буддийской философии». С докладами выступили: Н. В. Абаев «Критика философско-психологических основ чань-буддизма»; В. П. Андросов «Социальные аспекты учения Нагарджуны»; Б.-Д. Бадараев «Структурно-текстологический анализ источников по тибетской медицине»; М. Г. Брянский «Философско-психологическое учение буддизма о человеке»; В. Г. Буров «Буддизм и конфуцианство»; К. М. Герасимова «О механизме социальной регуляции в ламаизме»; чл.-кор. АН МНР Ч. Жугдэр «Философские проблемы буддизма»; Г.-Н. Заятуев «О философских взглядах обновленцев из “Ниислэл хурээний сонцы бичиг”»; Н. В. Исаева (г. Москва) «Полемика ранней адвайты с буддистами»; В. И. Коренев «Критика теории религиозных заслуг буддизма Тхеревады»; В. В. Мантатов «Методологические проблемы изучения и критики буддийской философии»; Л. Н. Меньшиков (г. Ленинград) «Проблемы изучения Праджняпарамиты по китайским источникам»; Л. Э. Мяль (г. Тарту) «К вопросу об интерпретации буддийского текста»; С. Ю. Лепехов, С. П. Нестеркин «Критический анализ социально-психологических аспектов тайных буддийских объединений в Китае»; Е. Д. Огнева (г. Душанбе), Р. Е. Пубаев «Об изучении тибетских источников по буддийской философии»; В. И. Рудой «Материалы по терминологии Абхидхармы»; Г. Л. Санжиев «Борьба бурятской партийной организации с идеологией буддизма (ламаизма) в период строительства социализма»; В. С. Семенцов «К происхождению концепции “дхарма” в буддизме Тхеревады»; М. Т. Степанянц «Критический анализ социальной роли буддизма в странах зарубежной Азии»; Т. Д. Скрынникова «Роль буддизма в развитии монгольской государственности (XVI– XVII вв.)»; Б. С. Старостин (г. Москва) «Буддизм в социальной философии Запада»; А. Д. Сухов (г. Москва) «Религия в истории общества»; Ю. П. Старостина (г. Москва) «Социальные функции буддизма в странах Южной Азии»; А. А. Терентьев

Критика и библиография

200

Вестник БНЦ СО РАН

(г. Ленинград) «К анализу Праджняпарамиты, Хридая-сутры»; Л. Е. Янгутов «Критика гносеологических принципов китайского буддизма». Д. 483, л. 30. Об итогах работы симпозиума – д. 477, л. 27−31, 48−50. • Философские и социальные аспекты буддизма: мат-лы 1-го советско-монгольского круглого стола по проблемам изучения буддизма / отв. ред. Р. Е. Пубаев, М. Т. Степанянц; АН СССР, Сиб. отд-ние, Бурят. фил., Ин-т общ. наук; орд. Трудового Красного Знамени Институт философии АН СССР. – М., 1989. – 189 с. [В сборник вошли не все доклады. Названия многих работ претерпели изменения]. • Сентябрь. Чита. Совместно с Забайкальским отделением ФО СССР и Забайкальским военным округом проведена научно-практическая конференция «Проблемы борьбы за мир, против угрозы войны». Д. 483, л. 39. Публикации за рубежом • Malanova T. M. On Sanskrit Subhäsita Literature in Tibet. Choma de Körös Commamoration Volume. – Budapest, 1984. Д. 483. Выставки • Институт принял участие в определении тематики и характера выставки по традиционному искусству Бурятии к дням РСФСР во Франции, намеченным на 1985 год; подготовлено четыре историко-этнографических справки. Д. 483, л. 38–39. • Институт принял участие в подготовке выставки о традиционном искусстве Бурятии XIX–XX вв. в Ленинградском музее этнографии народов СССР. Написан текст фолдера «Бурятская АССР» для выставки РСФСР в Афинах. Д. 483, л. 38–39. Разное • 17 января состоялось обсуждение этнографического сборника «Этническая история и культурно-бытовые традиции в Бурятии». Д. 476, л. 39−42. • Февраль. Улан-Удэ. Состоялся семинар по современным проблемам фольклористики: а) Эволюция эпических произведений и методы ретроспективных исследований фольклора; б) Проблема классификации и систематизации в изучении фольклора. Д. 483, л. 46. • 28 февраля. На ученом совете института прослушали научный доклад к. ф. н. Г. Б. Дагданова «Буддизм и художественное творчество в средневековом Китае». Д. 476, л. 58–64, 70−73. • Март. Новосибирск. Состоялось научное совещание авторских коллективов томов русского фольклора и обрядовой поэзии народов Сибири и Дальнего Востока. Д. 483, л. 46. • 28 марта. На ученом совете института заслушан научный доклад Д. Д. Нимаева «Этногенез бурят: состояние и перспективы исследования». Д. 476, л. 104−106. Прения по докладу – л. 94–98. • Состоялась защита докторских диссертаций Г. Л. Санжиева по истории КПСС и И. Д. Бураева по языкознанию. Д. 483, л. 37. • 26 апреля. На ученом совете института заслушан научный доклад д. и. н. И. А. Асалханова «Присоединение Бурятии к Российскому государству и его прогрессивное значение». Д. 483, л. 49. Прения по докладу – л. 136−139. Сам доклад – л. 122−124. • 29 мая. Ученому совету института представлен научный доклад к. ф. н. Б. Д. Бадараева «Проблема структурно-текстологического анализа тибетского медицинского трактата �� VIII�� в. “Чжуд-ши”». Д. 476. Дискуссия по докладу – л. 156−160. Текст до-

Критика и библиография

201

Вестник БНЦ СО РАН

клада – л. 166−171. • Июнь. Состоялось торжественное заседание в честь 70-летия доктора филологических наук, профессора Л. Е. Элиасова. Доклад И. З. Ярневского «Жизнь и творческий путь д. ф. н., заслуженного деятеля науки БурАССР Л. Е. Элиасова». Д. 476, л. 189 (текста доклада нет). • 27 июня. На ученом совете института обсуждался научный доклад С. Ю. Лепехова «Социально-психологические проблемы научного творчества». Д. 477. Обсуждение – л. 3−7. Доклад – л. 13−20. Тезисы – л. 21−22. • 21 октября. Ученому совету института представлен научный доклад Р. П. Матвеевой «Фольклорная традиция русского населения Сибири». Д. 477. Дискуссия по докладу – л. 2−4. Тезисы доклада – д. 477, л. 41−42. • 25 октября. На ученом совете института заслушан и обсужден научный доклад Р. Е. Пубаева «Отчет об участии сотрудников сектора буддологии в международном симпозиуме, посвященном 200-летию со дня рождения А. Чома де Керёши». Д. 477. Дискуссия – л. 76−77. Текст доклада – л. 91−93. • Отчет о результатах поездки группы научных сотрудников Института общественных наук Бурятского филиала СО АН СССР: с. н. с. Б. Бадараева, м. н. с. Ц. П. Ванчиковой и Т. М. Малановой на симпозиум памяти А. Чома де Кёреши в г. Вишеград, ВНР, с 13 по 19 сентября 1984 г. по линии научного туризма. Л. 94. • 27 ноября. На ученом совете института заслушан научный доклад к. ф. н. Э. Д. Эрдынеевой «Об изучении русских говоров Забайкалья». Дискуссия – д. 477, л. 117−118. Текст доклада – л. 145−149. • На звание старшего научного сотрудника были представлены заведующий сектором буддологии д. и. н. Р. Е. Пубаев, д. и. н. С. А. Максанов, к. ф. н. М. И. Тулохонов, к. ф. н. Р. П. Матвеева. Д. 476, л. 147−155. • Прошла защита кандидатских диссертаций К. Б. Митупова, Ц. П. Ванчиковой, Н. В. Соболевой, С. С. Имехеловой, Б. Ж. Будаева. Д. 483, л. 38. • Почетного звания «Ветеран Сибирского отделения АН СССР» удостоена Э. И. Бюраева. Д. 483, л. 38. • Отчет о работе методологических семинаров в Институте общественных наук БФ СО АН СССР в 1983/84 учетном году. Д. 476, л. 172−177. • Коновалов П. Б. Краткий отчет о полевых работах в МНР за 1984 г. Д. 477, л. 54−58. • Отчет аспиранта А. С. Жаргалова о выполнении диссертационной работы «Интонационное оформление коммуникативно-модальных разновидностей общего вопроса в бурятском языке». Д 477, л. 109−111. УДК 930.85 ББК 63.3(2)

Е. Е. Тиникова ФЕНОМЕН РОССИЙСКОГО ПРИГОРОДА Рецензия на сборник «Что мы знаем о современных российских пригородах?» / отв. ред. А. С. Бреславский. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2017. – 220 с. ТИНИКОВА Елена Евгеньевна – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Хакасского научно-исследовательского института языка, литературы и истории (Абакан, Россия). E-mail: lena.tinikova@mail.ru.

Критика и библиография

202

Вестник БНЦ СО РАН

E. E. Tinikova THE PHENOMENON OF THE RUSSIAN SUBURBS The review of an edited volume “What do We Know about Contemporary Russian Suburbs?” / ed. by A. S. Breslavsky. – Ulan-Ude: Publisher House of BSC SB RAS, 2017. – 220 p.

И

нтерес к изучению феномена российского пригорода в современной отечественной социально-гуманитарной науке пока только формируется, в то время как за рубежом субурбия давно стала предметом специальных исследовательских трудов. Во многом это обусловлено традициями исследования российской модели урбанизации, для которых свойственно упоминать о пригородах в контексте изучения урбанизации того или иного региона в целом. Между тем российский пригород является весьма перспективным направлением для изучения как со стороны социологов, так и историков. Его своеобразие, продиктованное спецификой исторических условий развития, а также природно-географическими, экономическими, социокультурными факторами, может быть в дальнейшем подчеркнуто на основе сравнения с пригородами западных стран или фавел развивающихся стран или, напротив, может быть осмысленно в рамках мирового тренда развития периферии городов. В 2017 г. вышел сборник «Что мы знаем о современных российских пригородах?», опубликованный по материалам Всероссийского научно-практического семинара, проходившего в г. Улан-Удэ и организованного при содействии филиала фонда Розы Люксембург в Российской Федерации. Ответственным редактором коллективного труда выступил А. С. Бреславский, автор нескольких работ по городской истории, в т. ч. двух монографий, одна из которых посвящена пригородам Улан-Удэ [Бреславский 2014], другая – геокультурным образам столицы Республики Бурятия в постсоветский период [Он же 2012]. В числе

участников семинара были специалисты в области экономической географии, социологии и истории из Москвы, УланУдэ, Владивостока, Иркутска, Красноярска, Калуги, Улан-Батора (Монголия), что способствовало достижению главной цели семинара – выработке глубинной методологической дискуссии о проблемах изучения пригородов и пригородного образа жизни в современной России. Взгляд на пригород разных научных дисциплин позволил посмотреть на данное явление по-новому. Композиция сборника выстроена таким образом, чтобы максимально полно дать ответ на вопрос, выведенный в его названии. Книга состоит из 3 разделов и 15 статей, посвященных социально-демографическим процессам, протекающим в пригородах современной России, истории и особенностям развития отдельных пригородов крупных российских городов, а также проблемам миграции, урбанизации и стихийного роста пригородов Улан-Удэ и Улан-Батора. Логика построения тематических рубрик позволяет теоретически осмыслить обозначенный объект исследования, а также на конкретных примерах рассмотреть, как функционируют и чем действительно живут пригороды сегодня. Во введении, написанном А. С. Бреславским, четко обоснована актуальность тематики сборника, показана его социальная и научная значимость. Автор подробно останавливается на подходах к изучению пригорода и отмечает, что существенной проблемой является отсутствие нормативного определения данного понятия, ведущее к разночтению в понимании его критериев. Основными источниками роста российских приго-

Критика и библиография

203

родов в последние годы, по его мнению, являются «децентрализация управления городами, историческое наследие в форме жилищного кризиса, повышение ценности пригородного образа жизни, а также внутренняя миграция населения» [Что мы знаем… 2017: 13]. В целом Анатолию Сергеевичу удалось ввести читателей в проблему, задать тон сборнику, обозначить необходимость теоретического и практического осмысления феноменов пригорода и пригородного образа жизни в их российском срезе. Первый раздел сборника, освещающий социально-демографический аспект развития современного российского пригорода, открывает статья Н. В. Мкртчяна, в которой на основе методики, учитывающей существующее административнотерриториальное деление России, дана объективная картина динамики численности населения, проживающего на пристоличных территориях. Например, статистические сведения Всероссийских переписей населения 2002 и 2010 гг. ярко демонстрируют тренд опережения роста численности населения в пригородах, по сравнению с центрами. Автором справедливо отмечены информационные ограничения при анализе миграции в пригородных зонах, что не позволяет точно оценить источники и причины роста населения, а следовательно, прогнозировать дальнейший вектор развития динамики численности населения. Важно, что Н. В. Мкртчян попытался обобщить российские тенденции заселения пригородов региональных столиц в начале XXI в. Четкой структурой и обоснованностью выводов отличается статья А. Г. Махровой о сезонной урбанизации в стране в последнее десятилетие. Важно, что автор на основе анализа возможных подходов к типологизации дач выявила основные типы дачных пригородов местного, районного и областного значения, размеры которых зависят от людности города-центра, его типа застройки и функций. Интересно заключение о пер-

Вестник БНЦ СО РАН

спективах развития двудомности не только среди крупнейших, но и большинства городов России, связанной с автомобилизацией, ростом альтернативных форм занятости и наличием зимних дач. В статье Е. В. Антонова дана весьма точная картина влияния трудовой мобильности на население городов-пригородов Урала, Сибири и Дальнего Востока, основанная на синтезе различных источников информации: переписи населения, обследований малого бизнеса и проблем занятости. Следует отметить помимо серьезной источниковой базы исследования логику изложения материала, его наглядность, точность формулировок. В целом статьи данного раздела позволяют представить масштабы динамики численности населения пригородов России, определить роль миграции в данном процессе, выявить основные тренды социально-демографического развития населения различных типов пригородов и их региональные различия. Однако необходимо дальнейшее теоретическое осмысление понятия «пригород», классификация российских пригородов, изучение всех источников роста численности населения этих зон с целью определения их роли в современной жизни, а также содержательное наполнение термина «пригородный образ жизни». Во втором разделе речь идет о пригородах крупных российских городов, в основном сибирских. В нем рассмотрены особенности систем расселения в пригородных зонах Калуги (А. Ю. Казакова), Владивостока (А. В. Винокурова, Е. Ю. Костина, Н. В. Осмачко, А. О. Панфилова), Красноярска (Л. А. Дорофеева, А. И. Шадрин), Тюмени (А. В. Шелудков). Все статьи информативны и, что особенно ценно, на конкретных примерах позволяют определить функциональную организацию пригородов каждого из городов. Безусловно, на территории самого большого государства в мире пригородные зоны развиваются весьма неравномерно. Однако всеми авторами

Критика и библиография

204

отмечается острая необходимость во внимании властных структур к проблемам современных субурбий, количество которых значительно больше на окраинах, нежели в центральных районах городов. Интересна позиция К. В. Григоричева, который полагает, что «распространение пригородного образа жизни или, по крайне мере, сибирской провинции стало одним из ключевых механизмов превращения советского города и его пригородной зоны в город “несоветский”» [Что мы знаем… 2017: 75]. Изложен материал доступно и подкреплен репликами, записанными автором в ходе интервьюирования жителей Иркутска, Омска, Барнаула, Хабаровска. В статье пригороды показаны как некое пространство, которое характеризуется мобильностью, текучестью, особенностями планировки и застройки, специфическим образом жизни, не вписывающимся в советскую парадигму «город – село». Все это приводит к ломке старых стереотипов о жителях городов, окраин, дачных поселков. К. В. Григоричев, являясь специалистом в изучении пригородных сообществ [2013], широкими мазками рисует образы современного сибирского пригорода, подкрепляя их яркими фразами респондентов. Любопытны выводы, к которым пришли И. Ю. Корюхина и В. В. Куклина в своем исследовании социального пространства МО Молодежный – пригорода г. Иркутска. Авторы использовали весьма репрезентативные источники: статистические сведения, сайты, отражающие ситуацию на рынке недвижимости города, а также интервью с жителями изучаемой территории. В статье особое внимание уделено вопросу формирования новых ценностей загородного образа жизни, связанных с эволюцией представлений о частном пространстве и выражающихся в представлении о пригородах как респектабельной, экологически безопасной локации с возможностью проведения более разнообразного досуга, нежели в городе. В силу того, что МО Молодежный

Вестник БНЦ СО РАН

является в основном местом проживания состоятельных людей, тезисы о новом «качестве жизни» могут быть применены только к подобного типа пригородным зонам. В целом нельзя не согласиться с авторами, что «понимание представлений о новом “качестве жизни” в пригороде представляется перспективным и связанным с общим полем размышлений о трансформации частной жизни» [Что мы знаем… 2017: 121]. В третьем разделе сборника речь идет о миграционных процессах в столицах Бурятии и Монголии, а также об их влиянии на рост численности населения пригородов. В данной части книги большое внимание уделено изучению внутренней сельско-городской миграции. Если обобщить результаты исследований Д. Д. Бадараева, В. Г. Жалсановой, Н. Галиймаа и О. Болормаа, то можно констатировать, что основной причиной переезда сельского населения и в УланУдэ, и в Улан-Батор, а также их пригороды является ухудшение социального положения сельчан, рост их бедности. Благодаря проведенным социологическим опросам выявлены не только причины сельско-городской миграции, но и ее последствия. По данным Д. Д. Бадараева, социальные результаты миграции для рассматриваемых столиц сопоставимы: нехватка жилья и самовольное возведение домов в трансграничных городских территориях, возрастание нагрузки на социальную инфраструктуру городов [Там же: 168]. В. Г. Жалсанова среди возможных негативных последствий миграционного поведения сельчан называет рост девиантного и делинквентного поведения в их среде, что может вызвать социальную напряженность в обществе [Там же: 178]. По-видимому, чтобы избежать в будущем нарастания этих противоречий, необходимо приступить к их решению уже сейчас. Н. Галиймаа и О. Болормаа предлагают для этого обеспечить качественное территориальное управление, усовершенствовав законодательство, упростив процедуру регистра-

Критика и библиография

205

ции внутренних мигрантов и обеспечив их доступ к социальным программам по месту их фактического проживания [Что мы знаем… 2017: 186–187]. Ц. Цэцэнбилэг и О. Хатанболд четко и структурированно обобщили сложный материал об урбанизационных процессах в Монголии с начала ХХ в. В заключительном разделе сборника также помещена статья А. С. Бреславского, содержащая анализ направлений, источников и итогов роста пригородных поселений Улан-Удэ. Одним из важных моментов, по нашему мнению, является четкая формулировка содержания понятия «пригородная зона», под которой автор понимает не только периферийные территории города (внутренние пригороды), но и внешние пригороды, расположенные сразу за его границами [Там же: 149]. В исследовании пригородные поселения столицы Бурятии предстают перед нами как абсолютно разнородные территории, каждая из которых имеет собственный административный статус,

Вестник БНЦ СО РАН

уровень развития социально-бытовой инфраструктуры, транспортной доступности и пр. Однако если рассматривать эти поселения в сравнении с пригородами западных городов, то, как замечает ученый, их объединяет общее недавнее сельское прошлое и «сельская» идентичность. В целом автор отмечает, что Улан-Удэ – яркий пример «постсоциалистической пригородной революции» со своими региональными особенностями [Там же: 158]. В целом сборник можно оценить как весьма удачный опыт описания различных аспектов феномена современного российского пригорода. Ученые, интересующиеся проблемами отечественной урбанизации, получили обширный и полезный материал, который поможет поновому взглянуть на развитие городов России. Безусловным плюсом издания является также наличие приложений, которые помогают наглядно представить масштабы и направления развития пригородных зон.

Литература Бреславский А. С. Постсоветский Улан-Удэ: культурное пространство и образы города (1991–2011 гг.) / А. С. Бреславский. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2012. – 156 с. Бреславский А. С. Незапланированные пригороды: сельско-городская миграция и рост Улан-Удэ в постсоветский период / А. С. Бреславский. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2014. – 193 с. Григоричев К. В. В тени большого города: социальное пространство пригорода / К. В. Григоричев. – Иркутск: Оттиск, 2013. – 248 с. Что мы знаем о современных российских пригородах?: сб. науч. ст. / отв. ред. А. С. Бреславский. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2017. – 220 с.

ВЕСТНИК БУРЯТСКОГО НАУЧНОГО ЦЕНТРА СО РАН Научный журнал № 4 (28)

Выходит 4 раза в год

Редакторы Е. И. Борисова, Г. В. Кашина Корректор А. Е. Болонев Художник Д. Т. Олоев Компьютерная верстка и макет – Д. Д. Дашинимаева, Н. Д. Жамбаева

Редакционно-издательский отдел Издательства БНЦ СО РАН Адрес: 670047 Республика Бурятия г. Улан-Удэ, ул. Сахьяновой, 8. Отпечатано в типографии Издательства БНЦ СО РАН Адрес: 670047 Республика Бурятия г. Улан-Удэ, ул. Сахьяновой, 6.

Подписано в печать 15.12.2017. Дата выхода 27.12.2017. Формат 70х100 1/16. Печать офсетная. Бумага офсетная. Гарнитура Таймс. Усл. печ. л. 16,7. Уч.-изд. л. 16,0. Тираж 200. Заказ № 31. Цена свободная.

www.bscnet.ru/vestnik/