Вестник БНЦ СО РАН. 2016. № 1 (21).¶

Полный текст первоисточника. Страницы разделены горизонтальной линией; нумерация — по листам PDF.

ВЕСТНИК БУРЯТСКОГО НАУЧНОГО ЦЕНТРА СИБИРСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

№ 1 (21)

2016

BULLETIN OF THE BURYAT SCIENTIFIC CENTER OF THE SIBERIAN BRANCH OF THE RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES

№ 1 (21)

2016

Научный журнал ВЕСТНИК БНЦ СО РАН Учредитель Федеральное государственное бюджетное учреждение науки «Бурятский научный центр СО РАН»

Главный редактор чл.-кор. РАН Б. В. Базаров Редакционный совет чл.-кор. РАН Б. В. Базаров – председатель к.и.н. А. В. Дамдинов акад. РАН А. П. Деревянко д.и.н., проф. Е. И. Зеленев чл.-кор. РАН Н. Н. Крадин чл.-кор. РАН В. А. Ламин д.и.н., проф. Е. И. Лиштованный акад. РАН В. И. Молодин

чл.-кор. РАН В. В. Наумкин д.мед.н., проф. С. М. Николаев д.и.н. И. Ф. Попова д.т.н., проф. А. П. Семенов д.хим.н., проф. В. В. Хахинов чл.-кор. РАН А. К. Тулохонов д.б.н., проф. Л. Л. Убугунов акад. АНМ Б. Энхтувшин

Редакционная коллегия д.фарм.н., проф. Т. А. Асеева к.ф.н., доц. Л. Д. Бадмаева к.и.н. Г. Д. Базарова д.и.н., проф. М. Н. Балдано к.и.н. В. Ю. Башкуев – ученый секретарь д.и.н., проф. Ц. П. Ванчикова к.б.н. И. К. Дамбуева д.ф.н. Л. С. Дампилова д.э.н., проф. З. Б.-Д. Дондоков

д.ф.н. Г. А. Дырхеева д.и.н., проф. Ю. А. Зуляр д.и.н., проф. С. И. Кузнецов д.и.н., проф. Л. В. Курас – отв. ред. д.филос.н., проф. С. Ю. Лепехов д.э.н. А. С. Михеева д.и.н. А. М. Плеханова – зам. отв. ред. к.и.н. С. Чулуун д.филос.н., проф. Л. Е. Янгутов

Журнал включен в систему РИНЦ Издание зарегистрировано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций. Свидетельство о регистрации средства массовой информации ПИ № ФС77-62112 от 17 июня 2015 г.

ISSN 2222-9175 www.bscnet.ru/vestnik/ © Федеральное государственное бюджетное учреждение науки «Бурятский научный центр СО РАН», 2016 © Изд-во БНЦ СО РАН, 2016

Scientific journal BULLETIN OF THE BURYAT SCIENTIFIC CENTER OF SB RAS Founder Federal State Budgetary Institution of Science “The Buryat Scientific Center of the Siberian Branch of the Russian Academy of Sciences”

Editor-in-chief Corresponding member of the RAS B. V. Bazarov Editorial board Corresponding member of the RAS B. V. Bazarov – chairman Cand. Sc. in history A. V. Damdinov Academician of the RAS A. P. Derevyanko D. Sc. in history, Prof. E. I. Zelenev Corresponding member of the RAS N. N. Kradin Corresponding member of the RAS V. A. Lamin D. Sc. in history, Prof. E. I. Lishtovannyy Academician of the RAS V. I. Molodin

Corresponding member of the RAS V. V. Naumkin D. Sc. in medicine, Prof. S. M. Nikolaev D. Sc. in history I. F. Popova D. Sc. in technical sciences, Prof. A. P. Semenov D. Sc. in chemistry, Prof. V. V. Khakhinov Corresponding member of the RAS A. K. Tulokhonov D. Sc. in biology, Prof. L. L. Ubugunov Academician of the Mongolian Academy of Sciences B. Enkhtuvshin

Editors D. Sc. in pharmacology, Prof. T. A. Aseeva Cand. Sc. in philology, Assoc. prof. L. D. Badmaeva Cand. Sc. in history G. D. Bazarova D. Sc. in history, Prof. M. N. Baldano Cand. Sc. in history V. Yu. Bashkuev – scientific secretary D. Sc. in history, Prof. Ts. P. Vanchikova Cand. Sc. in biology I. K. Dambueva D. Sc. in philology L. S. Dampilova D. Sc. in economics, Prof. Z. B.-D. Dondokov

D. Sc. in philology G. A. Dyrkheeva D. Sc. in history, Prof. Yu. A. Zulyar D. Sc. in history, Prof. S. I. Kuznetsov D. Sc. in history, Prof. L. V. Kuras – executive editor D. Sc. in philosophy, Prof. S. Yu. Lepekhov D. Sc. in economics A. S. Mikheeva D. Sc. in history A. M. Plekhanova – deputy executive editor Cand. Sc. in history S. Chuluun D. Sc. in philosophy, Prof. L. E. Yangutov

The journal is included into Russian Science Citation Index The edition is registered in the Federal Service for Supervision of Communications, Information Technology and Mass Media Mass media registration certificate ПИ № ФС77-62112 of 17 June 2015

www.bscnet.ru/vestnik/

ISSN 2222-9175

СОДЕРЖАНИЕ Археология Коновалов П. Б., Базаров Б. А., Миягашев Д. А., Клементьев А. М., Именохоев Н. В. Хуннская археология в Бурятии: история и новый этап исследований.......................................9 История. Этнография Башкуев В. Ю. Импорт и экспорт медицинского знания в СССР: экспедиции 1928 года в Бурят-Монголию и Тувинскую Народную Республику...............................................................27 Прищепа Е. В. Взаимовлияние хакасской и русской старожильческой культур ХакасскоМинусинского края.........................................................................................................................46 Рассадин И. В. Формы социально-общественных отношений и духовной культуры у тофаларов в советское время..........................................................................................................57 Мөнхсайхан С. Полевые исследования говоров бурят Монголии......................................62 Филология Краюшкина Т. В. Межличностные отношения женских персонажей (на материале русских народных волшебных сказок Тункинской долины).......................................................71 Именохоева И. Н. В. Хас и его творчество: экосфера кочевого пространства..................76 Цыбикова Б.-Х. Б. Вариант «Гэсэра» в современном исполнении: сюжетная структура........................................................................................................................80 Религиоведение Батомункуев С. Д. Народная религиозность в буддийской Бурятии.................................85 Буддология Цыренов Ч. Ц. Сочинение Хуэйюаня «О трояком воздаянии» как памятник ранней синобуддийской мысли...................................................................................................................97 Солощева М. А. Институт Панчен-лам в эпоху империи Цин: политический аспект....103 Жамсуева Д. С. Дацанские комплексы Агинских монастырей: специфика и традиция...................................................................................................................112 Монголия Нанзатов Б. З. Монгольские диаспоры в европейском пространстве: наадам как инструмент интеграции в принимающем обществе..................................................................119 Экономические исследования Дондоков З. Б.-Д. Межотраслевая модель с включением потребления домашних хозяйств в состав эндогенных параметров.................................................................................127 Дондоков З. Б.-Д., Дугаржапова Д. Б. Методика проведения обследований доходов и расходов домашних хозяйств по видам экономической деятельности и ее использование в бюджетных обследованиях сельского населения Республики Бурятия...................................134

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия Плеханов А. Н., Дамбаев А. Б. О современных подходах к лечению инфекций мочевых путей................................................................................................................................141 Товаршинов А. И. Экспериментальное обоснование эффективности применения ксеногенных гепатоцитов в коррекции печеночной недостаточности.....................................149 Оюун Ж. Лекарственный нанопродукт из минерала, основанный на монгольской традиционной технологии............................................................................................................156 Научная жизнь Нолев Е. В. III Международная научная конференция молодых востоковедов «Россия и Восточная Азия через 70 лет после окончания Второй мировой войны»...............................163 Критика и библиография Казарин В. Н. Аларская Степная дума в документах и комментариях современных исследователей. Рецензия на книгу «История Аларской Степной думы в документах Государственного архива Республики Бурятия (1824–1889 гг.)»: [сб. документов, перечень документов] / авт.-сост. Б. Ц. Жалсанова, Л. В. Курас; науч. ред. Б. В. Базаров. – Иркутск: Оттиск, 2015. – 352 с. ..................................................................................................................166 Цыренов Б. Д. Новый диалектологический словарь в бурятском языкознании. Рецензия на книгу «Хамниганско-русский словарь» / авт.-сост. Д. Г. Дамдинов, Е. В. Сундуева. – Иркутск: Оттиск, 2015. – 364 с....................................................................................................170 Миткинов М. К. Краткая библиография по вопросам малых жанров и сказок..............172 Юбилеи Балдано М. Н., Кириченко С. В. Энергия личности (к юбилею О. В. Бураевой)............179 Балдано М. Н., Кириченко С. В. Наука и культура в зеркале судьбы (к юбилею С. Г. Жамбаловой)......................................................................................................186 Иванов А. А., Плеханова А. М., Цыремпилова И. С. Тет-а-тет с историей (к 65-летию доктора исторических наук, профессора Л. В. Кураса)........................................192 Лиштованный Е. И. К юбилею профессора Сергея Ильича Кузнецова..........................202 Есаулова И. Н. Хранитель древа жизни. К 75-летию заведующего отделением восточных методов лечения АУ РБ «Республиканский клинический госпиталь для ветеранов войн» Владимира Абогоевича Тарнуева............................................................207 Начные потери Гармажап Лудупович Санжиев............................................................................................210 ПРАВИЛА ОФОРМЛЕНИЯ СТАТЕЙ.................................................................................212

CONTENTS Archаeology Konovalov P. B., Bazarov B. A., Miyagashev D. A., Klement’ev A. M., Imenokhoev N. V. Xiongnu Archaeology in Buryatia: History and a New Stage of Research........................................9 History. Ethnography Bashkuev V. Yu. The Import and Export of Medical Knowledge in the USSR: Expeditions to Buryat-Mongolia and the Tuvinian People’s Republic in 1928........................................................27 Prishchepa E. V. Mutual Influences in the Cultures of the Khakas and Russian Longtimers of the Khakas-Minusinsk Region..........................................................................................................46 Rassadin I. V. Forms of Social Relations and Spiritual Culture among the Tofalars during the Soviet Period.....................................................................................................................................57 Monkhsaikhan S. Field Studies of Buryat Dialects of Mongolia..............................................62 Philology Krayushkina T. V. The Interpersonal Relations of the Female Characters (A case study of Russian Fairy Tales of the Tunka Valley)..........................................................................................71 Imenokhoeva I. N. V. Khas and his Poetry: the Ecosphere of Nomadic World........................76 Tsybikova B.-Kh. B. The Variant of “Geser” in Modern Performance: A Structure of the Story......................................................................................................................80 Religious Batomunkuev S. D. Popular Religiosity in Buddhist Buryatia..................................................85 Buddhist Studies Tsyrenov Ch. Ts. The “Triple Retribution” Composition by Huiyuan as a Monument of Early Sino-Buddhist Thought......................................................................................................................97 Soloshcheva M. A. The Panchen Lama Institute during the Qing Epoch: A Political Aspect.............................................................................................................................103 Zhamsueva D. S. Datsan Complexes of Aga Monasteries: Specifics and Tradition ..............112 Mongolia Nanzatov B. Z. Mongolian Diasporas in European Space: Naadam as An Instrument of Integration in the Host Society........................................................................................................119 Economic research Dondokov Z. B.-D. The Interindustry Model Including Household Consumption in the Number of Endogenous Parameters................................................................................................127 Dondokov Z. B.-D., Dugarzhapova D. B. Methods of Inquiry into Household Incomes and Expenditures by Type of Economic Activity and their Use in Budget Inquiries of Rural Population of the Republic of Buryatia.............................................................................................................134

The Making of a Biopharmaceutical Cluster in the Republic of Buryatia Plekhanov A. N., Dambaev A. B. On Modern Approaches to Therapy of Urinary Tract Infections........................................................................................................................................141 Tovarshinov A. I. The Experimental Substantiation of the Administration Efficiency of Xenogenic Hepatocytes in Management of Hepatic Failure...........................................................149 Oyun Zh. A Mineral based Medicinal Nano-Product Produced by a Traditional Mongolian Technology....................................................................................................................156 Scientific Life Nolev E. V. 3rd International Scientific Conference of Young Scholars of Oriental Studies “Russia and East Asia 70 Years After the End of the Second World War”.....................................163 Criticism and Bibliography Kazarin V. N. Alar’ Steppe Duma in the Documents and Commentaries of Contemporary Scholars. A review of a book “Istoriya Alarskoy Stepnoy dumy v dokumentakh Gosudarstvennogo arkhiva Respubliki Buryatiya (1824–1889 gg.)”: [sb. dokumentov, perechen’ dokumentov] / compiled by B. Ts. Zhalsanova, L. V. Kuras / scientific ed. B. V. Bazarov. – Irkutsk: Ottisk, 2015. – 352 p...............................................................................................................................................166 Tsyrenov B. D. A New Dialectological Dictionary in Buryat Linguistics. A review of “Khamnigansko-russkiy slovar’” / Compiled by D. G. Damdinov and E. V. Sundueva. – Irkutsk: Ottisk, 2015. – 364 p.......................................................................................................................170 Mitkinov M. K. A Concise Bibliography of Small Genres and Fairy Tales Studies....................................................................................................................................172 Jubilee Baldano M. N., Kirichenko S. V. Energy of the Personality (Toward the Jubilee of O. V. Buraeva).................................................................................................................................179 Baldano M. N., Kirichenko S. V. Science and Сulture in a Mirror of Destiny (Toward the Jubilee of S. G. Zhambalova).........................................................................................................186 Ivanov A. A., Plekhanova A. M., Tsyrempilova I. S. Tet-a-tet with History (Toward the 65th Jubilee of Doctor of Sciences in History, Professor Leonid Vladimirovich Kuras).......................192 Lishtovannyi E. I. Toward the Jubilee of Professor Sergey Ilyich Kuznetsov........................202 Esaulova I. N. The guardian of the tree of life. Toward the 75th jubilee of the head of the department of oriental methods of treatment at the ai rb “republican clinical hospital for war veterans” Vladimir Abogoevich Tarnuev........................................................................................207 In Memoriam Garmazhap Ludupovich Sanzhiev...........................................................................................210 ARTICLE SUBMISSION GUIDELINES..............................................................................214

Археология

9

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 930.26(571.54)

П. Б. Коновалов, Б. А. Базаров, Д. А. Миягашев, А. М. Клементьев, Н. В. Именохоев ХУННСКАЯ АРХЕОЛОГИЯ В БУРЯТИИ: ИСТОРИЯ И НОВЫЙ ЭТАП ИССЛЕДОВАНИЙ В статье приведен краткий обзор предшествующих этапов развития хуннской археологии в Бурятии. Авторами приводятся предварительные результаты полевого сезона 2015 г., полученные в ходе исследовательских (междисциплинарных) работ на памятниках археологии хуннской культуры Забайкалья (поселение Нижний Мангиртуй, могильники Ильмовая падь и Гуджир Мыгэ, неопределенный объект Липовка, определяемый авторами статьи как детское кладбище, возможно, на территории поселения). Ключевые слова: археология хунну, культура, поселение, могильник, Нижний Мангиртуй, Ильмовая падь, Липовка, Гуджир Мыгэ.

P. B. Konovalov, B. A. Bazarov, D. A. Miyagashev, A. M. Klement’ev, N. V. Imenokhoev XIONGNU ARCHAEOLOGY IN BURYATIA: HISTORY AND A NEW STAGE OF RESEARCH The article is a review of the previous stages of the development of the Xiongnu archeology in Buryatia. The authors present preliminary results of the 2015 field study, obtained during the research work (multidisciplinary research) at the Xiongnu sites of Transbaikalia – the settlement Nizhniy Mangirtuy, barrows at Il’movaya Pad’ and Gudzhir Myge and undefined object Lipovka, conceptualized by the authors as a children’s barrow, probably situated on the territory of the settlement. Key words: Xiongnu archeology, culture, settlement, barrow, Nizhniy Mangirtuy, Il’movaya Pad’, Lipovka, Gudzhir Myge.

У

зловые проблемы истории и археологии хунну находятся в постоянном фокусе внимания научного сообщества – подводятся промежуточные итоги, очерчивается круг проблемных вопросов, задается вектор перспективных направлений исследований [12; 16;

18; 19; 22; 34]. Вот и на сегодняшний день в ряду основных проблем все так же остаются этнополитические и этнические аспекты хуннского феномена (первой Степной империи, основательницы государственности номадов Азии), социально-экономическая и хозяйственно-

КОНОВАЛОВ Прокопий Батюрович – доктор исторических наук, профессор, старший научный сотрудник отдела истории и культуры Центральной Азии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. Email: konpb@yandex.ru. БАЗАРОВ Биликто Александрович – научный сотрудник отдела истории и культуры Центральной Азии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: bazar-b@ngs.ru. МИЯГАШЕВ Денис Алексеевич – кандидат исторических наук, научный сотрудник отдела истории и культуры Центральной Азии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: silker10@yandex.ru. КЛЕМЕНТЬЕВ Алексей Михайлович – кандидат географических наук, научный сотрудник Института земной коры СО РАН. E-mail: klem-al@yandex.ru. ИМЕНОХОЕВ Николай Владимирович – старший научный сотрудник отдела истории и культуры Центральной Азии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: yni@mail.ru.

Археология

10

культурная типология хуннского общества, регионально-локальная структура и районирование империи, ее культурные связи и влияния, вопросы микрохронологии памятников, использование методов наук естественнонаучного цикла, корреляции письменных и археологических источников и т. д. Примерно такая проблематика намечалась в процессе настоящего бума (в хорошем смысле слова) хуннской археологии на территории Монголии, метрополии империи Хунну, имевшего место в течение последних двадцати с лишним лет. Работали совместные с монголами французская, немецкая, американская, корейская, китайская, российские (новосибирская и бурятская) экспедиции. В последней из названных экспедиций ее участниками были сотрудники Лаборатории археологии ИМБТ во главе с С. В. Даниловым, соруководителем бурятско-монгольского проекта по раскопкам хуннского городища Тэрэлжийн-Дэрвэлжин, а ведущий сотрудник П. Б. Коновалов, кроме того, был приглашен в американско-монгольский проект по исследованию хуннских памятников в западной части Монголии – Монгольском Алтае, где принял участие в раскопках двух некрополей хунну. По ходу полевых работ этих экспедиций опубликованы предварительные оперативные издания материалов результатов раскопок с разной степенью их обработки и осмысления в Монголии, Корее, Франции, Германии. В настоящее время этот полевой бум идет на спад, настала пора источниковедческого изучения материалов и исторической интерпретации. Вместе с тем, именно как следствие отмеченного оживления хунноведческих штудий, исследователями рассматриваются дальнейшие перспективы, намечаются возможные новые подходы, стратегия и тактика продолжения исследований. Так, мы обозначили свое видение продолжения исследований на территории Бурятии и Забайкалья в целом и отразили в докладе состоявшейся в

Вестник БНЦ СО РАН

Китае (в столице Внутренней Монголии, г. Хух-Хото) международной научной конференции «Древние культуры Монголии и Байкальской Сибири» [13]. В настоящей статье представляются первые результаты начатых полевых исследований сезона 2015 г. Прежде чем изложить новые материалы, максимально кратко обозрим предшествующие этапы хуннской археологии в Бурятии. Первооткрывателем памятников хунну вообще, а значит, зачинателем хуннской археологии в мировой науке является Ю. Д. Талько-Грынцевич, поляк по происхождению, медикантрополог, забайкальский окружной врач, член ТКОПОРГО, раскопавший хуннские могилы по долинам рек Селенга, Джида, Чикой и Хилок. В общей сложности им было раскопано около сотни хуннских захоронений [15, с. 21, табл. 1]. В 1928–1929 гг. Бурят-Монгольская археологическая экспедиция под руководством Г. П. Сосновского проводила общее археологическое обследование Бурятии, в т. ч. значительное место было отведено хуннским памятникам. В местности Суджи (Ильмовая падь) было раскопано 11 могил хунну [30], открыто поселение-городище вблизи рч. Иволги – Нижне-Иволгинское хуннское городище. Исследования на этом памятнике были продолжены в рамках второй Бурят-Монгольской экспедиции под руководством А. П. Окладникова (1947– 1958 гг.), раскопки были поручены А. В. Давыдовой (сотрудник ЛГУ), проводившей там исследования около двух десятков лет, в т. ч. на обнаруженном рядом могильнике, связанном с городищем. Материалы раскопок этого комплекса памятников опубликованы А. В. Давыдовой в монографии «Иволгинский комплекс (городище и могильник) – памятник хунну в Забайкалье» [6], а впоследствии весь материал был подробно изложен в двух томах раздельно – по городищу и по могильнику [4; 5]. В 1970-х гг. А. В. Давыдова и С. С. Миняев (ЛО ИА РАН) осуществили

Археология

раскопки другого хуннского поселения возле с. Дурены на левобережье р. Чикой, многолетние исследования которого увенчались значительными результатами, опубликованными также монографически [7]. В 1980–1990 гг. Миняев продолжил (после Ю. Д. Талько-Грынцевича и П. Б. Коновалова) раскопки Дырестуйского могильника [25]. В начале 2000-х гг. он же раскопал крупный царский курган в местности Царам вблизи ст. Наушки. Материалы раскопок кургана дали новые сведения о погребальном обряде и о ювелирном искусстве [26]. В 1960-е гг. с появлением археологов в штате БКНИИ – БИОН БФ АН СССР сложилось тематическое направление исследований – изучение памятников ранних и поздних кочевников Забайкалья. П. Б. Коновалов поначалу провел разведку хуннских местонахождений Юго-Западного Забайкалья с целью выяснения состояния памятников, уточнения и обновления их топо- и картографических характеристик в соответствии с современной географической номенклатурой, развернул многолетние (1963– 1975 гг.) раскопки могильников в Ильмовой и Черемуховой падях (междуречье Селенги и Чикоя), в Дырестуйском Култуке на левобережье Джиды, в Эдуе (междуречье Хилка и Чикоя) [14]. Был накоплен богатый материал по погребальным памятникам, который опубликован в монографии «Хунну в Забайкалье» [15]. В ней впервые на серийном материале охарактеризованы погребально-обрядовый и предметно-инвентарный комплексы хуннской культуры, обсуждены хозяйственно-экономические аспекты жизнедеятельности и культурно-исторические связи хунну. Материалы раскопанного П. Б. Коноваловым «царского/княжеского» кургана в Ильмовой пади были изданы впоследствии отдельной книгой «Княжеская усыпальница в Суджи (Ильмовая падь, Забайкалье)» [17], тем самым был восполнен пробел об устройстве подобных монументальных сооружений хуннской знати Забайкалья.

11

Вестник БНЦ СО РАН

В 1980–1990-х гг. бурятские археологи открыли ряд новых памятников хунну на территории Бурятии. Экспедиционными отрядами БИОН открыты хуннские могильники вблизи с. Енхор в долине Джиды и у г. Баин-Хара в Тугнуйской степи, а также поселение с могильником в местности Баргай на правобережье Селенги [16], поселение вблизи с. Нижний Мангиртуй на р. Хилок. В 1981 г. археологической экспедицией Кяхтинского краеведческого музея под руководством А. Д. Цыбиктарова исследовано хуннское поселение вблизи с. Енхор на р. Джиде, обнаружены новые могильники – Озерное, Улзыт, Хугтохан, Ошун – все по долине р. Чикой [33]. Изучение этих, позже найденных, памятников пребывает на стадии предварительных исследований. В 1990-х гг. С. В. Данилов осуществил раскопки на хуннском городище Баян-Ундэр на левом берегу Джиды. Городище размерами 70х70 м укреплено со всех сторон валом и рвом, вход с южной стороны, имеет еще и внешний вал в отрыве от внутреннего. Внутри городища раскопаны два жилища, одно из них представляет собой здание столбовой конструкции с отопительной системой типа кан с очагом и дымоходом. Следов производственной деятельности на раскопанной части памятника не обнаружено. Это обстоятельство вкупе с малым размером городища наводит на мысль о возможно иной, нежели чем у Иволгинского городища и Дуренского поселения, функции этого сооружения [8–10]. В начале 2000-х гг. на могильнике Ильмовая падь проводил исследования Б. Б. Дашибалов, была раскопана серия рядовых могил, но, к сожалению, обработать и опубликовать материалы погребений он не успел. Наличие на территории Западного Забайкалья оседлых поселений, а также большого количества могильников, в т. ч. с захоронениями элиты, говорит о тесной интеграции этой территории в экономику и политику Хуннского государства.

Археология

12

Однако до сих пор мало изучена роль региона в его экономике и место Западного Забайкалья в распределении политической власти в общеимперской системе. Для этого необходимо заняться целенаправленным анализом памятников хунну в их территориальной автономности, выделением локальных групп, выявлением взаимосвязи между поселенческими и погребальными комплексами в отдельных районах их распространения. На решение обозначенных выше задач были направлены исследовательские работы 2015 г. Обследованию подверглись четыре памятника трех территориальных групп хунну Западного Забайкалья – Хилокской, Селенгинской и Джидинской (рис. 1). Поселение Нижний Мангиртуй (Бичурский район) Оседлый комплекс хунну Нижний Мангиртуй располагается юго-западнее с. Нижний Мангиртуй, на высокой тер-

Вестник БНЦ СО РАН

расе правого берега р. Хилок, в центральной части Мангиртуйского амфитеатра, в приустьевом участке р. Мангиртуйки. Участок местности, на котором расположен памятник, имеет уклон в западном направлении, в сторону старицы речки и заканчивается глубокими оврагами в юго-западной части, с западной стороны амфитеатр переходит в невысокую сопку (Анчикова сопка), которая резко обрывается над р. Хилок. С южной стороны площадь амфитеатра плавно переходит в старицу р. Мангиртуйки, которая в настоящее время является высокой поймой р. Хилок. В северной части амфитеатр пересекается грунтовой дорогой на старую паромную переправу и переходит в склоновый участок горной гряды, покрытой сосновым лесом. Растительность на площади поселения степная, невысокая, жилищные западины на поверхности не фиксируются. Памятник был открыт в 1987 г. Л. В. Лбовой, тогда же она определила его как городище по наличию в северо-

Рис. 1. Карта расположения памятников хунну, исследованных в 2015 г.

Археология

западной части поселения остатков среднепрофилированных сооружений общей шириной 27 м, длина отдельных участков достигала 100 м. В бортах оврагов были зафиксированы остатки четырех жилищ с канами [23, с. 61; 28]. Однако в результате полевых работ сезона 2015 г. остатки оборонительных сооружений не обнаружены. Вероятнее всего, за профилированные конструкции был принят задерновавшийся и поросший травой временный водоток (заплывшая канава). В результате визуального осмотра в бортах оврагов были выявлены остатки трех жилищ с каменными конструкциями из плит, установленных на ребро. В заполнении жилищных ям, в поддерновом слое светло-серой супеси, в контакте со слоем бурой супеси фиксируются фрагменты типично хуннской серой керамики с вертикальным лощением, кости домашних животных. Остатков четвертого жилища не обнаружено, судя по всему, они окончательно утрачены из-за разрушающего действия оврага. Анализ глазомерного плана, составленного Л. В. Лбовой в 1987 г., показывает, что произошло некоторое изменение в современной топографической ситуации. Раскопки 2015 г. начались с врезки в борт оврага, в месте, где виднелись торчащие и осыпавшиеся по склону плиты камня. Врезкой были выявлены остатки дымоходного канала и топочная часть отопительной системы – кана. Возникла необходимость расширения врезки. Тогда над жилищем был заложен раскоп общей площадью 30 м2. В результате раскопок было исследовано жилище полуземляночного типа, аналогичного жилищам Иволгинского городища и поселения Дурены [4; 7]. Котлован жилища был впущен в материк, он имел подпрямоугольную форму, ориентирован по сторонам света, вытянут по линии СЗ – ЮВ (рис. 2). Западная, часть северной и южной стен жилища разрушены оврагом. Приблизительные размеры жилища – 4,5×3,1 м, глубина от современной дневной поверхности колеблется от 76

13

Вестник БНЦ СО РАН

до 80 см. Вход с тамбуром длиной 78 см и шириной 60 см располагался ближе к юго-восточному углу. Вдоль стен тамбура были обнаружены остатки деревянных конструкций – столбиков диаметром 8–10 см – три с правой стороны и два с левой. Остатки еще двух столбиков были отмечены у самого входа в жилище на расстоянии 30 см друг от друга, их назначение в этом месте непонятно, т. к. они должны были сильно затруднять проход. Пол тамбура на 10 см выше пола жилища. В северо-восточной части жилища была устроена печь из крупных каменных плит. Кан имеет некоторые конструктивные особенности. Топка с размерами 60х60 см размещалась не в углу жилища, а на расстоянии 2,4 м от восточной стенки, устье топки обращено к западной стенке. От топки в сторону восточной стенки идет дымоходный канал длиной 1,8 м, в северо-восточном углу он поворачивает налево и далее идет вдоль северной стенки жилища. Между топкой и дымоходным каналом сооружена перекрывающая стенка – так называемый «каминный зуб», выложенный из камней. Пол топки размещался несколько ниже, чем дно дымоходного канала. Печь и дымоходный канал, идущий от нее, перекрыты крупными, хорошо подогнанными плитами. В том месте, где дымоход делал поворот, он был перекрыт плитой с округлым внешним краем. Вертикальные плиты, наоборот, были неправильных форм, незакрытые прогалы между ними были заполнены мелкими камнями. Внутренняя стенка дымоходного канала, идущего вдоль северной стенки, также сложена из плит неправильной формы, второй стенкой дымохода служила материковая стена основания жилища. С южной стороны к топке примыкала перегородка из каменных плит длиной 2 м, идущая в сторону восточной стенки жилища, не соединяясь с ней и образуя пустое пространство между стенкой дымохода, идущего от топки. Назначение такой конструкции нам пока непонятно.

Археология

14

Вестник БНЦ СО РАН

Рис. 2. Нижний Мангиртуй, план жилища 1

Западная часть дымохода не была обнаружена. Однако в южной половине жилища, на уровне 2-го штыка, в заполнении бурой супеси была зафиксирована линза из мелкозернистого песка желтого цвета длиной 2,8 м и шириной 28–30 см, мощностью 8–10 см. Эта линза проходила параллельно восточной стене, в 3,2 м от нее в центральной части жилища, и упиралась в южную стену на расстоянии 2 м от восточной стены. Каменной обкладки вдоль нее найдено не было. Западная часть дымохода была разрушена оврагом, а ее плиты были найдены позже в осыпи оврага. От стен, самой крыши и креплений, на которых она держалась, сохранились лишь отдельные фрагменты. В центральной части жилища по линии СЗ – ЮВ фрагментарно сохранилась обгоревшая центральная балка, на которую опира-

лись стропила двускатной крыши. Фронтоны, как и в жилищах Иволгинского городища, располагались на южной и северной стенках. Остатков кровли зафиксировано не было, возможно, она была многослойной и покрывалась дерном, как и в других поселениях. Характеристика находок Наиболее многочисленным материалом в культурном слое является керамика. Всего в коллекции насчитывается более 600 фрагментов. В верхних слоях попадались в основном мелкие неопределимые осколки, в заполнении пространства жилища и на полу встречались крупные фрагменты. Один целый сосуд был найден у восточной стены. Большая часть сосудов была сосредоточена возле печи и в топке. Несмотря на небольшое количество керамических

Археология

15

изделий, полученная коллекция разнообразна по типу. По предварительным данным можно выделить три типа сосудов. Первый тип – со слабо выраженными плечиками, округлым туловом, отогнутым наружу венчиком и с широким устьем. Сосуды украшены волнистым орнаментом, проходящим преимущественно по верхней части горлышка, без параллельных линий и с вертикальным лощением. Весьма разнообразна их цветовая палитра – встречаются фрагменты черных, коричневых, серых и светло-серых сосудов, один сосуд красного цвета. Второй тип – представлен в виде невысокой миски черного цвета без орнамента. Третий – в виде целого вазообразного сосуда серого цвета (рис. 3:1). Сосудов с отверстиями в донышке найдено не было. В целом аналогичная керамика была найдена во всех уже известных памятниках хунну – Иволгинском городище, поселении у с. Дурены, городище БаянУндэр, в могильниках в Ильмовой пади, в Дырестуйском Култуке. Следующая по количеству массовая группа находок – кости животных. Палеозоологическая коллекция представлена фрагментированными экземплярами: ко-

Вестник БНЦ СО РАН

стями крупного рогатого скота (8 шт.), барана (6 шт.), собаки (5 шт.), птиц (5 шт.), свиньи (4 шт.) лошади (4 шт.), косули (10 шт.). Из анализа костей следует, что явным промысловым животным являлась косуля, ее остатки наиболее многочисленны и принадлежат разновозрастным особям. Домашние животные по количеству остатков равноценны друг другу, доминирования какого-либо вида не наблюдается. Относительное множество костей свиньи и собаки позволяет предположить их заметную роль в хозяйстве Нижне-Мангиртуйского поселения и характеризует оседлый образ жизни населения (см. табл.). Наибольшая концентрация костных остатков была зафиксирована в центральной части жилища. Помимо фрагментированных остатков костей домашних животных в южной части жилища возле входа был найден инструмент, изготовленный из лопатки барана (рис. 3:2). Аналогичные изделия были найдены во время раскопок Иволгинского городища и поселения у с. Дурены в Западном Забайкалье [4, табл. 171:8; 7, табл. 93:12], а также поселения на р. Боро в Монголии [35, рис. 14е]. Еще одна лопатка барана со следами обработки была найдена в северной части

Таблица Таблица определения остеологического материала поселения Нижний Мангиртуй, жилище 1, 2015 г. Таксон Capreolus pygargus (косуля) Cervus elaphus (благородный олень) Canis familiaris (домашняя собака) Equus caballus (домашняя лошадь) Sus scrofa domestica (свинья домашняя) Bos taurus (домашний КРС) Ovis aries (домашний баран) Capra hircus (домашняя коза) Ovis/Capra (домашний МРС) Aves (Птица) Неопределимые В т. ч. обожженные В т. ч. обработанные Всего:

Южный сектор 1 3 1 1 7 91 5 2 104

Северный сектор 1 4 1 2 3 4 3 3 77 1 1 98

Бровка

Печь

9 1 2

2 91 105

1 3 1 2 2 32 1 41

Всего 10 1 5 4 4 8 6 2 12 5 291 7 3 348

Археология

16

1

Вестник БНЦ СО РАН

3

2

5

6

4

7

Рис. 3. Нижне-Мангиртуйское поселение, находки из жилища 1

жилища, один конец кости обломан, а на другом – следы пиления (рис. 3:4). К изделиям из рога относится одна заготовка из рога благородного оленя (рис. 3:3), предмет незавершенной обработки непонятного назначения, вероятно, выброшенный «отход производства». Из металлических изделий – найден сильно коррозированный кольчатый нож очень плохой сохранности (рис. 3:7). Аналогичные ножи были обнаружены на Иволгинском городище [4, табл. 186:38], а также в других районах Сибири и Китая [Там же, с. 33]. Данный нож мог быть местного производства, о наличии железоплавильного ремесла свидетельствует находка в жилище обломка крицы. К другим изделиям относятся две бусины. Одна бусина коричневого цвета, округлая, 0,8 см (рис. 3:5). Вторая имеет вытянутую форму с зауженными концами, длина 1,9 см, ширина 0,8 см. Эта бусина двухцветная, основной – темно-синий с вкраплением бежевого цвета (рис. 3:6). Суммируя данные, полученные при раскопках жилища Нижне-Мангиртуйского поселения, можно заключить, что архитектурные особенности его в основном характерны для хуннских поселений Западного Забайкалья. Но в исследован-

ном нами жилище замечены некоторые отличительные конструктивные особенности печи, дальнейшие исследования памятника покажут, было ли это характерно для всего поселения или только для данного жилища. Свидетельств земледелия зафиксировано не было, однако наличие костей свиней и собак в палеозоологической коллекции достоверно указывает на оседлый характер населения. В будущем предстоит выявление планиграфических особенностей поселения, поиск оборонительных сооружений, а также могильника жителей поселения. Дальнейшие исследования на памятнике позволят сделать развернутую характеристику Хилокской территориальной группы памятников хунну Западного Забайкалья [12; 13], выявить ее отличия от других групп. Детское погребение в пади Липовка (Кяхтинский район) В этом же году нами были проведены рекогносцировочные работы на местонахождении в пади Липовка, расположенной в 3 км к западу от известного могильника Ильмовая падь. В 2005 г. Б. А. Базаров и Б. Б. Дашибалов зафиксировали здесь поселение хунну [2; 3].

Археология

17

В бортах оврага были зафиксированы крупные фрагменты серой керамики хунну, а также фрагментированные остатки костей животных. Повторно подъемные сборы керамики производились Б. Б. Дашибаловым в 2006–2007 гг. Основная концентрация материала фиксируется в бортах оврага, на присклоновом участке в северной части пади Липовка, где на дне оврага бьет ключ. Севернее оврага проходит грунтовая дорога, за которой идет песчаное плато со слабой степной растительностью. Предварительно памятник можно ограничить площадью, прилегающей к оврагу с обеих сторон. В ходе работ 2015 г. на дне оврага было найдено скопление фрагментов светло-серой «звенящей» керамики хунну. В борту оврага напротив находки была сделана врезка. В заполнении супеси бурого цвета на глубине 35 см проявились крупные фрагменты керамики (рис. 4:1). Дальнейшая зачистка выявила разбитый сосуд вазообразного типа довольно крупных размеров. По всей поверхности сосуда нанесены вертикальные лощеные полоски. Плечики орнаментированы тройным рядом накладного валика, треугольного в сечении, между средним и нижним рядами проходит волнистая линия. В завалах сосуда был обнаружен детский скелет (5–7 лет). Тело умершего ребенка было уложено в сосуд на спину, ногами в сторону донной части сосуда (рис. 4:2). Погребение ори-

1

Вестник БНЦ СО РАН

ентировано головой на северный сектор. У изголовья с левой стороны были установлены еще два маленьких горшочка. Один вазообразного типа, с отогнутым наружу венчиком, второй со слабо выраженными плечиками и округлым туловом. Оба горшка без орнамента. Первый раскололся, но сохранил форму, второй сосуд практически целый, у него были намеренно отколоты часть горлышка и венчик. Все три сосуда типично хуннского облика, аналогичная керамика встречается в материалах Иволгинского городища [4, табл. 7: 4; 25: 1 и 7; 26: 4; 68:2 и 6]. Характер развала крупного сосуда указывает на то, что для устройства погребения он был специально расколот в продольном направлении. Нижняя половина сосуда была ориентирована, как и тело ребенка, устьем на северо-запад. А верхняя половина была уложена в противоположном направлении, устьем в сторону дна сосуда. По краям половинок сосуда видны парные отверстия для стягивания сосуда. В таком виде сосуд с телом ребенка был уложен, очевидно, на древнюю дневную поверхность и обложен каменными плитами. Детские погребения в сосудах были найдены на Иволгинском городище и могильнике [4; 5], а также на поселении у с. Дурены [7]. Принадлежность данного погребения к культуре хунну не вызывает сомнений.

2

Рис. 4. Детское погребение в сосуде в пади Липовка: 1 – развал сосуда, 2 – после снятия верхней части фрагментов сосуда

Археология

18

Анализ детских погребений хунну показывает, что детей до года хоронили в глиняных сосудах под полом жилищ, детей в возрасте от года до пяти лет хоронили на общем могильнике в глиняном сосуде [6, с. 34]. Примечательно, что на заре становления хуннской археологии Ю. Д. Талько-Грынцевич исследовал в этой же местности грунтовое захоронение ребенка возрастом от 8 до 10 лет [31]. Что касается данного интересного местонахождения, пока неясным остается характер памятника, было ли здесь поселение или грунтовый могильник. На дороге, проходящей возле оврага, был найден фрагмент детского черепа, что говорит в пользу кладбища. С другой стороны, характер подъемного материала (фрагменты крупных сосудов, кости домашних животных) указывает на вероятность размещения здесь поселения, хотя явных признаков его не фиксируется. Однако в ходе визуального осмотра в 100 метрах западнее детского захоронения был обнаружен выход на дневную поверхность каменной конструкции, похожей на отопительный дымоход. Дальнейшие исследования позволят ответить на вопрос – было здесь поселение или грунтовый могильник хунну? Могильник Ильмовая падь (Кяхтинский район) Суджинский хуннский некрополь в Ильмовой пади является хорошо известным памятником археологии, имеющим достаточно длительную историю изучения. Могильник находится на юго-западе Забайкалья вблизи г. Кяхты, у российско-монгольской границы. Могилы расположены на северном пологом склоне пади, изрезанном кое-где поперечными балками. Первые раскопки на площади памятника произвел Ю. Д. Талько-Грынцевич в 1896–1897 гг.: были исследованы 32 рядовых погребения и предпринята попытка (оказавшаяся неудачной) раскопать один из больших курганов. Ю. Д. Талько-Грынцевич разделил тер-

Вестник БНЦ СО РАН

риторию могильника на отдельные площади – A, B, C, D и E [Там же, с. 20]. Как было отмечено П. Б. Коноваловым, такое деление являлось условным и продиктовано было скорее рельефом местности [15, с. 27]. Новый план могильника был составлен в 1955 г. под руководством А. П. Окладникова при участии В. П. Шилова, А. В. Давыдовой, Н. П. Рябова, Н. Н. Мамоновой и Р. Ф. Тугутова, заново сверен и дополнен П. Б. Коноваловым в ходе работ в Ильмовой пади в 1971–1972 гг. [Там же, с. 29]. П. Б. Коноваловым на этом памятнике было раскопано 13 рядовых могил и 1 царский курган [15; 17]. В 2001 г. в Ильмовой пади проводила работы Байкальская археологическая экспедиция под руководством Б. Б. Дашибалова, была проведена инструментальная топографическая съемка могильника. В результате был составлен план в масштабе 1:2000, на который были нанесены 188 хуннских погребений: 11 княжеских и 177 рядовых [1, с. 298]. Археологические работы ИМБТ СО РАН в 2015 г. были сосредоточены на западной окраине могильника (рис. 5:1), где имеется обособленная группа могил. Большинство могил этой группы раскопаны: из 11 могил (№ 22–31 по сквозной нумерации Б. Б. Дашибалова) раскопкам подверглись 7 объектов (№ 22–26, 28–29). Раскопанное нами погребение № 21 (по сквозной нумерации) находится в 30 м восточнее основной группы и представлено едва видимой кольцевидной каменной выкладкой с западиной посередине. Каменная надмогильная конструкция в плане овальной формы, длина – 3,5 м, ширина – 3,3 м. Интересной ее особенностью является наличие ряда вертикально установленных плит камня с северной стороны, похожей на сохранившуюся часть дугообразного ограждения верхнего уровня могильной ямы (рис. 5:2). Следует отметить, что надмогильная кладка сохранилась лишь частично изза грабительских действий, также нами была зафиксирована грабительская яма,

Археология

19

1

Вестник БНЦ СО РАН

2

Рис. 5. Могильник Ильмовая падь: 1 – план западной части могильника, 2 – вид на могилу после снятия верхней части надмогильной конструкции

в заполнении которой обнаруживались фрагменты кости и дерева, камни, уголь. Находки появляются на уровне 280– 290 см, а само захоронение находится на уровне 3,3 м. Дно могильной ямы на уровне 3,5 м находится на кровле литологического слоя, представленной зоной дезинтеграции скальной породы. Общая длина обнаруженного сруба – 280 см. В срубе в анатомическом порядке сохранились тазовые кости и кости ног человека. Остальные кости перемешаны и находились в северной части сруба. Череп относительно плохой сохранности, по всей видимости, принадлежит европеоидному антропологическому типу (определение антрополога, к.и.н. А. И. Бураева). Сопроводительный инвентарь представлен костяными наконечниками стрел с расщепленным насадом: длина одного наконечника – 13 см, второго – 8,7 см. Также обнаружены два изделия с отверстиями: одно из них выполнено из кости (так называемая ворворка), второе из дерева и плохой сохранности. Далее в ходе работ зафиксированы костяная накладка на лук очень плохой сохранности, мелкие фрагменты лаковых изделий, артефакты из железа также очень плохой сохранности (некоторые из них, очевидно, элементы конской сбруи, другие – поясные пластины).

Помимо прочего, в юго-западной части, сбоку у самой границы могильной ямы и материка, выше могильного ложа была найдена серьга. Смещение предмета от первоначального положения – результат ограбления захоронения. Серьга выполнена из металлической проволоки желтого цвета (золота – ?) и состоит из двух частей – чуть сплюснутого с боков основного кольца диаметром 1,6 см и оваловидной дужки длиной в 1,4 см. Общая длина серьги – 3 см. Обе части выполнены из проволоки разного сечения: сечение кольца колеблется от 0,2 до 0,3 см, сечение дужки равномерно и равно 0,15 см. Вес изделия равен 3,1 грамма (рис. 6). Основное кольцо серьги условно разделено древним ювелиром на четыре сектора, на границах которых проведены дополнительные операции. В верхнем секторе расположена дужка. К трем остальным приварены разновеликие круглые шарики в виде треугольной «пирамиды» – две крупные в основании и третья, меньших размеров, сверху – с лицевой стороны, с обратной (тыльной) стороны эта композиция дополнена в центральной части еще одним крупным шариком. Всего на нижнем секторе – 5 шариков, на левом боковом – 5, на правом – 6. На лицевой стороне – по три

Археология

20

шарика на нижнем и левом боковом секторах и на правом дополнен четвертым. Диаметр наибольшего шарика не превышает 2 мм (см. рис. 6). При кажущейся простоте найденного ювелирного предмета технология изготовления серьги, на наш взгляд, очень сложна. На основных частях серьги – кольце и дужке – не видны следы ковки металла. Скорее всего, первоначально из слитка или куска металла расковывался пруток заданной толщины и профиля и затем путем многократного волочения (протягивание изделия круглого или фасонного профиля через отверстия разной толщины – фильеры) изготавливали изящную и тонкую проволоку правильной цилиндрической формы с одинаковым сечением для разнообразных ювелирных украшений. В нашем случае при изготовлении применили проволоку двух сечений. Дополнительные украшения кольца в виде напаянных «пирамидок», скорее всего, можно отнести к технике зерни – ювелирной методике, когда изделие украшалось маленькими металлическими шариками в качестве самостоятельного элемента композиции. Технологию этой ювелирной техники можно разделить на два этапа – изготовление одинаковых шариков и закрепление их

Вестник БНЦ СО РАН

на изделии. Первое достигалось путем плавления небольших отрезков проволоки одинаковой длины в специально изготовленных формах; второе – это прикрепление шариков, в нашем случае между собой и затем к изделию, специальным припоем, который усиливал четкость детали в общей композиции изделия. Вероятно, этот же припой применялся и для соединения основного кольца с дужкой. Следов дополнительной обработки места «сварки» «пирамидок» и дужки не зафиксировано. Применение трудоемкой техники литья, волочения, сварки и зерни – показатель высокого уровня развития ювелирного мастерства, знания достижений металлургии и обработки цветных (драгоценных) металлов в кочевой среде хунну. Ювелирные изделия были и остаются неизменным атрибутом, символом статуса, положения, принадлежности к определенной социальной группе. По археологическим данным, ношение серег у мужчин известно со времен скифов и было широко распространено в кочевых обществах евразийского пояса степей. В могильном заполнении были обнаружены кости домашних животных трех видов. Кости лошадей представлены фалангами копыт трех особей – двух взрос-

Рис. 6. Серьга из погребения № 21. Могильник Ильмовая падь

Археология

21

лых и жеребенка. От крупного рогатого скота были обнаружены кости двух особей. Одна из них представлена черепом, костями копыт передних и задних ног, хвостовыми позвонками, найденными в отдельном отсеке могилы. Эти остатки принадлежали корове возрастом ближе к старой. Предположительно все кости были связаны между собой снятой шкурой. Специфично разделаны копыта ног – были оставлены только копытные фаланги, а метаподии в сочленении отсутствуют. Кости от второй особи разрозненны и найдены в грунтовом заполнении могильной ямы. В результате грабительского действия некоторые кости были перемещены в зону действия грунтово-атмосферных вод и сильно выщелочены. Как уже было сказано выше, раскопанное нами погребение оказалось по своему антропологическому типу европеоидным. Проведенные ранее генетические исследования мтДНК костных материалов погребений № 70 (25) и № 71 (28), также расположенных на западной окраине могильника (материалы раскопок Б. Б. Дашибалова), показали наличие гаплогрупп U7 и U2a. Эти гаплогруппы связаны с популяциями Западной Индии, Передней Азии и Ближнего Востока [29]. Исходя из вышесказанного, нами предварительно оформлена гипотеза о наличии планиграфических особенностей размещения могил на некрополе в Ильмовой пади в зависимости от различий в принадлежности погребенных к тому или иному антропологическому (расовому) типу. В связи с этим необходимо отметить, что в Северо-Восточной Монголии в могильнике Дурлиг Нарс археологами было раскопано погребение, в котором был захоронен представитель европеоидной расы [19, с. 115]. Могильник Гуджир Мыгэ (Джидинский район) В марте 2014 г. Б. А. Базаровым был осмотрен правый берег р. Джиды напротив улуса Дырестуй. По информации от

Вестник БНЦ СО РАН

местных жителей, в ходе работ по извлечению автомобиля, упавшего с обрыва в р. Джиду, в стенке обрывистого берега были обнаружены два целых глиняных сосуда и керамические фрагменты трех. Глиняные сосуды по форме относятся к кувшинообразным – узкое, четко выраженное горло и плечики, украшенные орнаментом (волнистая прорезная линия, обрамленная горизонтальными полосами) и со следами вертикального лощения (коллекция находится в местном краеведческом музее в Петропавловке). Само грунтовое захоронение находилось в стенке обрывистого, почти отвесного, берега. Глубина залегания – до двух метров. Часть гроба находилась внизу, на песчаной осыпи. На поверхности и в стенке обрыва надмогильная конструкция не была выявлена. В результате архивных изысканий удалось установить, что обнаруженное захоронение входит в реестр памятников археологии культурного наследия РБ под названием «Дырестуй. Могильник III�� (Гуджир Мыгэ)». Памятник археологии состоит на государственной охране в соответствии с Постановлением Совета Министров Бурятской АССР № 379 от 29.09.1971 г. Памятник археологии находится на правом берегу р. Джиды, напротив Дырестуйского Култука, на песках, которые тянутся на протяжении 10–12 км. Могилы грунтовые, разрушенные. Памятник открыт Ю. Д. Талько-Грынцевичем в 1900 г. Им было раскопано до 30 могил. Вот как описывал памятник Ю. Д. Талько-Грынцевич: «Могилы эти составляют как бы продолжение могил, рассеянных по правому берегу р. Джиды, в местности Хара-Усу, раскопанных в прошлом 1900 году, против Дерестуйского Култука. Оттуда в песчаных выдувах могилы тянутся на протяжении 10 килом., на 1 кил. не доходя до утеса подле Джидинского моста по купеческому тракту. Эти остатки, к сожалению, везде уже разрушенных могил замечаются лишь в выдувах, постепенно образовавшихся против рытвин между противо-

Археология

22

лежащими горами во время проливных дождей и таяния снегов. Некоторые из выдувов размыты до почвы уже в значительной степени, занесены песком и стали зарастать травой. По рассказам бурят, вся эта местность десять лет тому назад представляла выдувы, не настолько глубокие, как ныне, покрытые могилами, из которых в изобилии выступали бронзовые и золотые предметы, бисер и горшки, которые были любимыми игрушками бурятских детей, а также валялись во множестве человеческие кости. В настоящее время выдувы местами еще больше углубились, местами образовались новые или заросли травою, и характер местности значительно изменился. Тщательно пройденные и осмотренные нами все выдувы, а где возможно, и раскопанные могилы в Гуджир Мыгэ показали, что мы имеем здесь дело с огромным старинным кладбищем, тянущимся на большом пространстве, представляющем густое погребение, где часто лежит один гроб подле другого на расстоянии от 2 до 6 м» [31, с. 112, 114]. В другом месте об этом же памятнике он писал следующее: «Лучше сохранившийся могильник по Джиде этого типа тянется на протяжении 10 кил., образуя как бы древний некрополис. Такое огромное кладбище указывает на распространение у населения этого культа и на то, что, вероятно, оно привозило издалека своих покойников для предания их земле в этом, быть может, священном для них месте, окруженном горами, где, судя по положению, не могла проходить трактовая дорога. Местность эта состоит из летучих песков. Насколько можно судить по разрушенным могилам, они были невысокие и с поверхности выложены камнями, гроб деревянный, лежал на глубине 1– 2 метров, рядом с ним – черепа быков или баранов. Покойник лежал с вытянутыми ногами и руками, с головой, обращенной на N» [32, с. 7]. В 1949 г. А. П. Окладников и Р. Ф. Тугутов раскопали 4 могилы. В 1961 г. памятник осматривал П. Б. Коновалов,

Вестник БНЦ СО РАН

в 1965 г. повторно посетил его в порядке наблюдения за состоянием. В 1992 и 2008 гг. объект археологического наследия осматривался С. В. Даниловым в рамках работ по картированию и установлению границ территорий объектов археологического наследия Джидинского района [27, с. 107]. В монографии Л. В. Лбовой и Е. А. Хамзиной также дополнительно указывается, что были обнаружены бронзовые наконечники стрел, кольца, пряжки, костяные предметы, ножи, круги, каменные и стеклянные бусы, китайские чохи, глиняные сосуды, кусочки золотой фольги, богхедовая пластина, инкрустированная цветными бусами. Археологические коллекции хранятся в Кяхтинском краеведческом музее им. академика В. А. Обручева [23, с. 71, 72]. В монографии и «Своде объектов культурного наследия» не упомянуты работы Забайкальской археологической экспедиции (ИИМК РАН, руководитель С. С. Миняев), проводившиеся в сентябре 1993 г. в местности Гуджир Мыгэ. Целью обследования тогда была поставлена оценка современного состояния археологических памятников, составление перспективного плана археологических раскопок, конкретного плана охранных мероприятий и планов археологических памятников, сбор подъемного материала. Забайкальской экспедицией была детально осмотрена местность, протянувшаяся от Лукового утеса до моста через р. Джиду у с. Зарубино. В отчете указано, что коренной берег реки возвышается над речной долиной на 10–15 м и покрыт редким кустарником. Песчаная почва постоянно подвергается природным воздействиям: активно перевеивается ветрами и размывается ливневыми потоками с близлежащих сопок. Берег р. Джиды практически на всем участке сильно разрушен оврагами, уцелевшие участки покрыты песчаными наносами различной мощности [24]. На территории объекта археологического наследия «Дырестуй. Могильник III (Гуджир Мыгэ)» специалистами

Археология

Геологического института СО РАН совместно с археологами ИМБТ СО РАН в 2014 г. были проведены опытно-методические работы, направленные на оценку возможностей геофизических методов в целях выделения неоднородностей, связанных с археологическими объектами (рис. 7). Уникальность ситуации, в которой производились исследования, заключалась в наличии нетронутого известного эталонного объекта в береговом срезе р. Джиды, представленного древним грунтовым захоронением без организации надмогильной конструкции. Таким образом, стояла задача выделения известного объекта (погребения) в геофизических полях и прослеживания в пространстве рядом с захоронением аномалий, аналогичных по характеристикам выделенному объекту. По итогам геофизических работ удалось выделить известное захоронение, отмечающееся комплексной аномалией, регистрируемой георадаром и сканером. Также выделено 9 перспективных объектов, по параметрам сходных с эталонным. Таким образом, комплексом геофизических методов удалось выделить известное захоронение, а также выявить ряд объектов, требующих дальнейшей детализации и изучения с помощью археологических методов. Наибольший интерес представляют собой объекты с 1 по 4, как полностью совпадающие по характеристикам и ориентировке в пространстве с известным объектом (погребением). Остальные требуют дополнительного изучения с детализацией геофизических работ из-за ошибок, связанных с условиями проведения работ. В полевой сезон 2015 г. было зафиксировано полное разрушение захоронения в результате обрушения береговой кромки р. Джиды. Проведенными раскопочными работами в песчаной осыпи удалось обнаружить только бедренную кость человека, каменный оселок (рис. 8:1), остатки деревянной внутримогиль-

23

Вестник БНЦ СО РАН

ной конструкции (поперечная доска гроба с пазом и квадратным отверстием), небольшой глиняный целый сосуд со следами вертикального лощения (рис. 8:2), фрагменты керамики также со следами вертикального лощения и декором в виде волнистой линии, остатки хозяйственного отсека с костями животных. В остатках хозяйственного отсека зафиксированы кости домашних животных трех видов и фрагмент птичьей кости. Остатки крупного рогатого скота представлены фрагментами черепа и фалангами копыт минимум двух особей (у одной особи 8 третьих фаланг, а найдено 11 штук). Остатки баранов принадлежали взрослой и старой особям. Кости домашней собаки, вероятно, относятся к одной особи некрупного размера. Анализ космоснимка данной территории в программе «�� Google�� Планета Земля» позволил выявить, что фактически за 5 лет берег р. Джиды на этом участке отодвинулся вглубь «материка» на 52 м. Очевидно, что на данном памятнике археологии необходимо проводить постоянный и неослабевающий мониторинг технического состояния объекта, а также, безусловно, путем дополнительных археологических раскопок в последующие сезоны произвести «заверку» полученных геофизических данных. В заключение хотелось бы отметить, что для решения комплекса назревших проблем требуется не только поиск и исследование новых памятников хунну, но и более углубленное изучение имеющихся материалов наших предшественников на уровне современных достижений научно-методических практик отечественной и мировой археологии. Дальнейшими шагами в хуннской археологии должны стать поиски новых памятников, картографирование, обнаружение поселенческо-погребальных комплексов, изучение их во взаимосвязи, выявление локально-территориальных групп, решение вопросов микрохронологии памятников на территории Байкальской Сибири.

Археология

24

Вестник БНЦ СО РАН

Рис. 7. Геофизический план могильника Гуджир Мыгэ

2 1 Рис. 8. Находки из могильника Гуджир Мыгэ: 1 – оселок, 2 – глиняный горшок

Литература 1. Аюрова М. Б., Норбоева В. Г., Шармашкеева Н. Ш. План княжеского хуннского некрополя Ильмовая падь // Культурология и история древних и современных обществ Сибири и Дальнего Востока: мат-лы 42-й региональной археолого-этнографической студенческой конференции. – Омск, 2002. – С. 298–299. 2. Базаров Б. А. Изучение археологического наследия как один из факторов национально-культурного возрождения // Вестник БГУ. – № 7. – 2008. – С. 54–56.

Археология

25

Вестник БНЦ СО РАН

Базаров Б. А. Археология Западного Забайкалья (регионоведческий аспект) // Труды Первого Всероссийского съезда историков-регионоведов (Санкт-Петербург, 11–13 октября 2007 года): в 3 т. Т. 2 / отв. ред.: Л. А. Вербицкая, А. Ю. Дворниченко, Ю. В. Кривошеев. – СПб.: Президентская библиотека имени Б. Н. Ельцина, 2010. – С. 86–95.
Давыдова А. В. Иволгинский археологический комплекс. Т. 1. Иволгинское городище. – СПб., 1995. – 287 с.
Давыдова А. В. Иволгинский археологический комплекс. Т. 2. Иволгинский могильник. – СПб., 1996. – 176 с.
Давыдова А. В. Иволгинский комплекс (городище и могильник) – памятник хунну в Забайкалье. – Л., 1985. – 112 с.
Давыдова А. В., Миняев С. С. Комплекс памятников у с. Дурены. – СПб.: Фонд «Азиатика», 2003. – 164 с.
Данилов С. В., Жаворонкова Т. В. Городище Баян Ундэр – новый памятник хунну в Забайкалье // Культуры и памятники бронзового и раннего железного веков Забайкалья и Монголии. – Улан-Удэ, 1995. – С. 26–36.
Данилов С. В. Города в кочевых обществах Центральной Азии. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2004. – 202 с.
Данилов С. В. Раскопки здания на хуннском городище Баян Ундэр в Джидинском районе Республики Бурятия // Археология и этнология Дальнего Востока и Центральной Азии. – Владивосток, 1998. – С. 111–114.
Дашибалов Б. Б., Миягашев Д. А., Дашибалов Э. Б. Новые исследования на Иволгинском городище // Хунну: археология, происхождение культуры, этническая история. – УланУдэ, 2011. – С. 51–60.
Коновалов П. Б., Базаров Б. А., Миягашев Д. А. Хуннологические исследования в Забайкалье: некоторые итоги и перспективы // Вестник БГУ. Сер. Востоковед. – 2015. – Вып. 8 (1). – С. 176–181.
Коновалов П. Б., Миягашев Д. А., Базаров Б. А. К вопросу о выделении территориальных групп памятников хунну в Западном Забайкалье // Древние культуры Монголии, Байкальской Сибири и Северного Китая: мат-лы VI междунар. науч. конф. Т. 2. – Хух-Хото, 2015 – P. 662–667.
Коновалов П. Б. По следам Ю. Д. Талько-Грынцевича (археологическая разведка хуннских погребений в Южном Забайкалье) // Тр. / БИОН. Вып. 12. Сер. востоковед. – УланУдэ, 1969. – С. 156–167.
Коновалов П. Б. Хунну в Забайкалье (Погребальные памятники). – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1976. – 248 с.
Коновалов П. Б. Некоторые итоги и задачи изучения хунну // Древние культуры Монголии. – Новосибирск, 1985. – С. 41–50.
Коновалов П. Б. Усыпальница хуннского князя в Суджи (Ильмовая падь, Забайкалье). – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2008. – 98 с.
Коновалов П. Б., Данилов С. В., Крадин Н. Н. Эпоха хунну // История Бурятии: в 3 т. Т. 1. Древность и средневековье. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2011. – С. 153–202.
Крадин Н. Н. Актуальные проблемы археологии хунну // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. – № 1 (5). – 2012. – С. 108–122.
Крадин Н. Н. Империя Хунну. 2-е изд. – М.: Логос, 2002. – 312 с.
Крадин Н. Н., Данилов С. В., Коновалов П. Б. Социальная структура хунну Забайкалья. – Владивосток: Дальнаука, 2002. – 105 с.
Крадин Н. Н., Данилов С. В., Коновалов П. Б. Хуннская культура Забайкалья // Социальная структура ранних кочевников Евразии. – Иркутск: Изд-во Иркут. гос. техн. ун-та,
– С. 183–199.
Лбова Л. В., Хамзина Е. А. Древности Бурятии. Карта археологических памятников. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1999. – 241 с.
Миняев С. С. Отчет о работе Забайкальской археологической экспедиции в полевом сезоне 1993 г. по обследованию археологических памятников в местности Гуджир-Мыгэ и Хара-Усу. – СПб, 1994. – 15 с.

Археология

26

Вестник БНЦ СО РАН

Миняев С. С. Дырестуйский могильник. Археологические памятники сюнну. Вып. 3. – СПб.: Европейский дом, 1998. – 118 с.
Миняев С. С., Сахаровская Л. М. Элитный комплекс захоронений сюнну в пади Царам // Российская археология. – 2007. – № 1. – С. 159–166.
Памятники археологии / сост. Б. А. Базаров, Д. В. Намсараев. – Улан-Удэ: НоваПринт,
– 392 с.: ил. (Свод объектов культурного наследия Республики Бурятия; т. 2).
Паспорт объекта археологического наследия «Городище Нижний Мангиртуй». Архив АУ РБ «НПЦ охраны памятников».
Пилипенко А. С., Полосьмак Н. В., Коновалов П. Б., Журавлев А. А. Генофонд митохондриальной ДНК хунну Забайкалья // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий. – Новосибирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО РАН, 2011. – Т. XVII. – С. 222–225.
Сосновский Г. П. Раскопки в Ильмовой пади // Советская археология. – 1946. – № VIII. – С. 51–67.
Талько-Грынцевич Ю. Д. Материалы к палеоэтнологии Забайкалья. Археологические памятники сюнну, вып. 4 – СПб.: Фонд «Азиатика», 1999. – 123 с.
Талько-Грынцевич Ю. Д. Население древних могил и кладбищ забайкальских. – Верхнеудинск, 1928. – 13 с.
Цыбиктаров А. Д. Новые материалы по хунну Южного Забайкалья // Археологические и этнографические исследования в Восточной Сибири: итоги и перспективы. – Иркутск,
– С. 133–135.
Brosserder U., Miller B. K. State of research and future directions of Xiongnu studies // Xiongnu archaeology: Multidisciplinary Perspectives of the First Steppe Empire in Inner Asia / Ed. by U. Brosseder and B. Miller. – Bonn: Rheinische Friedrich-Wilhelms-Universität Bonn, 2011. – P. 19–33 (Bonn Contributions to Asian Archaeology. Vol. 5).
Ramseyer D., Pousaz N., Törbat, T. The Xiongnu settlement of Boroo gol, Selenge aimag, Mongolia // Xiongnu archaeology: Multidisciplinary Perspectives of the Firste Steppe Empire in Inner Asia / еd. by U. Brosseder and B. Miller. – Bonn: Rheinische Friedrich-Wilhelms-Universität Bonn, 2011. – P. 231–240 (Bonn Contributions to Asian Archaeology. Vol. 5).

История. Этнография

27

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 614:94(571.54)

В. Ю. Башкуев ИМПОРТ И ЭКСПОРТ МЕДИЦИНСКОГО ЗНАНИЯ В СССР: ЭКСПЕДИЦИИ 1928 ГОДА В БУРЯТ-МОНГОЛИЮ И ТУВИНСКУЮ НАРОДНУЮ РЕСПУБЛИКУ Статья посвящена истории двух медицинских экспедиций: совместной советско-германской экспедиции 1928 г. по изучению сифилиса в Бурят-Монголии и медико-санитарной экспедиции Наркомздрава РСФСР в Туву в 1928 г. Выделяются организационные аспекты этих экспедиций, объясняются их цели, задачи и результаты. Происходившая в ходе них передача научного знания рассматривается как импорт и экспорт медицинских знаний, технологий и экспертизы. Ключевые слова: международное научное сотрудничество, медико-санитарная экспедиция, Бурят-Монголия, Тува, нейросифилис, эпидемии, здравоохранение, модернизация.

V. Yu. Bashkuev THE IMPORT AND EXPORT OF MEDICAL KNOWLEDGE IN THE USSR: EXPEDITIONS TO BURYAT-MONGOLIA AND THE TUVINIAN PEOPLE’S REPUBLIC IN 1928 This paper unveils the history of the two medical expeditions: the joint Soviet-German syphilis expedition to Buryat-Mongolia in 1928 and the 1928 medical and sanitary expedition of the People’s Commissariat of Public Health of the RSFSR to Tuva. Organizational aspects of these expeditions are singled out; their goals, objectives and results are discussed. The transfer of knowledge during these expeditions is considered as import and export of medical knowledge, technologies and expertise. Key words: international scientific cooperation, medical and sanitary expedition, BuryatMongolia, Tuva, neurosyphilis, epidemics, healthcare, modernization.

19

20-е гг. в СССР были периодом активного международного научного сотрудничества в области медицины и здравоохранения. Этому способствовало несколько факторов. Так, в начале 1920-х гг. новая власть столкнулась с настолько серьезными внутренними вызовами, что самостоятельно справиться с ними ей было не под силу. Голод, охвативший 35 губерний страны в 1921–1922 гг., вынудил советское правительство искать помощи у капиталистических государств и международных организаций. В этот период на территории страны активно работали Германский и

Шведский Красный Крест, АРА, Нансеновский комитет и десятки благотворительных организаций меньшего масштаба. Именно тогда были заложены основы последующего советско-германского научно-медицинского сотрудничества, расцветшего в полную силу после Раппальского соглашения 1922 г. Опустошительные последствия голода усугубились охватившей Советскую Россию эпидемией сыпного тифа, грозившей перекинуться на территории сопредельных государств. Для нейтрализации возможной сыпнотифозной пандемии правительства центральноевропей-

БАШКУЕВ Всеволод Юрьевич – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник отдела истории, этнологии и социологии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: seva91@yahoo.com.

История. Этнография

ских стран организовали по периметру советских границ санитарные кордоны, а миссии Красного Креста и благотворительных организаций, оказывавшие помощь голодающим, были направлены и на борьбу с тифом. Впоследствии термин «санитарный кордон» обрел геополитическую коннотацию, обозначив рубеж сдерживания большевизма в Европе (le cordon sanitaire). Масштабы ущерба, нанесенного голодом и эпидемиями населению страны на фоне почти полного коллапса старой санитарной и медицинской инфраструктуры, поставили большевиков перед необходимостью импорта медицинского знания, как в сфере организации здравоохранения, так и в области научных и клинических изысканий. Важность такого рода контактов для становления и развития всеобщего здравоохранения понимали в самых высших эшелонах советского государства. Поэтому, закрывая глаза на идеологические расхождения, советское руководство инициировало привлечение на русскую службу иностранных, главным образом германских медиков и ученых. Были открыты официальные каналы взаимодействия: организовывались совместные научные лаборатории и институты, основывались научные журналы, проводились конференции и научные экспедиции. К середине 1920-х гг. научно-медицинское сотрудничество и импорт медицинского знания, технологий и материалов сформировали одно из значимых направлений советской внешней политики. Опыт СССР в построении новой системы эффективного и действительно массового здравоохранения оказался во многом уникальным. Как и ряд других достижений социализма, он быстро стал средством политического воздействия на менее развитые страны восточно- и центральноазиатского пограничья Советского Союза. Особенно четко эта внешнеполитическая стратегия выполнялась в отношении двух стран, двигавшихся в социалистическом кильватере своего

28

Вестник БНЦ СО РАН

большого северного соседа – Монголии и Тувы. Именно в этих народных республиках, почти одновременно с прогрессом строительства социалистического здравоохранения в национальных окраинных автономиях РСФСР, реализовывались первые шаги большого геополитического сценария большевиков по «пробуждению буддийского Востока». Медицине в нем отдавалась одна из главенствующих ролей: сначала эффективного канала передачи большевистской идеологии в массы, затем катализатора социальной и культурной модернизации общества и, наконец, рычага политического влияния на более крупные общности, например, многомиллионное мусульманское население Синьцзяна. В данной работе будут параллельно рассмотрены примеры импорта и экспорта медицинского знания в процессе создания современного здравоохранения в национальной автономии РСФСР – Бурят-Монгольской АССР и в де-юре независимой, но фактически находившейся под советским протекторатом Тувинской Народной Республике. Выбор таких территориальных рамок обусловлен не столько одновременной работой в обеих республиках советских медицинских экспедиций, сколько типологической близостью этих субъектов. Тува, как и Бурятия, сегодня является частью Российской Федерации, а значит, там полностью сохранилась основа той системы, которую начинали создавать в 1920-х гг. советские врачи. Географически и климатически эти территории гораздо более схожи, нежели Монголия и Бурятия, или Бурятия и Синьцзян. Также эти регионы похожи по структуре населения и характеру его расселения. В обеих республиках на момент работы советских экспедиций наличествовало большое и культурно отличающееся от автохтонного русское население, проживавшее в крупных селах и городах. Поэтому и медико-санитарная ситуация в Бурят-Монголии и Туве была схожей, в то время как культурная гомогенность населения Монголии выделяет

История. Этнография

ее в отдельный, во многом уникальный пример. В такой же отдельный пример выделяется и Синьцзян, отличающийся культурным и этническим многообразием своего населения. Что касается характера самих экспедиций и геополитической подоплеки каждой из них, одной из целей данного исследования является их сопоставление, а также выявление и анализ сходств и различий. Отправной точкой статьи является то, что, будучи взаимосвязанными элементами одной внешнеполитической стратегии, направленной на закрепление кочевых народов Внутренней и Центральной Азии в советском геополитическом кильватере, экспедиции имели отличия в целеполагании, подходах и некоторых результатах. Их и предстоит определить и объяснить. Медико-санитарная обстановка в Бурят-Монголии и Туве к моменту прибытия экспедиций Бурят-Монгольская АССР была образована 30 мая 1923 г. путем слияния двух автономных субъектов – МонголоБурятской автономной области в составе РСФСР (создана 9 января 1922 г.) и Бурят-Монгольской автономной области в составе ДВР (создана в апреле 1921 г.). Недолгому существованию бурятских автономий предшествовал длительный период ограниченного самоуправления в Российской империи в рамках степных дум, окончившийся с волостной реформой начала XX столетия. В царской России государство практически не занималось проблемами здравоохранения даже русского населения, а инородцы-буряты вообще были предоставлены сами себе: лечение по канонам тибетской медицины осуществляли эмчи-ламы; существовала также традиционная медицина, выработанная тысячелетней практикой кочевой жизни. На территории будущей Бурят-Монгольской АССР часто вспыхивали эпидемии, уносившие множество жизней. Особенно

29

Вестник БНЦ СО РАН

распространены были дифтерия, натуральная оспа, брюшной тиф, дизентерия. В результате городской реформы 1870 г. в Верхнеудинске впервые был создан муниципальный орган, занимавшийся вопросами санитарной гигиены и эпидемиологической безопасности – Верхнеудинский окружной комитет общественного здравия. Его полномочия распространялись на огромную территорию Верхнеудинского уезда, входившего в Забайкальскую область. Комитет боролся с эпидемиями, посылая в пораженные населенные пункты врачей и фельдшеров, оповещая местные самоуправления, включая степные думы, и информируя высшее региональное начальство в Иркутске и Чите. Сохранившиеся в Государственном архиве Республики Бурятия (ГАРБ) документы комитета свидетельствуют, что в отношении бурятского населения комитет выполнял лишь информационные функции, оповещая их представителей об угрозе или распространении эпидемии. Буряты панически боялись инфекционных болезней, засыпая местные русские соборные избы и волостные управления требованиями ввести карантин на посещение бурятских улусов в случаях эпидемической угрозы; обращались и к вышестоящим инстанциям, включая Верхнеудинский окружной комитет общественного здравия. Иногда целые роды попросту собирались и откочевывали подальше от пораженных эпидемией населенных пунктов. Других эффективных средств борьбы с опасными инфекционными заболеваниями у бурят не было [5]. Из-за отсутствия материалов по официальной медицинской помощи бурятам в региональных архивах в историографии практически нет данных по этому вопросу в период до Октябрьской революции. В фондах РГАСПИ сохранился отчет о состоянии Бурят-Монгольской автономной области на ноябрь 1922 г., составленный Предгубревкома М. И. Амагаевым. Этот документ дает некоторое представление о медико-санитарной ситуации у

История. Этнография

бурят с конца XIX в. по начало 1920-х гг. М. И. Амагаев обращал внимание на то, что в период с 1897 по 1916 г. у бурятского населения отмечалась небольшая отрицательная динамика прироста населения (– 0,11 %), что вкупе с уменьшением пропорционального количества женщин по отношению к численности мужчин и высокой детской смертностью представляло демографическую угрозу [2, ф. 372, оп. 1, ед. хр. 210, л. 26об.]. Амагаев называл это состояние «полосой неустойчивого равновесия», указывая на возможность вымирания бурятского народа в долгосрочной перспективе [Там же, л. 27]. Среди причин негативных демографических процессов у бурят М. И. Амагаев особенно отмечал распространение социальных болезней, в частности сифилиса, гонореи и туберкулеза. Приведенная им медицинская статистика (без указания источника) демонстрировала плачевное состояние народного здравия у бурят: утверждалось, что сифилисом страдает 52 %, гонореей – 32 % и туберкулезом 11–12 % бурятского населения. Приводя для сопоставления общие данные по русскому населению империи (соответственно 0,7, 5 и 0,3 %), Амагаев возлагал всю вину за распространение социальных патологий на царское правительство с его намеренным игнорированием проблем здоровья бурят. В докладе говорится: «Бесспорно одно положение: жизнь всерьез поставила вопрос, быть или не быть бурятской народности как особой этнической группе. Эти болезни распространяются с такой головокружительной быстротой благодаря тому, что царское правительство, по образному выражению Ядринцева, преследуя единственную в истории цель – вытеснение инородцев – совершенно не обращало внимания на это» [Там же, л. 27об.]. Безусловно, в докладе М. И. Амагаева чувствуются алармистские нотки, что вполне объяснимо в историческом контексте того времени. Будущее бурятской автономной республики еще оставалось

30

Вестник БНЦ СО РАН

под большим вопросом; некоторые ведущие партийные функционеры Дальбюро РКП(б) были решительно против создания новой национальной автономии. Вполне понятно, что наиболее действенным приемом привлечения внимания советского руководства к идее создания бурятской государственности являлось акцентирование демографических проблем и призыв к спасению бурятского народа. Тем не менее в целом ситуация была обрисована точно: уровень распространения социальных болезней среди бурят действительно принял угрожающие масштабы; впоследствии данные были уточнены обследовательскими венотрядами Наркомздрава РСФСР. М. И. Амагаев отмечал одну интересную деталь, прежде не встречавшуюся нам в научной литературе или архивных документах по этой проблеме. Он писал, что венерические болезни сильно распространились после возвращения бурят, реквизированных на тыловые работы в 1916 г. Это похоже на правду, так как в источниках имеются сведения о высокой заболеваемости реквизированных бурят туберкулезом и связанной с этим высокой смертности. Возможно, среди ослабленных тяжелыми условиями людей такие болезни, как сифилис, быстро распространились бытовым путем. На это, только применительно к антисанитарным условиям повседневной жизни кочевников, указывает и Амагаев [Там же, л. 27об.]. Характеризуя процесс развития медицинской сети, М. И. Амагаев подчеркивал, что буряты, составлявшие 20 % населения Забайкальской области, несли 47,5 % всех «земских повинностей», однако открывавшиеся на земские средства (видимо, имелись в виду местные налоги) больницы, амбулатории и медпункты создавались в русских центрах. Буряты не имели возможности стационарного лечения, а доступными им амбулаторными приемами они не пользовались. Распределение выстроенных на общие крестьянско-бурятские и казачье-бурятские

История. Этнография

31

средства 22 лечебниц и 20 врачебных амбулаторий представлено в таблице 1. Помимо крупных объектов медицинской инфраструктуры, на те же средства в Забайкальской области было построено 90 фельдшерских пунктов, распределение которых отражено в таблице 2. Кроме указанных медицинских учреждений, на территории бывшей Забайкальской области Переселенческим управлением было выстроено 4 больницы на 30 коек каждая и 3 врачебных амбулатории. Кабинетским ведомством было выстроено 3 больницы на 30 коек каждая, а Горным ведомством – 3 врачебных амбулатории. Все эти учреждения были построены в русских населенных пунктах. По данным М. И. Амагаева, на одну больницу и один фельдшерский пункт

Вестник БНЦ СО РАН

приходилось следующее количество русского (включая казачье) и бурятского населения (табл. 3). Вывод, сделанный М. И. Амагаевым, таков: не приходится говорить о какойлибо организации медицинской помощи бурятскому населению в дореволюционный период. Буряты почти не прибегали к помощи европейских медиков, ограничиваясь услугами эмчи-лам. Ситуация не изменилась и при выделении бурятского населения в автономную область. Никакого раздела имущества не последовало. В распоряжение Бурятского областного управления перешла только одна больница. Медицинское дело пришлось организовывать практически с нуля. В это время в соседних Прибайкальской и Забайкальской областях закрывались ранее оборудованные

Таблица 1 Лечебницы и врачебные амбулатории, построенные на крестьянско-бурятские и казачье-бурятские средства Среди: Крестьянского населения Казачьего населения Бурятского населения

Больниц 11 11 0

Коек 253 340 0

Врачебных амбулаторий 11 8 1 (Цугольская)

Источник: 2, ф. 372, оп. 1, ед. хр. 210, л. 28. Фельдшерские пункты, построенные на крестьянско-бурятские и казачье-бурятские средства Среди: Крестьянского населения Казачьего населения Бурятского населения

Таблица 2

Фельдшерских пунктов 40 42 3

Источник: Там же. Количество населения на одну больницу и фельдшерский пункт Количество: Русских: 650000 Бурят: 140000

Больниц среди них 41 0

Источник: Там же, л. 28об.

Приходилось на больницу 15746 140000

Фельдшерских пунктов 87 3

Таблица 3

Приходилось на 1 пункт 7000 47000

История. Этнография

больницы и амбулатории, а их имущество свозилось в Читу и Верхнеудинск на хранение. По состоянию на конец 1922 г. в Бурят-Монгольской автономной области функционировало 2 больницы в селах Агинское и Кульское и 5 врачебных амбулаторий, из которых 2 располагались в Хоринском аймаке (с. Сосновый и Телемба), по одной в Баргузинском и Чикойском аймаках. Из-за отсутствия отдельного помещения Агинская амбулатория была временно слита с больницей. На Гаргинском горячем источнике функционировала фельдшерская амбулатория, с 1923 г. получившая статус врачебной. Исходя из оценки численности населения Бурят-Монгольской АО в 114000 чел., Амагаев определил, что в среднем на каждую амбулаторию приходилось по 16300 чел., а на больницу – 57300 чел. [2, ф. 372, оп. 1, ед. хр. 210, л. 26об., 28об.]. Обращаемость в медучреждения была высокой. В Кульской больнице в среднем было по 30 стационарных пациентов в день, а в Агинской – до 15. В Агинской больнице приходилось отказывать в приеме в среднем 25 людям в день; в Кульской – до 15 в день. Число посещений амбулаторий в месяц исчислялось сотнями (например, 900 в Агинской амбулатории, 800 – в Кульской амбулатории, 400 – в Чикойской, 250 – в Телембинской) [Там же, л. 29]. Вскоре после провозглашения в 1923 г. Бурят-Монгольской АССР ее руководство приступило к созданию централизованной системы здравоохранения. Народный комиссариат здравоохранения Бурят-Монгольской АССР, созданный приказом Бурревкома от 1 августа 1923 г., начал свою работу с организации Центрального аппарата, на который возлагались обязанности по медицинскому строительству в республике. Практически с самого начала деятельности Наркомздрава БМАССР был урегулирован вопрос об оказании медпомощи на одинаковых основаниях всему населению республики, как русскому, так и

32

Вестник БНЦ СО РАН

бурятскому. Также были разработаны сеть и штаты учреждений санитарноэпидемиологического отдела и годовые сметы на содержание этих учреждений, а именно двух венерологических диспансеров, двух химико-бактериологических лабораторий, двух эпидемиологических отрядов, Верхнеудинской «заразной» больницы, а также санитарного врача и дезотряда. Было разработано обязательное постановление, вводившее на территории республики обязательное для всех граждан оспопрививание. Параллельно с бесплатным советским здравоохранением в БМАССР до 1926 г. существовала страховая медицина. На все виды медпомощи страховая касса тратила около 50 % всех страховых взносов. В Верхнеудинской городской больнице плата за лечение была установлена страховой кассой в размере 1 руб. 50 коп. золотом за 1 койко/день. Застрахованные лица обслуживались в трех специальных амбулаториях. Собственных больниц страховая касса не имела. При необходимости стационарная медпомощь оказывалась больницами Наркомздрава БМАССР и лазаретом Красного Креста на договорной основе. В 1925 г. все медицинские учреждения, обслуживавшие застрахованных, были переданы Бурнаркомздраву. При центральном аппарате БНКЗ был организован отдел медицинской помощи застрахованным [7]. В эпидемиологическом отношении положение молодой Бурят-Монгольской республики было сложным. Санитарно-эпидемиологическому благополучию республики угрожала чума в Агинском аймаке, расположенном в непосредственной близости от Забайкальского чумного очага, а также в Троицкосавском аймаке, занимавшем пограничное положение с Монголией. В статистике движения инфекционных заболеваний по-прежнему лидировали венерические болезни и туберкулез. В 1925 г. в Агинские степи и Троицкосавский аймак был командирован

История. Этнография

известный специалист по чуме проф. А. М. Скородумов, который на месте должен был изучить эпидемиологию чумы в местах активного тарбаганьего промысла [3, ф. 665, оп. 1, д. 8. л. 46]. Изучением и борьбой с социальными болезнями на территории БМАССР занимались несколько обследовательских венерологических отрядов. Что касается Тувы, то по данным сибирских историков, до 1900 г. она оставалась вне поля зрения российских и европейских врачей. Простейшие элементы европейской медицины были принесены первыми русскими путешественниками и исследователями. Как правило, они возили с собой походные аптечки и лечили тувинцев своими лекарствами. После открытия в 1898 г. фельдшерского пункта в пограничном Усинском округе жившие поблизости тувинцы получили доступ к квалифицированной медицинской помощи и на территории Тувы начали распространяться европейские медицинские практики. И хотя случаи оказания медпомощи тувинцам в Усинской амбулатории были единичными, информация о внимательном отношении медиков и положительных результатах лечения разнеслась по всему краю [8, с. 54, 55]. Таким образом, у коренного населения начало складываться позитивное восприятие европейской медицины, что стало важным фактором в интересующий нас период. С активизацией переселенческого движения и широким расселением русских в Туве обозначилась необходимость открытия дополнительных медпунктов. Первого марта 1913 г. была открыта амбулатория Урянхайского переселенческого пункта в с. Туран. Ее заведующей была А. М. Сафьянова, первый официальный европейский врач Тувы [Там же, с. 58]. С принятием Урянхайского края под российский протекторат 17 апреля 1914 г. правительством были предприняты меры по организации там медицинского обслуживания. К концу 1914 г. были развернуты Туранская врачебная амбулатория, Знаменский и Хемчикский фельдшерские пункты. С началом строительства

33

Вестник БНЦ СО РАН

г. Белоцарска там была открыта переселенческая больница на 22 койки. Однако ее возможности были ограничены. Количество больных, лечившихся в больнице, исчислялось несколькими десятками в год. Тувинцы пользовались европейской медицинской помощью активнее местных русских [Там же, с. 60]. В дореволюционный период на территории Тувы с населением, превышавшим 70 тыс. чел., функционировали лишь одна больница и три фельдшерских пункта. В период революции и Гражданской войны стационарное лечение не осуществлялось. Больница в Кызыле была закрыта, а медобслуживание населения, в основном, проводилось разъездными фельдшерами. В 1924 г. по инициативе исполкома русской самоуправляющейся трудовой колонии (РСТК) в Кызыле, Знаменке, Туране и других населенных пунктах были снова открыты медицинские пункты. Больница исполкома РСТК в Кызыле имела два помещения: в одном помещалась амбулатория с аптекой, в другом – стационар на 12 коек; медперсонал состоял из врача, 4 фельдшеров, акушерки и 4 сиделок. Общее количество амбулаторных посещений в 1925 г. составило 17579. Через стационар за тот же год прошло 217 чел. Хирургические больные отправлялись в Минусинск – у больницы не было собственного хирургического оборудования и не хватало медикаментов [1, ф. А-482, оп. 35, д. 248, л. 44]. С лета 1926 г. лечение в больнице стало платным и довольно дорогим. Население русской колонии имело страховую кассу, в которой было застраховано 800 чел. Страховые взносы составляли 32000 руб. в год. Из них 18000 руб. уходили в больницу в качестве платы за медицинскую помощь застрахованным. Ежегодно страхкасса посылала до 100 чел. лечиться на курорт на оз. Джедыр в 40 км от Кызыла [Там же, л. 45]. В Тувинской Народной Республике была единственная больница в Кызыле, основанная в 1923 г. Больница состояла

История. Этнография

из амбулатории с аптекой и стационара на 6 коек и занимала деревянный одноэтажный дом из 5 комнат, кухни и квартиры для врача. Часть больничного помещения предоставлялась в пользование тибетскому врачу. Годовой бюджет больницы в 1927 г. составил 20000 руб. Персонал больницы состоял из врача, фельдшера, переводчика и кухарки. Больница испытывала острый дефицит медикаментов, особенно противосифилитических средств. Не хватало хирургического инструментария, перевязочного материала, белья и постельных принадлежностей. Основным больничным контингентом были тувинцы, работавшие в правительственных учреждениях, а также солдаты, ученики и араты из пригородных районов. Случаи приезда издалека были единичны. Выезды к больным на дальние расстояния также осуществлялись редко [1, ф. А-482, оп. 35, д. 248, л. 43]. Лекарственная помощь населению оказывалась больницами: аптек в Туве не существовало до 1929 г. Снабжение аптечными товарами, медицинским инструментарием и оборудованием осуществляло Томское аптечное управление переселенческого пункта. В 1929 г. в Кызыле была открыта первая аптека с платным отпуском медикаментов и материалов [8, c. 69]. Гораздо более развитой в Туве была тибетская медицина. Ее авторитет в правительстве и среди населения был высок, и до конца 1920-х гг. она носила статус официальной. Это отразилось в ряде законодательных актов. Тибетская медицина практиковалась эмчи-ламами, подготовленными в медицинских школах (мамбадацан) при крупных монастырях (хуре). Эмчи официально регистрировались Министерством внутренних дел. В 1927 г. в Туве насчитывалось 235 зарегистрированных в МВД эмчи-лам. Фактически же их было намного больше. Русские врачи скептически оценивали лечебные навыки и возможности эмчи, отмечая, что большинство из них не получало настоящего медицинского об-

34

Вестник БНЦ СО РАН

разования в монгольских или тибетских монастырях, а перенимало практические навыки от своих наставников-лам [1, ф. А-482, оп. 35, д. 248, л. 44]. В 1922–1926 гг. официальное привлечение эмчи-лам на государственную службу происходило посредством специальных распоряжений тувинского правительства. Ламы поочередно отзывались из хошунов в Кызыл и были вынуждены отбывать там своеобразную повинность на 72 дня каждый [8, с. 69]. Затем правительство ТНР приняло меры по созданию в столице республики постоянного учреждения тибетской медицины. Согласно «Закону о тибетской больнице» 1928 г., для обслуживания населения утверждались три должности – заведующего Тибетской больницей, врача и фельдшера. Кроме того, учреждались должности сиделки, изготовителя лекарств и истопника-курьера. Кандидатуры заведующего больницей и врача утверждались правительством ТНР, остальные назначались МВД. На работников Тибетской больницы возлагалась обязанность не только оказывать медицинскую помощь населению, но и вести профилактическую и противоэпидемическую работу. Также в сферу ответственности персонала входило изготовление лекарств и издание медицинской литературы для продвижения дела народного здравоохранения в массы [1, ф. А-482, оп. 35, д. 249, л. 25–26]. Таким образом, к моменту организации первой медико-санитарной экспедиции НКЗ РСФСР в Туву тибетская медицина являлась неотъемлемым элементом местной системы здравоохранения и положительно воспринималась руководством республики. В документах Общесоюзного бюро заграничной санитарной информации (ОБЗСИ) НКЗ РСФСР сохранилась докладная записка доктора А. П. Преображенского, участника антропологической экспедиции 1926 г. в Туву. В ней врач подробно описывает медико-санитарное состояние республики.

История. Этнография

Наблюдения велись в нескольких направлениях. Основой доклада послужили данные амбулаторного обследования 297 тувинцев, проведенного в разных районах республики. Делая оговорку о недостаточности данных для выводов о заболеваемости населения, советский врач дает общую характеристику эпидемического фона, санитарно-гигиенических условий жизни коренного населения, медико-географических особенностей Тувы. По данным А. П. Преображенского, в тот период в Туве отмечался высокий уровень заболеваемости сифилисом. Сифилис был распространен во всех районах республики концентрированными очагами, главным образом вокруг буддийских монастырей. Из 297 обследованных тувинцев люэс был обнаружен у 89 чел. [1, ф. А-482, оп. 35, д. 248, л. 48]. А. П. Преображенский отмечал, что течение заболевания у тувинцев носит благоприятный характер и болезнь легко поддается лечению [Там же, л. 43]. Основными факторами распространения сифилиса среди тувинского населения врач считал беспорядочную половую жизнь, начинавшуюся у тувинцев очень рано, а также бытовые условия, способствовавшие внеполовому заражению. Другими распространенными инфекционными заболеваниями были чесотка и трахома. Эпидемии же в Туве случались редко. Последняя на тот момент эпидемия возвратного тифа была в 1921 г. и сопровождалась большой смертностью. Благодаря тому, что среди тувинцев было развито оспопрививание, которое делали даже эмчи, вспышки натуральной оспы также бывали редко. За время экспедиции А. П. Преображенский оказал помощь примерно двумстам русским жителям. Обследованное русское население Тувы в основном страдало от катаральных состояний желудочно-кишечного тракта и суставного ревматизма. Врач заметил, что сифилис среди русских встречался очень редко [Там же].

35

Вестник БНЦ СО РАН

На основе проведенных наблюдений и обследований А. П. Преображенский предложил ряд рекомендаций для организации лечебной и санитарной помощи тувинскому народу. Во-первых, за основу местного здравоохранения он порекомендовал принять принцип единства, так как на тот момент русское и тувинское население обслуживалось разными лечебными учреждениями отдельно друг от друга. Финансовые препятствия, вызванные самостоятельностью бюджетов тувинского правительства и исполкома РСТК, могли быть устранены путем пропорционального участия обеих сторон в расходах на здравоохранение. Расположение медицинской сети представлялось А. П. Преображенскому следующим образом: 1) Центральная больница в городе Кызыле; 2) 4 районных фельдшерских пункта: а) на Хемчике – фактория Госторга на реке Джедал в 220 верстах от Кызыла, б) в деревне Кызыларик Подхребтинского района в 120 верстах от Кызыла, в) на Тодже, в районе заимок русских на Большом Енисее в 200 верстах от Кызыла, г) в деревне Знаменка Ха-Хэмского хошуна в 100 верстах от столицы. По мнению А. П. Преображенского, в ближайшее время (летом 1928 г.) было необходимо прислать в Туву несколько врачебных отрядов для работы в отдаленных районах, а также приступить к серьезному изучению тибетской медицины [Там же, л. 45–46]. Сопоставляя медико-санитарную обстановку в Бурят-Монголии и Туве в 1920-х гг., можно увидеть, что обе республики очень нуждались в развитии системы здравоохранения нового образца, основанной на европейской медицине и предоставляющей всем жителям равные возможности получения медпомощи вне зависимости от национальности. В плане эпидемической заболеваемости дела в Туве обстояли лучше, чем в БМАССР: несмотря на схожие проблемы с распространением сифилиса, в ТНР было срав-

История. Этнография

нительно немного других опасных заболеваний. В то время как в Бурят-Монголии были очень распространены гонорея и туберкулез, в Туве их место занимали чесотка и трахома. По степени развития медицинской сети даже Бурят-Монгольская АО превосходила Туву, хотя в исчислении на душу населения эта разница, скорее всего, была не такой ощутимой. Наблюдатели отмечали, что в целом к 1920-м гг. у тувинцев сформировалось доверительное отношение к европейской медицине и врачам. Активное обращение бурятского населения в амбулатории и больницы также свидетельствовало о растущем уровне доверия к новой медицине, хотя позиции тибетской медицины в народной массе оставались очень крепки. В Туве же тибетская медицина вообще носила официальный статус до конца 1920-х гг. Практике эмчи-лам ничего не мешало, если не считать принудительные отработки в Кызыле и конкуренцию со стороны европейской медицины. Организация и проведение медицинской экспедиции 1928 г. в Бурят-Монголию Совместная советско-германская экспедиция, работавшая летом 1928 г. в Бурят-Монгольской АССР, имела большое научно-практическое и политическое значение. Из всех медицинских экспедиций на периферию Советского Союза именно она получила наибольшее освещение в союзных СМИ и международной научно-медицинской периодике. История советско-германской экспедиции 1928 г. также нашла отражение в западной историографии в качестве примера успешного международного сотрудничества в интересах национальных меньшинств СССР. Однако в силу ряда факторов, среди которых наиболее мощным было репрессивное стирание памяти об этом историческом событии в период сталинского террора, в российской историографии научные и политические

36

Вестник БНЦ СО РАН

аспекты экспедиции начинают раскрываться только сейчас, почти девяносто лет спустя. Наиболее известным на сегодняшний день исследованием истории советско-германской медицинской экспедиции 1928 г. в Бурят-Монголию является статья Сьюзан Соломон, опубликованная в 1993 г. в журнале Slavic Review [9]. Будучи первой попыткой серьезного анализа этого вопроса, работа детально описывает процесс организации экспедиции, ее цели и задачи и имеет четко выраженную концептуальную линию. С. Соломон увидела в советско-германской экспедиции прежде всего политическое предприятие, в котором обе части исследовательского отряда преследовали собственные, совершенно не пересекавшиеся цели. Не ставя перед собой задачи полемизировать с этой точкой зрения, ниже мы все же выделим некоторые важные аспекты, не получившие в статье должного освещения. Итак, советско-германская экспедиция 1928 г. в Бурят-Монголию была плодом долгих двусторонних переговоров, в ходе которых многочисленные высокопоставленные акторы, представлявшие различные сферы и группы интересов, как в СССР, так и в Германии, обсудили все прямые и косвенные аспекты будущего предприятия. Ключевой проблемой, вокруг которой задумывалась вся экспедиция, был сифилис. Причем германскую сторону интересовало отнюдь не общее изучение этого заболевания в определенной социокультурной среде, а вполне конкретный аспект третичной стадии болезни – нейросифилис и его проявления. Очевидные объяснения интереса советской стороны в проведении подобной экспедиции можно усмотреть в сложившейся на тот момент в Бурят-Монгольской АССР ситуации. К тому времени проблемой сифилиса уже на протяжении четырех лет активно занимались советские венотряды и специалисты Бурнаркомздрава. О ней неоднократно писал заместитель наркома здравоохранения

История. Этнография

БМАССР В. Н. Жинкин. В своих докладах он оценивал общее количество сифилитиков в Бурят-Монголии в 200 тыс. чел., что в общем совпадало с точкой зрения светила советской социальной венерологии В. М. Броннера. В статье «Распространение венерических болезней» Большой медицинской энциклопедии издания 1928 г. В. М. Броннер называл БМАССР наиболее пораженным сифилисом регионом СССР, где сифилитики, в среднем, составляли 42 % населения [4, с. 175]. Проблемой распространенности сифилиса среди бурят были глубоко обеспокоены нарком здравоохранения Бурят-Монголии А. Т. Трубачеев и руководители республики М. Н. Ербанов и М. И. Амагаев. Руководство Наркомздрава РСФСР также было в курсе этой серьезной проблемы. На территории республики успешно работало несколько обследовательских венерологических отрядов: в 1924–25 гг. – отряд Д. А. Лапышева; в 1926 г. – отряд И. Г. Закса и С. Т. Ильина; в 1925–27 гг. и в 1930 г. – отряд А. М. Пестерева [Там же, с. 176]. Разворачивалась сеть венерологических диспансеров – специализированных лечебно-профилактических учреждений, чьей целью было комплексное обследование и лечение не только самих сифилитиков, но и их окружения, изучение и искоренение социальных причин распространения болезни, реформация и реабилитация социально уязвимых к венерическим болезням групп населения. Диспансеры справедливо являлись предметом гордости советских организаторов здравоохранения, которые охотно демонстрировали их своим зарубежным коллегам в ходе совместной работы. Они, по сути, представляли собой витрину советского здравоохранения, обращенную в сторону зарубежья: предмет гордости и символ престижа; образец организационной модели для импорта и часть образа социалистической медицины, в основе которой лежит профилактика социальных патологий.

37

Вестник БНЦ СО РАН

История началась вскоре после II Всесоюзного съезда по борьбе с венерическими болезнями, состоявшегося в Харькове в 1925 г. В одном из докладов были озвучены данные о степени распространенности сифилиса в Бурят-Монголии и о необходимости его массового лечения сальварсанными препаратами, являвшимися на тот момент наиболее эффективными противосифилитическими средствами. Есть основания полагать, что эта информация прозвучала из уст В. М. Броннера, заведующего венерологическим подотделом Наркомздрава РСФСР. Он был уроженцем Бурятии, верхнеудинцем, поддерживал связи со здравоохранением республики и, несомненно, обладал оперативной информацией из источников в Бурнаркомздраве. Присутствовавшие на съезде немецкие венерологи (Й. Ядассон и Ф. Пинкус) заинтересовались несколькими прагматическими аспектами описанной ситуации. В тот момент в немецкой сифилидологии набирала обороты дискуссия о возможных пагубных последствиях сальварсанотерапии. Нейропсихиатр из Гейдельберга Карл Вильманс предложил гипотезу, согласно которой препарат вызывал мутацию возбудителя сифилиса, превращая его в нейропатоген. По мнению Вильманса, в странах, активно использующих сальварсанные препараты в лечении сифилиса, все большее распространение приобретал нейросифилис. Там же, где сальварсан систематически не использовался, эта форма болезни встречалась редко; сифилис в таких местах проявлялся во всем многообразии внешних симптомов. Большую известность приобрела версия этой гипотезы, изложенная в колониалистских терминах: в «цивилизованных» странах превалировал нейросифилис, в то время как в «примитивных обществах» господствующими являлись цветущие формы болезни [9, с. 212]. Найти в Европе группы населения, пораженные сифилисом и не подвергавшиеся систематической сальварса-

История. Этнография

нотерапии, к середине 1920-х гг. было практически невозможно. Препарат 606, известный под названием «Сальварсан» (спасительный мышьяк), был получен немецким ученым Паулем Эрлихом в 1907 г. и в 1910 г. был выпущен в продажу. Сальварсан и его более безопасная разновидность неосальварсан (препарат 914) были первыми в истории химиотерапевтическими препаратами направленного действия. К 1920-м гг. они использовались повсеместно для лечения всех форм сифилиса. В глазах немцев Бурят-Монголия с ее проблемами представилась идеальным местом для проверки состоятельности гипотезы К. Вильманса. Там имелось многочисленное зараженное сифилисом население, но не было массового применения сальварсана. Автохтонное население официально именовалось большевиками «малокультурным народом», что соответствовало тезису о «примитивных обществах». Общая ситуация также благоволила немцам: осознавая серьезность ситуации, советское руководство допускало возможность организации такого предприятия. Однако именно в последнем моменте кроются важные нюансы, изменяющие понимание истории экспедиции. Мельком упоминая то, что замысел получил поддержку наркома здравоохранения Н. А. Семашко, С. Соломон ошибается. В действительности нарком Семашко относился к идее скорее отрицательно, что подтверждается его резюме «особо ценного значения, думаю, намечающаяся экспедиция не имеет». Дело в том, что после своего ознакомительного визита в Бурят-Монголию летом 1926 г. К. Вильманс и сифилидолог А. Штюмер резко изменили точку зрения на суть будущей экспедиции, переведя фокус из чисто исследовательского поля в область оказания медицинской помощи местному населению [1, ф. 5446, оп. 37, ед. хр. 59, л. 52]. По версии С. Соломон, они попросту поссорились со своими русскими коллегами сначала на профессиональной, а по-

38

Вестник БНЦ СО РАН

том и на политической почве [9, с. 209]. Однако реакция Наркомздрава РСФСР на этот неожиданный поворот в германской научной повестке заставляет искать здесь иные глубинные смыслы. Важными в данном контексте представляются доводы Н. А. Семашко о том, что хотя Наркомздрав РСФСР в принципе не возражает против проведения экспедиции с чисто исследовательскими целями, в плане организации медицинской помощи он в содействии немцев совершенно не нуждается. Нарком неоднократно подчеркивал, что для этого у советской стороны имеется достаточно и опыта, и специально подготовленных кадров. Н. А. Семашко указывал на большую работу, уже проведенную на тот момент в Бурят-Монголии в плане организации медицинской помощи бурятскому населению. Усиление эффекта достигалось ссылками на тяжелое финансовое положение как НКЗ РСФСР, так и Бурнаркомздрава, которые не могли нести заявленные германской стороной расходы на содержание экспедиции [1, ф. 5446, оп. 37, ед. хр. 59, л. 55]. В своем письме управляющему делами СНК СССР Н. П. Горбунову В. М. Броннер рассуждал как будто бы в унисон с доводами своего непосредственного руководителя. Он писал: «Признавая всю важность лечебных мероприятий среди бурят-монгольского населения…, мы все же не считаем целесообразным привлекать для этой цели немецких профессоров, имея достаточно своих сил». Затем он резюмировал: «Совместную экспедицию с немецкими учеными считаем целесообразной организовать лишь при условии, что она преследовала цели исследовательские» [Там же, л. 52]. Напрашивается вопрос: почему руководители Наркомздрава не хотели принимать медицинской помощи немцев, но не возражали против научного изучения ими сифилиса у бурятского населения? Частично ответ на это дает С. Соломон: немцы везли с собой три вагона оборудования общей стоимостью 30 тыс. марок

История. Этнография

(рентгеновскую установку, мобильную серологическую лабораторию, установку для производства льда) [9, p. 215, 216]. Естественно, оборудования такого класса у Бурнаркомздрава не имелось, и экспедиция была единственной возможностью получить его именно там, где оно на тот момент было наиболее востребовано. Научные материалы, собранные с помощью новейших технологий того времени высококвалифицированными специалистами, открывали широкие возможности для прорыва в изучении сифилиса, а продвинутые практические и профилактические навыки советских ученых способствовали бы быстрому внедрению результатов исследований. Кроме этого, существовала большая вероятность того, что немцы не повезут оборудование обратно, а продадут его на месте по сниженной цене (в результате рентгеновская установка была подарена Бурнаркомздраву). Вторжения в свою зону комфорта (практические меры по борьбе с сифилисом и другими социальными болезнями) Наркомздрав РСФСР категорически не желал, и на это имелось несколько причин. К тому времени советские венерологи уже заработали авторитет в области профилактики венболезней и массовом их лечении. Как уже упоминалось, они охотно демонстрировали зарубежным гостям венерологические диспансеры и средства массовой агитации – передвижные выставки, музеи и т. д. Импорт медицинского опыта здесь не приветствовался. Наоборот, в то время уже начиналась реализация плана по экспорту советской модели всеобщего здравоохранения: в соседние слаборазвитые страны, МНР и ТНР, направлялись советские медицинские экспедиции, ядром которых были венерологи с опытом работы на национальной периферии СССР. Вопросы престижа в реакции руководства НКЗ РСФСР увязывались и с внешнеполитической ролью, отведенной Бурят-Монголии в советском внешнеполитическом курсе в Азии. Бурят-Монгольская АССР позиционировалась в ка-

39

Вестник БНЦ СО РАН

честве образца социальной трансформации для кочевых народов Центральной Азии и «буддийского Востока». Практические шаги по модернизации медицины в регионе большевики предпочитали делать сами, а содействие немцев принималось только в виде не обязывающей ни к чему научной консультации. Этот ход давал возможность пользоваться преимуществами научного обмена без потери лица. В то же время участие в экспедиции немцев позиционировалось как своеобразная внешнеполитическая победа – вопреки усилиям западных держав два вынужденных геополитических изгоя возобновляют взаимовыгодные научные связи и реализуют важные проекты. Таким образом, важным подтекстом советской повестки экспедиции являлось стремление получить оборудование и квалифицированное содействие в областях, где собственные специалисты уступали германским, удерживая при этом немцев от вторжения в практическую область, где НКЗ РСФСР чувствовал себя комфортно и авторитетно, не нуждаясь в публичных критиках и советчиках. Импортировались немецкие технологии и научно-медицинская экспертиза, а не знания, модели и навыки в области организации здравоохранения. Поэтому-то с самого начала переговоров повестка германской части экспедиции была строго и сознательно ограничена только научными исследованиями. Мощная установка на это, видимо, была дана всем членам экспедиции и ассоциированным с ней официальным лицам. Так, советская пресса намеренно акцентировала факт того, что «ученые немцы» были заинтересованы исключительно в научных аспектах проблемы. Экспедиция прибыла в Верхнеудинск 25 мая 1928 г. и выдвинулась в Хоринский аймак в начале июня. Экспедиционной базой стала Кульская больница, где было установлено оборудование, проведено электричество и устроен водопровод. Немцы занимались осмотром пациентов, забором анализов и непо-

История. Этнография

средственной обработкой научных материалов, а советские специалисты работали с населением, выявляли социальные условия распространения сифилиса (для этого к экспедиции было прикомандировано два антрополога из КИПС АН СССР), занимались лечением амбулаторных и стационарных пациентов. В день удавалось осматривать 150–200 больных. Германские медики произвели у бурят 1400 люмбальных пункций для выявления нейросифилиса. Советским врачам удалось создать среди местного населения устойчивый положительный образ экспедиции и нащупать пути и источники распространения инфекции среди бурят [4, л. 177]. Работа совместной экспедиции закончилась 3 сентября 1928 г. По официальным заключениям руководителей советской и германской групп, основные цели исследования были достигнуты. Обе стороны были полностью удовлетворены работой и благодарили Бурнаркомздрав за оказанную поддержку. Результаты, полученные в ходе работы, пролили свет не только на природу самого заболевания, но и на способы его распространения, указав возможные пути профилактики. Германские медики определили, что количество случаев нейросифилиса в Бурят-Монголии практически не отличалось от его встречаемости в Германии. Советские медики и антропологи установили, что основным фактором распространения сифилиса являлись не бытовые условия, а особенности половых отношений у бурят, что развенчивало традиционную российскую парадигму о «сифилисе невинных», т. е. о превалировании внеполового пути заражения из-за тяжелых бытовых условий (скученности, антисанитарии, отсутствия гигиенических привычек) в случае Бурят-Монголии. Таким образом, советско-германская экспедиция 1928 г. по изучению сифилиса в Бурят-Монголии представляет собой пример успешной реализации совместного научно-медицинского проекта в обла-

40

Вестник БНЦ СО РАН

сти венерологии. В силу этого она получила небывало широкое освещение в советской прессе и даже в кинематографе – «Совкино» сняло о ней полнометражный документальный фильм, который сам по себе является важным историческим источником. В концептуальном же плане экспедиция представляет собой «айсберг», большую часть которого составляют подтексты, условия, скрытые смыслы и борьба интересов различных групп. В ходе работы экспедиции советская сторона осуществляла импорт недостающей ей технологии и методологии исследования, специалистов и их специфической научно-исследовательской экспертизы. Взамен предоставлялся доступ к человеческому «материалу исследования» и велось официальное информационное и логистическое сопровождение. Результаты экспедиции формировали новое знание об опасной болезни, искоренение которой среди сибирских автохтонов стало ключевой задачей социокультурной модернизации. Советская медико-санитарная экспедиция 1928 г. в Туву В 1927 г. во время посещения Наркомздрава РСФСР делегацией ТНР от имени правительства Тувы была высказана просьба о содействии в организации квалифицированной медицинской помощи населению республики. Для ее удовлетворения руководство НКЗ РСФСР приняло решение срочно направить туда специальную, оборудованную всем необходимым медико-санитарную экспедицию в составе трех врачей, фельдшера и двух лиц младшего медперсонала. Обосновывая необходимость организации экспедиции неспособностью тувинского правительства самостоятельно создать качественное и доступное здравоохранение, руководство Наркомздрава отмечало возможность использования данного обстоятельства иностранными государствами [1, ф. А-482, оп. 35, д. 248, л. 54–55]. В геополитическом контексте

История. Этнография

того периода это означало следующее: СССР было необходимо срочно заполнить образовавшийся в соседней стране вакуум, пока ее правительство не переориентировалось на другие державы. Медицина являлась одним из действенных рычагов культурного влияния, мощным проводником идеологии в массы. Важность этого аспекта доводилась до сведения каждого участника экспедиции. Отправка медико-санитарной экспедиции была намечена на весну 1928 г. На момент отбытия из Москвы экспедиция состояла из трех врачей и одной фельдшерицы-акушерки. По специальностям врачи распределялись следующим образом: М. С. Арутюнян – хирург (по совместительству начальник экспедиции); А. И. Николаенко и И. Г. Мисежников – венерологи. Судя по личным делам врачей экспедиции, наиболее опытным специалистом являлся А. И. Николаенко, за плечами которого были годы частной практики в Италии, однако он явно не подходил на роль начальника экспедиции по классовому принципу. М. С. Арутюнян, крестьянин по происхождению, бывший политработник Красной Армии, был назначен начальником именно вследствие классовой надежности, так как врачом он стал только в 1924 г. после окончания медицинского факультета МГУ [1, ф. А-482, оп. 35, д. 252, л. 12]. Согласно «Положению о медикосанитарной экспедиции Наркомздрава РСФСР в Танну-Тувинскую республику», работа экспедиции должна была осуществляться в следующих направлениях: а) оказание квалифицированной амбулаторной и стационарной лечебной помощи тувинскому и русскому населению республики, как в оседлых местностях, так и в кочевьях; б) разработка и проведение мероприятий, направленных на оздоровление тувинского населения; в) изучение санитарно-бытовых условий жизни местного населения; г) санитарное просвещение населе-

41

Вестник БНЦ СО РАН

ния в формах, соответствующих местным условиям; д) привлечение населения к участию в оздоровительных мероприятиях; е) изучение современного состояния тибетской медицины и ее форм в Туве. Основными принципами экспедиции объявлялись укрепление доверия местного населения к культурным учреждениям и абсолютная бесплатность предоставляемых медицинских услуг. В этой связи медперсоналу экспедиции категорически воспрещалось вести какую бы то ни было частную практику и принимать от пациентов любую оплату, даже сугубо добровольную. Первая советская медико-санитарная экспедиция работала в Туве на протяжении всего 1928 г. 6–7 декабря 1928 г. в Кызыле была проведена итоговая конференция, на которой участниками экспедиции были сделаны детальные доклады об особенностях и результатах своей работы. Материалы этой конференции сохранились в фонде ОБЗСИ в ГАРФ. Работа экспедиции велась как стационарно в столице ТНР, так и на местах: в Джидане, Чергаке, Чеды-Кара-Суке, Чакуле, Шагонаре, Туране, Мало-Енисейском и Подхребтинском районах путем объездов. Вследствие дефицита медперсонала и больших расстояний до населенных пунктов исследования велись «не вглубь, но вширь». Советские врачи старались обследовать как можно большее количество местного населения за ограниченный период времени. Проведенная работа позволила собрать достаточно материала для выяснения бытовых условий, рождаемости и детской смертности, установить наиболее распространенные заболевания и их долю в структуре заболеваемости, а также прояснить масштабы распространения сифилиса. Практика показала, что массовые обследования в Туве не представляли особых трудностей, если они велись совместно с оспопрививанием и небольшими амбулаторными приемами во время объездов [Там же, д. 249, л. 29–30].

История. Этнография

Основные усилия врачей экспедиции были направлены на изучение и лечение сифилиса у тувинцев. Собранные данные позволили утверждать, что информация о 50- и даже 90-процентной зараженности тувинского населения люэсом оказалась ошибочной. Советские медики определили, что сифилитики с явными и скрытыми проявлениями болезни составляли примерно 8–10 % всего населения ТНР. Результаты обследований также опровергли мнение о том, что главную роль в распространении сифилиса играли бытовые условия. Случаев внеполового заражения было обнаружено мало. Инфекция передавалась в основном половым путем. Нашло подтверждение мнение А. П. Преображенского о том, что сифилис в Туве имел очаговый характер. Венерологи экспедиции пришли к выводу о том, что в условиях Тувы борьба с сифилисом не представляет особых трудностей, так как тувинцы уже убедились в превосходстве европейского медикаментозного лечения над методами тибетской и народной медицины. Этот факт не отрицался и ламами. Советские медики пришли к выводу о необходимости серьезной санитарно-просветительской работы среди тувинцев, которые очень мало знали о природе, проявлениях и опасности сифилиса для человека и его потомства. Наибольшее количество сифилитиков было выявлено в Шагонаре и Чакуле. Специалисты экспедиции призывали обратить на эти районы особое внимание. Организация венерологической помощи виделась ими следующим образом: открытие постоянных стационаров в Кызыле и Джидане, венерологического пункта в Тодже для больных, приезжающих издалека, а также временных пунктов в наиболее пораженных сифилисом местностях. Санитарно-просветительскую работу предлагалось вести посредством индивидуальных и коллективных бесед с больными и в форме выставок. При этом плакаты и выставочные материалы должны были соответствовать реалиям тувин-

42

Вестник БНЦ СО РАН

ской культуры и быта [1, ф. А-482, оп. 35, д. 249, л. 31]. Опыт применения неосальварсана в лечении сифилиса показал, что тувинцы хорошо переносили его действие. Они вполне доверяли советским специалистам, проводившим вливания без какой-либо предварительной подготовки. Практика показала, что применение советского неосальварсана давало такой же положительный результат, как и у препарата германского производства. Никаких осложнений замечено не было [Там же]. По данным экспедиции, самым массовым заболеванием в Туве была чесотка, носившая бытовой характер. Отмечалось, что если не знакомить тувинцев с этиологией этого заболевания, способами и условиями заражения, даже медикаментозное лечение не возымеет действия. Для дезинфекции одежды и постельных принадлежностей больных при Джиданском стационаре и временных медпунктах необходимо было построить бани и дезокамеры. Второе место по заболеваемости после чесотки занимала трахома. Она также носила бытовой характер. Борьба с ней предполагала активную санитарно-просветительскую работу, особенно в области пропаганды общественной и личной гигиены, использования мыла и других дезинфицирующих и чистящих средств [Там же, л. 32]. На основе статистики амбулаторных приемов и данных обследований советские специалисты пришли к выводу о том, что структура заболеваемости в Туве практически не отличалась от других стран. В группе неинфекционных заболеваний выделялись хронический ревматизм и психические заболевания. Врачи экспедиции пришли к выводу, что оздоровление тувинского народа не представляет особых трудностей. По их мнению, тувинцы оказались восприимчивы к гигиеническим привычкам, а амбулаторные приемы показали, что они полностью доверяют русским медикам и следуют их указаниям. Залогом успеха в

История. Этнография

деле построения народного здравоохранения в Туве было наличие достаточного количества образованных врачей, следующих принципам советской медицины и понимающих важность своей работы в условиях ТНР. Однако необходимо было учитывать и специфические социокультурные особенности. Так, врачи экспедиции предупреждали, что переход кочевников на оседлость в тех формах, которые на тот момент сложились у местных русских, может привести к росту заболеваемости и смертности среди тувинцев. На вероятность такого исхода они обращали внимание Тувинского здравотдела [1, ф. А-482, оп. 35, д. 249, л. 33]. Что касается русского населения Тувинской Народной Республики, специалисты экспедиции отмечали сложность борьбы за его оздоровление. У русских преобладали хронические заболевания женской половой сферы, хронический гастрит и ревматизм. Хронический гастрит чаще встречался у женщин. Повышенную заболеваемость русского населения врачи объясняли плохой наследственностью, нерациональным кормлением и уходом за детьми, антисанитарным состоянием школ, частыми родами, происходящими в антисанитарной обстановке, плохим питанием, тяжелым трудом и скученностью в жилищах. Часто болезни накладывались одна на другую – хронические заболевания желудочно-кишечного тракта сочетались с женскими болезнями и нервным переутомлением. Излишняя вера в медикаментозное лечение, распространенная среди русских в Туве, затрудняла терапию этих недугов. Выход советские медики видели в мерах иного характера. Прежде всего необходимо было наладить широкое информирование женщин о методах правильного кормления и ухода за детьми, физиологии желудка и принципах диетического питания. В школах рекомендовалось ввести физкультуру, а в поселках организовать детские ясли и санитарные ячейки. Ключ к укреплению здоровья русского населе-

43

Вестник БНЦ СО РАН

ния, по мнению членов экспедиции, лежал в оздоровлении жилищ, школ и условий труда, поднятии культурного и экономического уровня [Там же, л. 34–35]. Итоги работы экспедиции, подведенные на декабрьской конференции, выразились в следующем: 1) экспедиция внесла вклад в популяризацию европейской медицины, познакомив тувинцев с сальварсановой терапией сифилиса и наглядно продемонстрировав им превосходство европейской медицины над традиционными тувинскими и тибетскими целительскими практиками; 2) экспедиция заложила основы санитарно-просветительской работы среди тувинцев и русских; 3) была введена практика ежемесячных обязательных осмотров тувинских и русских школьников и ежемесячного осмотра тувинского эскадрона, т. е. положено начало диспансеризации; 4) была отменена платность медицинской помощи как для тувинцев, так и для русских; 5) экспедиция сумела объединить разрозненные медицинские организации под эгидой государства, организовала лечебную базу в Кызыле по советскому типу, создала государственный орган здравоохранения Тувинской Народной Республики, разработала законопроекты по здравоохранению; 6) экспедиция сумела привлечь внимание к острым социальным проблемам, например алкоголизму, и добилась запрета на продажу чистого спирта в республике [Там же, л. 36]. Важные выводы были сделаны и по вопросу о возможном вырождении тувинского народа. Напомним, что такая точка зрения в отношении коренных сибирских народов была распространена как в дореволюционный период, главным образом среди «областников», так и в первую советскую декаду среди деятелей национального строительства в окраинных автономиях (например, в Бурят-Монголии). Опираясь на данные

История. Этнография

массовых обследований, медицинскую статистику и собственные наблюдения, специалисты экспедиции опровергли мнения о том, что тувинцам грозит вымирание. Напротив, в ходе работы была установлена тенденция к росту численности тувинского населения. В этой связи серьезным аргументом являлись и новые данные, касающиеся распространения сифилиса. По данным экспедиции НКЗ РСФСР, сифилисом в Туве страдало около 10 % коренного населения. Цифра в 90 % являлась огромным преувеличением [1, ф. А-482, оп. 35, д. 249, л. 28]. Заключение Оба рассмотренных выше примера демонстрируют применение одного и того же метода – использования медицинского знания в качестве инструмента политического воздействия в процессе социокультурной трансформации кочевых народов. Пересаженная в культурную среду кочевого мира, модель советского всеобщего здравоохранения имела в основе европейскую матрицу, переформатированную под долгосрочную цель большевиков, – максимально возможное распространение своей идеологии и социального строя в пространстве Евразии и создание надежной зоны влияния вдоль южных и восточных границ. Рациональная по своей внутренней сути, эта модель могла быть построена и запущена только при последовательном выполнении ряда задач. Среди них приоритетными были повсеместное санитарное просвещение, создание эффективной системы медучреждений, обеспечивающих профилактический характер медицины, снижение заболеваемости социальными и инфекционными болезнями до приемлемых значений, создание мощных установок на здоровый образ жизни у детей и молодежи. В условиях СССР добиться одинаковых стартовых условий для развития новой системы здравоохранения было невозможно. Однако вполне можно было внедрять наиболее эффективные элемен-

44

Вестник БНЦ СО РАН

ты этой модели поэтапно, в зависимости от локальной обстановки. В условиях Бурят-Монголии, например, важно было сначала собрать воедино разрозненные данные о специфике заболеваемости и распространенности различных болезней в районах республики. Поэтому обследовательские отряды, а затем экспедиции стали наиболее приемлемой в БМАССР формой работы по медицинскому обслуживанию населения. Вследствие большой распространенности определенного типа заболеваний требовалось создание достаточной специализированной базы, в результате появились венерологические диспансеры и венпункты. Сочетание этих двух элементов в борьбе с сифилисом и другими социальными болезнями обеспечило поэтапную ликвидацию их очагов на территории республики. Советско-германская экспедиция 1928 г. предусматривала импорт медицинского знания, но не в области организации здравоохранения или оказания лечебной помощи населению, а в форме научно-медицинской экспертизы. Особенность заключалась в том, что научная повестка германской исследовательской группы была невыполнима без привлечения сложного и дорогостоящего оборудования, в котором остро нуждалась и БМАССР. Здесь интересы советской и германской стороны в целом совпадали. Однако руководители советской медицины не желали вмешательства в ту область, которую они вполне обоснованно считали своей прерогативой (оказание лечебной помощи национальным меньшинствам в процессе их «окультуривания»). Поэтому они согласились поддержать экспедицию лишь с условием того, что немецкие специалисты будут заниматься исключительно научными исследованиями. Экспорт медицинского знания из СССР в соседние страны происходил практически одновременно с вышеописанными событиями. Если в случае Бурят-Монгольской АССР инициатива ис-

История. Этнография

ходила от немецких ученых, чей интерес был подогрет весьма кстати озвученными данными о заболеваемости сифилисом, правительство Тувы само запросило содействия советской стороны. Тем самым оно практически безоговорочно санкционировало экспорт в ТНР не только советского медицинского знания, но и разработанной в СССР модели здравоохранения. Первая экспедиция советских медиков в Туву во многом носила рекогносцировочный характер и поэтому ее результаты представляли собой «сваи», на которых последующие экспедиции закрепили в республике советскую модель здравоохранения. После присоединения ТНР к Советскому Союзу тувинская медицина, построенная по советскому образцу, влилась в «родительское» здравоохранение и продолжила свое существование как его функциональная часть. Интересно, что если в случае БурятМонголии основную проблему представляло оздоровление бурятского населения,

45

Вестник БНЦ СО РАН

а русские часто даже обвиняли советских врачей в предвзятости и намеренном отсутствии к ним внимания, в Туве члены экспедиции пришли к выводу, что оздоровление тувинцев не представляет больших проблем. Напротив, именно русское население виделось ими как проблематичное в плане здоровья. По-видимому, врачи первой экспедиции увидели в тувинцах искреннее доверие в вопросах лечения и стремление перенимать новые гигиенические и медицинские практики. В то же время русское население, имевшее больший доступ к европейской медицине, было привычно к медикаментозному лечению и имело иную специфику заболеваемости, главным образом неинфекционными хроническими болезнями, требовавшими специальных условий лечения. Их обеспечение было неразрывно связано с макроэкономическими вопросами и могло быть реализовано только в комплексе с общим улучшением уровня жизни в республике.

Работа выполнена при финансовой поддержке РФФИ (проект № 14-06-00312 «Геомедицинская ситуация в Байкальском регионе и вызовы геополитической безопасности России во Внутренней Азии: история и современность»).

Источники и литература 1. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). 2. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). 3. Государственный архив Республики Бурятия (ГАРБ). 4. Башкуев В. Ю. Советская социальная евгеника и нацменьшинства: ликвидация сифилиса в Бурят-Монголии как элемент программы модернизации национального региона (1923–1930 гг.) // Власть. – 2012. – № 10. – С. 174–178. 5. Башкуев В. Ю. Верхнеудинский окружной комитет общественного здравия и опыт борьбы с эпидемиями в Забайкальской области (1870-е – 1880-е гг.) // Власть. – 2013. – № 3. – С. 144–147. 6. Башкуев В. Ю. В. М. Броннер и его вклад в оздоровление бурятского народа // Власть. – 2013. – № 7. – С. 181–183. 7. Башкуев В. Ю. Становление и развитие муниципального здравоохранения в Верхнеудинске/Улан-Удэ в XIX – первой четверти XX в. // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. – 2015. – № 4(20). – С. 60–78. 8. Шабаев М. Г. Очерки истории здравоохранения Тувы. – Кызыл, 1975. – 196 с. 9. Solomon S. G. The Soviet-German Syphilis Expedition to Burуat-Mongolia, 1928: Scientific Research on National Minorities // Slavic Review. – 1993. – Vol. 52. – No. 2. – P. 204–232.

История. Этнография

46

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 39 (571.513)

Е. В. Прищепа ВЗАИМОВЛИЯНИЕ ХАКАССКОЙ И РУССКОЙ СТАРОЖИЛЬЧЕСКОЙ КУЛЬТУР ХАКАССКОМИНУСИНСКОГО КРАЯ Статья посвящена проблеме взаимовлияния хакасской и русской старожильческой культур Хакасско-Минусинского края. С момента освоения русскими Хакасско-Минусинского края начался сложный процесс этнокультурного взаимодействия, продолжающийся и в настоящее время. В результате совместного проживания и этнических контактов между хакасами и русскими старожилами возникли различные варианты взаимовлияний у контактирующих групп. Адаптация к новой инокультурной среде русского пришлого населения и тесные этнические контакты способствовали обогащению культуры и мира ценностных оснований обоих этносов. Автор ставит цель проследить эволюцию этнических традиций, изменения образа жизни, обрядовой практики и религиозно-мифологической сферы традиционной культуры рассматриваемых групп населения. Автор приходит к выводу, что изменения коснулись обеих культур рассматриваемых групп населения и появились в результате исторических, социальных и природно-географических причин взаимодействия. Заимствования в области материальной и духовной сферы жизни, отмеченные нами, не исчерпывают всех сторон историко-культурных взаимоотношений и взаимовлияний контактирующих в Хакасско-Минусинском крае этнических (этнографических) групп населения. Ключевые слова: Хакасско-Минусинский край, хакасы, русские старожилы (чалдоны), народные верования, традиционная культура, аал, традиции, взаимовлияния.

E. V. Prishchepa MUTUAL INFLUENCES IN THE CULTURES OF THE KHAKAS AND RUSSIAN LONGTIMERS OF THE KHAKAS-MINUSINSK REGION The paper focuses on the problem of mutual influence of the Khakas and Russian longtimer culture of the Khakas-Minusinsk region. From the time of Russian acquisition of the Khakas-Minusinsk region a complex process of ethno-cultural interaction started that continues nowadays. As a result of joint settlement and ethnic contacts between the Khakas and Russian longtimers various new variants of mutual influences between the contacting groups emerged. Adaptation to a new alien cultural environment of the Russian newcomer population and close ethnic contacts promoted enrichment of culture and value foundations of both ethnic groups. The author sets a purpose to trace an evolution of ethnic traditions, changes of lifestyle, ritual practices and religious and mythological sphere of the traditional culture of these groups of population. The author comes to a conclusion that the changes in the process of interaction touched both cultures of the population considered and resulted from historical, social, natural and geographic reasons of interaction. Borrowings in the sphere of material and spiritual life that we singled out, cannot fully illustrate all sides of historical and cultural interrelations and mutual influences of ethnic (ethnographic) groups of population in the Khakas-Minusinsk region. Key words: Khakas-Minusinsk region, Khakas, Russian longtimers (Chaldons), popular believs, traditional culture, aal, traditions, mutual influences. ПРИЩЕПА Евгений Валерьевич – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник сектора экономики и социологии Хакасского научно-исследовательского института языка, литературы и истории. E-mail: prievg@mail.ru.

История. Этнография

Н

а наш взгляд, степень взаимовлияний неоднозначна и требует широкого анализа и изучения, так как данные процессы затронули основы традиционной культуры обоих этносов. Взаимодействие коснулось как материальной, так и духовной сферы жизни данных народов. Вопросы взаимодействия культур в исторической литературе отмечались дореволюционными авторами. Например, исследователь Сибири Н. М. Ядринцев писал, что у русского сибиряка «в поверьях и приметах сказывается влияние инородческой среды» [18, . 131]. c�� На современном этапе исследователи данной темы объясняют тесное взаимодействие и обогащение культур хакасского и русского народов общими евразийскими чертами менталитета. Именно этот фактор, по мнению С. В. Кокориной, способствовал быстрому налаживанию этнокультурных отношений в материальной и духовной сфере [9; 11]. Однако проблема взаимо-влияния традиционных хакасской и русской старожильческой культур ХМК не рассматривалась как отдельный предмет изучения. Русские, оказавшись в ХМК, были вовлечены во взаимозависимый мир культуры, в котором культура одного народа тесно связана с культурой другого. По прошествии веков, в настоящее время объективно изменившаяся социально-культурная ситуация – тенденция усиления интенсивности культурных, кровнородственных контактов между хакасами и русскими старожилами ХМК – все более способствует их межкультурному сотрудничеству. Изучение взаимовлияния приобретает особую значимость с точки зрения анализа межкультурного взаимодействия и особенно актуально на современном этапе развития многонационального государства. Источниковый материал различной степени полноты данных на заявленную тему содержится в работах дореволюционных исследователей А. В. Адрианова [1, с. 4–71], Д. Е. Лаппо [12, с. 141–173], Н. Попова [14, с. 127–140], П. Остров-

47

Вестник БНЦ СО РАН

ских [13, с. 297–348] и др. В постсоветский период происходит актуализация изучения национальных и коренных культур Сибири, связанная с деидеологизацией и возникновением новых методологических подходов в исторической науке. Появляются работы по истории и культуре хакасского этноса, особое значение имеют исследования В. Я. Бутанаева [4–7]. Более полно культуре чалдонов ХМК посвящены работы А. А. Верника [8], Е. В. Прищепы [16]. Все указанные исследования содержат богатый фактический материал по этнографии и культуре хакасов и русских старожилов Хакасско-Минусинского края и включают некоторые примеры этнокультурных взаимодействий. Основные сведения, содержащие примеры взаимовлияний и подтверждающие их, дают этнографические экспедиции в ХМК. Целью статьи является характеристика эволюции национальных традиций, изменения образа жизни, обрядовой практики и религиозно-мифологической сферы традиционной культуры рассматриваемых групп населения с первой четверти XVIII�� в. до настоящего времени. Задачи исследования – изучение, выявление характера взаимовлияния и анализ заимствований, появившихся у русских старожилов и хакасов в ходе их исторического развития на территории Хакасско-Минусинского края. Рассматриваемая территория – Хакасско-Минусинский край – включает в себя южные районы Красноярского края и территорию Республики Хакасия. Данные рамки определяются рядом специфических особенностей региона, прежде всего исторических и географических. С приходом на территорию ХМК русских многие элементы традиционной культуры и образа жизни автохтонного населения претерпели изменения различной степени. Часть элементов традиционных культур была утрачена, другая часть – заимствована или трансформирована. Дореволюционные авторы отмечали факты изменения в образе жиз-

История. Этнография

ни и культуре русского населения Сибири: «будучи с инородцами в постоянных сношениях, даже в дружбе и родстве, не прочь иной раз и их богам помолиться» [9, с. 11]. Данный факт является закономерным этапом культурного исторического развития, результатом взаимовлияния, неизбежного при проживании на одной территории. В рамках жизненного пространства ХМК произошло столкновение двух культур – христианской в ее православном варианте и хакасской, основанной на шаманизме, т. е. наиболее приближенной к природе. Изменения коснулись религиозной составляющей жизни хакасов в результате миссионерской деятельности по христианизации коренного населения. Однако тотального поглощения и замещения шаманистского мировоззрения хакасов христианским не произошло. Историческое развитие показывает, что традиционные верования народа сохранились и живы до сих пор. Религиозномифологические воззрения чалдонов ХМК, на наш взгляд, получили новое наполнение из традиционных верований аборигенного населения. Примеры противопоставления себя соседям – важный момент активизации самосознания, способствующий самосохранению культуры и, в определенной степени, консервации традиционного мировоззрения и быта этносов. Таким образом, совместное проживание русского и хакасского населения в регионе способствовало взаимообогащению двух культур, давало новые импульсы для этнокультурного развития. Со второй половины �� XVIII�� в., с внедрением практики учета ясачного сбора, среди хакасского населения появились фамилии. Существовавшие ранее сеоки, как традиционная форма социально-этнической принадлежности, появившаяся еще до присоединения Хакасии к России, утрачивают значение и уступают место фамильной практике. Образование первых хакасских фамилий происходит от имен глав семейств, которые вели самостоятельное хозяйство. Одинаковых

48

Вестник БНЦ СО РАН

фамилий среди хакасов насчитывалось мало, что объясняется богатством хакасской ономастики [4, с. 25]. В результате заключения смешанных браков между русскими и хакасами возникают варианты фамилий, заимствованных хакасами у русских, и наоборот. Безусловно, что это сближало культуру и народы ХМК. Влиянию подвергся словарный состав хакасского языка. Язык наиболее чувствителен ко всем изменениям, поэтому трансформируется вместе с обществом. Все заимствованные понятия и культурные реалии нуждались в хакасских дефинициях. Процесс заимствования в языке на протяжении всего сосуществования хакасов и русских проходил с разной интенсивностью. По мнению В. Г. Карпова, в дооктябрьский период хакасами у русских было заимствовано лишь около 400 слов, тогда как количество слов, заимствованных в послеоктябрьский период, исчисляется тысячами [10, с. 27]. Причинами возросшего количества заимствованных слов в послереволюционный период являются изменения исторически сложившихся условий существования: появление письменности у хакасов, влияние СМИ, возросшая роль образовательных и культурных учреждений, что не могло не сказаться на уровне грамотности и словарном составе языка. Заимствования из русского языка, усвоенные до революции 1917 г., относятся к хозяйственной жизни, быту, религии. Словарный состав хакасского языка развивался по нескольким направлениям: создание новых хакасских слов и выражений по образцу русских (заимка – «сайимка», сени – «сэнек – сенки», самовар – «самабар», сарафан – «сарапан», калач – «халас»); развитие значений хакасских слов под воздействием русского языка (организовать – «организовать поларга», ревизировать – «ревизия идерге»); заимствование русских слов (соха, тарантас, час, кум, кума и др.) [Там же, с. 15–31]. Например, качинцы заимствовали названия некоторых видов молоч-

История. Этнография

ных продуктов: сметана – «сÿметан», слово творог так и звучало – «творог» [13, с. 308]. Влияние советской культуры на хакасскую в послереволюционный период отмечено новыми заимствованиями. Распространение социалистической культуры и развитие науки привносит в языковую культуру хакасов новые словосочетания и слова: фабрика, школа, трактор, банк и др. [10, с. 32]. Изменяется стиль одежды коренного населения. В названиях некоторых видов одежды и обуви встречаем варианты заимствований: платки – «пылат», перед (носок обуви) – «пеерета». Среди русских старожилов получили распространение варианты одежды коренного населения, например, шабур или шабурчик [17, с. 426] – вид верхней одежды из полушерстяной ткани (от хакас. «щабыр»). На современном этапе массовым явлением становится интернациональный стиль одежды, который диктует мода. Появляются новые виды пищи. Некоторые пищевые запреты имеют схожие основания, например, старожилы, как и хакасы, не употребляли в пищу свинину из соображений, что свинья «грязное» животное, так как ест что попало [8, с. 72]. Распространенным блюдом у чалдонов стал суп-аарчи, заправленный кислым молоком, употребляли в пищу айран – напиток из квашеного молока, «татарский чай» – чай с небольшим количеством воды и значительным количеством коровьего молока [Там же, с. 74, 75]. Влияние хакасской кухни сказалось на знакомстве русских старожилов со съедобными дикорастущими травами. Черемша (колба) шла в пищу в сыром, соленом, вареном виде, употребляли побеги дикого лука (коб�� i�� рген), засаливая его в бочки на зиму, корни кандыка (хандых) отваривали в молоке и кушали как сладкую кашу, употребляли талкан и саламат (обжаренная мука в большом количестве животного жира) [Там же, с. 73, 74]. Широко чалдонами стало использоваться баранье мясо, пельменная начинка

49

Вестник БНЦ СО РАН

чаще всего изготавливалась из смеси говяжьего и бараньего мяса [Там же, с. 70]. Входят в обиход новые алкогольные напитки, появляются питейные заведения – кабаки, торгующие крепкими напитками. Это находит отражение в русском и хакасском языках, например: «хабах» – дословно на русский «кабацкая водка», слово «бузить» – пьянствовать [17, с. 33] – от хакас. «буза» (напиток из ячменя). Меняется хозяйственная культура, русские передают свои приемы земледелия и огородничества. Большое количество новшеств наполняет быт народа, начинаются процессы ассимиляции в поликультурном пространстве ХМК. Русские перенимают накопленные хакасами знания из области народной медицины, опыт, навыки и умения в области охотничьих промыслов (в охотничьей лексике русских промысловиков встречаем варианты заимствований: хакас. «аскыр» – самец соболя (русс. «кот»); «сыым» – самец марала; русс. «оглачек» – от хакас. «оглах» – детеныш дикой козы; «бирюк» – волк [Там же, с. 25]), знакомятся с новыми навыками разведения традиционно содержащегося хакасами скота. Коренное население региона, проживающее в аалах, переходит на оседлый образ жизни во второй половине XIX в. [3, с. 412]. Уже к середине XIX в. традиционные войлочные жилища были вытеснены деревянными многоугольными юртами «агас иб», строили их как сами хакасы, устраивая обычай «помочей», так и русские плотники. Внутреннее убранство такого жилища соответствовало традиционному интерьеру юрты. В связи с переходом на оседлость многие семьи стали жить в домах русского типа – избах («тура»), а в летний период переходили из дома в стоящую во дворе деревянную юрту («чайгы иб») [Там же, с. 413]. Квадратная изба устраивалась на манер русской: с деревянным полом, глинобитной печью. По аналогии с принципами русского строительства устраивалась и ограда:

История. Этнография

с амбарчиками, навесами, постройками для скота. Принцип архитектурной застройки жилища и хозяйственных построек «дом под одну крышу», свойственный русским старожилам, стал распространяться у коренных жителей края. П. Островских упоминает о своей поездке к качинцу Петру Чаркову на р. Уйбат в конце XIX в.: «Мне пришлось быть у богатого качинца Петра Чаркова… Его громадный двор с большим русским домом, со многими юртами и разными надворными постройками, с многочисленной дворней представляет нечто вроде княжеского двора» [13, с. 312]. Строительство русской избы сопровождалось обрядовыми действиями, матицу, например, чалдоны клали всегда на нечетное бревно [VII]. После возведения стен избы и укладки матицы рубить дальше избу в этот день воспрещалось, обычно ставили стопку, намекая хозяевам об «обычае стола». Подобное воплощение обряда встречаем и у хакасов: «Строили в аале избу. С утра возвели матицу. Все, стройка на сегодня закончена, сказал один из плотников и поставил стопку на матку (матицу). Хозяйка: “Как же так, еще и полудня нет?” А он: “Все хозяйка сегодня строить дальше нельзя, матицу ведь положили. Собирай на стол!”» [�� VIII�� ]. П. Островских в своей работе упоминает о ритуале охранительного характера: подвешивать на матицу в русских избах медный крест на шнурке. Обычай этот в равной степени практиковали как сибирские крестьяне, так и качинцы-хакасы, проживающие в избах [13, с. 315]. Новшества в материальной культуре хакасов не могли не отразиться на религиозно-мировоззренческих основах их образа жизни. Переселение в избы меняло представление о духах-тёсь (фетиши. – Е. П.), так как в избе «тёсь» жить не может: «ему угарно», «в избе его душит» [7, с. 145]. Вполне вероятно, что на подобное представление мог повлиять не только переход к оседлости и изменение представлений, связанных с жилищем, но и простое неумение первоначально

50

Вестник БНЦ СО РАН

пользоваться русскими печами и, как следствие, отравления угарным газом, что сродни козням злых сил или духов. Поэтому, по свидетельству Д. Е. Лаппо, многие хакасы на первых порах и побросали избы из-за страха перед страшным Айной [Там же, с. 146]. Любое изменение системы образов в традиционной культуре всегда измеряется нарушением существующих норм и предписаний. Постепенное распространение, а может, и частичное замещение христианским мировоззрением традиционных религиозных основ образа жизни хакасов, воплощалось в усилении христианского дуализма – борьбы добра и зла. Если стержнем шаманистского миропонимания является в известной степени амбивалентность, то христианство разводит внутреннюю сущность представлений диаметрально противоположно, наполняя мир бинарными оппозициями. В мифологических представлениях чалдонов ХМК сложился и бытует богатый комплекс воззрений о домашнем духе – «суседке». Дух этот доброжелательный по отношению к человеку, его образ во многом идеализированный, вобравший в себя добрые качества демонологических персонажей и практически вытеснивший все другие. Домовой – индивидуальный дух каждой чалдонской семьи, ибо, по их представлениям, живет в каждом доме и схож с человеком своим образом жизни. Образ домового – это результат сложного и многовекового взаимодействия языческого миропонимания и христианского вероучения, в процессе чего произошло замещение древнего культа предков образом домового [16, с. 40–82]. В традиционных верованиях хакасов имеется представление о духе, имя которого в транскрипции звучит как «сюзетке». Коренные жители ХМК считают «сюзетке» духом, живущим рядом с людьми и причиняющим им неприятности. Согласно воззрениям хакасов, «сюзетке» может жить «где попало»: в

История. Этнография

жилом доме, во дворе, в пустых заброшенных домах [16, с. 80]. В данном случае речь может идти не только о традиционном русском жилище – избе, но и о хакасской юрте. Записан следующий рассказ: «Двое татар летом приехали в один пустой улус на зимник и заспорили. Один говорит: “Пойдем лучше ночевать на могилки!”, а другой не соглашается, говорит: “Ночуем в юрте!” Никак они не могли сговориться и разошлись. Один пошел ночевать на могилки, а другой – в юрту. На другой день тот, который ночевал на могилках, подъезжает к юрте и видит, что на полу лежит только позвоночный столб товарища, да и тот грызет домовой. Как только увидел домовой этого татарина, кинулся за ним, но татарин успел убежать. Домовому удалось схватить татарина за огниво, но ремень у огнива был тонок, порвался, домовой так и не поймал татарина. Теперь татары убеждены в том, что никогда не следует делать крепкий ремень к огниву. На подобный случай он должен быть непременно потоньше, чтобы легко было порвать его» [14, с. 135]. Как мы видим, «конфликт» в быличке основан на нарушении норм и правил поведения. У русских старожилов, как и у хакасов, существует табу, согласно которому человеку «лучше переночевать на кладбище, чем в заброшенном жилище». Дом в традиционной культуре русских воспринимался как пространство обжитое, домашний мир человека, в отличие от пространства «вне дома», внешнего мира. Символической картиной горя и беды в русской культуре служит «пустой», разрушенный дом. Существовала русская пословица: «Из пустой хоромины либо сыч, либо сова, либо сам сатана» [15, с. 28]. Дом выстроен человеком для себя, он наполнен жизнью, звуками, а пустой дом – это всегда отступление от традиции и норм. Домашний дух, «сюзетке», в представлении хакасов может быть как мужского, так и женского пола. Дух чаще предстает в антропоморфном облике:

51

Вестник БНЦ СО РАН

«Спала вместе с родителями на Крещение, слышу: кто-то ходит <…> выглядит: как маленький человек в одежде из шерсти, на голове – колпак, с бородкой. Дотронулся до меня – от него холод. Включила свет – никого нет» [III]. Может иметь он и зооморфный облик: «Мохнатый, покрытый черной шерстью, вполовину человеческого роста шел по улице. Издавал звуки, похожие на шлепанье ног по воде» Там ]. Таким [�� же�� образом, «сюзетке» в представлении хакасов имеет антропоморфный и зооморфный облики, что соответствует представлению о внешнем облике домового-суседки у чалдонов ХМК. Появление «сюзетке» чаще отмечается хакасами на Крещение. Поэтому перед Крещением на дверях и окнах домов и стаек хакасы мелом или углем рисуют крестики. Кресты в данном случае служат оберегом для человека и скотины. Хакасы считают, что особого вреда «сюзетке» не приносит. Но все же некоторые хакасы стараются «не пускать» его домой, мотивируя это тем, что он «злой», поэтому находиться в доме не должен [�� IV�� ]. Как считаем мы, более точно данное отношение «сюзетке» к человеку следует охарактеризовать как амбивалентное. Еще одним аргументом в пользу высказанного мнения служит то, что в представлении хакасов «сюзетке» заплетает косички в волосах человеку, в гриве – лошадям, иногда женщинам запутывает колтуны [16, с. 81]. Аналогичными «способностями» в представлении русских старожилов ХМК обладает домовой – «суседка». Хакасы верили, что колтун в волосах «сюзетке»» сплетает на счастье человека [6, с. 20]. С русским «суседкой» хакасского «сюзетке» сближает и название. Таким образом, хакасские народные представления о домовом оказались заимствованы ими у русских старожилов, тем более что для религиозно-мифологических представлений хакасов комплекс воззрений о домовом не типичен. Он был привнесен из русской культуры и определяющую роль в этом сыграл процесс замены традиционного

История. Этнография

жилища – юрты – на избу и переход на оседлый образ жизни. Широкое распространение в старожильческом быту получили индивидуальные русские бани. Бани строили в отдалении от дома, ближе к водоему – из соображений пожаробезопасности. Бани по-черному, имевшие печь-каменку и топившиеся без трубы, были заменены банями, топившимися по-белому, более безопасными для моющихся. Вариантом заимствования из русской культуры у некоторых хозяев-хакасов следует считать наличие русских бань. На 1910 г. в хакасских поселениях насчитывалось 335 бань двух типов: «хара мылча» – баня по-черному и «ах мылча» – с русской печью и трубой. Но все же хакасы предпочитали мыться в юрте, так как от мытья в бане кожа становится хрупкой и не держит тепла [5, с. 92]. Поликультурная среда ХМК сформировала норму совместного проживания русских старожилов и коренных жителей края, что способствует установлению не только культурных, но и кровнородственных связей. Полевые материалы фиксируют запреты, существующие у чалдонов по поводу вступления в брак с русскими переселенцами («рассейскими»), информанты отмечают в качестве основного такого критерия материальный достаток и, как следствие, социальный статус в сельском обществе [VI; IX]. Другой важной стороной культуры русских старожилов ХМК является отсутствие запретов на заключение браков с представителями коренного населения региона. Информанты свидетельствуют о наличии таких союзов. Подобная ситуация, на наш взгляд, обусловлена историческими особенностями и своеобразием этнокультурных контактов в результате тесного взаимодействия этносов и адаптации к условиям проживания в ХМК. Менялась сама брачная традиция: если в старожильческой среде брак ранее заключался по воле родителей, то впоследствии заключение брака по воле молодых становится нормой. Д. Е. Лап-

52

Вестник БНЦ СО РАН

по приводит случай ночного похищения Муркой Тобровым девицы Пелагеи Тоторовой, дочери Константина Тоторова, живущего в Челбаках. Мурка увез ее насильно в улус Саргу, где женщины уговаривали ее выйти замуж за Мурку. Ее отец Константин Тоторов настиг ее в улусе Сайгачи и спросил о ее желании выйти замуж за Мурку. Она ответила отказом. Отец отвез ее домой, и никто не противился этому. Ее отец даже подал жалобу мировому судье на действия Мурки Тоброва [12, с. 144]. Здесь мы наблюдаем процесс, когда брак по принуждению (умыкание – обычай куромча), нередко заканчивающийся кровавыми схватками и смертями, уступает место добровольному союзу между мужчиной и женщиной. Распространенным явлением в ХМК становится возникновение русских деревень на месте бывших хакасских аалов, исторически способствовало этому причисление хакасов к крестьянскому сословию. Закономерно, что информанты из числа чалдонов говорят о хорошем владении их предками хакасским языком. Об общении на русском языке коренного населения с русскими писал А. В. Адрианов в «Очерках Минусинского края»: «Огромное большинство говорит порусски, но обыкновенно плохо владеет этим языком…» [1, с. 41]. Вполне логично, что, согласно дореволюционным авторам, лучшее знание русского языка было у хакасов, которые занимаются скотоводством и торгуют скотом на рынках и ярмарках в ХМК. Взаимовлиянию оказалась подвержена праздничная культура. Результатом стало усвоение хакасами православной обрядности и языческих праздников. Рождество («Коледе»), которое отмечали колядованием, ряжением (у чалдонов ХМК – «машкирование»), Крещение («Мылтых»), Пасха («Хызыл Нымырха»), Масленица («Хаях»). Участие в современной праздничной жизни и во время совершения календарных обрядов других народов – распространенное

История. Этнография

явление в полиэтнической среде Хакасии. Однако, по мнению В. Я. Бутанаева, участие коренного населения в христианских праздниках имеет лишь внешнее проявление, не заменяет традиции мировоззренческими основами православной культуры [5, с. 92]. Мотивы многих современных быличек у чалдонов ХМК имеют тенденцию к созданию некоего обобщенного образа «нечистой силы». Образ этот излишне не детализирован, как правило, имеет антропоморфный вид и отсылает нас к фабуле мифопоэтической традиции хакасов. «Дед еще случай рассказывал, тоже случай был в тайге. Он далеко в тайге жил-охотничал. Надо б уже выходить было домой. Ну, говорит, белок, соболей набил, выходить уже, нарты были с собой – пушнину вывозить. Чё-то, говорит, ночью сплю. Воет, гудит лес так, буря така поднялась. Страшно в тайге лес так шумит. Смотрю, говорит, дверь раз у меня, крючка-то там нет, раз так распахнулась. Я, говорит, соскочил, печка еще топилась, смотрю, говорит, женщина заходит – голая вся, как мать родила, и вот на хакаску походит, разрез глаз такой – все, хакаска, все, головного убора никакого и как мать родила. И говорит ему, называет его: ты, Василий, говорит, скоро из тайги уйдешь. А он говорит: да вот эта пушнина плохо попадается, еще, говорит, поохотничаю. Она говорит: ты завтра иди не в этот лог (в котором охотился. – Е. П.), а вот в это разложье иди. Там ты, говорит, добудешь. Я, говорит, сел, сижу, разговариваю, а она стоит. Он поднимается утром – всего трясет, напугался. И в чем дело, кого, чего? Берет ружье и пошел, пошел туда, белок много добыл, соболя два или три сразу добыл. На вторую ночь она приходит опять. Его спрашивает: “Ну, как добыча у тебя?” Он говорит, вот так и так. Она говорит: “Вот теперь иди в это разложье, в это не ходи больше”. Он пошел на другой день – опять хорошо добыл. Ходила она к нему ночей пять или шесть подряд. И он уже знал (когда придет. – Е. П.) и спать не ложил-

53

Вестник БНЦ СО РАН

ся. Лежу, говорит. Уснуть не могу, меня колотит всего. Смотрю, лес зашумел – опять пришла. Я, говорит, теперь больше к тебе не приду, пойду, говорит, дальше – там дальше избушки стоят, охотники живут – пойду, говорит, далеко. Но, говорит, ходи, говорит, отсюда и больше не охотничай, если останешься, значит, живой не будешь. Что добыл, шкурки и прочее, все с собой забирай и уходи, чтобы тебя здесь не было. И он: все это приготовлено, я, говорит, подсушу на пяле (“пяльцы”, “пяла” – приспособление охотников для сушки мездренных шкур диких животных. – Е. П.). Все подсушил. Подделал два дня, на нарты сложил и ушел. Такой, говорит, случай был у меня. Не знаю, правда или неправда, попугать иль хотел… Он охотник был… Я со слов своей родни говорю…» [II]. Появление персонажа в обнаженном виде свойственно для русской народной демонологии: русалка, банник и др. Но в основе приведенного мифологического рассказа подобного рода лежит мотив сожительства охотника с духом – хозяйкой горы. Хозяйка оказывает охотнику услугу, охотнику сопутствует удача в охоте, тем самым он приобщается к плодородной силе горы. Хозяйка горы имеет антропоморфный облик, ее «скотом» являются дикие горные звери: соболи, белки, другие животные. Согласно мифологическим представлениям, хакасы считали свой черноголовый народ рожденным от горной девы и предка хакасов Хоорай-Адаса и имели родство с горными духами. До сих пор в Хакасии у каждого сеока (кровнородственной общности) существуют свои родовые горы [4, с. 14]. Мифы о духе-хозяине горной тайги типичны для хакасской мифотрадиции. Хакасы верят: горный дух любит слушать игру на хомысе, одаривает удачей в охотничьих промыслах людей. Являясь властелином «пушного скота», этот дух предстает верхом на коне в образе мужчины, а нередко и в женском облике. Увлечением горных «хозяев» является игра в карты, любят они слушать сказки и сказания.

История. Этнография

Аналогичны представления хакасов и чалдонов о способности духов проигрывать в карты друг другу своих таежных зверей, в этом случае от одного духа звери переходят к другому, переселяясь в его ареал. Созвучны сюжеты одаривания пушниной охотников. В мифологическом рассказе «Стрелок Хыйар и горная дева» повествуется о дочери хана горных духов «таг ээзи», с которой стал жить Хыйар: «Каждый день во время охоты ему приходит удача, звери бегут прямо навстречу. Шкурками соболей набился полный балаган. Горная дева ему наказала, чтобы он при снятии шкурок оставлял глаза пушных зверей закрытыми, не рассекал бы кожу бровей и век, а концы лапок оставлял необрезанными … От стрелка Хыйара у наших охотников повелся обычай – при обдирании тушек пушного зверя обязательно рассекать брови с веками, чтобы глаза были открытыми. Иначе звери могут ожить и убежать» [7, с. 42, 43]. Уживание человека с миром природы требовало от него почитания и уважительного отношения к силам природы, от которых зависела удача в охотничьих промыслах. Традиционные представления чалдонов ХМК о духе леса – лешем («лесном») также претерпели изменения под влиянием хакасских мифологических представлений о духах гор. Широкое распространение получили представления о лешем верхом на светлой кобыле. Он предстает в антропоморфном облике, но не имеет бровей и ресниц и появляется неожиданно, очень часто заводит охотников в таежные дебри, выбраться из которых оказывается очень сложно [I]. Сравнительная реконструкция образа горного духа у разных родовых групп хакасов позволяет говорить об общих чертах внешнего вида: «качинцы считали… они могут появиться в образе старика и помочь человеку, заблудившемуся в тайге. Кызыльцы считали, что горные духи выглядят так же, как люди, но невидимы для человека. У них, в отличие от людей, нет бровей. Они могут показаться верхом

54

Вестник БНЦ СО РАН

на коне, но не оставляют никаких следов» [2, с. 146]. Почитание гор и духа гор у хакасского этноса имеет древнее происхождение. Широкое бытование в хакасской культуре получил культ огня, жертвоприношение огню и обряды, связанные с огнем, насчитывают множество вариаций. Не свойственными русской традиционной культуре оказались обнаруженные нами обрядовые действия по задабриванию лесного духа. Находясь в таежной местности, охотники разводили костер и бросали в огонь соль, хлеб и другие продукты. Данное приношение адресовалось хозяину леса – лесному духу [I]. Бросание продуктов в огонь чалдонами ХМК с целью задабривания духа леса, вероятнее всего, результат влияния хакасской культуры на русскую. Нахождение в единении с природой возрождало и активизировало в охотнике древние страхи и обычаи. Жизнь охотника непосредственно связана с лесом, тайгой и определялась удачей в охоте. Тайга активизировала воображение человека, его мифологическое сознание. В таежной части ХМК известны обряды языческого наполнения, связанные с добычей диких животных. После удачной охоты охотники-чалдоны, обращаясь к добытым ими диким животным, говорили: «Прости меня, это не я тебя убил (также используется слово «забрал»), а хакасский охотник». По свидетельству тех же чалдонов, хакасы, которые участвовали в совместной охоте с ними, произносили аналогичную речь, перекладывая «вину» на охотников-чалдонов [V]. В результате совместного проживания и этнокультурных контактов возникли различные варианты взаимовлияний. Все отмеченные нами изменения есть результат позитивного отношения пришлого и коренного населения друг к другу, возникшего на основе ценностей традиционной культуры, таких как уважение к родителям и предкам, почитание традиций и обращение к прошлому как к основе настоящей и будущей жизни человека и общества.

История. Этнография

Изменения коснулись обеих культур контактирующих групп. Ряд этих трансформаций имеет схожие этнические основания, другие, нехарактерные для данных культур, сформировались в результате исторических, социокультурных и природно-географических причин. Многие сферы культуры, например, духовная, имеют особенные аспекты влияний, отмеченные нами: изменения произошли на уровне идеалов и воззрений, что оказалось возможным благодаря вовлечению коренного населения в христианский мир культуры. В отношении русского населения происходит актуализация его духовной традиции под воздействием и при соприкосновении с миром шаманских представлений аборигенов, новой природно-географической средой, как результат отдаленности и, следовательно, ослабления церковного влияния в ХМК. Сфера материальной культуры не

55

Вестник БНЦ СО РАН

менее интересна в виду того, что, на наш взгляд, оказалась наиболее подвержена взаимовлияниям, в большей степени это коснулось строительных традиций возведения жилищ, хозяйственных построек и представлений, связанных с ними. Все отмеченные нами взаимодействия контактирующих групп не привели в конечном счете к разрушению самобытности их этнических культур. Заимствования в области материальной и духовной культуры, отмеченные нами, не исчерпывают всех сторон историко-культурных отношений и взаимодействий контактирующих в ХМК этнических (этнографических) групп населения. Изучение образа жизни данных групп населения ХМК позволяет проанализировать степень и характер взаимодействий, прогнозировать дальнейшие трансформационные изменения.

Автор выражает благодарность за консультацию и помощь в написании данной статьи к.и.н. Сергею Григорьевичу Скобелеву.

Список информантов I. Байкалова Вера Анатольевна, 1928 г.р., род. в с. Большой Монок Таштыпского района Республики Хакасия. II�� . Васинков Владимир Дмитриевич, 1934 г.р., род. в с. Табат Бейского района Республики Хакасия. III�� . Ивандаева (Какова) Хочжурой, 1920 г.р., род. в с. Аскиз Аскизского района Республики Хакасия. IV. Ивандаева (Мамышева) Вера Николаевна, 1937 г.р., род. в д. Бейка Аскизского района Республики Хакасия. V. Калачов Александр Гаврилович, 1919 г.р., род. в с. Каптырево Шушенского района Красноярского края. VI. Красильникова (Каверина) Эмилия Михайловна, 1937 г.р., род. в д. Большая Кома Новоселовского района Красноярского края. VII. Обручев Андрей Парфенович, 1922 г.р., род. в с. Кортуз Краснотуранского района Красноярского края. VIII. Угдыжеков Серафим Николаевич, 1922 г.р., род в с. Верх-Аскиз Аскизского района Республики Хакасия. IX. Чешко (Обручева) Васса Парфеновна, 1918 г.р., род. в с. Кортуз Краснотуранского района Красноярского края.

История. Этнография

56

Вестник БНЦ СО РАН

Литература 1. Адрианов А. В. Очерки Минусинского края // Живая старина. III. Книга для чтения по историческому краеведению (XIX – начало XX в.). – Абакан: Хакас. кн. изд-во, 2010. – С. 4–71. 2. Алексеев Н. А. Ранние формы религии тюркоязычных народов Сибири. – Новосибирск: Наука, 1984. – 233 с. 3. Амзараков П. Б., Бутанаев В. Я., Бутанаева И. И. и др. Очерки истории Хакасии (с древнейших времен до современности). – Абакан: Изд-во ХГУ им. Н. Ф. Катанова, 2008. – 672 с. 4. Бутанаев В. Я. Происхождение хакасских родов и фамилий. – Абакан: Хакасия, 1994. – 96 с. 5. Бутанаев В. Я. Этническая культура хакасов. – Абакан: Изд-во ХГУ им. Н. Ф. Катанова, 1998. – 352 с. 6. Бутанаев В. Я. Бурханизм тюрков Саяно-Алтая. – Абакан: Изд-во ХГУ им. Н. Ф. Катанова, 2003. – 260 с. 7. Бутанаев В. Я. Мы родом из Хонгорая. Хакасские мифы, легенды и предания. – Абакан: Журналист, 2010. – 240 с. 8. Верник А. А. Традиционная культура русских старожилов Хакасско-Минусинского края (вторая половина XIX – начало XX в.). – Красноярск: Сибирский юридический институт МВД России, 2005. – 228 с. 9. Живописная Россия. Отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом значении. Т. 12. Ч. 1. – СПб.; М.: М. О. Вольф, 1895. – 364 с. 10. Карпов В. Г. Хакасский язык: проблемы и перспективы развития. – Абакан: Изд-во ХГУ им. Н. Ф. Катанова, 2007. – 260 с. 11. Кокорина С. В. Межкультурная коммуникация хакасского и русского этносов (на материалах Приенисейского края): авторефер. дис. … канд. культурологии. – Улан-Удэ, 2009. – 22 с. 12. Лаппо Д. Е. Троеверы. Из жизни минусинских инородцев // Живая старина. III. Книга для чтения по историческому краеведению (XIX – начало XX в.). – Абакан: Хакас. кн. изд-во, 2010. – С. 141–173. 13. Островских П. Этнографические заметки о тюрках Минусинского края // Живая старина. – 1895. – Вып. 1–4. – C. 297–348. 14. Попов Н. Поверья и некоторые обычаи качинских татар // Живая старина. III. Книга для чтения по историческому краеведению (XIX – начало XX в.). – Абакан: Хакас. кн. изд-во, 2010. – С. 127–140. 15. Пословицы, поговорки, загадки в рукописных сборниках XVIII–XX вв. – М.; Л.: Издво АН СССР, 1961. – 292 с. 16. Прищепа Е. В. Мифологические и магические представления чалдонов ХакасскоМинусинского края. – Абакан: Хакас. кн. изд-во, 2011. – 226 с. 17. Словарь русских говоров южных районов Красноярского края. 2-е изд., перераб. и доп. – Красноярск: Изд-во Краснояр. ун-та, 1988. – 448 с. 18. Ядринцев Н. М. Сибирь как колония в географическом, этнографическом и историческом отношении. 2-е изд. – СПб.: Изд. И. Н. Скороходова, 1892. – 720 с.

История. Этнография

57

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 39(571.5)

И. В. Рассадин ФОРМЫ СОЦИАЛЬНО-ОБЩЕСТВЕННЫХ ОТНОШЕНИЙ И ДУХОВНОЙ КУЛЬТУРЫ У ТОФАЛАРОВ В СОВЕТСКОЕ ВРЕМЯ Тофалары с приходом Советской власти обрели все гражданские права в социально-общественной сфере. В первые годы советской власти, пока было живо старшее поколение, тофы помнили свою родовую принадлежность, поскольку по закону экзогамии нельзя было сочетаться браком внутри рода, но новые поколения тофов позабыли это деление и перестали соблюдать правила экзогамии, но в то же время появилось много смешанных разнонациональных семей, поэтому не произошло опасного кровосмешения. Многие из традиционных обрядов тофаларов претерпели значительные изменения или были утрачены ими со временем. Тофаларский фольклор в советское время не развивался, поскольку тофаларский язык не имел письменности и народ получил грамотность только на русском языке в общеобразовательной советской школе. Ключевые слова: тофалары, духовная культура, обряды, обычаи, фольклор.

I. V. Rassadin FORMS OF SOCIAL RELATIONS AND SPIRITUAL CULTURE AMONG THE TOFALARS DURING THE SOVIET PERIOD With the advent of the Soviet power the Tofalars obtained all civil rights in the social sphere. During the first years of the Soviet power, while the older generation was still alive, the Tofalars retained their clan allegiance, since the exogamy rule prohibited marriages within a clan. However, new Tofalar generations forgot these lines and stopped observing the exogamy rules. As a result, many ethnically mixed families appeared, and this prevented dangerous inbreeding. Many traditional Tofalar rituals underwent considerable changes or were altogether lost over the time. Tofalar folklore stopped developing in the Soviet times since the Tоfalar language had no script and people were educated only in Russian in Soviet secondary school. Key words: Tofalars, spiritual culture, rituals, traditions, folklore.

С

установлением советской власти и переходом на оседлость у тофаларов в принципе изменились формы социально-общественных отношений. Было отменено деление на роды и прежнее административное их деление на пять улусов. Был отменен ясак. Тофы стали полноправными гражданами СССР. Все они получили фамилии, имена и отчества на русский лад. В официальных документах все они записывались по этим фамилиям. Раньше у них не было фамилий, а записывались они

под личными именами, сопровождавшимися указанием на имя отца. Например: Сыынай Шыпшыр оглу, т. е. Сыынай, сын Шыпшыра, а для женщин: Огдоин Шыпшыр кызы – Огдоин (Авдотья), дочь Шыпшыра. При создании фамилий использовали либо имена предков, либо названия патронимий. Например, если дед имел имя Адам, то внук получил фамилию Адамов, если Изот, то Изотов и т. п. От названий патронимий типа Сагаан, Кусай, Туулай, Муухай, Болхой и т. п. по-

РАССАДИН Игорь Валентинович – кандидат исторических наук, научный сотрудник отдела истории, этнологии и социологии ИМБТ СО РАН. E-mail: rassadin.73@mail.ru.

История. Этнография

явились фамилии Сагановых, Кусаевых, Тулаевых, Мухаевых, Болхоевых и т. п. В 1922 г. был избран на суглане первый Карагасский родовой Совет, который регулярно переизбирался. С ним тофы получили права самоуправления. В 1930 г. Карагасский родовой Совет был преобразован в Карагасский туземный Совет. В этом же году организованы колхозы и через год коллективизация здесь была завершена. В 1932 г. тофалары окончательно перешли на оседлый образ жизни. В трех поселках были образованы три колхоза: в Алыгджере – «Красный охотник», в Нерхе – имени С. М. Кирова, в Верхней Гутаре – «Кызыл тофа» («Красная Тофалария»). В 1939 г. был организован Тофаларский национальный район в составе Иркутской области с административнокультурным центром Алыгджер, просуществовавший до 1951 г., когда на его месте были созданы два сельских совета: Тофаларский, включивший Алыгджер и Нерху, и Верхнегутарский. В Тофаларии были созданы партийная и комсомольская организации. Строительство новой жизни, создание новых общественных отношений шло быстрыми темпами. Хотя в процессе строительства тофаларских поселков было в какой-то мере учтено прежнее расселение тофов по территориальным группам: западная, объединявшая тофов родовых групп с этнонимом hааш, восточная – с этнонимом чогду и центральная с этнонимом чептэй, и поселки были построены на их землях, все же нельзя утверждать, что в них селились представители только живших там родов. Население этих поселков оказалось смешанным, хотя и с преобладанием тех или иных родовых групп. Пока было живо старшее поколение, оно помнило свою родовую принадлежность, поскольку по закону экзогамии нельзя было сочетаться браком внутри рода. Новые поколения тофов позабыли это деление и перестали соблюдать правила экзогамии. В то же время появилось

58

Вестник БНЦ СО РАН

много смешанных разнонациональных семей, поэтому не произошло опасного кровосмешения. Браки молодых перестали устраивать их родители, молодежь стала сама себе подбирать пары. Был отменен обычай уплаты калыма. Браки стали совершаться по общесоветским правилам. Теперь не нужно было венчаться в церкви, брак регистрировался сначала в туземном Совете, а потом в сельском совете. Молодоженам стали выдавать брачные свидетельства общесоветского образца. Тофы, как и все народы СССР, стали жить по общесоветским законам и нормам. Поскольку у них уже не было родовых территорий, а все бывшие тофаларские земли стали государственными, то у них изменились условия наследования. Родовые земли уже не наследовались. Права наследства уже стали общесоветскими, т. е. право наследования личного имущества и состав наследников уже регулировались общесоветскими законами. В то же время отголоском прежнего права наследования мы считаем сохраняющийся обычай наследовать родительский дом младшим сыном. Изменилось и положение вдов, сирот. Теперь о них тофаларское общество уже не заботилось, как это было прежде. Сирот помещали в детский дом, функционировавший в Тофаларии, а вдовы были полноправными членами сельхозартелей и продолжали жить одни или со своими детьми в том же доме. Кормились как со своего подсобного хозяйства, так и с доходов от работы в колхозе, а потом и в промхозе. Система родства у тофаларов сохранилась без изменения. Свадебный обряд у тофаларов за советское время преобразовался и перестал отличаться от русского. Молодые шли регистрироваться в сельсовет, а потом в доме жениха устраивался торжественный обед, на котором участники кричали принятое на русской свадьбе «Горько�� !» Гулять �� могли по нескольку дней, как это было принято в

История. Этнография

русских деревнях. Потом молодые жили либо в своем доме отдельно от родителей, либо вместе с ними, если не было возможности сразу приобрести отдельный дом. Кроме того, если кто-то из молодых работал в поселке на различных службах, то адинистрация могла дать казенную квартиру в многоквартирном доме. То есть тофы начинали жить по нормам принятого в СССР общежития. Тофалария была, как и все остальные сельские районы СССР, беспаспортной зоной. При выезде за пределы района сельсовет давал справки. Выдача паспортов начала производиться жителям Тофаларии при поездках в другие районы страны лишь в последние годы советской власти. У тофаларов и при кочевой жизни не было специальных обрядов, связанных с рождением ребенка. Не появились они и при советской власти. Тофы приняли общесоветские обычаи отмечать как само появление ребенка, так и наречение его именем, а также ежегодные дни рождения. В этом тофы перестали отличаться от русских и других народов. Изменился немного и похоронный обряд. Если раньше были разнообразные типы захоронений: закапывание в землю в теплое время года, наземное захоронение зимой, а также на помосте, то в советское время факт смерти удостоверялся врачом, родственникам выдавалось свидетельство о смерти и покойника погребали по русскому обряду, положив в гроб, который опускали в могилу, вырытую на кладбище в любое время года. На могиле ставили надгробие, прикрепляли табличку с указанием фамилии и имени умершего, дат его рождения и смерти. От прежнего тофаларского похоронного обряда сохранился обычай класть в гроб покойного кое-какие его личные вещи, предварительно их испортив: в чашке пробивали дно, у ножа отламливали кончик. Покойнику в гроб клали кисет с табаком, испорченную трубку, немного монет. В советское время их похоронный

59

Вестник БНЦ СО РАН

обряд в своих основных чертах стал напоминать христианский, принятый у русских. После похорон в тот же день справляют поминки, отмечают после кончины 9 и 40 дней, 6 месяцев и 1 год. В родительский день стараются навестить могилы родственников, поправить их. О верованиях тофаларов в советское время известно лишь, что они их не проявляли. На их территории никогда не было построено церквей, хотя они давно уже были обращены в христианство и все имели наряду с собственными именами вторые христианские, записанные при крещении в церковные книги [2, с. 112, 113]. Общение их с церковными служителями было в основном только во время ежегодного суглана, когда попы крестили и венчали всех сразу группами. Поэтому нельзя считать тофов ревностными верующими христианами. После того, как в 20-е гг. был отменен суглан, надобность в обязательном посещении города и отчета перед властями, в т. ч. и попами, отпала. Сами же они в церковь никогда не стремились, поскольку среди них сильна была вера во всевозможных духов, поклонение им. Сильна была вера шаманам. Советская власть, провозгласившая атеизм, всячески боролась с религиозными пережитками. Борьба велась не только со служителями христианской церкви, которая была отделена от государства, но и с местными национальными верованиями и суевериями. Велась борьба и с шаманами. Довольно быстро в результате этой борьбы шаманы в Тофаларии исчезли. Если кто и шаманил, то делал это в тайге на промысле в глубокой тайне. Об этом есть воспоминания стариков. В Тофаларии в 30-е гг. партийная и комсомольская организации вели активную антирелигиозную пропаганду. В результате тофы перестали открыто поклоняться духам, совершать различные молебствия даже перед началом охотпромысла. Даже убив в берлоге медведя, уже не совершали всех необходимых обрядов, иногда

История. Этнография

ограничиваясь лишь криком «Киик!» От старых верований и обрядов сохранялись лишь некоторые. К ним можно отнести, например, уважение духа огня и запрет оскорблять в тайге огонь костра, поэтому в костер никогда не плевали, не тыкали в него ножом. Охотники старались бросить в костер немного пищи, капнуть вина или чая. Отголоском культа медведя мы считаем сохранившийся обычай прибивать над входной дверью высушенную лапу медведя с когтями. Сохранился обычай почитать духов местности, привязывая к ветвям деревьев разноцветные ленточки. Онгонов (по-тофаларски ээрен) в домах уже не держали. Детям перестали пришивать к одежде различные амулеты. Поскольку книг на тофаларском языке никогда не издавали – язык не имел письменности, то народ постепенно забыл даже то немногое из своего фольклора, что у него было. Советскими органами власти национальное искусство тофаларов, их фольклор не поощрялись и, соответственно, не развивались, поскольку была провозглашена доктрина о скором отмирании национальных особенностей неперспективных в развитии малых народов и о скором слиянии всех народов СССР в один советский народ. Еще в конце 1920-х гг. в Тофаларии была открыта школа-интернат, в которой в 1929–1930 гг. обучалось 72 ученика [1, с. 89]. Возникло широкое движение за ликвидацию награмотности, охватившее почти все возрастные категории населения. К 1929 г. грамотой на русском языке владели только 22 % тофаларов. К концу же 1930-х гг. уже большая часть молодежи и часть представителей старшего поколения в достаточной степени освоили русскую разговорную речь и овладели русской грамотой [1, с. 72; 5, с. 55–57, 133]. Родной же язык у тофаларов еще очень долго оставался только в устной форме, постепенно вытесняясь русским языком. Только в 80-х гг., да и то лишь после выхода правительственного постановления № 115 о развитии малых народов Севера, власти обратили внимание

60

Вестник БНЦ СО РАН

на просьбы тофов о создании и для их языка алфавита, составлении букваря и о начале изучения в школе родного языка. В 1986 г. В. И. Рассадиным был создан тофаларский алфавит, в 1989 г. выпущен тофаларский букварь и другие учебные пособия, в Нижнеудинском районо были подготовлены учителя тофаларского языка, и с 1990 г. в школах Тофаларии официально было начато преподавание родного языка в начальных классах. Было обращено также внимание и на возрождение национальной тофаларской культуры. Отделом культуры Иркутского облисполкома совместно с отделом культуры Нижнеудинского райисполкома были намечены и проведены мероприятия по возрождению у тофов национальной культуры. Были записаны и изданы несколько сборников народных тофаларских песен, например А. Стояновым. В. И. Рассадиным был записан тофаларский фольклор и издан отдельной книгой [3]. Был организован тофаларский фольклорный ансамбль «Тыырак ибилер» («Быстроногие олени»), который участвовал в различных фольклорных фестивалях в Нижнеудинске, Иркутске, Москве и даже ездил в Ташкент на гастроли. В последние годы советской власти, в начале 90-х гг. в тофаларских селах начали проводить всетофаларские летние игры, возродив их старинное название «Аргамчы ыры» («Арканные песни»). Эти игры стали как бы символом тофаларской национальной культуры и стали регулярно проводиться по очереди во всех тофаларских поселках в летнее время. Стали при этом возрождаться национальные костюмы, стал вспоминаться национальный фольклор, народные игры. Большая заслуга в этом Центра этнической культуры, который был образован в Тофаларии Иркутским областным отделом культуры и поддержан Иркутским домом народного творчества, а также Нижнеудинским райисполкомом. Когда были построены тофаларские поселки, то в них функционировали клубы – как для показа кинофильмов, так и

История. Этнография

для проведения концертов, поскольку в них были сцены с занавесом. Кроме того, там были и трибуны, столы, устанавливаемые на сцене, чтобы проводить различного рода массовые собрания. При клубах работали кружки самодеятельности, ставившие в дни советских праздников концерты, пьесы и т. п. В работе этих кружков участвовали все желающие, в т. ч. и тофы. Есть воспоминания старожилов о том, что во время таких концертов исполнялись и тофаларские песни, отдельные небольшие пьески переводились на тофаларский язык и тоже ставились на сцене. Осенью, перед уходом на промысел, колхозы отмечали День охотника, проводили в клубах торжественные собрания с концертами, где как раз и были эти номера. Потом для охотников устраивались коллективные ужины за счет колхозов. Люди до сих пор вспоминают те мероприятия. Если в старину и в первые годы оседлой жизни отмечали христианские праздники наряду с общесоветскими, то постепенно христианские были забыты. Осталась в основном Пасха, которую отмечали по привычке как русские, так и тофы. Отмечали в обязательном порядке Восьмое марта, Первое мая, Седьмое ноября, Новый год, Старый Новый год, 3 февраля, т. е. общесоюзные праздни-

61

Вестник БНЦ СО РАН

ки, которые отмечали все народы СССР. Праздники эти проходили по общезаведенному порядку. Сначала в клубе было торжественное заседание, на котором партийные или профсоюзные вожаки делали торжественные доклады, проходило награждение отличившихся колхозников, давался концерт художественной самодеятельности. Потом работал буфет, открывались в клубе танцы, игры молодежи. Дома люди устраивали семейные ужины. При клубе работали также различные кружки по интересам. Главным образом это были кружки домоводства, кройки и шитья и т. п., в которых тофы учились всяким премудростям быта и ведения хозяйства. Функционировали при клубах и агитбригады. В 30-е гг. такая культурно-массовая работа проводилась активно и с энтузиазмом поддерживалась населением, поскольку была в новинку. Постепенно, а главным образом в тяжелые военные годы, интерес к ней угас и она была свернута. Остались при клубах лишь библиотеки, еле теплилась художественная самодеятельность. Только в 80-е гг. с созданием Центра этнической культуры начал возрождаться подлинный интерес к национальной художественной самодеятельности. В кружки пошла молодежь.

Литература 1. Первухин И. Карагасы // Советский Север. – М., 1930. – № 2. – С. 82–93. 2. Рассадин В. И. Антропонимы у тофаларов // Ономастика Бурятии. – Улан-Удэ: БФ СО АН СССР, 1976. – С. 111–140. 3. Рассадин В. И. Легенды, сказки и песни седого Саяна. – Иркутск: Вост.-Сиб. кн. издво, 1996. – 249 с. 4. Сергеев М. А. Тофалары сегодня // К истории национального строительства // Советская энциклопедия. Т. 4. – М.; Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1940. – С. 55–57. 5. Чудинов Б. Путешествие по Карагассии. – М.: Молодая гвардия, 1931. – 184 с.

История. Этнография

62

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 811.512.31: 81`282.4

С. Мөнхсайхан ПОЛЕВЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ ГОВОРОВ БУРЯТ МОНГОЛИИ Статья посвящена экспедиционным исследованиям говоров бурят, проживающих в Монголии. В статье рассмотрены полевые материалы, собранные монгольскими учеными в 1960–1980-е гг. в Дорнодском, Хэнтэйском, Селенгинском, Хубсугульском, Булганском аймаках. В работе проанализированы экспедиционные материалы по бурятскому языку, хранящиеся в Фонде национальной письменности и фольклорного наследия Института языка и литературы АН Монголии. По мнению автора, экспедиционные материалы характеризуют: 1) говор онон-улзинских бурят; 2) говор эг-уринских бурят; 3) говор селенгинских бурят; 4) говор хамниган и баргутов. Автор, отмечая, что хотя полевые материалы по бурятским диалектам достаточно отражены в научных публикациях, вместе с тем подчеркивает, что экспедиционные материалы, собранные в 1976–1977 гг. в Хубсугульском, Булганском, Хэнтэйском, Дорнодском аймаках, до сих пор не введены в научный оборот. Ключевые слова: бурятские говоры, полевые исследования, говор агинских, хоринских, селенгинских, тункинских, санагинских бурят.

S. Monkhsaikhan FIELD STUDIES OF BURYAT DIALECTS OF MONGOLIA This article is concerned with field research on dialects of the Buryats residing in Mongolia. The article considers field materials gathered by Mongolian scholars in the 1960s–1980s in Dornod, Khentei, Selenge, Khubsugul and Bulgan aimaks of Mongolia. The article analyzes field materials on the Buryat language kept in the National Script and Folklore Heritage Fund of the Institute of Language and Literature of the Mongolian Academy of Sciences. According to the author, these field materials characterize the following dialects: 1) dialect of Onon-Ulzin Buryats; 2) dialect of Eg-Ur Buryats; 3) dialect of Selenge Buryats; 4) dialect of Khamnigans and Barguts. The author notes that though field materials on Buryat dialects have been widely reflected in scholarly publications, the field materials gathered in 1976–1977 in the Khubsugul, Bulgan, Khentei and Dornod aimaks still have not been introduced into academic use. Key words: Buryat dialects, field studies, dialects of Aga, Khori, Selenge, Tunka and Sanaga Buryats.

И

нститут языка и литературы Академии наук Монголии с начала 1950-х гг. ежегодно проводил полевые исследования в аймаках для сбора фольклора, лингвистического материала по монгольским говорам, письменных памятников и т. д. Кроме этого, приглашали и записывали на магнитофон знатоков улигеров, старинных народных песен и традиций, обычаев. В этой работе

активное участие принимали ведущие сотрудники Института: академик Б. Ринчен, Ц. Дамдинсурэн, А. Лувсандэндэв, проф. Э. Вандуй, академик Д. Цэрэнсэдном, П. Хорлоо, Х. Сампилдэндэв, Ж. Цолоо, фольклорист У. Загдсурэн и др. Ими проведена огромная работа по сбору фольклорного, этнографического, языкового материала по всем монгольским диалектам. Весь собранный ими

МӨНХСАЙХАН Сэржээ – доктор филологических наук (�� Ph�� .�� D�� ), заведующая Фондом национальной письменности и фольклорного наследия Института языка и литературы АН Монголии. E-mail: sms_uyanga@yahoo.com.

История. Этнография

материал хранится в рукописном фонде Института в 450 папках, объемом в 100 тыс. стр. Буряты в Монголии по численности составляют 2,8 %, в среде монголов они составляют 3 %. В 1956 г. их число составляло 24,6 тыс., в 1963 г. – 28,5 тыс., в 1979 г. – 29,8 тыс., в 2010 г. – 40,6 тыс. чел. Носители бурятских говоров компактно расселены в Дорнодском, Хэнтэйском, Центральном, Селенгинском, Булганском, Хубсугульском аймаках, а также в небольшом количестве проживают в городах Улан-Батор, Чойбалсан, Ундэрхан, Дархан, Эрдэнэт. По данным 2006 г., их число составляло 40 тыс. чел. В Дорнодском аймаке (местностях Дашбалбар, Баяндун, Баян-Уула, Цаган-Овоо, Эрээнхороо, Чулуунхороот и в г. Чойбалсан) проживают носители агинского говора; в Хэнтэйском аймаке (местностях Дадал, Биндэр, Батширээт, Норовлин сомоне и в г. Ундэрхан) – носители хоринского или онон-улзинского говора. В сомоне Батширээт Хэнтэйского аймака проживает несколько семей – носителей байкало-кударинского говора. В Селенгинском аймаке в сомонах Кудара, Ероо, местности Уялга, городах Сухэ-Батор, Дархан, Улан-Батор проживают носители цонгольского диалекта; в сомоне Тэшиг Булганского аймака – носители закаменского (санагинского) говора. В сомонах Цаган-Уур, Хатгал, Ханха Хубсугульского аймака проживают носители тункинского говора [6, с. 5]. Сотрудниками Института языка и литературы Академии наук Монголии организовано и проведено около 10 лингвистических экспедиций (Ж. Цолоо провел экспедиции в Хубсугульском, Булганском аймаках в 1962, 1976, 1998 гг., Селенгинском – в 1977 г., Хэнтэйском – в 1977 г., Дорнодском – в 1990 г.; Г. Гантогтох проводил экспедиции в Хубсугульском, Булганском, Селенгинском, Хэнтэйском, Дорнодском аймаках в 1976, 1979, 1980, 1982, 1983 гг. соответственно) [8, с. 248] для исследования цонгольского говора

63

Вестник БНЦ СО РАН

селенгинских, иройских бурят; агинского, хоринского, хамниганского, баргабурятского говоров дорнодских, хэнтэйских бурят, расселенных по рекам Онон и Улзы; закаменского и тункинского говоров бурят Хубсугульского, Булганского аймаков, проживающих на побережье рек Эги и Уур [Там же]. Далее представим результаты их полевых исследований в хронологическом порядке. 1. В 1962 г. были проведены полевые исследования в некоторых населенных пунктах Хубсугульского, Булганского аймаков [I]. В состав экспедиционной группы входили сотрудники Института языка и литературы АН Монголии академик Б. Ринчен, ЭША Ч. Содном, Б. Лувсан, Б. Сумъяабаатар, студенты Монгольского государственного университета М. Шинэхүү, Сүхбаатар, водитель Лхагваа. Основной целью данной экспедиции было: 1) провести наблюдения над языком халха-монголов, бурят, урянхайцев, проживающих в бассейне оз. Хубсугул; 2) собрать материалы по языку, устному народному творчеству, традициям и обычаям этносов, собрать памятники письменности. Члены экспедиции побывали в сомоне Цагаан-Уур Хубсугульского аймака, сомоне Тэшиг Булганского аймака. Было выявлено, что в этих сомонах проживает много бурят, которые называют себя barˈadǎ, а не буриад. Эти буряты жили не в войлочных юртах, а в четырех-, шести-, восьмистенных деревянных домахюртах. Себя они относят к мунгинским (moňgéň barˈadǎ), тункинским (tönňköň barˈadǎ), санагинским (Санагын буриад), нуртинским (Нуртын буриад) бурятам. Было отмечено, что на разговорную речь бурят достаточно сильное влияние оказывает современный письменный литературный монгольский язык (табл.). Наблюдаются примеры, в которых на месте халхаского -γa буряты используют -aγ, например, монг. хайрга, бур. хайраг // hairaγ ‘точильный камень’.

История. Этнография

64

К лексическим особенностям бурятского говора следует отнести следующие лексические единицы: nˋjaltag mugui bilěmerě

юм наадаг чанасан гурил модны дархан сүхээ модон дээр тавиад цохьдог муна хөхүүр

xötsö̀

шургааг хооронд нь чагталж хийсэн хашаа (байшин, хадлангаа малаас хамгаалах, гол руу мал гаргахгүй гэж хийнэ)

xötsö̀ löx jan`tšan̆ xarg anai xandz̆ǎ šùn̆k

барих байшингийн тааз тогооны шүүр төмөр зуух зуухан дээр тавьж цайны сүү хөөрүүлдэг ширмэн сав шавар пийшин яндан морины уяа жааван мод тавьж хөрөөддөг ац мод ээмэг зуух гүүний айраг үнээний айраг

péšě xòlai sereg xawtšàrà dz̆jang ai xíěxě baláxan̆ segé xörön̆gö̆

Экспедиция в Хэнтэйский и Дорнодский аймаки в 1970 г. В мае – июне 1970 г. экспедиционная группа во главе с Э. Вандуй проводила полевые исследования в Хэнтэйском и Дорнодском ай-

Вестник БНЦ СО РАН

маках по сбору фольклорных и диалектологических материалов. Цель данной экспедиции – определить границы функционирования халхаского, дорнодского и центрального диалектов, а также собрать дополнительный фактический материал по бурятскому, хамниганскому, баргутскому диалектам [I]. 5 июня 1970 г. экспедиция проводила исследования в сомоне Баян-Уул Дорнодского аймака. Были собраны материалы по халхаскому, бурятскому языкам. Сомон Баян-Уул в прошлом являлся бурятским хошуном Улз реки Хан Хэнтэйского аймака. По данным 1970 г., численность населения составляла 3751 чел. Из них 83,8 % составляли буряты, 15,3 % – халха-монголы, 0,8 % – другие этносы. Буряты этого хошуна перекочевали сюда из Агинского аймака Российского государства в период 1910–1920 гг. По данным 2010 г., их численность составляет 3810 чел. Собранный лексический мате. риал составляет 10 стр.: xuŋgereg / хунгар ‘сугроб’, örwx / ерөөх ‘благославлять’, ṡexe / шулуун ‘прямой’, hönö ‘овод’, baxa ‘лягушка’, talxaŋ / гурил ‘мука’, hijī / эсгий ‘войлок’ и др. Кроме того, приведена сравнительная таблица лексических единиц из бурятского и хамниганского говоров (3 стр.), например: буриад hu̇x adūha

хамниган su̇x adū

Сравнительная таблица фонем Монг. письм. язык “и” – е “у” – ö “ц” – s “ч” – š “ш” – tš “с” – h “х” – š “о” – u

Бурят. ширдэг билүү удвал цөцгий чөдөр хайч шанага зүс ус эрих могой

Примеры serděg beleü ödwöl sesěg süšegè šödör xaéšǎ tšanag dzühě uhan̆ erešě mogui

топор лошади Таблица

История. Этнография

xažūr mȯlhȯŋ šiwāha

xadūr mȯs bās

hīlex u̇wu̇l

sīlěx ȯgȯl

65

коса лед помет рогатого скота гравировать зима

8 июня 1970 г. группа проводила исследования в сомоне Баяндун Дорнодского аймака. Исторические данные свидетельствуют о том, что раньше этот сомон назывался хошун Ачит бэйсы Улз реки Цэцэнхановского аймака. По данным 1970 г., численность населения составляла 1645 чел. Из них 83 % составляли буряты, 17 % – халха-монголы. По данным 2010 г. – 2800 чел. Информантами были Дашдоногийн Гонгор, Очирын Цэдэнжав, Дугарын Балбар, Дагвын Данпил и др. Собранный материал составляет 12 стр. Отмечены слова, не характерные для лексики халха-монгольского языка: zuhalaŋ ‘летник’, bǡěsa ‘скала, утес’, biheleg / бэлзэг ‘кольцо’, oho / ус ‘вода’, ʦomxo / нуруу/, xanza/авдар ‘сундук’ и др. 10 июня 1970 г. группа проводила исследования в сомоне Дашбалбар. Данный сомон в прошлом входил в бурятский хошун Улз р. Хан Хэнтэйского аймака. По данным 1970 г., 99 % населения составляли буряты. По данным 2013 г., 90 % населения составляют буряты. Материал, полученный от информантов Чойдог, Сойзогмаа, Жамбал, Цэвэгмид, зафиксирован на 10 стр., например, naraw / хон. шоорын уг/, jalā / жижиг/, urgūĭ / яргуй/, sox, sošox, dūrĭǡhaŋ. 16 июня 1970 г. группа работала в сомоне Цагаан-Овоо Дорнодского аймака. В прошлом данный сомон входил в состав бурятского хошуна Халхгола Хан Хэнтэйского аймака. По данным 1970 г., численность населения сомона составляла 3000 чел., из них 90 % – буряты, остальную часть представляли халхамонголы, баргуты, узэмчины. По данным 2010 г., численность населения сомона составляет 3080 чел. Буряты, проживающие в данном сомоне, став подданными

Вестник БНЦ СО РАН

Монголии в 1924 г., прибыли в ЦагаанОвоо в 1930 г. Как отмечает Э. Вандуй, в сомоне проживают представители родов бодонгууд, цагаангууд, шарайд, хубдууд, хуасай, прибывшие сюда примерно в 1910 г. Собранный лексический материал зафиксирован на 16 стр., например, šix ‘ухо’, šӧdxӧr ‘черт’, hu̇xe ‘топор’, haxal ‘борода’, haxˈūhaŋ, žāxaŋ ‘маленький’, sāšā ‘дальше’ и др. Экспедиция в Хубсугульский, Булганский аймаки в 1976 г. [II] В соответствии с планом научных исследований Института языка и литературы АН Монголии и в рамках подготовки коллективной монографии «Диалекты Монголии» была проведена экспедиция в Хубсугульском и Булганском аймаках (с 22 сентября по 23 октября 1976 г.) для сбора материалов по халхаскому и бурятскому говорам. Группа провела полевые исследования в сомонах Ханх, Цагаан-Уур, Тариалан Хубсугульского аймака, в сомоне Тэшиг Булганского аймака, собирая фактические данные по бурятскому говору. В Хубсугульском и Булганском аймаках в целом проживает около 4000 бурят. В сомонах Ханх, Цагаан-Уур Хубсугульского аймака проживают тункинские буряты. В некоторых местностях сомонов Цагаан Уур и Тэшиг Булганского аймака проживают санагинские буряты. Эти буряты перекочевали в эти места примерно в 1912–1916 гг. Носители языка моложе 50 лет уже не владеют бурятским говором. При сборе фактического материала ставились три задачи: 1. Выявить отличия данных говоров от современного монгольского литературного языка. 2. Выявить отличия языка тункинских бурят от языка агинских и хоринских бурят, проживающих в Дорнодском и Хэнтэйском аймаках. 3. Выявить отличия тункинского говора от диалектов бурят, прожива-ющих в Прибайкалье. Выявлены отличия языка тункинских и санагинских бурят от современ-

История. Этнография

ного монгольского литературного языка: а) в области фонетики: 1. s – h: ус – uhaŋ, ts – s: цонх – sonxo; . . . . . . . 2. o, u: ondor–under, mondol, sošōd~ tsotšōd; 3. Ясные согласные в словах с переднеязычными гласными палатализуются, например: тахиа – taxˈǡ, хяруу – xˈirū – sˈirū; б) в области морфологии: различия в окончаниях родительного падежа: 1. zasaji beleg – засгийн шагнал, төрийн шагнал; 2. būni zamaγ – бууны замаг; . 3. xadod – хад өөд; в) в области лексики: 1. atlǎγǎ – Мод ухаж хонхойлдог багаж ‘инструмент для выдалбливания отверстия в дереве’; 2. šaγāwǎr – цонх ‘окно’. При рассмотрении лексических единиц этой группы выявлено, что они относятся в основном к лексико-семантическим группам «Жилище», «Предметы быта», «Посуда», «Орудия труда», «Слова, характеризующие масти животных». Отличия от языка дорнодских, хэнтэйских бурят: а) в области фонетики: хотя фонемный состав в языке тункинских, санагинских и дорнодских, хэнтэйских бурят идентичен, есть отличия в произношении аффрикат tš, kx. Аффрикаты данного говора схожи с аффрикатами халхаского, цонгольского, ойратского говоров, а также говора монголов из Внутренней Монголии. Аффриката произносится при образовании глаголов в окончаниях -ч, -чих, но не является схожей с -ч в словах типа: чулуу, ачаа, ач, чарга, чоно и др.: Түнхэн: tābari martǎtšōb. Санага: nād zaxǎdǎn xetštšọ̄hŏmdā. Дорнод: tābari martažǐrxˈōb. Дорнод: nād zaxadan xežirxˈọhŏmdā. Халх: ọnˈsog martatšixsandā. Халх: nād dżaxdǎn xītšixsĕndē. Вариант kx используется перед отрицанием үгүй, интересно отметить,

66

Вестник БНЦ СО РАН

что схожее произношение можно обнаружить и в языке монголов из Внутренней Монголии: Түнх: xelekxī /хэлэхгүй/, jawakxī /явахгүй/, medekxī /мэдэхгүй/; Өвɵр Монгол: xelexu̇weī, jawaxuweī, medexu̇weī; б) в области морфологии: отличие в окончаниях некоторых падежей, например в окончании родительного падежа -i: γali soγ, xu̇ ̄ni xu̇wu̇ ̄ŋ, būni zamaγ. Если слово оканчивается на -g / -γ, _ то меняется на -j, например, seseji dėlˈbė, zasaji belĕg. А дорнодские буряты произносят: γalae soγ, xu̇nei xu̇wu̇ŋ, būγae zamaγ, sesegei delˈbė ̄ и т. д. В словах на -d, которые исторически оканчивались на -s, окончание в орудном падеже имеет вариант -haar / -oor / -heer: orodorohōr zugālnad, zed zehēr jaxašnad. Если в говоре дорнодских бурят аффикс совместного падежа имеет форму -tae, -tei, -toe, то в говоре санагинских бурят он имеет форму -tī , например: xamtī jȧba, mọrˈtī xu̇ ̄ŋ, noxoetī āĕl; в) в лексике санагинских и дорнодских бурят наблюдаются существенные различия, например: Халх: Дорнод: Түн., Са: Халх:

ээж аав awa ežī bābae iwī нуруулдсан өвс

Дорнод: Түн., Са:

hu̇ri somō

өлгий u̇lgei u̇̄wė̄ өмхий хүрэн xu̇rne hu̇ner.

Анализ полевых материалов показывает, что в языке тункинских, санагинских бурят сохранились элементы средневекового монгольского языка. Отчет научной экспедиции 1977 г., работавшей в Селенгинском аймаке. Целью данной экспедиции был сбор материалов по бурятским говорам для одноименного научного труда «Диалекты Монголии». Из-за нехватки материалов по селенгинскому говору научная экспедиция работала в госхозах Худэр, Ероо, Алтанбулаг, Шаамар, Дархан сум Селенгинского аймака и в самом районном центре. Из проживающих в этих госхозах

История. Этнография

бурят – представителей цонгольского, ашебагатского и харанутского родов преобладающее большинство составляют цонголы. Житель районного центра, информант 58-летний Юндэн Дорж рассказывал: «Цонголо-буряты имели 9 родов. К ним относятся цонгол, харнуд, авгад, амбагад, булган харнуд, атаган цонгол. Я знаю эти шесть родов, а остальные забыл». Еще он говорил: «Цонголы Кударинской стороны – это жинхэнэ цонгол, а Селенгинской стороны – атаган цонголы». Монголовед Ц. Б. Будаев подразделяет цонголов России на: 1) урлут цонгол и урлуутэн; 2) эндээ цонгол и эндээтэн; 3) ухиа наймантан; 4) урянхат; 5) батад; 6) ашавгад; 7) абагат; 8) шарнуд; 9) номоход; 10) [�� III�� ]; 11) хамниган; 12) очарцуудтан; 13) ? 14) ? 15) амалайтан; 16) настан; 17) хурбэтэн; 18) самбилтан; 19) бунитан; 20) далайтан и т. д. и отмечает, что цонголы состоят из более чем 20 родов [1, с. 152]. Эти цонголы являются «выходцами из Тушету-хановского аймака Монголии, обосновавшимися в Прибайкалье, и являются представителями цонгольского, хатагинского и удзонского родов» [2, с. 101]. Подтверждением данного исторического факта является рукопись «Происхождение рода цонгол», в которой написано: «В 1696 году из Тушету-хановского аймака перекочевали около 150 человек, возглавляемых Ухин-зайсаном. Они были монголами цонгольского, хорчинского и юншиебу родов» [3, с. 153]. По этим данным цонголы, проживающие в России, являются людьми, переселившимися в конце 17 в. из Монголии. Мы должны разобраться в том, являются ли цонголы, проживающие в Селенгинском аймаке Монголии, предками цонголо-бурят, переселившихся в пределы России? Наши пожилые информанты утверждают, что цонголо-буряты из Худэр, Ероо, Алтанбулага переселились из-за границы еще до революции 1921 г. и после нее, поэтому цонголо-буряты действительно являются выходцами из Монголии, переселившимися за пределы ее и отделившимися от цонгольского, абагатского и

67

Вестник БНЦ СО РАН

еншов родов и вернувшимися обратно в Монголию. По предварительным наблюдениям, нет различий между цонгольским, ашебагатским и харнудским говорами. Такая обособленность связана с родоплеменными особенностями. Изначально, наверное, были какие-то различия. Учитывая происхождение, современное состояние, цель исследования, собранный материал можно рассматривать следующим образом. Во-первых, нужно сравнивать материалы цонгольского говора с данными монгольского письменного языка. Таким путем можно определить отношение цонгольского говора к письменному языку. Во-вторых, сравнивая языковой материал носителей цонгольского говора, проживающих за границей, с языковым материалом носителей цонгольского говора Монголии, можно определить степень процесса халхаизации цонгольского говора и степень влияния на говор литературного монгольского языка. В-третьих, собранный в 1976 г. в Хубсугульском, Булаганском аймаках материал необходимо сравнить с материалами языка санагинских тункинских бурят. Таким путем по схожим чертам территориально близких цонгольского, тункинского, санагинского говоров определить принадлежность говоров к той или иной группе. В таком случае подтвердится наше предположение о том, что цонгольский говор является подговором селенгинского диалекта. В-четвертых, также можно сравнить цонгольский говор с говорами хоринских и агинских бурят. В результате чего можно считать, что говор бурят Монголии – своеобразное языковое объединение представителей разных родоплеменных групп. Также можно выявить, какой из этих бурятских говоров наиболее близок к халхаскому наречию. Учитывая данные моменты, приходим к следующим предварительным выводам:

История. Этнография

68

Цонгольский говор является наиболее отдаленным от старописьменного монгольского языка и от других бурятских говоров Монголии, например: Монг. бич naran odun egüden öndügen

Орч. цаг утга naran – нар odon – од u̇den – үүд ȯndȯgȯn – өндөг

Цонгоол буриад nara odo u̇de ȯndȯg.

Считают, что из говоров бурят, проживающих за границей, наиболее близок к современному монгольскому языку говор цонголов и сартулов. Следует отметить, что говор цонголов, проживающих в Монголии, в отличие от говора цонголов, проживающих за границей, и других бурятских говоров наиболее халхаизирован. Это связано с тем, что цонголо-буряты Монголии жили небольшими группами разбросанно и вели кочевой образ жизни. Ныне в госхозе Ероо сум проживает 4–5 семей цонголо-бурят. Из них люди моложе 50 лет говорят на халхаском наречии, а говор 60-летних – промежуточный халхаизированный бурятский говор. Например, в распространенной цонголо-бурятской песне, состоящей из 18 строк и 61 слова, употреблены два бурятских слова – хайсанхан халтар, харахан зyрх, а все остальные слова халхамонгольские. Носители цонгольского говора произносят следующие слова тункинского . . говора с h через s: hulgaˈ (суулга), huxe (сүх). Причем s данного говора не является звуком чисто халхаского наречия, а представляет собой мягкий придыхательный звук sˈ [IV].
В говоре тункинских бурят и цонголо-бурят некоторые согласные сильно палатализованы, например, n̍u̍d, n̍urgaŋ, a̍rˈxˈi и др. По конкретным примерам, по близости территорий, по некоторым схожим языковым признакам можно предположить, что эти говоры являются подговорами селенгинского диалекта. Дальнейшей нашей задачей является

Вестник БНЦ СО РАН

выявление отличий цонгольского говора от хоринского и агинского говоров. Таким образом, следует отметить, что из всех бурятских говоров Монголии литературному монгольскому языку и халхаскому наречию наиболее близок халхаизированный цонгольский говор. У цонголо-бурят имеется много песен, тематика которых отражает исторические явления начального этапа революции, песни о партии, о союзе, о СухэБаторе. Считаем, что эти песни представляют собой ценный материал и редкое явление устного народного творчества бурят Монголии [V]. Научная экспедиция 1977 г., работавшая в Хэнтэйском, Дорнодском аймаках [VI]. Для сбора материала по разделу научного труда «Территориальные диалекты Монголии» с сентября по октябрь 1977 г. экспедиция работала в сомонах Батширээт, Дадал, Биндэр Хэнтэйского аймака, Баян-Уул, Баяндун, Дашбалбар, Цагаан-Овоо Дорнодского аймака. В данных сомонах, где работала экспедиция, проживают представители агинского, хоринского, хамниганского и цонгольского родов. По предварительным данным, в сомонах Батширээт, Дадал, Норовлин, Биндэр Хэнтэйского аймака проживают потомки 11 хоринских родов, а в Баян-Ууле, Баяндуне, Дашбалбаре, Цагаан-Овоо Дорнодского аймака проживают потомки 8 агинских родов. По звуковому строю (особенно в области фонетики, в грамматике очень мало отличий) можно считать данный говор агинско-хоринским подговором. Употребляющийся редко в начале и в середине некоторых твердорядных и мягкорядных слов фрикативный s монгольского письменного языка произносится в этих говорах как заднеязычный гортанный. Согласный s превращается в придыхательный гортанный h, например, saragul > саруул > harúl, sonin > сонин > honin, süke > сүх > hůxe, serege > сэрээ > heré и др.

История. Этнография

Не все слова письменного языка с s произносятся через h. Например, sansar, küsel, asúx, zas. Есть случаи, когда s, употребляемый в середине и в конце слов монгольского письменного языка, произносится через переднеязычный d. Например, зэс – zed, улс – ulad, бөс – bөd. Согласные письменного монгольского языка ǰ, č произносятся как фрикативные z, ž, s, š. В речи молодежи z, ž > dz, dž: aǰil > ažil > adžil, čidal > šadal, čečeg

seseg. Согласный č письменного монгольского языка перед гласным i произносится как фрикативный š: čisun – šuha, bičiqan – b́išíxan. Согласный g письменного языка перед гласным i произносится как j: orgil – orjel, songgino – hoňjino. Сочетание согласных ng+n сохранило форму письменного языка, например, engne – ehné – эгнээ, čingna – šaňna – чагна. Гласный i письменного языка в ударном слоге с последующим гласным огубляется, расширяется и смягчает предыдущий согласный, например, nidün – ńůde – нүд, miqan – ḿaxa – мах, ničügen – nůsgen – нүцгэн. Следует подвергнуть сомнению слова некоторых ученых о том, что гласный о в бурятских говорах монгольского языка в ударном и в других слогах не встречается, например, čidür – šodor – чөдөр, čidkür – šot́xor – šůdxer – чөтгөр, öndür – ondůr – ůndůr – өндөр. Опередненный ü письменного монгольского языка в первом слоге произносится через i, например, bülekü – bilex – бүлэх, büse – bihe – бүс. В середине слова после сильного согласного интервокальный γ произносится как х, например: totuγ-a – totoxo – тотго, quγarqai – xuxarxa –хугархай. В лексике бурятских говоров употребляются слова, обозначающие названия столярных и плотницких инструментов, но отсутствующие в литературном языке. Например, бахь – xazúr, гударга – ůšpůnte, жижиг харуул – zomγoló xarul,

69

Вестник БНЦ СО РАН

жижиг сүх – muna, нарийн хөрөө – ewé . ́хоrо,.́ том өрөм – sůndrůw – sůmdůrů, том хөрөө – zusγar ́xoro, тэгш ус, тэгшлүүр – γurwin, цүүц – hůˈůše, эв нийлүүлж мод гаж гаргадаг харуул – puγáň. Поскольку буряты в быту пользуются телегами и санями, то в их лексике встречаются своеобразные самобытные термины, например, toxroň – хоёр дугуйт модон тэрэг ‘деревянная телега с двумя колесами’, džoró tereg – дөрвөн дугуйтай хоёр үхэр хөллөдөг модон тэрэг ‘деревянная телега с четырьмя колесами, запряженная двумя коровами’, odiór – арал ‘оглобля’, šižólxo – эмээл ‘седло’, arma – тэвш ‘корыто’. Выводы: Предварительное исследование бурятских говоров, выполненное научными экспедициями предыдущих поколений ученых, подтверждает существующее мнение о том, что говоры бурят Монголии делятся на онон-улзинский, эг-уринский, селенгинский и хамниганско-баргутский говоры. Данное предположение не утратило своей актуальности и в наши дни. Состав слова, структура, формы исконных слов, словообразование в бурятских говорах являются общемонгольскими, но лексический фонд отличается исконно бурятскими словами, отражающими традиции, обычаи, мышление, мировоззрение и образ жизни этноса. Хотя научные экспедиции Института языка и литературы Академии наук Монголии неоднократно выезжали для исследования говора бурят, проживающих в Монголии, и издавались научные труды, материалы по бурятским говорам [4–9], все же собранные полевые материалы до сих пор не введены в научный оборот и не стали достоянием общественности. Данные материалы хранятся в Фонде национальной письменности и фольклорного наследия Института языка и литературы. Предполагаем, что собранные научными экспедициями 1976 г. по Хубсугульскому, Булганскому аймакам, 1977 г. – по Хэнтэйскому и Дорнодскому аймакам полевые материалы по лексике бурятских говоров и многочисленные сведения,

История. Этнография

связанные с культурой бурятского этноса, хранятся в нетронутом виде. Следует заметить, что бурятские говоры периода второй половины 80-х гг. и до наших дней (не считая некоторые работы 1–2 ученых) не изучались, поэтому в ближайшие годы нам предсто-

70

Вестник БНЦ СО РАН

ит изучить данные говоры, опираясь на проведенные исследования и собранные материалы, выявить произошедшие в последние десятилетия изменения в языке носителей и определить дальнейшие пути развития этих говоров.

Примечания I�� . Данный материал хранится в Фонде национальной письменности и фольклорного наследия (папка № 7) Института языка и литературы. II�� . Данный материал хранится в Фонде национальной письменности и фольклорного наследия (папка № 13) Института языка и литературы. Собранные материалы, включая лингвистические, фольклорные записи, фотографии, составляют 152 стр. В состав экспедиционной группы входили Ж. Цолоо, Д. Олзийбаяр, Г. Гантогтох, водитель Батхуяг. III. В отчете эта часть отсутствует. IV�� . Возможно, этот звук восходит к старописьменному монгольскому языку или подвергся влиянию особого придыхательного согласного. V. В папке содержатся материалы по фольклору цонгол-бурят (32 стр.). VI�� . Материалы экспедиции хранятся в Фонде национальной письменности и фольклорного наследия (папка № 297) Института языка и литературы. В состав группы входили Ж. Цолоо, Ж. Сэржээ, Г. Гантогтох. Ж. Цолоо собрал материалы по лексике бурятского говора, Ж. Сэржээ – по фонетике, Г. Гантогтох – по морфологии. Всего 154 стр. Литература 1. Будаев Ц. Б. Исследование бурятских говоров. Вып. I. – Улан-Удэ, 1965. 2. История Бурят-Монгольской АССР. Т. 1. – Улан-Удэ, 1954. – 574 с. 3. Пучковский Л. С. Монгольские рукописи и ксилографы Института востоковедения. – М.; Л., 1957. 4. Буриад аялгууны толь. – Улаанбаатар, 2010. 5. Буриад аялгууны үгийн сангийн онцлог / Дэд докторын диссертаци. – Улаанбаатар, 1993. 6. Гантогтох Г. Монгол бичгийн хэл хийгээд Монгол дахь буриад аялгуу. – Улан-Удэ, 1993. 7. Сумъяабаатар Б. Буриадын угийн бичээс. – Улаанбаатар, 1967. 8. Цолоо Ж. Монгол хэлний нутгийн аялгуу. Т. I. Үгийн сан. – Улаанбаатар, 1997. 9. Цолоо Ж., Рэгзэндорж Р. Монгол улсын буриад – монголчууд. – Улаанбаатар, 2005.

Филология

71

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 398.5(571.54)

Т. В. Краюшкина МЕЖЛИЧНОСТНЫЕ ОТНОШЕНИЯ ЖЕНСКИХ ПЕРСОНАЖЕЙ (на материале русских народных волшебных сказок Тункинской долины) В статье на материале русских народных волшебных сказок Тункинской долины, зафиксированных в 1927–1971 гг., рассматриваются межличностные отношения женских персонажей. Выявлены три характерных типа для моделей межличностных отношений: конфликтный тип; начинающийся как конфликтный, но получивший бесконфликтное разрешение; бесконфликтный тип. Конфликтный тип между женскими персонажами осуществляется в процессе соперничества и разрешается с помощью манипуляции. Подчинение и пассивность низкого по статусу персонажа не вызывают возникновения конфликтной ситуации, как не вызывает ее и оказание и принятие помощи. Ключевые слова: сказка, женский персонаж, модель межличностных отношений, тип, конфликт.

T. V. Krayushkina THE INTERPERSONAL RELATIONS OF FEMALE CHARACTERS (A Case Study of Russian Fairy Tales of the Tunka Valley) In this article, based on Russian fairy tales of the Tunka Valley recorded in 1927–1971 the author considers interpersonal relations of female characters. Three characteristic types for modeling of interpersonal relations are singled out: a conflictive type starting as a conflict but getting resolved without a conflict and a non-confrontational type. A conflictive type of relations between female characters is carried out in the process of competition and is resolved through manipulation. Submission and passivity of a low-status character do not cause a conflict situation, the same as rendering and accepting help. Key words: fairy tale, female character, interpersonal relations model, type, conflict.

В

олшебные сказки – один из ведущих жанров фольклорного фонда русского народа. Популярная на протяжении многих столетий, волшебная сказка стала своего рода энциклопедией представлений нашего этноса о многих явлениях действительности, в т. ч. и о моделях взаимоотношений между людьми. Русская народная волшебная сказка отражает воззрения этноса о межличностных отношениях представителей разных и идентичных социальных классов, возрастных категорий и половой принадлежности, состоящих или не

состоящих в родстве. Поскольку в русском сказочном фонде (в т. ч. и в Сибири) преобладают «мужские» сказки, где главное действующее лицо – герой, то и межличностные отношения персонажей непосредственно или опосредованно связаны именно с героем. Меньшее внимание уделяется женским персонажам и существующим между ними моделям отношений. Поэтому особый интерес представляет специфика функционирования периферийных моделей отношений. В качестве материала для анализа были выбраны сказки, зафиксированные в Тун-

КРАЮШКИНА Татьяна Владимировна – доктор филологических наук, заведующая центром истории культуры и межкультурных коммуникаций Института истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН. E-mail: kvtbp@yandex.ru.

Филология

72

кинской долине в ХХ в. (в период с 1927 по 1971 г.). Из сорока одной (лишь три из них – «женские») волшебной сказки (опубликованы в двух сборниках) только в девяти представлены межличностные отношения женских персонажей. Для женских персонажей одного возраста и одного статуса, желающих обладать неким объектом или свойством, характерны межличностные отношения, строящиеся по типу соперничества (эта модель отношения является конфликтной). Соперничество может возникать из-за желания обладать одним и тем же мужчиной, как в сказке с контаминацией сюжетов 433В Царевич-рак и 425А Амур и Психея. Героиня, нарушив запрет, теряет мужа и отправляется на его поиски. Когда она его находит, он уже женат на другой. Героиня не имеет возможности сообщить мужу о себе, поэтому она провоцирует его вторую жену проявить инициативу и вступить в контакт с нею. Это происходит следующим образом. Героиня по совету Яги-Ягишны поселяется в доме, построенном для сдачи постояльцам. В этот дом заходит нянька с девочкой, родившейся в браке от мужа героини с его второй женой. Героиня демонстрирует желаемый предмет ребенку, но затем отбирает его: «Девчонка приходит, нянька, с этим ребенком она повесила ее в зыбочку. Покачала да выбросила: – Отец богатый, надо, так купит» [1, с. 251]. После нянька объясняет матери ребенка, почему дочка плачет. Мать сразу же отправляет к героине няньку, желая купить зыбку: «– Сколько стоит? Продайте эту зыбочку? – Нет, не продажна, заветна. – Много ли завету? – С Иваном-царевичем ночь переспать. – Пущай идет спит» [Там же, с. 252]. Но ночью героиня не может разбудить мужа. Утром вторая жена обвиняет первую в бесстыдстве, при этом она определяет и статус героини по отноше-

Вестник БНЦ СО РАН

нию к мужу: «Ишь какая бесстыдна молодушка, до эких пор спишь!» [Там же]. Во второй раз нянька приходит к героине с мальчиком, героиня дает ему яичко покатать, но вскоре отнимает его. И в этом случае нянька выступает в качестве переговорщика между двумя женскими персонажами: она передает информацию от героини второй жене и обратно. Как и в первый раз, героиня просит за яичко с мужем ночь переночевать. И вновь героиня не может добудиться супруга. Вторая жена выгоняет ее утром, обвиняя в бесстыдстве и в долгом сне. В третий раз героиня выторговывает у второй жены ночь с мужем за прялочку. В эту ночь героиня смогла разбудить своего супруга. Именно в третью ночь происходит восстановление брачных отношений, приведшее к аннулированию второго брака. После этого вторая жена лишается права на брачные отношения с супругом, теряет власть над ним и не имеет уже основания соперничать с первой женой (и превосходить ее в этом соперничестве). К модели соперничества могут быть отнесены конкурирующие отношения между невестками: каждая из них стремится угодить тестю-царю, пытаясь выполнить его задачи наилучшим образом (402 Царевна-лягушка). При этом две старшие невестки противопоставляются младшей: они вместе ходят по магазинам, между собой они не конкурируют: «Вот пошли две снохи по магазинам, забирають, што имя надо. Испекчи стараются как бы полутче гля свекра, гля батюшка» [2, с. 38]. Старшие невестки хотят узнать, как царевна-старушка будет печь хлеб, шить рубаху для царя. В этом случае старшие невестки не вступают с младшей в контакт, информацию для них собирает служанка по их приказу: «Поди, посмотри и послушай, чо старушка делает? Стало быть, может испечь лутче нас?» [Там же]. Девушка высматривает все и сообщает старшим невесткам, те повторяют за царевнойстарушкой ее нелепые действия (неправильно заводят квашню и ставят хлеб в

Филология

73

печь). То же самое происходит и во второй раз. Негласное соревнование между невестками реализуется и во время пира: царевна-старушка по собственной инициативе чудесным образом украшает сад царя. Старшие невестки стараются повторить ее действия, но в очередной раз становятся посмешищем: «А те снохи с глупого своего ума стали вот ето же совершенно соверьшать што старушка делала. Стали рукувами своими махать, всех гостей чуть глаза не вышибли костями да щами» [2, с. 44]. В русских народных волшебных сказках представлены модели межличностных отношений, которые могли бы породить конфликтные ситуации, однако этого не происходит: конфликтность снимается тем или иным образом. Одной из таких моделей поведения является манипуляция. Она встречается в сказке с контаминацией сюжетов 313 Чудесное бегство и 314 Чудесное бегство с помощью коня. Жена хочет сбежать от мужа, для этого ей необходимо достать свое чудесное платье. Она вводит в заблуждение доверчивую свекровь, восторгающуюся ее красотой: «Эх, матушка, как есь я красивая, у муего у милого в золотой коробочке мое венчальное платье <…>; <…> давай украдем ключ <…>, достанем раздносветное платье, разоденуся я – посмотри, матушка, на мою красоту» [Там же, с. 97, 98]. Хотя невестка и утверждает, что участвовать в краже платья они будут обе, но по факту инициативу она затем передает свекрови: та опаивает сына и крадет у него ключ, после чего они с невесткой идут в кабинет и похищают платье. Невестка надевает платье, и свекровь восхищается ее красотой. Пользуясь моментом, невестка предлагает прогуляться: «– Ах, матушка, подем со мною к окиян-к морю, погуляем, матушка, по бережку. – Подем, моя дорогая!» [Там же, с. 98]. Оказавшись на берегу моря, невестка прощается со свекровью и уплывает,

Вестник БНЦ СО РАН

а та падает в обморок, осознав, что же произошло. Любопытно следующее: старушка не винит невестку в побеге, она возлагает ответственность за произошедшее только на саму себя, думая, как ей теперь оправдываться перед сыном. Подобная модель – изначальное неприятие предложения другой стороны, которое затем принимается (при выставлении заведомо невыполнимого условия) – используется в сказке на сюжет 560 Волшебное кольцо: старуха приходит сватать за своего сына-бедняка царевну. Государь, не вытерпев комичности возникшей ситуации, убегает, государыня остается со старухой, продолжающей сватать: «Желает мой Петя с Еленойцаревной в законный брак вступить» [1, с. 201]. Мать передает инициативу в принятии решения своему мужу: «Я не знаю. Вот знат сам отец – над дочеревой волей» [Там же]. Таким образом, государыня избегает возникновения конфликтной ситуации между собой и старухой. В сказках представлены еще и такие модели отношений, при которых должны возникнуть конфликтные ситуации, но они не возникают: жертва не отстаивает свои интересы, не пытается оправдать себя. Вообще, подобная пассивность – характерная черта героинь русских народных волшебных сказок, в то время как антагонистки ведут себя более активно и агрессивно. Так, героиня готовится родить, и к ней в повитухи напрашивается ее мачеха, которая похищает чудесных детей, вместо них подкладывая обыкновенных зверят (707 Чудесные дети, 707* Щенок-богатырь и чудесные дети и 675 По щучьему веленью). Бесконфликтными изображены взаимоотношения между матерью и подружками ее дочери. Обращает на себя внимание следующее: подружки просят родителей девочки отпустить ее с ними: «Баушка с дедушкой, упусти Наташу по ягодки – сегодни мы сходим» [Там же, с. 67] (425А Амур и Психея). При этом действия самой героини остаются за рамками диалога, она пассивна. Впрочем, та

Филология

74

же самая ситуация иногда изображается и более сложно: сначала в ней присутствует противостояние персонажей, которое все-таки снимается. У старика и старухи есть только одна дочь, что указывает на ее особую ценность для родителей, поэтому старики никогда не отпускают ее из дому. «Стали ее подружки угуваривать, стали у стариков просить, но нет – никак ее не отпускают. Сетаки подружки пошли по ягоды и сбили – отпустила старуха» [1, с. 180] (311 Медведь и три сестры). В сказке, таким образом, утверждается следующее: если принимается точка зрения младшего поколения, а старшее поколение оказывается не в состоянии настоять на своем, то результат имеет негативные последствия: героинь и первой, и второй сказок похищают в лесу. Весьма часты в сказках бесконфликтные межличностные отношения женских персонажей, где старшая по возрасту помогает младшей. Так, например, героиня (425А Амур и Психея) нечаянно сжигает у своего мужа золотой ус, и супруг покидает ее, оставляя ей три пары железных ботинок, в которых она сможет найти дорогу к утраченному мужу. Весьма любопытна модель поведения молодой матери: «Наутро стала прекрасная девица, оставлят своёго сына в земленушке, вдруг очудилась старая старушка. – Бабушка, останься с моёй дитей. Долго ли, коротко я прохожу – ты водись с ём, пой, корми, забавляй – я тебе за ето уплучу. – Иди с Богом, красная девица <…>» [Там же, с. 68]. Обращает на себя внимание следующее: более ценным для героини в паре муж – дитя оказывается тот, кто в настоящее время далеко от нее, т. е. муж. Но когда она находит мужа и супруг возвращается к ней, бросив другую жену, только в этот момент акцент в ценностном восприятии членов семьи смещается с мужа на ребенка, и первая встречная старушка, которую героиня сама же уговаривала остаться с ребенком, вдруг на-

Вестник БНЦ СО РАН

чинает казаться подозрительной: «Болит мое сердце об дите об своей. Ни спать, ни лежать я не могу, все думаю об ем <…> Старушка какая-то там, оставила я ее там с дитей – сама пошла страдать» [Там же, с. 70]. Ответственность в возвращении ребенка к матери героиня возлагает на мужа: «Постарайся какнамить достать ее сюда» [Там же]. К этой же модели (оказания помощи) могут быть отнесены межличностные отношения между Ягой-Ягишной и героиней (433В Царевич-рак и 425А Амур и Психея). Девушка заходит в избушку к Яге-Ягишне, между ними происходит следующий диалог: «– <…>. Русска коска сама во двор пришла. Куды пошла? – Что ты, бабушка, не накормила, не напоила, стала вести спрашивать» [Там же, с. 250]. В данном случае используется смягченная форма: в отличие от сказок с героем, которого Баба-Яга угрожает съесть, девушку Яга-Ягишна не запугивает. После того как героиня ест и пьет поданное Ягой угощение, тем самым подтверждая свою принадлежность к иному миру, она получает помощь от Яги: рассказывает ей о том, что случилось с Иваном-царевичем, и дарит ей яичко и блюдечко. Если между сестрами не возникает конкуренции, то их взаимоотношения, как правило, бесконфликтны. Такими они представлены в сказке с контаминацией сюжетов 707 Чудесные дети, 707* Щенок-богатырь и чудесные дети и 675 По щучьему веленью: сестры вечером занимаются рукоделием и разговаривают между собой, мечтая, что каждая из них даст царевичу, если именно ее он возьмет в жены, при этом между ними не возникает соперничества, поскольку ситуация не имеет реализации в действительности: старшая обозначает свою способность обсеять одним зернышком все царство, средняя – обшить одной ниткой и одной иголкой все царство, а младшая – родить царевичу чудесных детей.

Филология

75

Довольно часто группа персонажей ведет себя как единое лицо. Подобное имеет место быть и тогда, когда группа состоит из женских персонажей. В этом случае межличностные отношения между ними можно охарактеризовать как отношения единомышленников. Так, герой приглашает к себе на свадьбу мужиков и баб, но бабы стесняются своего внешнего вида: «Тепере женьчины супорсвовали. – Тепере мужья у нас вон как оделись, а мы чо, в лоскутьях поедем, что ли. Нет, не поедем» [1, с. 204]. Как единый персонаж ведут себя и наказанные антагонистки: «Стоят два колодца, черпают воду две красные девицы, из колодца в колодец переливают ее» (471 Крестник Бога) [2, с. 147]. И они согласно друг с другом просят проходящего мимо них героя: «<…> скажи Иисусу Христу, долго ли, недолго будем мы мучитса» [Там же]. Оказывается, что и наказание они получили за то, что на них был один и тот же грех: «<…> оне богатые были, у их было два колодца. Оне от людей воду замыкали <…>» [Там же, с. 148]. В сказке с контаминацией сюжетов 313 Чудесное бегство и 314 Чудесное бегство с помощью коня девушки, пока у них есть объединяющий признак (чудесные платья), ведут себя как группа, производя идентичные действия: «Прилетели двенадцать голубей. Ударились об землю, доспелись двенадцать прекрасных девушек. Стали оне купаться. Разбаловалися» [Там же, с. 94]. После того как герой крадет одежду одной из них, группа разбивается, девушки не помогают своей подруге в поиске платья: «Вылезли из воды, одиннадцать девушек оделися, у двенадцатой потерялась лопать. Ничо не может найти» [Там же]. Произведенный анализ позволяет сделать ряд выводов. Для русских народных волшебных сказок Тункинской долины характерны три типа моделей межличностных отношений женских персонажей: конфликтный тип; начина-

Вестник БНЦ СО РАН

ющийся как конфликтный, но получивший бесконфликтное разрешение; бесконфликтный тип. Значимыми для развития сюжета оказываются первый и второй типы, третий, как правило, выполняет фоновую функцию, работая на создание образов персонажей. Причиной возникновения конфликтной ситуации служит следующее: если имеющий более низкий статус персонаж претендует на некий объект, в данный момент принадлежащий персонажу с более высоким статусом. Следует отметить, что конфликтный тип между женскими персонажами ярко не выражен: он осуществляется в процессе соперничества и разрешается с помощью манипуляции (если объект – некое третье лицо, например, их муж) или с помощью открытой борьбы, где кажущаяся слабой сторона, но на самом деле таковой не являющаяся, намеренно вводит в заблуждение другую сторону (речь идет о желании невесток царя считаться лучшими). Подчинение и пассивность низкого по статусу персонажа не вызывают возникновения конфликтной ситуации, как не вызывает ее и оказание/принятие помощи. Межличностные отношения женских персонажей представлены следующими моделями: во-первых, внутри одной группы, которая может сохраняться или дробиться (но при дроблении конфликта все равно не возникает); вовторых, между двумя персонажами (это самая популярная модель); в-третьих, между двумя персонажами и третьим, где между первыми двумя наличествует единомыслие, а с третьим они находятся в конфликтной ситуации; в четвертых, модель может состоять из цепочки, включающей в себя три женских персонажа, выполняющих различные функции в модели, например, героиня-служанка (она выполняет функцию переносчика информации) – вторая жена или героиня-служанка – дочка, провоцирующая мать вступить в контакт с героиней – вторая жена и пр.

Филология

76

Вестник БНЦ СО РАН

Литература 1. Русские волшебные сказки Тункинской долины / сост. Р. П. Матвеева. – Улан-Удэ: Издво БНЦ СО РАН, 2001. 2. Сказки Дмитрия Асламова / сост. Е. И. Шастина. – Иркутск: Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1991.

УДК 821.58(510+517.3)

И. Н. Именохоева В. ХАС И ЕГО ТВОРЧЕСТВО: ЭКОСФЕРА КОЧЕВОГО ПРОСТРАНСТВА Статья посвящена творчеству поэта Внутренней Монголии В. Хаса. Рассмотрены основные «сквозные» темы, мотивы и образы, обозначена характерная автору экологическая поэтика. Ключевые слова: современная поэзия, монгольская культура, мотив, экокритика.

I. N. Imenokhoeva V. KHAS AND HIS POETRY: THE ECOSPHERE OF NOMADIC WORLD The article is devoted to poet V. Khas from Inner Mongolia. Main composition themes, motives and images are identified. An individual ecopoetics is proposed as a characteristic pattern of author’s oeuvre. Key words: modern poetry, Mongolian culture, motive, ecocriticism.

Вы постигаете степь через меня, меня вы постигаете через степи». (Джангар Насунов, поэт)

Т

ворчество современных монгольских Творчество современных монгольских поэтов, пишущих на китайском языке, – малоизученная область отечественного литературоведения. Однако известно, что мировоззрение народа может в достаточной степени быть широко выражено и средствами иного, неродного языка. Поэт и прозаик В. Хас родился в 1960 г. на востоке Внутренней Монголии в Хорчин Баруун Дунд хошуу (аймак Хинган, Китай). Во время учебы в

педагогическом училище начал писать первые стихи и прозу. Опубликованы сборники «Проза. Собрание сочинений» (в соавторстве), «Последний кочевник», «Снег на лошадях». «Снег на лошадях» – это первый сборник стихотворных произведений на китайском языке. Произведения, написанные на монгольском языке, уже вошли в учебную программу средней школы. В декабре 2006 г. В. Хас принял участие в конференции «Произведения молодых поэтов Хорчина», организованной педа-

ИМЕНОХОЕВА Иветта Николаевна – кандидат филологических наук, младший научный сотрудник отдела литературоведения и фольклористики Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: yni@ mail.ru.

Филология

77

гогическим университетом Внутренней Монголии совместно с другими учебными заведениями. Его произведения неоднократно входили в «Хронологическую антологию прозы монгольских народов» (на китайском языке), в «Периодическое издание избранных произведений монгольской литературы 20 века» и другие литературные сборники. Представители литературной критики неоднократно давали комментарии его художественным достижениям в жанре прозы, среди которых вошедшая в учебники университетской программы статья «Содержание и анализ художественной структуры прозы В. Хаса». Его стихотворения опубликованы в США, Австралии, Монголии и других странах. В настоящее время В.�� Хас работает в «Хинган Дэйли», является заместителем председателя Союза писателей аймака Хинган, АРВМ. Зачастую этническое происхождение поэта становится его индивидуальной «мифологией». Безусловная заслуга художника заключается в умении сохранить и отобразить ключевые элементы национального самосознания в своем творчестве. Монгольским авторам присуща высокая семиотичность мышления, ввиду чего стилистические приемы рассчитаны на ассоциативное восприятие. Поэт создает образ лирического героя, обладающего всей глубиной и полнотой культурной памяти. Поэзию В. Хаса можно разделить на четыре основные тематические единицы: 1. Мотив времени: поэзия четырех времен года. Большинство стихотворений В. Хаса изображают истории о круговороте бытия, сансары и четырех сезонов у подножия Хинганских гор, на бескрайних просторах Хорчинских лугов. Циклическая смена времен года: приход весны, первая трава, расправившие крылья ласточки, весенний дождь, – мечтательность сменяется красотой знойного лета с фееричным запахом степных трав. Пронзительно звучит грустная осенняя песня, словно элегия об эфемерной

Вестник БНЦ СО РАН

природе бытия. В скорбном молчании пребывает природа в суровые снежные бури. Цикличное мировосприятие восточного человека, «когда субъект выделяет, но не отделяет себя от окружающего мира» [3, с. 7]. В поэзии всех народов встречается вечный мотив человеческого существования, выражающий взаимосвязь времени и бытия. Философское восприятие прошлого, память о нем, быстротечность человеческой жизни порождают ответственность человека за его отношение к этому миру, к экосистеме, в которой он живет. 2. Пространственный мотив: горы и реки, озера и моря. Исследование монгольского этноса как целостности предполагает выявление его особой системы существования. Здесь уместна аналогия: время – это процесс жизни, пространство – форма жизни, каждый человек – это единица жизни, тогда группа людей – это отношение к жизни. 在半山腰上的采石坑却像一个个喷血的伤口正向我裂开《寻找出生地》. Разрытый карьер на склоне холма как фонтанирующая рана. Уставился на меня котлован. («В поисках места рождения») [пер. здесь и далее – наш] 水的涟漪在卵石上发出哀鸣昔日游动的条纹被阳光舔干。。。我的小河我心中故乡的残骸 (〈〈卵石上、有我的小河〉〉) [1, с. 100]. Водная рябь горько стонет на гальке Солнечные лучи досуха слизывают тонкие полоски влаги … Мой маленький ручей… Остатки родной деревни в моем сердце. («На гальке мой маленький ручей»)

Культура: поминальные песнопения кочевых народов.

Филология

78

Кочевая цивилизация, в основе которой лежат необходимые для ведения хозяйства экологические знания, – это сложившаяся иерархия ценностей отношения к миру и с миром. Кочевые культуры с уважением относятся к природе как религии; кочевой дух ищет гармонию между человеком и природой. Поэзия В.�� Хаса – это не просто пейзажные зарисовки красот монгольских просторов, это особое экологическое сознание номадов. «Если бытие цивилизованное или оседлой культуры связано с освоением, преобразованием природы, то пребыванию в мире кочевника характерно более созерцательное, не нарушающее гармонии природы отношение» [4, с. 129].

Вестник БНЦ СО РАН

имманентных элементов его творчества. В. Хас создает тончайшую экосферу, в которой «волна» – очень нежный микромир, затрагивающий его чувствительное восприятие, заставляющий содрогнуться его душу. 河水漾起了微波鱼儿像乐谱般漂浮着偶尔飞出水面闪现的弧线瞬间落进水里太阳的手指像水一样柔嫩风的姿势像蝴蝶的飞舞花儿芬芳漫过夏天地平线在天边浮动心境那么宽阔无边我随手可采撷一朵夏天的秘密

其实母亲您不是等我而是寻找着自己丟失多年的河流歌 〈〈母亲、寻找丟失的河流〉〉) [5, с. 94]. На самом деле, матушка, Вы не ждали меня, А искали свои много лет назад потерянные речные песни. («Матушка, отыщи потерянные реки»)

云离我很近我真期望一场雨的到来不过草原的夏天只有一首情歌的长度 (〈〈情歌般的夏天〉〉) [Там же, с. 7].

Это одно из первых поминальных песнопений поэта. Лирический герой, предаваясь воспоминаниям о том, как в один и тот же год приятное чувство гордости на высокогорном плато сменилось болью и негодованием от пришедшей в упадок культуры. Тонко чувствуя реальность, он с болью переживает углубляющийся разрыв человека с естественностью и простотой природы. Грустная «Песня Матери» об утраченных мечтах является выражением чистой любви родному дому, родной земле. Отец, мать, быстрая лошадь, волк, родной язык – все это гораздо больше, чем обычные слова. Это культурные символы, образы кочевника, символы духа. Современные поэты все чаще обращаются к тончайшим нюансам человеческого чувства. Ввиду масштабного процесса глобализации экологическая тематика поэзии В. Хаса становится одним из

Рябь на реке как микроволны. Дрейфуя на поверхности волн, рыбки, словно ноты … случайно Вылетают на водную гладь. В одно мгновение мелькнувшая нотная лига исчезла в воде. Прикосновение солнца нежное, словно вода. Ветер похож на порхающих бабочек. Аромат цветов Наполняет летние дни. ли.

Линия горизонта скользит по краю зем-

Чувства настолько просторны и беспредельны. Каждый миг я коллекционирую Летние тайны. Облака очень близко ко мне В ожидании наступления летнего дождя. Несмотря на степное лето,

Филология

79

Серенада любви будет длинна. («Лето словно серенада»)

Читатель может с легкостью воссоздать чувственный мир поэта, его воображение, зрение, слух, осязание, обоняние и духовный опыт. Сохранение и почитание традиций монгольского мира, национальной специфики – одна из тем поэзии В. Хаса. Семантически наполненная культурными кодами, речь порождает привязанность человека к родному языку, создает характерные для отдельного народа особенности образного мышления. «Этническое самосознание основывается прежде всего на родном языке» [6, с. 91]. 我的母语、你给了我生命和智慧 [5, с. 126].

Мой родной язык, ты дал мне жизнь и мудрость.

В стихотворении «Сияние родного языка» (« 母语的光芒 ») поэт пишет: 母语是阳光、空气和生命母语是一个人精神的天堂母语是我思想滋长的沃土 … 我在母语里找到了自己 [Там же, с. 125]. Родной язык – это солнечный свет, воздух и жизнь, Родной язык – это духовный рай человека, Родной язык – это плодородные земли для роста моих идей. … Я в родном языке нашел себя.

В. Хас озвучивает важную для монгольских народов идею, что «бессмертно не только слово, бессмертен и род, который помнит свои истоки и продолжается в потомках» [1, с. 106]. Сформировавшиеся в рамках традиционной культуры кочевников национально-культурные архетипы и образы отражают особенности этого этноса – ориентацию на сохранение связи между природой и обществом

Вестник БНЦ СО РАН

и глубокую психологическую вовлеченность в мир природы, восприятие ее как духовной ценности. 在母语里、我找到了母成吉思汗和祖先以及他们的箴言 с. 125].

[5,

В родном языке я нашел Родного Чингис-хана, предков и их предостережения.

Ядро человеческой природы: единство Неба и человека Гармоническое единство человека и неба являлось особенностью китайского холистического мышления, которое рассматривает природу и человека не как противостоящие друг другу «субъект и объект», а как «единую целостность», более важную, чем ее составляющие части. Однако смеем заметить, что подобное философское видение мира присуще восточным народам в целом. «Бытие формирует личность художника, воздействуя на его дух-разум, одухотворяет его сознанием «очарования окружающего», придает силы для выражения сокровенного смысла предметов и явлений. «Учись сосне у сосны. Бамбуку – у бамбука, – завещал Басе. – Уходи от самого себя. Истину эту не постигнешь, не преодолев своего «я». Учись – то есть проникай в предмет, открывай его сущность, ощути ее – только тогда и родится стихотворение» [2, с. 7]. Монгольский поэт пишет: «苹果的痛就是我的痛» / «Боль яблока – моя боль»; «一朵花是你» / «Один цветок – это ты»; «春天的美一直延续到一个诗人的诗里行间» / «Красота весны продолжается в творчестве поэта»; «星光月光黑夜在我的食道里涌流而下» / «Звездная лунная ночь стекает волною вниз по моему пищеводу» [5, c. 73, 120, 140] – образы синтезируется в гармоничное взаимосвязанное единство, художественную целостность. Таким образом, в творчестве монгольского поэта выделены основные мотивы, воспевающие Вечное Синее небо, зеленые степи, белые облака, бы-

Филология

80

строногих скакунов своим собственным уникальным способом. Исходя из вышесказанного, можем сказать, что В. Хас – особенный поэт. Его национальная самобытность берет начало от любви к своей родной земле, выражающейся во взгляде на окружающий мир, в эстетическом мироощущении. В современном литературоведении

Вестник БНЦ СО РАН

активно разрабатывается понятие экокритики как некой взаимосвязи экологии природы, экологии культуры и литературного творчества. Анализ творчества поэтов монгольского мира должен занять особое место в систематизации знаний, способов метафоризации природы в литературе и культуре в целом.

Литература 1. Дампилова Л. С. Поэтические диалоги Риммы Ханиновой в аспекте учитель и ученик. // Современная русскоязычная поэзия Калмыкии. – Элиста: Изд-во Калм. ун-та, 2013. – 128 с. 2. Долин А. Лунные блики. Классическая японская поэзия конца XIX – первой половины ХХ в. / пер. с яп. А. Долина. – М.: Наука. Гл. ред. вост. лит., 1991. – 376 с. 3. Морохоева З. П. Личность в культуре Востока и Запада. – Новосибирск: Наука, 1994. – 206 с. 4. Садыков Н. Казахстан и мир: социокультурная трансформация. – Астана: Елорда, 2001. – 280 с. 5. Хас В. Снег на лошадях. – Хух-Хото: Народное издательство Внутренней Монголии. – 2007. –164 с. 6. Хроленко А. Т. Основы лингвокультурологии: Учеб. пос. – М.: Флинта. 2004. – 184 с.

УДК 801.81

Б.-Х. Б. Цыбикова ВАРИАНТ «ГЭСЭРА» В СОВРЕМЕННОМ ИСПОЛНЕНИИ: СЮЖЕТНАЯ СТРУКТУРА Основная цель данной статьи – представить читателям оригинальный сюжет прозаического варианта героического эпоса «Гэсэр», записанного у бурят Автономного района Внутренней Монголии Китая (АРВМ КНР). Автор дает краткое содержание хори-бурятской версии эпического повествования о Гэсэре, описывает характерные особенности исполнительской манеры сказительницы. Ключевые слова: героический эпос, сюжетная линия, основные мотивы, современное исполнение улигера.

B.-Kh. B. Tsybikova THE VARIANT OF “GESER” IN MODERN PERFORMANCE: A STRUCTURE OF THE STORY ЦЫБИКОВА Бадма-Ханда Бадмадоржиевна – кандидат филологических наук, ведущий научный сотрудник отдела литературоведения и фольклористики Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: bch58@yandex.ru.

Филология

81

Вестник БНЦ СО РАН

In the article the characteristic of the plot of the prose version of the heroic epic «Geser», recorded by the Buryat of Inner Mongolia of China, is presented. The author gives a summary of the Khori-Buryat version of epic narrative of Geser, describing specific features of the performing style of the narrator. Key words: heroic epic, story line, main concepts, modern performance of uliger.

В

период полевой работы в Хулун-Буирском аймаке Внутренней Монголии Китая фольклористами Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (ИМБТ СО РАН) был записан героический эпос в двух текстах улигера «Гэсэр»: пролог к «Гэсэру» (2012 г.) и прозаический вариант «Гэсэра» (2014 г.). Один из крупных фольклорных жанров бурят – улигер о Гэсэре зафиксирован от талантливой исполнительницы Жалсанай СэбээнДолгор, 1939 г.р., род бохой хуасай. Эти тексты являются бесценным материалом в плане того, что повествования о Гэсэре имели повсеместное распространение у разных этнических групп бурят. По словам Ж. Сэбээн-Долгор, она улигер «Гэсэр Мэргэн хаанай туужа» («Повествование о Гэсэр Мэргэн хане») слышала от 80-летней бабушки по отцу в возрасте семи-восьми лет (как считает, это было в пятидесятые годы прошлого столетия). По ее утверждению, нигде не читала о Гэсэре, ею пересказано то, что усвоено от бабушки, Юмэй Бадмын Долгор, родом из местности Гунэй Забайкальского края. В свою очередь та запомнила текст о Гэсэре от своего отца Юмэй Бадмы, человека очень образованного по тем временам, читавшего монгольские и тибетские книги. Следовательно, можно говорить о бытовании в устной бурятской традиции еще одной версии эпоса «Гэсэр», имеющей некоторые параллели с унгинской версией. Возможно, раньше существовали и устные варианты исполнения, и варианты ксилографического издания «Гэсэра». Итак, чтобы представить самобытность одного из вариантов известного бурятского героического эпоса, приводим общее изложение сюжета.

Сюжетная структура пролога к «Гэсэру»: I. В верхнем мире Хурмаста тэнгэри отправляется к бурхан багше [I] за предсказанием. Тот предсказал, что спустя триста лет, когда наступят смутные времена, он должен отправить среднего сына в помощь людям из нижнего мира. Пребывая в счастье, Хурмаста тэнгэри забыл о предсказании бурхан багши. После того, как отломился угол божницы, Хурмаста тэнгэри обратился к Мэргэн Отошо узнать причину, и тот напомнил Хурмаста тэнгэри о том, что ему сказал бурхан багша. Хурмаста тэнгэри собрал своих сыновей Заса Шэхэр, Тэгэс Согто, Уйлэ Бутогшэ, спрашивает, кто из них спустится в нижний мир. Два старших отказываются, согласился младший из них – Уйлэ Бутогшэ. II. Уйлэ Бутогшэ спускается на землю Прежде чем спуститься на землю, он должен найти семью в нижнем мире, где ему родиться. В то время жили три брата Сарьян, Сотон, Сэнгэлэн. Сотон захотел жениться на дочери одного из трех ханов долины Шарай, но она не желает выходить за него, убегает и травмируется. Затем Сотон уже не хочет иметь покалеченную жену, отдает ее в жены среднему брату Сэнгэлэну. И Уйлэ Бутогшэ выбрал эту пару для земного рождения. Приснился сон жене Сэнгэлэна, что необычайно большой человек (это был белый старец с белой бородой) взял ее за руку, после чего она забеременела. III. Рождение Гэсэра При родах ребенок пытается выйти через макушку матери, пролезть из под-

Филология

82

мышек. Только после того, как мать велела выйти из утробы традиционным способом, он появился на свет. Новорожденный подсказывает матери, как необходимо перерезать ему пуповину. Родившийся на земле Гэсэр очистил землю. Сюжетная структура «Повествования о Гэсэр Мэргэн хане»: I. В верхнем мире Хурмаста тэнгэри отправляется к бурхан багше за предсказанием. Тот сказал, что спустя несколько лет, когда наступят смутные времена, он должен отправить одного из сыновей в помощь людям из нижнего мира. Пребывая в счастье, Хурмаста тэнгэри забыл о предсказании бурхан багши. После того, как отломился угол божницы, Хурмаста тэнгэри обратился к ламе-предсказателю узнать причину, и тот напомнил Хурмаста тэнгэри о том, что ему сказал бурхан багша. Собрал своих сыновей Заса Шэхэр, Тэгэс Согто, Уйлэ Бутогшэ, два старших отказываются, согласился спуститься в нижний мир младший из них – Уйлэ Бутогшэ. II. Уйлэ Бутогшэ спускается на землю Прежде чем спуститься на землю, он должен найти семью в нижнем мире, где ему родиться. В то время жили три брата из долины Шарай: Сарьян, Сэнгэлэн, Сотон. Сотон хотел жениться на Лэгшэ Амарзале из долины Таряа. Она не любит его, и, не желая выйти за него, убегает и ломает себе бедро. После чего Сотон не захотел жениться на хромоногой девушке, отдал ее в жены младшему брату Сэнгэлэну. И Уйлэ Бутогшэ выбрал эту пару для земного рождения. Лэгшэ Амарзале приснился сон, что большой человек погладил ей живот, отчего она забеременела. III. Рождение Гэсэра При родах ребенок пытается выйти через макушку матери, пролезть из подмышек. Только после того, как мать веле-

Вестник БНЦ СО РАН

ла выйти из утробы традиционным способом, он появился на свет. Новорожденный подсказывает матери, как следует перерезать ему пуповину. Следуя советам сына, мать отморозила мизинец, младенец также подсказывает, как вылечить палец. Ему дали имя Ёро. С рождением необычного ребенка, семья разбогатела, скот размножился, Лэгшэ Амарзала излечилась. IV. Земные деяния Гэсэра Сотон из зависти изгоняет семью в безжизненную местность – перешеек Хашата, где ничего не растет, никто не выживает. Ёро очистил эту землю от нечистот, превратил в цветущий край. Семья его благоденствует. В пятнадцать лет женился на Орогмо гуа хатан. Сотон решил извести племянника – отправляет его уничтожить ахай мангада [II] на юго-западной стороне. Отец Хурмаста тэнгэри спустил сыну его коня, лук, стрелы, тридцать три батора, с помощью которых Ёро уничтожил ахай мангада. Женитьба парня Ёро на Ажу Мэргэн, дочери Лусан хана. Сотон отправляет его уничтожить мангада на северо-восточной стороне. Отец Хурмаста тэнгэри спустил в помощь сыну его старшего брата Заса Шэхэр. Одолев врага, парень Ёро на обратном пути женился на Арлан гуа хатан. По его возвращении дядя Сарьян передал власть племяннику, и отныне он становится Гэсэр Мэргэн ханом. Воссев на трон, Гэсэр Мэргэн хан объявил себя представителем желтой веры и призывает всех обратиться к нему, так как он способен помочь всем несчастным, неимущим, больным. Построил трем женам три золотых дворца. Сотон втайне от Гэсэра изгоняет его младшую жену – Арлан гуа хатан, которая становится женой ахай мангада. Гэсэр отправился на поиски жены,

Филология

83

совместными усилиями одолели ахай мангада (осквернение предмета, с помощью которого ахай мангад мог узнать о вторжении врага; выманивание признания, где находится его душа; омовение Гэсэра вечной водой). Гэсэр не сразу возвращается домой. В результате вскармливания Арлан гуа хатан вредоносной едой Гэсэр потерял память на десять лет. В это время Сотон домогается второй жены Гэсэра – Ажу Мэргэн хатан, которая сильно гневается, что Гэсэр не возвращается домой. Отец Хурмаста тэнгэри спустил трех сестер, которые вызвали дождь. Гэсэр съел одну из градинок и очистился. Хочет избавиться от Арлан гуа, которая отравила его, но, поддавшись ее увещеваниям, взял с собой в обратную дорогу. Вспыльчивая средняя жена Гэсэра – Ажу Мэргэн хатан в гневе пристрелила сына, неправильно указавшего направление, куда уехал Гэсэр. В течение двадцати одного дня Гэсэр провел обряд отправления душ сына и умершей в его отсутствие матери, вложил их души в пасть своего резвого солового коня и отправил отцу Хурмаста тэнгэри. Пир и веселье в честь возвращения Гэсэр Мэргэн хана. Два батора Гэсэра готовы убить Сотона, но он решил, что от коварства и желчи излечить того должна одна из жен. Гэсэр Мэргэн хан уничтожил чудовищ и осчастливил всех живых существ. Имена персонажей перекликаются с персонажами пекинской книжной версии монгольской Гэсэриады, содержание отличается оригинальной трактовкой эпического сюжета, пронизанного сказочными мотивами и несущего следы буддийского влияния. По жанровым особенностям улигер «Гэсэр Мэргэн хаан тухай туужа» тяготеет к богатырской героической сказке, хотя подобного рода прозаические сказания в записи М. Н. Хангалова именуются самим собирателем улигером. При этом термин «улигер»

Вестник БНЦ СО РАН

по отношению к записанному повествованию информантом не употреблялся, произведение о Гэсэре исполнительница называет туужа и уточняет: туужа (повествование) по своей сути близко к түүхэ (история), но по сравнению с историей имеет больше смысла и длиннее («туужа хадаа түүхэтэй адли, түүхэдэ орходоо нэгэ бага удхатай, уташаг»). Примечательно мнение Ж. Сэбээн-Долгор относительно Гэсэра. Она считает, что Гэсэр уничтожил всех мангасов и после него их уже не существует: «Раньше люди нижнего мира очень сильно преклонялись перед Гэсэром, поклонялись [ему] как богу; ламы, лекари, мудрецы тех времен, китайцы сильно поклонялись. Во Вселенной наступили смутные времена, тогда третий сын Хурмаста тэнгэри спустился в нижний мир, чтобы все утихомирить, очистить». Такое отношение к Гэсэру вполне соответствует «определяющей идее эпоса «Гэсэр» у бурят – уничтожению зла на земле во всех его проявлениях» [1, с. 22]. Что касается манеры исполнения, Ж. Сэбээн-Долгор отличается своей яркой эмоциональностью – она каждый раз проживает вместе с героями все сюжетные перипетии, живо комментирует отдельные места по ходу развития эпического или сказочного действия. Во время исполнения своих повествований была непосредственна как ребенок – искренне смеялась над неудачами и злоключениями противника главного героя, непритворно переживала драматические ситуации, в которые попадали положительные персонажи. Для нее характерен не свойственный для большинства наших информантов (шэнэхэнских бурят) быстрый темп речи. Это натура, безусловно, одаренная, с изумительной памятью, сохранившая в своем репертуаре тексты эпоса «Гэсэр», богатырских сказок, кроме того, с одинаковым успехом исполняет и народные песни, и легенды, и предания. Свой репертуар Жалсанай Сэбээн-Долгор усвоила в основном от деда, родителей и дяди по отцовской линии,

Филология

84

поэтому ее вполне можно назвать потомственной сказительницей. Несмотря на то что традиционные формы исполнения крупных эпических произведений бурят на современном этапе трансформируются, и живое устное исполнение сходит на нет, есть еще, как показали результаты экспедиционных работ в Хулун-Буирском районе АРВМ

Вестник БНЦ СО РАН

КНР, мастера-исполнители героического эпоса. В наши дни, когда все сложнее обнаружить и зафиксировать жанры традиционного фольклора в живом бытовании, полевые записи улигера о Гэсэре представляются самобытными и оригинальными. Их осмысление и сравнительно-сопоставительный анализ – задачи будущих исследований.

Примечания I. Бурхан багша – букв. учитель-бог, бог. II. Ахай мангад – чудовище, наносящее вред людям. Литература 1. Бурчина Д. А. Гэсэриада западных бурят. – Новосибирск: Наука, 1990. – 449 с.

Религиоведение

85

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 2-81+24(571-84)

С. Д. Батомункуев НАРОДНАЯ РЕЛИГИОЗНОСТЬ В БУДДИЙСКОЙ БУРЯТИИ Статья посвящена теоретическому обоснованию проблемы исследования феномена народной религиозности. В частности, указывается на то, что эта проблема связана с тем, что проявление религиозности многообразно, а ее качество неопределимо на основе чисто теоретических выводов. Для этого необходимы эмпирические исследования, а для изучения народной религиозности современных бурят-буддистов нужна новая научноисследовательская программа. Ключевые слова: народная религиозность, качество религиозности, тип религиозности, ламаизм, исследовательская программа.

S. D. Batomunkuev POPULAR RELIGIOSITY IN BUDDHIST BURYATIA The article provides theoretical substantiation of the research problem of popular religiosity. In particular, it is highlighted that this problem is connected with the fact that manifestations of religiosity is diversified, but its quality cannot be determined on the basis of purely theoretical conclusions. To this end, empirical studies are required, and a new scientific and research programm is needed for the study of popular religiosity of contemporary Buddhist Buryats. Key words: popular religiosity, quality of religiosity, type of religiosity, Lamaism, research programm.

Проблематичная религиозность

П

онятие религиозности характеризует глубину проникновения религиозного культа в человеческую субъективность и проявляет себя в переживаниях, убеждениях, поведении верующих. Иначе говоря, о религиозности верующих людей можно судить по тому, в какой степени вера подчиняет себе их образ жизни, определяет отношение к себе и людям, к окружающему миру и, конечно, к церкви. Проблема же заключается в том, что субъективность, наделенная разумом, неизбежно переносит свой опыт взаимодействия с профанным миром на отношения с сакральным и непочтительно пытается обнаружить меру

(разумную) своей подчиненности ему. И постепенно тотальная подчиненность становится все более локализованной. Не поэтому ли между церковно-доктринальным вероучением и религиозным сознанием верующих всегда существовал и существует некоторый зазор, а нередко и – пропасть? В свое время ведущий российский медиевист А. Я. Гуревич при описании этого явления использовал особый термин – «народная религиозность». Саму же суть явления он выразил так: «“Народное христианство” или “приходской католицизм”» представляли собой восприятие элементов церковного учения сознанием, питавшимся вместе с тем и собственными идеями и образами, автономными по отношению к христианству» [7, c. 343].

БАТОМУНКУЕВ Сергей Дамбаевич – кандидат философских наук, научный сотрудник отдела философии, религиоведения и культурологии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: batomunkuev.s@yandex.ru.

Религиоведение

86

Другими словами, между представлением о религиозности людей и ее реальностью, между ее количественными и качественными характеристиками нет однозначного соответствия. На этой почве в лоне ортодоксальных церквей возникали и возникают различные теологические споры и движения за чистоту и подлинность религиозной жизни церкви и прихода. Неудивительно, что и в среде религиоведов, политиков, интеллигенции обманчивая религиозность порождает прямо противоположные оценки и мнения. Однако важно то, что за этими оценками, представлениями и спорами о религиозности того или иного общества стоит вопрос о степени цивилизованности, а значит, управляемости их основного представителя – простонародной массы, живущей проблемами повседневности и довольствующейся главным образом обрядовой стороной исповедуемого культа. Проиллюстрируем это на примерах из европейской и русской истории, в которых сталкиваются разные представления о народной религиозности. «Христианские проповедники и моралисты во все времена были склонны жаловаться на упадок и недостаток веры прихожан, на их суеверия и неправедное поведение. … Возмущение и отвращение христианских моралистов были вызваны явным непониманием народной культуры и нежеланием ее понять. … Однако если в повседневной жизни сельское население обнаруживало признаки религиозного индифферентизма, непонимание основ религии Христа и приверженность к внехристианским верованиям и ритуалам, то разительно иную картину являют проходившие под религиозным флагом крестьянские выступления �� XVI�� в. В крупных крестьянско-плебейских восстаниях видную роль играл милленаризм: повстанцы преследовали цель не просто упразднить те или иные социальные несправедливости и их носителей, но исходили из уверенности в том, что живут «в конце времен», в канун второго пришествия Христа, которое

Вестник БНЦ СО РАН

они приближают и подготавливают своими революционными действиями. Их социально-политические программы в той или иной мере носили религиозный характер и опирались на Писание» [7, с. 249, 250]. В приведенной цитате важно подчеркнуть, что непонимание народной религиозности или ее ошибочное понимание чревато столкновением с ее неожиданными и брутальными проявлениями. Пример из русской истории взят из хрестоматийной переписки Белинского и Гоголя. В споре классиков судьбы России умозрительно ставятся в зависимость от их понимания религиозности русского народа и духовенства. Автор «Выбранных мест из переписки с друзьями» в стиле апостольской проповеди продекларировал морально-религиозный путь преображения России. «Если нам зададут такие вопросы: «А сделала ли ваша церковь вас лучшими? Исполняет ли всяк у вас, как следует, свой долг? «… Эта церковь, которая вся со своими глубокими догматами и малейшими обрядами как бы снесена прямо с неба для русского народа, которая одна в силах разрешить все узлы недоумения и вопросы наши, которая может произвести неслыханное чудо, заставив у нас всякое сословье, званье и должность войти в их законные границы и пределы и, не изменив ничего в государстве, дать силу России изумить весь мир согласной стройностью…» [5, c. 201, 202]. Свое критическое мнение о религиозности русского народа Белинский в письме по поводу этой книги Гоголя выразил так: «По-вашему, русский народ – самый религиозный в мире. Ложь! Основа религиозности есть пиетизм, благоговение, страх божий. А русский человек произносит имя божие, почесывая себе задницу. … Большинство же нашего духовенства всегда отличалось только толстыми брюхами, теологическим педантизмом да диким невежеством. Его грех обвинить в религиозности и фанатизме: его скорее

Религиоведение

87

можно похвалить за образцовый индифферентизм в деле веры» [14, c. 273]. На что Гоголь ответил своим аргументом: «Что мне сказать вам на резкое замечание, будто русский мужик не склонен к религии и, что, говоря о боге, он чешет рукой у себя пониже спины, замечание, которое вы с такой самоуверенностью произносите, как будто век обращались с русским мужиком. Что тут говорить, когда так красноречиво говорят тысячи церквей и монастырей, покрывающих русскую землю» [6, c. 357]. Этот пример интересен тем, к чему апеллируют оппоненты, отстаивая свое понимание религиозности: один – к нормативным чувствам (пиетизм, благоговение, страх божий), в то время как другой – к количественно исчислимой материальной реальности (тысячи церквей и монастырей). Вопрос о том, кто из них был прав на тот исторический момент, сейчас, разумеется, не актуален. Для исследователя феномена народной религиозности важно другое, а именно мысль о том, что ответ на этот вопрос лежит не в плоскости умозрения, а в исторической перспективе и практике. И, как известно, через 80–90 лет российская история руками все того же «русского мужика» дала свой ответ на него разрушением и осквернением церквей и монастырей, истреблением духовенства как класса. Другая качественная сторона религиозности схватывается понятием интенциональности или человеческой установки. Оно указывает на то, каким образом религиозная субъективность определяет свое отношение к принципиальным аспектам реальности (ценностям, фактам, проблемам и пр.) через призму своего миссионерского самосознания и своей шкалы греховности и благочестивости. Она проявляет себя в терпимом или нетерпимом отношении к инаковерующим или неверующим, к традициям и инновациям, к государству и политике, к изменчивым мирским стандартам жизни и т. д. Один тип религиозности устремляет своих адептов прочь

Вестник БНЦ СО РАН

из мира в глухие таежные дебри, других, наоборот, – в сферу публичной активности; одних вдохновляет на фанатичную воинственность к неверным, а других – на сближение церквей и преодоление своих догматических расхождений ради мира. И помимо прочего у каждой религиозной организации есть свой ответ и на вызовы современности, и он может быть как либерально-модернистским, так и фундаменталистским. Среди этого многообразия проявления религиозности необходимо выявить принципиальное качественное различие типов религиозности, и, на наш взгляд, наиболее важный критерий этого различения сформулировал Эрих Фромм в своей ранней работе «Психоанализ и религия». И вот что он пишет: «Описание всех типов религии вряд ли здесь уместно. Поэтому я займусь лишь одним различением, которое, по-моему, является наиболее значимым. … Это различение авторитарных и гуманистических религий» [15]. И далее авторитарной религии он дает такую характеристику: «Существенным элементом авторитарной религии и авторитарного религиозного опыта является полная капитуляция перед силой, находящейся за пределами человека. Главная добродетель этого типа религии – послушание, худший грех – непослушание. Насколько божество признается всемогущим и всезнающим, настолько человек считается бессильным и незначительным, он добивается полного подчинения. … В акте капитуляции он теряет независимость и цельность как индивид, но обретает чувство защищенности» [Там же, с. 167]. А гуманистическая религия, в противоположность первой: «Избирает своим центром человека и его силы. Человек должен развивать свой разум, чтобы понять себя, свое отношение к другим и свое место во Вселенной. … Он должен развивать способность любви к другим, как и к себе, и почувствовать единство всех живых существ. Он должен обладать

Религиоведение

88

принципами и нормами, которые вели бы его к этой цели. Религиозный опыт в таком типе религии – переживание единства со всем, основанное на родстве человека с миром. Цель человека в гуманистической религии – достижение силы, а не величайшего бессилия; добродетель – в самореализации, а не в послушании. Преобладающее настроение – радость, а не страдание и вина, как в авторитарной религии. … бог в них (гуманистических религиях. – С. Б.) является символом сил самого человека, реализуемых им в жизни, а не символом насилия и господства, не символом власти над человеком» [15, с. 168]. Нет сомнений в том, что этот критерий Фромма коренится в аксиологии современной цивилизации. Поэтому его можно положить в идеологическую основу социо-антропологических и социологических исследований религиозности современных обществ. В частности, народной религиозности бурят-буддистов. Бурятский ламаизм: от религиозного опыта к человеческому Если идеологическая основа религиоведческих исследований советского периода склоняла ученых к однозначно или в целом негативной оценке социально-культурной роли ламаизма/буддизма, то исследования постсоветского периода, наоборот, преисполнены исключительно позитивным отношением к нему. Соответственно, в первом случае оценка ламаизма сводилась к его сугубо консервативной роли, удерживающей народ в невежестве, а во втором случае – к культурно-просветительской, цивилизаторской. Если же согласиться с тем, что здесь вполне возможна идеологически индифферентная позиция (за исключением гуманистической идеологии), то объективная картина рассматриваемой реальности получится скорее пестрой и противоречивой, чем монохромной и однозначной. Точно так же невозможной будет и однозначность в оценке культур-

Вестник БНЦ СО РАН

но-исторической роли ламаизма/буддизма в бытии бурятского общества или в определении того, какой отпечаток он наложил на ментальность бурят. На наш взгляд, именно феномен народной религиозности является той целостной структурой, в которой синтезированы или констеллированы мирские и религиозные составляющие этнического менталитета. Сразу же отметим, что в достаточно многочисленных работах, посвященных буддизму в Бурятии или «бурятскому буддизму», очень редко обращается внимание на феномен народной религиозности. Разумеется, какое-то представление о нем есть практически у всех, но оно очень слабо идентифицировано, не проблематизировано и, соответственно, имеет характер стереотипа. В одной из своих статей 1980 г. историк и религиовед К. М. Герасимова писала, что «подавляющее большинство участников религиозных обрядов не четко различают даже самых популярных и общераспространенных богов ламаистского пантеона, не могут определить, кто из них Будда, Бодхисаттва, докшит или объяснить, что означают эти понятия» [2, c. 76]. Эти ее слова нередко повторяются, – заметим, просто повторяются – в утверждениях ученых относительно религиозности людей последнего десятилетия. Для нас эти повторы суждения тридцатилетней давности не повод упрекнуть коллег в научной недобросовестности – просто в такой форме констатируется очевидный факт, как бы не нуждающийся в эмпирической проверке. И действительно, важнее указать на то, что при кардинальной смене положения религии в обществе и государстве изменения в сфере народной религиозности оказались незначительными. Этот тип религиозности как бы отвечает энтузиастам истинного, философского буддизма: у меня есть мера, предел. И это очень напоминает ситуацию с религиозностью японцев, которую описал В. В. Овчинников в своей известной широкому кругу читателей книге «Сакура и дуб»: «Несмотря на обилие храмов, все

Религиоведение

89

обиходные молитвы сводятся к трем фразам: «Да минуют болезни. Да сохранится покой в семье. Да будет удача в делах». Эти три молитвы произносятся безотносительно к какой-либо из религий (синтоизм, буддизм, конфуцианство. – С. Б.), просто как житейские заклинания. Священнослужитель для японцев не наставник жизни, как для католиков, а просто лицо, исполняющее по заказу положенные обряды. В общем, японцы народ малорелигиозный» [13, c. 31]. Вывод автора относительно малорелигиозности японцев выглядит несколько неожиданным. В обоих случаях – с бурятами и японцами – малорелигиозность или «религиозность в меру» ограничивается «житейскими заклинаниями» и заказными обрядами. Тем не менее у нас, несмотря ни на что, предпочитают упорно держаться за идею глубокой религиозности, буддийскости всех тех, кто посещает дацаны и обращается к ламам по разным случаям. Например, до сих пор среди ученых (и не только) бытует мнение, что бурятское общество, в котором буддизм культивируется более 250 лет, особым образом предрасположено к восприятию и пониманию религиозно-философских доктрин индо-тибетского или тибето-монгольского буддизма и их практикованию. Кроме того, считается, что благодаря этому историческому и культурному факту такими преференциями якобы наделены бурятские буддологи, в отличие от прочих российских и западных коллег. Насколько справедливы такие предположения и на чем они основаны? Пожалуй, ничего кроме веры в это предъявить невозможно. А простое социологическое обоснование заключается в том, что в регионе, где традиционной религией является буддизм, людей, заинтересованных в его углубленном постижении, больше по определению. Но точно таким образом можно утверждать, что среди этой массы заинтересованных людей число добившихся поставленной цели было и будет ничтожным. Философия, независимо от

Вестник БНЦ СО РАН

того, атеистическая она или религиозная, буддийская или западная, в отличие от религии всегда и везде была уделом единиц, была элитарным занятием и знанием. Большинство же будет просто более или менее информированным о мире философско-религиозных идей, что, разумеется, не влечет за собой никаких социально-практических следствий. Что же может нас приблизить к прояснению вопроса о характере религиозности буддийских прихожан, т. е. вопроса о социальном проявлении их религиозности? Исторические предания по большей части молчат по этому поводу, ибо все их внимание заострено на личностях знаменитых лам и их замечательной деятельности. Но есть небольшой исторический период в религиозной жизни бурят – 1917–1930 гг., в котором важное место занял феномен, известный как «обновленческое движение бурятского ламаистского духовенства». Это движение преследовало цель реформировать устои ламаистской церкви так, чтобы приблизить ее к идеалу истинного буддизма, этика и философия которого, как предполагалось, были конгениальными коммунистической идее. Однако для нашей темы это движение интересно прежде всего тем, что оно вскрыло реальную картину религиозной жизни ламаистской церкви в Бурятии. Первое и пока еще единственное научное исследование этого явления, принадлежащее К. М. Герасимовой, ценно своей документальной насыщенностью. Благодаря этому феномену и данному исследованию мы и можем, во-первых, утверждать, что ламаизм в жизни бурятского общества сыграл как консервативную, так и прогрессивную роль (какую из них в большей степени, а какую в меньшей, сказать просто невозможно). Здесь важно констатировать то, что обновленческое движение вскрыло эту двойственную роль, ее противоречивость. Во-вторых, у нас есть историческая база для предварительных суждений относительно народной религиозности бурят и ее характера, а значит, есть воз-

Религиоведение

90

можность и для того, чтобы проследить ее эволюцию. Итак, на Втором всебурятском съезде буддистов (1925 г.), инициированном сторонниками обновления основ религиозной жизни, дебатировались важнейшие вопросы жизни буддийского духовенства в новых условиях. В ходе обсуждения проектов «Положения об управлении духовными делами буддистов Сибири» и «Устава внутренней жизни монашествующих в буддийских хидах Сибири» прозвучало немало критических характеристик и самохарактеристик самого духовенства, а также верующих мирян. При этом в пылу взаимной критики выступающие не скупились на резкие выражения. И хотя эти свои взаимные обличения и обвинения ламы адресовали друг другу, по сути обличался и обвинялся собственно сам «бурятский буддизм». А ведь за шестьдесят лет до этого съезда архиепископ Вениамин в своей официальной записке с красноречивым названием «Ламское идолопоклонническое суеверие в Восточной Сибири» дал свою негативную характеристику этому религиозному явлению, и она, как ни странно, практически совпала с теми, что прозвучали на этом съезде. В своем выступлении Агван Доржиев говорил, в частности, о том, что в монгольских и бурятских монастырях вместо занятий духовным совершенствованием «производится накопление богатств, размножение скота, торговля и спекуляция… Высшим блаженством вместо науки и совершенствования признается богатство. … нет у нас в Бурятии такой обители, где можно было бы видеть утвердившуюся и высоко почитаемую хувараками диглым – духовную дисциплину» [3, c. 109]. И хотя на этом съезде обсуждалась перспектива религиозной жизни, на самом деле объективно на нем была подведена итоговая черта двухсотлетней истории бурятского ламаизма. Так, разоблачая пороки бурятского ламства, А. Доржиев сказал: «До чего мы дожили! Не пора ли нам оставить прошлое

Вестник БНЦ СО РАН

и обновить нашу жизнь, согласно божественному откровению Будды. … Только при таких условиях мы сможем спасти религию от самоуничтожения, которое неизбежно через 5–10 лет, если не будут приняты меры со стороны самого духовенства [Там же, с. 110]. Независимый нирванист Э. Вамбоцыренов, критикуя и обновленцев, и консерваторов, указал на то, что первые «околпачивают темную массу верующих, совершая разные невежественные культовые обрядности, давно отжившие свое время церемонии», а вторые «не только забыли о необходимости исполнения истинных обетов, а, наоборот, в своем падении, по образу своей безобразной жизни далеко превзошли светских мирян. Их не знающая пределов жадность и низменные материальные вожделения … заслуживают того, чтобы присвоить этим ламам звание «хубалза» (клещ. – С. Б.)» [Там же, с. 114, 115]. Читая эти документальные свидетельства эпохи, невозможно избавиться от ощущения того, что этот спор вдохновлялся не столько текущим моментом, столкнувшим людей с разными интересами и представлениями о будущем, сколько пересмотром и оценкой всего того устройства религиозной жизни буддистов Бурятии, который был известен им испокон веков и который у части духовенства (обновленцев) и мирян все больше вызывал разочарование. Что касается верующих мирян – бурят-буддистов, то в выступлениях лидеров ламского духовенства они характеризовались не иначе, как «темная и обманутая масса». В связи с этим нельзя не вспомнить выражение вышеупомянутого А. Я. Гуревича, которое он использовал в своей работе по отношению к крестьянской массе – «безмолствующее большинство». Не слишком ли скудная характеристика для основной массы населения и ее религиозности? Или все же она вполне достаточно отражает ее главное качество? Чтобы прояснить этот вопрос и по возможности расширить наши

Религиоведение

91

представления о религиозности «темной и обманутой массы», «безмолствующего большинства», обратимся к бурятским религиоведческим исследованиям. Приоритет в области религиоведения в Бурятии принадлежит академической науке. И это так, несмотря на то, что в ее рамках систематические исследования начались относительно недавно – в 1962 г. В основе тех исследований сначала было два подхода – историко-этнографический и исторический. «Объектом полевых наблюдений явились бытовые формы шаманистских и ламаистских культов, религиозные традиции бурят, религиозные комплексы, сохранившие практическое значение в быту и сознании современных верующих» [1, с. 297]. Позже, в 1967 г., когда после тридцатилетнего перерыва в советском обществознании обрела легитимность социология и, соответственно, социологический подход, бурятские религиоведы официально стали заниматься «социологическим анализом исторических форм религии бурят – шаманизма и ламаизма». Программа исследований предполагала «изучение структуры идеологической системы буддизма и ламаизма, структуры культовой системы ламаизма, современного состояния религиозности бурятского населения и закономерности формирования атеистического мировоззрения. Изучение бытующей обрядности позволило подойти к изучению характера современной религиозности бурятского населения» [Там же, с. 299]. Итогом этих многолетних коллективных исследований стала фундаментальная монография «Ламаизм в Бурятии XVIII – начале XX в. Структура и социальная роль культовой системы» [10]. Понятно, что в основе данной исследовательской программы лежала идеология научного атеизма, или сциентистская идеология, и бурятский буддизм изучался как реликтовый объект, «пережиток прошлого», вытесненный из сферы актуальной социокультурной жизни общества. Поэтому «характер со-

Вестник БНЦ СО РАН

временной религиозности бурятского населения» исследовался исключительно на материале исторических текстов и отживающей свой век «бытующей обрядности» местного ламаизма. Между тем сегодня весь этот академический историко-социологический материал можно и нужно интерпретировать исходя из иной смысловой перспективы (парадигмы). И главная ее установка такова: «Религиозная проблема – это не проблема бога, но проблема человека; религиозные формулировки и символы являются попыткой выразить определенные виды человеческого опыта. Важна здесь сама природа данного опыта. Символическая система – лишь намек, из которого мы можем сделать выводы о подлинной человеческой реальности» [15, с. 217]. Благодаря этим академическим исследованиям, о народной религиозности бурят-буддистов мы знаем, что она формировалась (как и везде это происходило с распространением мировых религий) в ассимиляционных трениях тибето-монгольского буддизма с местными традиционными культовыми практиками и представлениями. Эта религиозность постепенно обретала свою идентичность в результате прививки «веры в три драгоценности и молитвы этигэл без особого углубления в богословские спекуляции», в результате «воспитания слепой, нерассуждающей веры в личность конкретного ламы, в котором воплощаются и тело, и мысль, и слово Будды» [10, с. 103]. А неистребимая в народной культуре магия в этом синкретизме верований дала свои плоды: «бытующая обрядность» буддизма – это не что иное, как обрядность ламаизма, в которой «основной арсенал – магия», а «философские религиозные догмы превращены в вечные непреложные истины, и их неоспоримость приобретает магический смысл: истина становится сверхъестественной силой, самым действенным средством магии» [Там же, с. 179]. И главное, на наш взгляд, заключается в синтезе, с одной стороны, того, что «популярное вероучение бу-

Религиоведение

92

рятского ламаизма носит откровенно социальный характер, его основная задача – дать идейное и моральное обоснование исключительного права духовенства и нойонства господствовать в обществе, эксплуатировать народ» [10, с. 218], а с другой – того, что в условиях этого господства «глубоко коренится в народных традициях и обслуживает те насущные житейские интересы, которые обозначаются общими понятиями – “счастье”, “хорошая жизнь”» [Там же, с. 220]. Акцент в выводах ученых относительно характера ламаистской религиозности в полном соответствии духу исторического материализма сделан на ее социальности или классовости. Иначе говоря, ламаизм рассматривался как идеологический инструмент эксплуатации народа. О том, что основания для такого рода выводов были, свидетельствуют приводимые в текстах документы. И все же идеологическая установка исследователей несколько упростила феномен ламаизма, сделала его монолитным, одноцветным и не позволила им остановить свое внимание на деятельности тех лам, благодаря которым возникло обновленческое движение. А обновленчество – это ведь не только партия, группа единомышленников в идейно-политической борьбе, но и особое мировоззрение и особая повседневная религиозная деятельность, работа монахов с прихожанами; мировоззрение и деятельность, отличные от мировоззрения и деятельности ламства, составлявшего систему эксплуатации народа. Эта двойственность феномена ламаизма, или «бурятского буддизма», сохранилась до настоящего момента. Разумеется, сегодня не приходится говорить об «эксплуатации темной и обманутой массы». Сегодня отношения между буддийской церковью и мирянами представляют собой отношения цивилизованного партнерства, сложившегося в результате свободного выбора верующих и доступности для них различных по своей сложности вариантов вероучения. Другими словами, человеческий опыт и

Вестник БНЦ СО РАН

человеческая реальность, с которыми современные буддийские миряне обращаются к служителям культа, принципиально иные, чем столетие назад: эмансипированные, образованные, индивидуализированные, они не чужды метафизическим вопросам и стремлениям духовного совершенствования. А это и есть та сила, которая постепенно гуманизирует некогда авторитарную ламаистскую церковь и авторитарные рефлексы ее духовенства. В противном случае миряне, развиваясь интеллектуально и духовно, все больше эмансипируясь в своем человеческом опыте, могут найти для своих религиозных потребностей что-то отличное от традиционного «бурятского буддизма». И все-таки, насколько существенное влияние оказал ламаизм, точнее ламаистский религиозный опыт, на мировоззрение и характер, на социальную ментальность бурятского народа до момента своей ликвидации в советском государстве, а истинный буддизм оказывает в условиях современности? В традиционном бурятском ламаизме открыто декларировалось то, что «рядовым мирянам не положено было знать буддийские истины во всем объеме доктринального учения … доктринальное учение по кругу своих адептов было элитарным, и его нельзя считать массовым вероучением, идеологией реального вероисповедания данного народа. … “Зачем простому человеку объяснять шуньяту, дхармакаю, нирвану? Для него шуньята – это страшно, а нирвана и дхармакая – непонятны. Если жизнь пуста, ложна и бесцельна в житейском плане, тогда зачем стремиться к соблюдению порядка, о чем молиться, для чего трудиться?”» [4, c. 49–59]. Для простых мирян-ламаитов актуально и достаточно было знать, что «без помощи ламы – учителя и наставника рядовой человек не может достичь религиозного спасения или благополучия в этой и будущих жизнях. Основная цель религиозного воспитания мирян – внушение веры в прямую зависимость всесторон-

Религиоведение

93

него благополучия людей от их религиозного благонравия и материальной поддержки религии» [4, с. 52]. Очевидно, что такое социально-экономическое устройство общества, соответствующее модели феодальной теократии, не имеет ничего общего с религиозно-гуманистическим опытом, в котором «человек развивает свой разум, чтобы понять себя и свое отношение к другим, способность любви к другим, к себе и почувствовать единство всех живых существ» [15, с. 168]. Такая социальная структура коррелирует скорее с авторитарным религиозным опытом, в котором верующий простолюдин обречен на страдание, неведение, безмолвную зависимость и вечный страх перед реальностью. Это опыт рабского преклонения, он формирует в человеке такой характер, в котором доминирует «бессознательное желание быть слабым и безвольным… Эта мазохистская тенденция обычно сопровождается своей противоположностью – стремлением править и господствовать над другими; мазохистская тенденция и тенденция к господству образуют две стороны авторитарного характера» [Там же, с. 179]. Что касается современной религиозности, то она, по мнению философа О. Седаковой, характеризуется тем, что «нынешний уход с головой в частную жизнь – это одна из реакций на прошлое, такая же, как восприятие свободы исключительно как права на то, чтобы тебя никто не трогал и ничего не навязывал. И именно такой человек пришел в 90-е годы в церковь. Он не искал в церкви Бога, не шел за покаянием и не очень интересовался вопросами метафизики. Россияне в первую очередь искали в церкви правды и помощи» [9]. Другое важное для нас суждение о современной религиозности людей высказал ректор Московского СвятоФиларетовского института профессорсвященник Г. Кочетков: «Современная православная религиозность обладает

Вестник БНЦ СО РАН

свойством бескачественности. Подлинное православие, открывающее человеку путь для познания глубокого смысла всех вещей, не востребовано. Люди приходят в церковь не для того, чтобы что-то понять в жизни, а чтобы получить помощь в житейских делах, утешиться» [8]. Приведенные суждения были высказаны по поводу современного православия, но мы убеждены в том, что они справедливы и по отношению к современному буддизму, к религиозности людей, живших в тех же условиях советского режима и постсоветской перестройки. К этой характеристике современной религиозности и, в частности, религиозности постсоветского периода необходимо добавить то, что религия на волне возрождения национальных/традиционных культур была для людей одним из важнейших каналов приобщения к ним, символом возрожденной этничности. Кроме того, «лихие» 90-е гг. для людей были временем тотальной неопределенности, неуверенности, взаимного недоверия, предельной агрессивности и страха, и в то же время в этот период наблюдался всплеск массовой религиозности, в т. ч. и буддийской. Дацаны и другие культовые места были самыми посещаемыми местами. Так, согласно данным социологических исследований, доля лиц, считающих себя верующими, в Республике Бурятия в 1999 г. достигла почти 75 %, а к 2003 г. этот показатель хоть и опустился до 70 %, он все же говорит об устойчивости высокой степени религиозности населения республики. При этом «само религиозное мировоззрение у части верующих отличается размытостью, неопределенностью, отсутствием ясного содержания» [11, c. 126, 127]. Несложно догадаться, что за этой религиозно-мировоззренческой размытостью и отсутствием ясного содержания стоят простые житейские потребности в утешении, помощи, надежде и … полноценной этничности. О том, что люди идут в церкви не за прояснением доктринальных тонкостей, а за разрешением конкретных житейских

Религиоведение

94

проблем и подтверждением своей этнической идентичности, свидетельствуют и косвенные факты. Так, в середине 90-х гг. среди буддийских лидеров произошел организационный и идеологический раскол, в результате вместо одной буддийской организации – Центрального духовного управления буддистов (ЦДУБ) появились две религиозные структуры: Буддийская традиционная сангха России (БТСР) и Духовное управление буддистов России (ДУБР). Однако «рядовые верующие не обращают особого внимания на конфликт в среде буддийских священнослужителей и посещают дацаны не по принципу принадлежности к какой-либо из противоборствующих сторон, а по принципу близости к месту проживания или ходят к конкретным ламам для выполнения различных треб» [11, с. 96]. Логично было бы придти к заключению о том, что народная религиозность во все времена была и остается упрощением и обмирщением вероучения, была и остается «бескачественным», ситуативным и умеренным православием, буддизмом или католицизмом. Однако когда вполне лояльный к действующему Хамбо-ламе журналист критически замечает: «Хамбо лама акцентирует свою деятельность на строительстве монастырей, храмов и ступ, проведении спортивных мероприятий и возрождении пастбищного скотоводства как основы традиционного образа жизни бурят. Между тем духовная практика верующих ограничивается в основном исполнением ритуалов. Существует настоятельная необходимость усиления конкурентоспособности буддизма. Обвинения в адрес буддийского духовенства в излишней управляемости властью, алчности и низкой духовности по определению отталкивают молодежь. Нужны интересные проповедники, которые могли бы соответствовать духовным поискам как простых мирян, так и интеллектуалов» [12], – становится понятно, что вопрос о народной религиозности остается пока открытым.

Вестник БНЦ СО РАН

Бурятский ламаизм в прошлом или ..? В постсоветское время, когда одну из главных задач того периода люди видели в возрождении традиционной культуры, термин «ламаизм» вышел из употребления и возрождался уже собственно «буддизм». Считалось, что «ламаизм» по меньшей мере неудачный термин и что с отказом от него в пользу более адекватного термина «буддизм» произойдет не просто терминологическая поправка, но и восторжествует историческая справедливость. Ведь вопрос о переименовании этой традиционной для бурят конфессии был поставлен еще в начале ХХ в., вопервых, в связи с тем, что термин «ламаизм» у власть имущих прочно ассоциировался с языческим идолопоклонством (вспомним архиепископа Вениамина), с чем, разумеется, не были согласны общественные и религиозные лидеры бурят, во-вторых, сложившаяся церковная практика ламаизма требовала реформирования в сторону подлинного буддизма. Таким образом, за терминологическим нововведением вековой давности стояла программа обновления религиозной жизни бурят, что, собственно, и преследовалось в современном возрождении буддизма в постсоветской Бурятии: смена названий означала смену религиозной ситуации. Если раньше обрядовая часть культа функционировала в ущерб теоретическому учению, книжной традиции вероучения, то с начала 90-х гг. предпринимаются активные действия по восстановлению необходимого баланса между ними. «С 1990 г. бывшее Центральное духовное управление буддистов (ЦДУБ) отправляет бурятских буддистов для обучения в международных буддийских центрах в Бирме и Таиланде. В 1991 г. был открыт Буддийский институт «Даши Чойнхорлин» в Иволгинском дацане, в котором была возрождена традиционная система образования с учетом современных требований. Для преподавания были приглашены тибетские учителя из Индии» [11, c. 98].

Религиоведение

95

Однако и сама жизнь, и научные исследования показали, что религиозные привычки, религиозное сознание или просто народная религиозность достаточно ригидны, а значит, традиционный и некогда безальтернативный ламаизм, ламаизм как вульгаризированная версия буддизма, все еще остается актуальной разновидностью религиозности современных бурят. То есть «истинный буддизм», став предметом умственного и практического постижения для монахов и небольшой части интеллигенции, «современное буддийское обновленчество» всего лишь в некоторой степени потеснили традиционный ламаизм, а отнюдь не заменили его полностью. Основная же масса мирян-буддистов по-прежнему не могут «согласиться с тем, что удовлетворенность материальным благополучием, чувственные радости хорошей, счастливой жизни относятся к ложным воззрениям, греховным заблуждениям сознания, которые нужно преодолевать. Мотивация всех бытовых ламаистских обрядов направлена на достижение житейского материального довольства, изобилия пищи, хорошей одежды, здоровья, долголетия, многочисленности потомства, семейного согласия... Можно было продолжить примеры того, когда установки «чистого» буддийского учения вступают в противоречие с социальными и духовными традициями народа и фактически не определяют реальное содержание сознания рядовых верующих» [2, c. 88]. А сознание рядовых верующих довольствуется обрядово-ритуальной стороной религии, ее эстетикой и магией. В

Вестник БНЦ СО РАН

наши дни после того, как из захоронения было извлечено нетленное тело Хамбо ламы Итигэлова (2002 г.) и перенесено в помещение дацана, несомненно, что для большой части верующих их религиозность была укреплена в вере в чудотворную силу буддийского культа. Непонятное и необъяснимое наукой, но интерпретированное ламами «чудо» нетленного тела было обречено на то, чтобы стать предметом религиозного поклонения. Для людей Итигэлов стал физическим воплощением самого Будды, к которому они обращаются с молитвами и сокровенными просьбами. Парадокс в том, что для них он не столько свидетельство верности «безбожного» учения, самодостаточное и отрешенное от мирских дел и забот тело, сколько чудотворная святыня, идол. А ведь в этом своем опыте идолопоклонства человек забывает о других, абстрагируется от мира, и для него в этот момент существуют только его собственное бессилие, собственные проблемы и всемогущий идол. Отношения между учением, с одной стороны, и магией, идолом, чудом, с другой, носят характер «или-или»: или учение или идол; или собственное совершенствование или ожидание чуда. Поэтому, полагаем, что для исследования народной религиозности с ее склонностью к магии и идолопоклонству термин «ламаизм» все еще сохраняет свою теоретическую значимость. Впрочем, это вопрос не столько теоретико-дедуктивных измышлений, сколько эмпирических исследований.

Литература 1. Герасимова К. М. Буддологические исследования в Бурятской АССР // Вопросы научного атеизма. Вып. 16. – М., 1974. – С. 295–305. 2. Герасимова К. М. Вопросы методологии исследования культуры Центральной Азии. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2006. 3. Герасимова К. М. Обновленческое движение бурятского ламаистского духовенства (1917–1930 гг.). – Улан-Удэ, 1964.

Религиоведение

96

Вестник БНЦ СО РАН

Герасимова К. М. О механизме социального управления в бурятском ламаизме 18 – начала 20 в. // Философские и социальные аспекты буддизма. – М., 1989.
Гоголь Н. В. Собрание сочинений. Т. 6. – М.: Художественная литература, 1986. – С. 201–202.
Гоголь Н. В. Собрание сочинений. Т. 7. – М.: Художественная литература, 1986. – С. 357.
Гуревич А. Я. Средневековый мир: культура безмолствующего большинства. – М.,
– 396 с.
Кудрявцева Е. Бомбардировка любовью // Огонек. – 2008. – № 29.
Кудрявцева Е. Условно православные // Огонек. – 2011. – № 40.
Ламаизм в Бурятии XVIII – начала ХХ века. Структура и социальная роль культовой системы / Г. Р. Галданова, К. М. Герасимова, Д. Б. Дашиев и др. – Новосибирск: Наука, 1983.
Манзанов Г. Е. Религиозные традиции в культуре бурятского народа. – Улан-Удэ, 2005.
Махачкеев А. Портрет иерарха: XXVI Пандито Хамбо лама Дамба Аюшеев. – УланУдэ: НоваПринт, 2010.
Овчинников В. В. Сакура и дуб: «Ветка сакуры» и «Корни дуба». – М., 2004.
Переписка Н. В. Гоголя: в 2-х т. Т. 2 . – М., 1988.
Фромм Э. Психоанализ и религия // Сумерки богов. – М., 1989.

Буддология

97

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 1(031)+221

Ч. Ц. Цыренов СОЧИНЕНИЕ ХУЭЙЮАНЯ «О ТРОЯКОМ ВОЗДАЯНИИ» КАК ПАМЯТНИК РАННЕЙ СИНОБУДДИЙСКОЙ МЫСЛИ В статье на основе авторских переводов рассмотрено важное и малоизученное сочинение выдающегося китайского буддийского монаха и мыслителя Хуэйюаня (334–416 гг. н. э.) под названием «Саньбао лунь» (〈〈三报论〉〉). Проанализирован понятийный аппарат исследуемого сочинения. Показана история создания исследуемого сочинения, историко-культурный фон и возможные переводные индобуддийские источники, на которые опирался Хуэйюань. Ключевые слова: ранний китайский буддизм, Хуэйюань, «Хунминцзи», троякое воздаяние, сознание, карма.

Ch. Ts. Tsyrenov THE “TRIPLE RETRIBUTION” COMPOSITION BY HUIYUAN AS A MONUMENT OF EARLY SINO-BUDDHIST THOUGHT In this article based on the author’s translations an important and understudied composition by Huiyuan (334–416 AD) entitled (〈〈三报论〉〉) is considered. The conceptual framework of this composition is analyzed. The article shows a creation history of this composition, as well as the historical and cultural background and possible translated Indo-Buddhist sources, which Huiyuan used. Key words: early Chinese Buddhism, Huiyuan, “Hunminji”, triple retribution, consciousness, karma.

К

моменту проникновения индобуддийского вероучения и философии в империю Хань китайский этнос уже прошел немалый исторический путь развития традиционной культуры и искусства. Древние китайцы эпохи Хань были твердо уверены в том, что достижения китайской философской мысли («Чжоу и», «Луньюй», «Шуцзин», «Даодэцзин», «Чжуанцзы», «Мэнцзы», «Сюньцзы» и т. д.) являются образцом для подражания, на который должны равняться все соседние народы и племена. Поэтому первые буддийские миссионеры переводчики приложили огромные усилия для того, чтобы показать жителям Поднебесной не менее ценные духовные богатства индобуддийской культуры и

философии. Процесс социокультурной адаптации буддийской доктрины к местным китайским религиозно-философским традициям длился несколько веков (I–VI вв. н. э.). За этот долгий период, наполненный восстаниями, мятежами и междоусобными войнами, буддийские идеи стали набирать популярность среди части китайской аристократии и служилого сословия, они стали изучать буддийские сутры и шастры под руководством авторитетных буддийских наставников из западных краев (Фо Тучэн, Кумараджива, Даоань и др.). В этот период был создан ряд основополагающих текстов китаизированного буддийского учения. Одним из важнейших источников сведений о становлении и развитии буддий-

ЦЫРЕНОВ Чингис Цыбикдоржиевич – кандидат исторических наук, научный сотрудник отдела философии, религиоведения и культурологии ИМБТ СО РАН. E-mail: chts17@mail.ru.

Буддология

98

ского учения в Китае является сборник сочинений под названием «Хунминцзи» («Собрание сочинений, светоч истины распространяющих»). Он был составлен в 515–518 гг. н. э. китайским придворным монахом-буддистом Сэнъю [I] (445–518 гг. н. э.) после знаменитой полемики 508–509 гг. о «бессмертии души» при дворе лянского государя У-ди. Этот сборник состоит из 120 разделов и содержит сочинения 100 авторов эпохи Лючао («Шесть династий», III– VI вв. н. э.). Большая часть сочинений относится к периоду Южных династий. Данный факт объясняется тем, что в период династии Лян буддизм фактически стал государственной религией, соответственно количество буддийских сочинений многократно увеличилось. Центральное место в этом сборнике занимают религиозно-философские сочинения крупнейших буддийских идеологов IV– V�� вв. – Даоаня (312–385 гг. н. э.), Хуэйюаня (334–416 гг. н. э.) и Кумарадживы (344/350–413 гг. н. э.) и др. В данной статье мы рассмотрим содержание и историю создания сочинения Хуэйюаня «Саньбао лунь» («Шастра о трояком воздаянии»), которое расположено в 5-м цзюане антологии «Хунминцзи». Автор этого сочинения почитается в буддийской школе Цзинту («Чистая земля») как ее родоначальник, он известен как «старший Xуэйюань», а «младший Xуэйюань» – буддийский мыслитель династии Суй (581–618 гг. н. э.). Сведения о жизни и творчестве Хуэйюаня содержатся в «Гао сэн чжуани» («Жизнеописание высокочтимых монахов») [2] и позднейших китайских буддийских сочинениях. 14 произведений Xуэйюаня полностью или частично вошли в «Да цзан цзин». Изначально Хуэйюань получил традиционное конфуцианское образование и увлекался даосской литературой. В 354 г. в возрасте 20 лет Хуэйюань стал буддийским монахом и начал изучать буддийскую мудрость у Дао Аня. Позже он отправился в горы Лушань (совр. пров. Цзянсу) и основал там буддийский мо-

Вестник БНЦ СО РАН

настырь Дунлинь сы (东林寺). В 70 лет, в 402 г., Хуэйюань основал буддийское «Общество Белого Лотоса» («Байлянь шэ» 百莲社), куда были допущены 123 достойных монаха, среди которых было 18 монахов-мудрецов. В дальнейшем это общество стало предшественником китайской буддийской школы Цзинту [1, с. 266]. В данной статье мы не претендуем на полное и всестороннее освещение рассматриваемого сочинения, а коснемся лишь некоторых аспектов учения о воздаянии. Насколько мы знаем, существует несколько полных переводов сочинения «Саньбао лунь» на английский и китайский языки: 1. Walter Liebenthal, Shih Huiyuan’s Buddhism as set forth in his Writings // «Journal of the american Oriental Society», 1950, vol. 70, no. 4; 2. Го Пэн. «Хань-Вэй, лян Цзинь, наньбэй�� чао�� фоцзяо�� ». Цзинань, 1983. Однако многие специалисты и даже сами авторы переводов отмечают, что в этих переводах имеют место некоторые неточности и вольные интерпретации отдельных фрагментов текста исследуемого сочинения Хуэйюаня. Китайские исследователи отмечают, что язык сочинений эпохи Шести династий (Лю чао 六朝, 3–6 вв. н. э.) очень лаконичен и поэтому сложен для понимания, перевода и интерпретации. Язык сочинения «Саньбао лунь» не является исключением, многие понятия, категории и фрагменты очень трудно адекватно интерпретировать. Прежде чем перейти к рассмотрению «Саньбао лунь», необходимо рассказать о предыстории создания данного сочинения. В 394 г. н. э. при династии Восточная Цзинь (317–420), которая управляла территориями Южного Китая, отставной чиновник по имени Дай Куй (Дай Аньгун), бывший до этого приверженцем буддийского учения, написал Хуэйюаню письмо под названием «Шии лунь» («О сомнении в буддизме» 释疑论). В своем письме Дай Куй выразил глубокое сомнение в буддийском законе

Буддология

99

причинно-следственной связи за каждый поступок человека. При этом он привел в пример свою собственную жизнь, он писал, что за всю свою жизнь он не делал ничего дурного и соблюдал все буддийские предписания, но жизнь его все равно была очень трудной. Из всего этого он делал вывод о том, что, по всей видимости, благие и дурные дела никак не влияют на судьбу человека. А отсюда следует, что на самом деле у каждого человека есть определенная судьба, обусловленная наличием изначальных ци (юань ци 元气) двух типов – инь-ци (阴气 темные неблагоприятные иньские ци) и ян-ци (阳气 светлые счастливые янские ци), поэтому судьбу нельзя изменить накоплением благих или дурных деяний ни в ту, ни в другую сторону [II]. Дай Куй пришел к заключению, что учение о воздаянии это просто гуманистическое учение, которое призвано сдерживать эгоистические устремления людей. Необходимо отметить, что Дай Куй в своем письме выразил не только свои личные соображения в отношении буддийского учения о воздаянии, эти сомнения отражали умонастроения значительной части китайского общества того времени. Хуэйюань прекрасно понимал, что тезисы Дай Куя подрывали основы буддийской доктрины в Китае, поэтому он поручил высокообразованному монаху Чжоу Сючжи вступить в переписку с Дай Куем и убедить его в истинности буддийских концепций. Однако Чжоу Сючжи не смог переубедить Дай Куя. Тогда Хуэйюань и написал свое знаменитое сочинение «Саньбао лунь», в подзаголовке которого написано, что оно призвано развеять сомнения мирян о воздаянии за благие и дурные деяния. В своем письме он подробно проанализировал причины сомнений мирян в истинности буддийского закона воздаяния, а также объяснил противоречия отдельных положений закона воздаяния и практического жизненного опыта людей. Необходимо отметить, что учение о трех видах воздаяния не было полностью разработано самим Хуэйюанем, при на-

Вестник БНЦ СО РАН

писании своего сочинения он частично опирался на индийскую шастру «Абхидхарма-хридая шастра» («Шастра сердца Абхидхармы» 阿毗昙心论) [III]. «Саньбао лунь» начинается с цитирования этого буддийского сочинения: «Сутра [IV] гласит: Карма имеет три воздания: Первое – это прижизненное воздаяние, Второе – это воздаяние в следующей жизни, Третье – это отложенное воздаяние. При прижизненном воздаянии все доброе и злое начинается в этом теле, т. е. тело и получает все это. При воздаянии в следующей жизни сразу получает его. Отложенное воздаяние может прийти через 2, 3, 100 или 1000 жизней. И только потом человек получит воздаяние» [5, с. 100]. Далее следует описание особенностей воздаяния и его типы: «Получение воздаяния не имеет определенной главной причины. [Воздаяние] непременно берет начало в сознании [человека]. У сознания (應) нет определенной сферы ответственности. Оно чувственно воспринимает объекты и события и реагирует [на них]. Реакция бывает медленной и быстрой. Поэтому воздаяние бывает ранним и поздним. Хотя раннее и позднее воздаяние имеют различия, Они одинаково соответствуют всем совершенным деяниям. Соответствия (дуй 對) бывают сильными и слабыми. Поэтому легкость и тяжесть [воздаяния] неодинакова. Таким образом, это система наград и наказаний природы. Великий замысел троякого воздаяния. Тот, кто не достиг всеобъемлющего понимания и не познал свет истины, не смогут найти врата (учения)» [Там же].

Буддология

100

Как видно из данного фрагмента, автор разграничил понятие воздаяние на быстрое и долгое, легкое и тяжелое воздаяние. При этом Хуэйюань в приведенном фрагменте для большей убедительности провел параллель между законом троякого воздаяния и легистской системой наград и наказаний, которая стала составной частью ханьского ортодоксального конфуцианства. Он даже назвал ее системой наград и наказаний самой природы/естественности (цзыжань 自然). Смысл вышеприведенного фрагмента можно представить в виде схемы. Характер воздаяния, по мысли Хуэйюаня, зависит от характера реакций сознания человека на события и явления внешнего мира (в частности, какая-либо выгода или вред). Изначально эти реакции (神机) носят неосознанный и автоматический рефлекторный характер, т. е. при виде выгоды человек подсознательно стремится овладеть ею, а при виде вреда, опасности человек также подсознательно стремится отдалиться от опасности. Такие рефлекторные реакции порождают негативную карму и поэтому человек должен отказаться от такого мировосприятия. По мысли Хуэйюаня, человек, стремящийся к благому воздаянию, должен

Вестник БНЦ СО РАН

упреждать актуализацию таких омраченных реакций ума и спокойно, нейтрально реагировать как на выгоду, так и на вред: «Если [какая-либо] выгода или вред возникнут перед глазами, сразу возникает подсознательное стремление добиться выгоды или удалиться от вреда. Этот механизм запускается самостоятельно и он не дожидается сознательного обдумывания. При таком срабатывании без сознательного контроля разума воздаяние приходит в тот же момент (досл. «[за время нужное для] поворота на пятке»). Это одна из граней прижизненного воздаяния, и она никоим образом не касается девяти категорий перерождений» [5, с. 102]. По общему правилу, за благие деяния человек получает богатство и счастье, а за злые деяния – бедность и несчастье. Однако бывает и наоборот: бывает, что благородные и честные люди живут в бедности и страданиях, а дурные и жестокие люди живут в богатстве и славе. Этот случай у Хуэйюаня объясняется следующим образом: «В жизни бывает, что кто-то копит благие дела, но получает несчастье, а кто-то творит жестокости, но получает радость. Схема

Оценочное восприятие-гань [感]

СОЗНАНИЕсинь [心]

Соответствие-дуй [對] между 1 и 2

Явления внешнего мира [事]

Быстрая реакция – су-ин [速應]

Раннее воздаяние - [先报]

Реакция – ин [應]

Медленная реакция –чи-ин [迟應]

Позднее воздаяние - [后报]

Прижизненное воздаяние [现报]

Воздаяние в следующей жизни [生报] Отсроченное воздаяние [后报]

Буддология

101

Все это объясняется тем, что еще не настало время прижизненной кармы, а все еще отзываются предшествующие деяния» [5, с. 103]. В другом фрагменте Хуэйюань отмечает, что «сила, взаимно порождающая счастье и несчастье, определена в давние времена». Этими тезисами Хуэйюань углубил и расширил китайское традиционное понимание концепции воздаяния. Дело в том, что в добуддийский и раннебуддийский период (III–V вв.) развития китайской культуры концепция воздаяния ограничивалась только тем, что можно проверить опытным путем, т. е. опытом текущей жизни: «Мирские учения считают одну жизнь пределом, им не ясно то, что находится за пределами этой одной жизни. То, что вне пределов, им не ясно. Поэтому те, кто ищет принцип-ли, сами себя заключают в рамки зрения и слуха. Так, прежние правители-ваны вникали в сердца народа и постигали все мелочи, считали глаза и уши самым главным» [Там же]. В приведенном фрагменте сочинения «Саньбао лунь» излагается концепция сансары: жизнь человека не ограничивается одной только текущей жизнью, кроме нее есть предыдущая и последующая жизнь, и не одна, а бесчисленное множество жизней. Следует отметить, что в «Саньбао лунь» упоминается Конфуций и его ученики (Чжун Ю, Янь Хуэй и Жань Гэн): «Если суметь объять взором все учение о трояком воздаянии во всей его полноте, то можно будет понять, почему Конфуций не ответил на вопрос Чжун Ю, почему Янь [Хуэй] и Жань [Гэн] казались Конфуцию глупцами. Все это станет понятным». В данном фрагменте упоминается один важный эпизод, описанный в конфуцианском каноне «Луньюй», а именно вопрос ученика Чжун Ю (Цзылу), обращенный к Конфуцию: «[Цзы-лу добавил:] «Я осмелюсь узнать, что такое смерть».

Вестник БНЦ СО РАН

[Учитель] ответил: «Не зная, что такое жизнь, можно ли знать смерть?» («Луньюй», глава 11). То есть Хуэйюань, защищая тезис о кармическом воздаянии, сослался на уклончивый ответ Конфуция на вопрос о смерти и смену темы беседы на проблемы жизни. По всей видимости, эта уклончивость создала у древнекитайского читателя некое чувство недосказанности по данному вопросу. А учение о трояком воздаянии, по мысли Хуэйюаня, должно было восполнить пробел в таком важном вопросе, как проблема смерти. Понятие воздаяния в «Саньбао лунь» тесно связано с термином «цзю пинь»: «Стремление к добру и злу накапливается постепенно. Когда постепенно все это доходит до предела, можно говорить о Девяти категориях. Все, что касается Девяти категорий, не относится к сфере действия прижизненного воздаяния». Китайские переводчики «Саньбао лунь» отмечают, что перевод и интерпретация термина «цзю пинь» представляет значительные трудности, так как он имеет несколько различных значений [3]. Во-первых, при династиях Вэй и Цзинь термин «цзю пинь» имел значение девяти рангов чиновников. Во-вторых, в трактате «Ханьшу» этот термин обозначал девять категорий, на которые подразделялись все люди по уровню просвещенности от совершенного мудреца до простолюдинов и глупцов. В-третьих, «цзю пинь» обозначал девять ступеней святости в различных школах китайского буддизма. Однако, несмотря на все трудности понимания текста «Саньбао лунь», можно сказать, что Хуэйюань смог в определенной степени обосновать истинность учения о прижизненном воздаянии путем перенесения благого воздаяния за деяния текущей жизни в область отдаленного и неподдающегося проверке будущего. Данный пункт является самым слабым в учении о воздаянии: достоверность учения о прижизненном воздаянии можно в принципе проверить на примере своей

Буддология

102

или чужой жизни, тогда как истинность концепции воздаяния в следующей жизни, а также отложенного воздаяния проверить невозможно. Трудности текущей жизни Хуэйюань объяснил как следствие неблагих деяний человека в прошлых перерождениях. Уровень аргументации у буддийского мыслителя оказался намного выше уровня рассуждений Дай Куя, который пытался объяснить все противоречия учения о воздаянии только в узких рамках традиционного китайского мировоззрения.

Вестник БНЦ СО РАН

Хуэйюань расширил временные рамки традиционного понимания закона причинности в прошлое и в будущее и в определенной мере обосновал истинность буддийской концепции причинности. При этом он привлек китайскую добуддийскую концепцию взаимного резонанса гань-ин между сердцем человека и Небом. Сочинение «Саньбао лунь» сыграло значительную роль на раннем этапе адаптации буддийского учения к китайскому социально-культурному пространству.

Примечания I. Сэнъю – ученый-буддист и историограф южнокитайского царства Ци (после 502 г. н. э. – Лян). Династия Ци (479–502 гг.), династия Лян (502–557 гг.). II. Теория об изначальных ци, упомянутая Дай Куем, восходит к сочинению Ван Чуна «Луньхэн» («Весы суждений», глава 7 «У син» 无形). III. Эта шастра была написана индийским монахом Дхармашри, который принадлежал к школе сарвастивадов. Шастра Дхармашри сохранилась только в китайском переводе монаха Самгхадэвы, сделанном по просьбе Хуэйюаня в 384 г. в монастыре Дунлинь сы. Эта шастра состоит из 250 стихов, сопровождающихся прозаическим комментарием, сгруппированным по десяти главам. В нем выделены четыре крупных раздела, соответствующие четырем базовым положениям буддийской догматики (четырем Благородным истинам), – Страдание, Возникновение страдания, Прекращение страдания, Путь, ведущий к полной победе над страданием. IV. Чэнь Нин и многие другие ученые в результате сопоставления фрагментов текста пришли к выводу о том, что под упоминаемой здесь сутрой подразумевается «Шастра о сердце Абхидхармы» («Абхидхарма хридая шастра»). Однако, если это так, то не совсем понятно, почему «Шастра о сердце Абхидхармы» называется у Хуэйюаня сутрой. Литература 1. Буддизм: словарь / ред. Н. Л. Жуковская. – М.: Республика, 1990. – 287 с. 2. Ермаков М. Е. Мир китайского буддизма. – СПб.: Андреев и сыновья, 1994. – 240 с. 3. Чэнь Нин. О разъяснении «учения о прижизненном воздаянии» в сочинении Хуэйюаня «Саньбао лунь». – Режим доступа: http://hk.plm.org.cn/e_book2011/xz-41797.pdf. 4. Фан Литянь. Xуэйюань цзи ци фосюэ [Xуэйюань и его учение о буддизме]. – Пекин: Чжунго жэньминь дасюэ чубаньшэ, 1984. 5. Хунминцзи [«Собрание сочинений, светоч истины распространяющих»] / сост. Сэнъю, пер. Лю Лифу, Ху Юн. – Пекин: Чжунхуа шуцзюй чубаньшэ, 2011. – 352 с. 6. Liebenthal Walter. Shih Huiyuan’s Buddhism as set forth in his Writings // Journal of the american Oriental Society. – 1950. – Vol. 70. – No 4. – Published by: American Oriental Society. – Р. 243–259.

Буддология

103

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 24+94(510)

М. А. Солощева ИНСТИТУТ ПАНЧЕН-ЛАМ В ЭПОХУ ИМПЕРИИ ЦИН: ПОЛИТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ Cтатья посвящена исследованию значения института Панчен-лам в политической жизни тибетского геокультурного ареала в эпоху империи Цин (1644–1912). В рассматриваемый период цинские императоры предпринимали попытки противопоставить авторитет Панчен-лам авторитету Далай-лам. Однако вызвать заметную конфронтацию между Далай-ламами и Панчен-ламами до начала ХХ в. не удавалось, поскольку Панченламы с неизменным упорством противились нарушению принципа «учитель – ученик», определявшего их отношения с главой школы Гелуг – Далай-ламой. Эта позиция способствовала усилению морального авторитета Панчен-лам среди широких масс тибетцев и помогала Панчен-ламам принимать деятельное участие в делах светского правления, занимаясь не только решением внутренних конфликтов, но и представляя интересы Тибета на международной арене. Ключевые слова: Панчен-лама, Империя Цин, Тибет, Далай-лама, Гелуг, тибетский буддизм.

M. A. Soloshcheva THE PANCHEN LAMA INSTITUTE DURING THE QING EPOCH: A POLITICAL ASPECT The paper examines the meaning of the Panchen Lama institute in the political life of the Tibetan geocultural area in the Qing epoch (1644–1912). In the period under study the Qing emperors took efforts to juxtapose the authority of the Panchen Lamas and the Dalai Lamas. However, prior to the 20th century they could not cause any noticeable confrontation because the Panchen Lamas stubbornly opposed breaking of the “teacher-disciple” principle that governed their relations with the head of the Gelug School, the Dalai Lama. This position contributed to the strengthening of moral authority of the Panchen Lamas among the Tibetans and assisted the Panchen Lamas in active participation in secular power issues. Not only did they engage in solution of internal conflicts, but also represented Tibet’s interest on the international arena. Key words: Panchen Lama, Qing Empire, Tibet, Dalai Lama, Gelug, Tibetan Buddhism.

Д

анная статья посвящена актуальному вопросу истории Тибета в эпоху империи Цин (1644–1912) – значению института Панчен-лам в политической жизни тибетского геокультурного ареала. Актуальность темы определяется рядом причин: во-первых, статус Тибета по настоящее время является одним из наиболее обсуждаемых внутренних вопросов КНР, имеющих международный резонанс; во-вторых, сложившаяся в

Тибете уникальная система управления, созданная на его территории при помощи внешних сил (монголов и маньчжуров), настолько сложно объяснима с точки зрения современных правовых понятий и терминов, что ученые все еще не пришли к единому мнению о статусе Тибета в составе империи Цин; в-третьих, границы империи Цин практически полностью совпадают с границами современной КНР, поэтому политика маньчжурского

СОЛОЩЕВА Мария Алексеевна – кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник Центра азиатских и африканских исследований (НИУ ВШЭ). E-mail: mary1685@mail.ru.

Буддология

104

двора в отношении присоединенных земель заслуживает детального изучения. Целью исследования является изучение института Панчен-лам – второй по важности линии перерождений так называемой «Желтой веры» – традиции тибетского буддизма Гелуг [I] в период с 1642 по 1911 г. Хронологические рамки исследования обусловлены особой ролью, которую Панчен-ламы играли в политической жизни Тибета, начиная с установления контактов с первыми маньчжурскими императорами и до Синьхайской революции, положившей конец цинской империи. Рассматриваемый период – более двух с половиной веков – имеет внутреннюю логику, опирающуюся на ключевые исторические факты: вхождение Тибета в состав государства Гушихана в 1642 г. и передача власти в нем Далай-ламе V; освобождение Тибета от джунгаров в 1720 г. и водворение в Лхасу Далай-ламы �� VII�� при помощи маньчжуро-монгольско-китайских войск; мятеж кукунорского князя Лобсан-Дандзина 1723–1724 гг., изменивший геополитическую ситуацию в регионе, в частности приведший к существенным изменениям границ населенных тибетцами территорий; междоусобная война в Тибете 1727– 1728 гг. и возникновение там института амбаней – цинских наместников и некоторые другие эпизоды тибетской истории рассматриваемого периода. Наряду с хронологической парадигмой исследования, нами используется матрица политического анализа, позволяющего рассматривать институт Панчен-лам в двух аспектах: внешнеполитическом и внутриполитическом. Автор ставит перед собой следующие исследовательские задачи: – Осуществить исторический анализ отношений духовных лидеров буддистов Далай-лам и следующих за ними в духовной иерархии Панчен-лам, показав роль этих отношений в политической сфере жизни тибетского общества. – Исследовать воздействие цинского

Вестник БНЦ СО РАН

двора на роль и значение Панчен-лам в тибетском обществе. – Провести анализ деятельности Панчен-лам с точки зрения персональной роли некоторых из них в истории Тибета, выделив фигуры таких влиятельных иерархов, как Панчен-лама �� VI�� Лосан Пэлдэн Еше (1738–1780) [II] и Панчен-лама IX Тубтэн Чойкьи Ньима (1883–1937). Источниковедческая основа исследования представлена в первую очередь китайскими источниками, включающими собрания секретных донесений императорам с их собственноручными резолюциями, памятниками традиционной китайской историографии и биографиями Панчен-лам [2; 6; 7; 9; 25]. В работе использованы англоязычные источники, составленные побывавшими в Тибете в течение изучаемого периода европейцами [18]. Наряду с источниками в работе использованы современные исследования на китайском, русском и европейских языках. Главная идея современных ученых по рассматриваемому вопросу заключается в том, что через тибетских духовных лидеров цинский двор стремился оказывать влияние как на самих тибетцев, так и на монголов. Исследователи подчеркивают важную роль буддизма при дворе империи Цин и особые отношения, которые в связи с этим складывались между императорским двором и верховными иерархами: Далай-ламами и Панчен-ламами [5, с. 77; 8, с. 151–177; 13, с. 20; 15, с. 244–245]. В ряде исследований рассматриваются отношения некоторых Панчен-лам с другими политическими деятелями [1; 8; 12; 16; 17; 20–23 и др.]. В то же время, как в отечественных, так и в европейских исследованиях нет специальных работ, посвященных политической и дипломатической деятельности Панчен-лам в период правления цинской династии. Новизна данной статьи состоит в том, что в ней осуществлена систематизация информации о деятельности Панчен-лам

Буддология

105

в политической сфере, внутритибетской и внешнеполитической. Политическая деятельность Панчен-лам (середина XVII�� – середина XVIII в.) Начиная с середины XVII�� в. Панчен-ламы, будучи вторыми по влиянию иерархами доминирующей в буддистском мире школы Гелуг, привлекались как монгольскими, так и цинскими правителями для разрешения конфликтных политических ситуаций, причем как внутриполитического, так и внешнеполитического (применительно к Тибету) характера. Современные китайские исследователи подчеркивают важную роль, которую сыграл Панчен-лама IV�� в разрешении конфликта предводителя хошутов Гуши-хана (1582–1654) с тибетским Цзанпа-ханом. Последний, вняв советам Панчен-ламы, отказался от вооруженной борьбы, что положило конец многолетнему конфликту и в итоге привело к объединению Тибета в 1642 г. в составе государства Гуши-хана [23, c. 27, 28]. В 1704–1705 гг. Панчен-лама V�� выступил в роли посредника в маньчжурско-джунгарском конфликте, а также предпринимал неоднократные попытки примирить стороны в таких безнадежных ситуациях, как, например, конфликт регента Сангье Гьяцо (1653–1705) с главой хошутских монголов в Центральном Тибете Лхавсан-ханом. В 1717–1718 гг. он вел переговоры с предводителями вторгшегося в Тибет джунгарского войска, обращаясь к захватчикам с призывами прекратить кровопролитие. Вопреки расхожему мнению, тиражируемому во многих популярных изданиях, император Канси (кит. 康熙, правл. 1661–1722) на самом деле не стремился к присоединению Тибета к своей империи. Стремясь избежать обременительных военных затрат, неизбежных при завоевании Тибета, он делал упор на, говоря

Вестник БНЦ СО РАН

современным языком, «мягкую силу», стремясь утвердить свое влияние в Тибете невоенными средствами. Источники указывают, что институт Панчен-лам рассматривался им как важный фактор политической стабильности в Тибете [2, цз. 91, л. 17а; 6, с. 186, 187]. Однако под влиянием объективных обстоятельств, вызванных джунгарским вторжением в Тибет, он был вынужден применить военную силу, направленную на изгнание джунгаров с тибетских территорий. В связи с этими событиями в 1719 г. Панчен-лама обращался V�� к 14-му маньчжурскому принцу Юньти (1688–1756), который вел в Тибет цинскую армию, чтобы освободить его от джунгарских завоевателей, с призывами не проявлять излишней жестокости, подчеркивая тем самым свою политическую лояльность по отношению к китайскому императору. Начиная с момента ввода цинских войск в Тибет в 1720 г. маньчжурские императоры стали принимать непосредственное участие в формировании новой системы управления в Тибете. После 1720 г. император Канси, а затем его преемник Юнчжэн (кит. 雍正, правл. 1678–1735) рассматривали разные кандидатуры на пост светского правителя Тибета. В донесении императору от его уполномоченных чиновников на местах говорилось, что джунгары по-прежнему стремятся вернуться в Тибет, Далай-лама еще молод, а Панчен-лама стар, страна находится в разрухе, и при таком положении вещей для поддержания порядка требуется военная опора [19, с. 93]. Оба духовных лидера в их глазах обладали достаточным авторитетом для управления Тибетом. Поскольку Панчен-лама был слишком стар, а Далай-лама чересчур молод, император предпочел создать совет министров (тиб. кашаг), в состав которого вошли представители знатных тибетских семей. Как видно из этого примера, Панчен-лама вполне мог получить из рук императора полномочия верховного светского правителя всего Тибета.

Буддология

106

Если верить источникам, помехой этому был только его почтенный возраст. В 1728 г. Панчен-лама V во время междоусобного конфликта в Тибете, произошедшего после вывода цинских войск из Лхасы (1725 г.), выступал в качестве посредника между противоборствовавшими группами местной знати в Гьянцзе. Он склонил стороны к перемирию, убедив их дождаться решения цинского императора [12, с. 91]. После междоусобной войны 1727–1728 гг. вновь встал вопрос о необходимости совершенствования системы управления Тибетом. Дискредитировавший себя родственными связями с заговорщиками, Далай-лама был отстранен от власти и отправлен в ссылку. Вместо него уполномоченные чиновники в Лхасе предлагали императору Юнчжэну подыскать другого уважаемого ламу, уже не столько для участия в делах светского правления, сколько для осуществления духовного управления Тибетом. Подразумевалось, что таким кандидатом мог быть в первую очередь Панчен-лама. Юнчжэн ответил, что он не считает правильным отправлять Панчен-ламу в Уй, так как раньше Далай-ламе уже случалось отсутствовать на территории Уй более десяти лет, но он все равно оставался хутухтой, управлявшим всеми монастырями этих земель [3, с. 447, 448]. Так император утвердился в решении о разделении Тибета на сферы влияния: Далай-лама сохранил за собой управление областью Уй, а Панчен-лама – Цзан. В лице Панчен-ламы цинский двор хотел создать противовес Далай-ламе, чтобы в руках одного лидера не сосредоточивались слишком большие власть и влияние. Для увеличения авторитета Панчен-ламы �� V�� император принял решение о передаче тому в управление еще более обширных территорий. 28 октября 1728 г. генерал Чжаланга (кит. 查朗阿) зачитал Панчен-ламе императорский указ о даровании ему земель от Цзан до Кайласа (включая Лхацэ, Пунцоглин, Нгамрин, Цзонка, Тидрон и Нгари Кор-

Вестник БНЦ СО РАН

сум). Панчен-лама ответил вежливым отказом, подчеркнув, что имеющихся денежных средств ему достаточно, тогда как возраст уже не позволяет заниматься делами управления такой большой территорией. После уговоров иерарх принял Лхацэ, Пунцоглин и Нгамрин, составлявшие лишь незначительную часть предлагавшихся ему земель [Там же, с. 453, 454; 19, c. 154; 25, с. 90–91]. Панчен-лама VI Лосан Пэлдэн Еше продолжил практику своих предшественников оказывать влияние на внешнюю политику: в 1748 г. во время непальскогуркхского конфликта он отправил своего представителя к правителям противоборствующих сторон, тем самым облегчив переход к мирным переговорам [12, с. 91]. Первые англо-тибетские политические контакты: миссия Джорджа Богля В 1771 г. Лосан Пэлдэн Еше принял непосредственное участие в разрешении бутанско-индийского конфликта, обратившись к бутанскому правителю ДебРадже Шидару с советом освободить взятого в плен местного индийского раджу. Деб-Раджа Шидар отпустил пленника и прислал в Тибет гонцов с подарками и сообщением о том, что пленник был освобожден. Конфликт, однако, исчерпан не был – в него вмешался английский генерал-губернатор Индии Уоррен Гастингс (1732–1818), к которому успели обратиться родственники плененного раджи. Когда английские войска, освободив захваченные Бутаном территории, заняли также часть территории самого Бутана, Деб-Раджа Шидар обратился к Панченламе с просьбой о посредничестве в переговорах, на этот раз с англичанами. С аналогичной просьбой обратились к иерарху и послы, присланные непальским правителем, имевшим дружественные отношения с Деб-Раджой Шидаром [1, с. 249, 250].

Буддология

107

В 1774 г. Лосан Пэлдэн Еше направил своего представителя к англичанам, обращая их внимание на то, что Бутан – зависимая от Тибета территория, и поэтому, действуя от лица несовершеннолетнего Далай-ламы, он заступается за Деб-Раджу Шидара и просит отнестись к нему со снисхождением. Панчен-лама обратился к Уоррену Гастингсу с просьбой вывести войска из Бутана, приведя религиозные и политические аргументы. По мнению Панчен-ламы, вывод английских войск не только соответствовал бы буддийским понятиям о непричинении вреда, но и обеспечил бы доброе отношение к англичанам со стороны Тибета, по отношению к которому Бутан находился в зависимом положении [18, с. IXVIII, 1–3]. В установлении отношений с Тибетом (а через него и с империей Цин) англичане были заинтересованы больше, чем в подчинении Бутана. Поэтому заключенный в 1774 г. мирный договор между Ост-Индской компанией и Бутаном соответствовал пожеланиям тибетского иерарха. Стремясь установить британско-тибетские отношения, генерал-губернатор Индии отправил в Тибет своего посланника Джорджа Богля (1746–1781), который должен был добиться от Панчен-ламы заключения договора об установлении торговых отношений. Примечательно, что в одном из писем генерал-губернатора Индии Панчен-лама именовался правителем Тибета [Там же, с. 6], что свидетельствовало как о недостаточной информированности англичан о ситуации в Тибете, так и о высоком международном авторитете Панчен-ламы. Миссия Джорджа Богля носила, очевидно, не только политический, но и разведывательный характер. Богль получил инструкции собрать как можно более полную информацию о Тибете, включая сведения о системе его административного управления, инфраструктуре, о населении и его нравах, образовании и

Вестник БНЦ СО РАН

науке. Не удивительно, что второе послание Панчен-ламы стало для англичан неприятной неожиданностью. Дело в том, что Лосан Пэлдэн Еше ответил категорическим отказом принимать кого-либо в Тибете, сославшись на эпидемию оспы, а также на запрет цинского императора на въезд иностранцев на территорию Тибета без его Высочайшего позволения [Там же, с. 44–47]. Все же Богль, находившийся в этот момент в Бутане, отправил еще одно письмо Панчен-ламе, в котором намекал, что отказ его принять может послужить поводом для конфликта с ОстИндской компанией. В итоге Панчен-лама, обсудив ситуацию с правящими кругами в Лхасе, позволил Боглю приехать в свою резиденцию в Ташилунгпо, где неоднократно беседовал с ним. Всякий раз в ходе этих бесед Лосан Пэлдэн Еше подчеркивал, что ни торговых, ни какихлибо официальных отношений с англичанами он установить не вправе не только потому, что не является правителем Тибета, но также по причине того, что власть над Тибетом принадлежит императору, и лишь цинский правитель может допускать или не допускать в Тибет иностранцев [Там же, с. 83–89]. Панчен-лама проявил себя как искусный дипломат, пообещав Боглю всевозможное содействие в получении разрешения на въезд в Пекин, отговорив его ехать в Лхасу ввиду бесперспективности общения с воспринимавшим его как шпиона регентом, а также обратив его внимание на то, что ситуация может измениться в пользу англичан, когда через несколько лет Далай-лама достигнет возраста вступления на престол. По существу, миссия Богля провалилась, поскольку официального приема в Лхасе не состоялось, а об установлении торговых отношений не могло идти речи. Единственным результатом миссии стало строительство неподалеку от Калькутты буддийского монастыря, который был возведен на берегу Ганга несколько лет спустя в соответствии с договорен-

Буддология

108

ностью Богля с Панчен-ламой [18, c. 134, 138]. Богль уехал из Тибета, не достигнув поставленной перед ним цели, но с чувством восхищения и глубокой привязанности к Панчен-ламе, который произвел на него неизгладимое впечатление своим умом, мирным добрым нравом, открытостью и знаниями, о чем английский дипломат не стеснялся докладывать в официальных донесениях [Там же, c. 132, 133]. Произведя максимально благоприятное впечатление на английского дипломата, приняв его без позволения императора Цяньлуна, Панчен-лама, тем не менее, не только не вызвал Высочайшего гнева, но и получил полное одобрение императора, отправив ко двору донесения, где он объяснял причины своих действий. Несколькими годами спустя он был приглашен ко двору. По некоторым свидетельствам, во время своих встреч с императором Панчен-лама рекомендовал ему рассмотреть возможность установления дружеских отношений с англичанами, хотя многие исследователи полагают эти сведения не вполне достоверными [14, c. 109–111; 20, c. 9–12]. Независимо от того, было это на самом деле или нет, сам факт упоминания этого в источниках говорит о чрезвычайно высоком авторитете Панчен-ламы в сфере международных отношений. В противном случае сама мысль о том, что он мог что-либо советовать императору в сфере международных отношений, кажется абсурдной. Панчен-ламы во внешней политике Тибета в XIX – начале XX в. В 1841–1842 гг. во время вторжения в Тибет догров Панчен-лама VII�� выступил в несколько необычной для своего статуса роли организатора освободительной борьбы. В этом международном конфликте он полностью встал на сторону соотечественников, мобилизовав тибетцев с подвластной ему территории

Вестник БНЦ СО РАН

для организации обороны и снабжения действовавших на границе тибетских войск. Когда в результате этих действий догры были отброшены от границ Тибета, Панчен-лама выделил 1500 лянов серебра для помощи раненым и 11000 кхал [III] зерна для тибетского войска. Действия Пэлдэн Тэнпэ Ньима были высоко оценены в Пекине. Был даже издан специальный благодарственный приказ, в котором Панчен-ламе к титулу «Эрдени» было даровано добавление «распространяющий благодетельное влияние и умиротворяющий границы» (кит. «宣化绥疆») [10, c. 1318–1322]. Именно тогда, в 1844 г. из Пекина последовало предложение Пэлдэн Тэнпэ Ньима занять пост регента при малолетнем Далай-ламе XI. Соблюдая этикет, Панчен-лама пробыл на этом посту несколько месяцев, а затем от него отказался. Тем самым он ясно дал понять, что уважает волю императора, но при этом столь же высоко ставит тибетскую традицию, согласно которой духовным и светским правителем Тибета считался Далай-лама [12, с. 92]. Практически на протяжении всего XIX в. авторитет Панчен-лам в сфере международных отношений, также как в духовной и административной сфере, находился на максимально высоком уровне. Отчасти это объяснялось не только личными качествами Панчен-лам, их приверженностью традиционной буддийской этике и искреннему желанию служить своему народу, но и объективными обстоятельствами: в XIX в. большинство Далай-лам уходили из жизни в юношеском и даже детском возрасте [IV]. В конце XIX в. в истории Тибета вновь появились англичане. На этот раз они повели себя не как гости, а как завоеватели. За период с 1888 по 1906 г. англичане дважды вторгались в «Страну снегов». Тибет был вынужден подписать неравноправные договоры с англичанами ]. Тибет рассчитывал [�� V�� получить военную помощь от цинских императоров, обратившись к ним с соответствующей

Буддология

109

просьбой. Однако Цинская империя находилась в состоянии глубокого кризиса и была не в состоянии оказать Тибету военную помощь. Оставшись без поддержки, тибетцы не смогли организовать эффективную оборону, и во время второго вторжения англичан в 1903–1904 гг. Далай-лама XIII Тубтэн Гьяцо (1876– 1933) вынужден был бежать из страны. Во время его пребывания в изгнании в Монголии в 1904–1906 гг. роль светского и духовного лидера Тибета перешла к Панчен-ламе IX�� Тубтэн Чойкьи Ньима (1883–1937), который был доставлен в сопровождении английских войск в Калькутту для переговоров. В 1906 г. он получил от британских властей предложение «занять тибетский престол». Панчен-лама от него отказался, следуя примеру своих предшественников, которым делались аналогичные предложения цинским двором. Поведение Тубтэн Чойкьи Ньима в данном конфликте напоминает поведение Лосан Пэлдэн Еше, который, не претендуя на всю полноту власти в Тибете, все же вел переговоры с англичанами по своему усмотрению, стараясь, чтобы это не выглядело своеволием в глазах маньчжурского императора и не оскорбляло достоинство юного Далайламы VIII�� . По возвращении из Калькутты Тубтэн Чойкьи Ньима отправил императору отчет о своей поездке и достигнутых договоренностях, продолжив при этом общение с британскими властями. Осенью 1906 г. Панчен-лама принял генерала О’Коннера и обратился к нему за военной поддержкой, на этот раз против китайской армии на случай ее вторжения в Тибет [17, с. 90–93]. Тубтэн Чойкьи Ньима проявил себя как искусный дипломат, поддерживая многосторонние союзнические отношения и стараясь не заводить внешнеполитических врагов. Ему удалось убедить в своем расположении как англичан, так и цинских императоров. Неудивительно, что в 1906 г. англичане, а некоторое время спустя (после отъезда Далай-ламы в Ин-

Вестник БНЦ СО РАН

дию в 1909 г.) цинский император предложили Тубтэн Чойкьи Ньима принять на себя верховную власть над Тибетом. Вновь, как это уже неоднократно было в истории Тибета, Панчен-лама отказался от обоих предложений. Своим поведением он вновь подтвердил верность тибетской буддийской духовной иерархии, отводившей верховенство Далай-ламе, а ему, Панчен-ламе – роль второго плана. Дальнейшая деятельность Панченламы IX выходит за хронологические рамки данной статьи. Отметим, однако, что именно в XX в. китайская политика «разделяй и властвуй», которую императоры проводили в отношении Далай-ламы и Панчен-ламы, принесла, наконец, результат. В 1923 г. Панчен-лама IX�� уехал в Китай, где стал выступать за присоединение к нему Тибета. После того, когда Далай-лама XIV покинул в 1959 г. Тибет, найдя политическое убежище в Индии, Панчен-лама Х Чойкьи Гьялцэн (1938–1989) стал ключевой фигурой, которая связала китайцев с традиционным тибетским обществом. Следуя тибетской традиции, Чойкьи Гьялцен старался в своей политической деятельности исходить из буддийских представлений о необходимости решать все вопросы мирным путем [11]. Заключение На протяжении всего периода правления династии Цин духовное лидерство обоих иерархов тибетского буддизма – Далай-ламы и Панчен-ламы поддерживалось цинскими императорами. Наряду с духовным авторитетом Далай-ламы, маньчжурские правители признавали авторитет Панчен-ламы, оказывая аналогичные знаки внимания и уважения. Происходило это как по причине очевидного религиозно-культурного влияния лам в Тибете и за его пределами, так и из-за вытекающей из этого факта возможности использования их влияния на политическую обстановку в регионе.

Буддология

110

При династии Цин положение Панчен-лам в Тибете было стабильно прочным. Более того, цинские императоры делали попытки противопоставить авторитет Панчен-лам авторитету Далай-лам и даже выдвинуть их на первое место. Однако вызвать заметную конфронтацию между Далай-ламами и Панчен-ламами до начала ХХ в. не удавалось, поскольку Панчен-ламы с неизменным упорством противились нарушению принципа «учитель – ученик», определявшего их отношения с главой школы Гелуг – Далай-ламой. Эта позиция способствовала усилению морального авторитета Панчен-лам среди широких масс тибетцев и помогала Панчен-ламам принимать деятельное участие в делах светского правления, занимаясь не только решением внутренних конфликтов, но и представляя интересы Тибета на международной арене. Когда этого требовали обстоятельства, Панчен-ламы брали на себя ответственность за принятие важнейших международных политических решений.

Вестник БНЦ СО РАН

Речь идет именно о принятии на себя ответственности, без того, чтобы принимать на себя титулы и полномочия, традиционно не свойственные Панченламам. Они уклонялись ото всех предложений, которые могли бы поставить их в равное или более высокое положение, чем то, которое традиционно занимали Далай-ламы. Приверженность принципу решения любых конфликтов мирным путем наряду с неукоснительным следованием тибетскому буддийскому моральному канону и принципам школы Гелуг обеспечивали Панчен-ламам, с одной стороны, поддержку и союзнические отношения с цинскими императорами, которые нередко полагались на них как на проводников цинской политики в Тибете. С другой стороны, Панчен-ламы пользовались неизменным уважением тибетцев, которые видели в них, наряду с Далай-ламами, гарантов духовной, политической и социальной стабильности Тибета.

Примечания I. Основателем школы Гелуг является Цзонхава (1357–1419), племянник которого Гэдундуб (1391–1447) стал первым в линии перерождений Далай-лам. Школу также называют «Желтым учением» или «Желтой верой» из-за цвета традиционного головного убора. II. Существуют расхождения в вопросе нумерации Панчен-лам. При жизни титул «Панчен-лама» получил четвертый, по счету более поздней традиции, Панчен-лама Лосан Чойгьи Гьялцен (1570–1662). Таким образом, в некоторых источниках Лосан Пэлдэн Еше фигурирует как Панчен-лама , а в некоторых – как Панчен-лама VI�� III�� . В данной статье мы следуем нумерации более поздней традиции. III. Тиб. Khal – тибетская мера веса сыпучих тел, равная 13–14 кг зерна. IV. В XIX в. возраст Далай-лам не превышал 21 года: Далай-лама IX (1806–1815); Далайлама X (1816–1837); Далай-лама XI (1838–1856); Далай-лама XII (1856–1875). Официально все они умирали естественным образом, однако в народе бытовало мнение, что они были жертвами заговоров знати, которая стремилась таким образом удержать в своих руках политическую власть. V. Подробно об этом см.: П. К. Козлов [4]. Источники и литература 1. Беспрозванных Е. Л. Лидеры Тибета и их роль в тибето-китайских отношениях XVII– XVIII вв. – Волгоград: Изд-во Волгоград. гос. ун-та, 2001. – 356 с. 2. Высочайше утвержденные генеалогические таблицы и биографии князей Внешней

Буддология

111

Вестник БНЦ СО РАН

Монголии и Туркестана (Цинь дин вай фань мэн гу хуэй бу ван гун бяо чжуань). Ксилографическое издание, рукописный фонд библиотеки Восточного факультета СПбГУ, шифр Xyl F-11. Цз. 91. 3. Исследование отношений китайского правительства с Тибетом начиная с династии Юань (Юань и лай си цзан ди фан юй чжун ян чжэн фу гуань си янь цзю) / Дордже Цетен, Дэн Жуйлин, Чэн Цинъин, Чжан Юн, Чжу Циюань. – Пекин: Китайская тибетология, 2005. – 1331 с. 4. Козлов П. К. Английская экспедиция в Тибет // Исторический вестник. – № 5. – Спб., 1907. – С. 522–539. 5. Мартынов А. С. Статус Тибета в XVII–XVIII веках. – М.: Наука, 1978. – 287 с. 6. Материалы из цинских «правдивых записей» по истории тибетского народа (Цин ши лу цзан цзу ши ляо). T. 1. – Лхаса: Тибетское народное изд-во, 1982. – 572 с. 7. Собрание тайных донесений на китайском языке с резолюциями императора Юнчжэна (Юн чжэн чао хань вэнь чжу пи цзоу чжэ хуэй бянь). T. 1–40. – Нанкин: изд-во древней литературы Цзянсу, 1989–1991. 8. Успенский В. Л. Тибетский буддизм в Пекине. – СПб.: НП-Принт, 2011. – 367 с. 9. Цзян Пин. Комментированные биографии Панчен-эрдэни (Бань чань э эр дэ ни пин чжуань). – Пекин: Китайская тибетология, 1998. – 193 с. 10. Чжан Юйсинь. Исследования документов по управлению Тибетом в эпоху Цин (Цин чао чжи цзан дянь чжан янь цзю). Т. 1–3. – Пекин: Китайская тибетология, 2004. – 1513 с. 11. A Poisoned Arrow: The Secret Report of the 10th Panchen Lama. – London: Tibet Information Network, 1997. – 315 p. 12. Chen Bai-ping. The Panchen’s function in the Management of Tibet in Qing Dynasty // National Research in Qinghai. – 2006.– Vol. 17. – № 2. – P. 89–93. 13. Farquhar D. M. Emperor as Bodhisattva in the Governance of the Ch’ing Empire // Harvard Journal of Asiatic Studies. – 1978.– Vol. 38. – № 1. – P. 5–34. 14. Hedin S. Jehol: City of Emperors. – Varanasi: Pilgrims Publishing, 2002. – 278 p. 15. Hevia J. Lamas, Emperors, and Rituals: Political Implications in Qing Imperial Ceremonies // The Journal of the International Association of Buddhist Studies. – 1993.– Vol. 16. – № 2. – P. 243–278. 16. Jagou F. A Pilgrim’s progress: the peregrinations of the 6th Panchen Lama // The History of Tibet. Vol. 3. / еd. by A. McKay. – London; New York: Routledge Curzon, 2003. – P. 419–433. 17. Jagou F. Le 9e Panchen Lama (1883–1937): Enjeu des relations Sino-Tibetaines. – Paris: Ecole francaise d’Extreme-Orient, 2004. – 431 p. 18. Markham C. R. Narratives of the Mission of George Bogle to Tibet, and of the Journey of Thomas Manning to Lhasa. – L.: Trubner and Co., 1876. – CLXI, 354 p. 19. Petech L. China and Tibet in the Early XVIIIth Century: History of the Establishment of Chinese Protectorate in Tibet. 2nd, revised ed. – Leiden: Brill, 1972. – 309 p. 20. Schuyler Cammann. The Panchen Lama’s Visit to China in 1780: An Episode in Anglo-Tibetan Relations // The Far Eastern Quarterly. – 1949. – Vol. 9. – № 1, . – P. 3–19. 21. Surkhang W. G. Tibet: The Critical Years (Part II) “The 6th Panchen Lama” // The Tibet Journal. – 1983. – Vol. 8. – № 1. – P. 20–29. 22. Teltsher K. The High Road to China: George Bogle, the Panchen Lama and the First British Expedition to Tibet. – L.: Bloomsbury Publishing PLC, 2006. – 336 p. 23. Xing Quan-cheng. The important role played by the fourth Panchen Lama in Early Contact between Tibet and Central Government // The Journal of Qinghai Nationalities University. – 2011. – Vol. 37. – № 1. – P. 27–31. 24. Ya Hanzhang. The Biographies of the Dalai Lamas. – Beijing: Foreign Languages Press, 1993. – 442 p. 25. Ya Hanzhang. The Biographies of Tibetan Spiritual Leaders Panchen Erdenis. – Beijing: Foreign Language Press, 1994. – 415 p.

Буддология

112

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 294.3

Д. С. Жамсуева ДАЦАНСКИЕ КОМПЛЕКСЫ АГИНСКИХ МОНАСТЫРЕЙ: СПЕЦИФИКА И ТРАДИЦИЯ В статье рассмотрена планировочная структура дацанских комплексов агинских монастырей, ландшафтное оформление, а также состав и форма поселения ламского поселка. Ключевые слова: буддизм, буддийская община, дацаны, символика, ламы, священная роща, планировка.

D. S. Zhamsueva DATSAN COMPLEXES OF AGA MONASTERIES: SPECIFICS AND TRADITION The planning structure of the complexes of Aga’s datsans, their landscape design, and also the composition and form of the lamas’ settlement are considered in the article. Key words: Buddhism, Buddhist community, datsans, symbolics, lamas, sacred grove, planning.

А

гинские дацаны входили в число наиболее значительных монастырей Забайкалья и составляли определенную и значимую часть бурятской культуры. В XIX – начале XX в. они были центром религиозной, культурно-просветительской, научной, общественной жизни. И сегодня сохранившиеся здания из сложного градостроительного комплекса Агинского, Цугольского дацанов, его главные храмы, священная роща, несмотря на многочисленные утраты, поражают величием, гармоничностью, самобытным архитектурным зодчеством. В основе архитектурно-планировочной структуры дацана традиционно лежит прямоугольник или квадрат, в центре которого располагается главный храм, ориентированный главным входом на юг. Главенствующее и несколько обособленное положение храма с подчеркнуто высокой каменной оградой, с красивыми, хорошо декорированными южными воротами, второстепенными – на восточ-

ной и западной сторонах. С внешней стороны стены располагались субурганы, здания богословских школ, аймачные сумэ, печатни, склады ксилографических матриц для печатания книг и культовых изображений и другие хозяйственные помещения. Планировка расположения храмов на площади внутри монастырской стены в каждом дацане решалась по своему. Вместе с тем цокчен – соборный храм – обычно располагался в центре. Другие объекты вокруг него размещались без определенного порядка, и среди них: сумэ, чжаганы-кухни, где готовились чай и пища для лам во время хуралов; чодганы – помещения, где изготовлялись балины, дурма и прочие жертвенные объекты для больших хуралов; субурганы, амбары для культового инвентаря, в частности для масок, костюмов мистерии цам, атрибуты для круговращения Майдари. Центральное размещение цокчена должно быть непреложным, так как по

ЖАМСУЕВА Дарима Санжиевна – кандидат исторических наук, доцент, старший научный сотрудник отдела философии, культурологии и религиоведения ИМБТ СО РАН. E-mail: darisan@rambler.ru.

Буддология

113

буддийским представлениям соборный храм – это основной архитектурный элемент комплекса. Понятие центра и четырех сторон света положило начало ориентации главных сооружений. Такое размещение не случайно. Оно обусловлено тем, что канонические буддийские тексты связывают четыре стороны света с четырьмя событиями жизни Гаутамы. Восток символизирует рождение, юг – просветление, запад – пропаганду учения, север – нирвану. И этому направлению, как мы можем наблюдать, отдается предпочтение при планировке Агинского дацана: на востоке размещается сумэ Джуд, на юге – Дуйнхор, на западе, символизирующем пропаганду учения, – школы Манба и Чойра, на севере – Майдари. В отношении природно-географической среды и выбора места для строительства дацанов были определенные правила и требования. Они предписывали следующее: «на востоке – широко простирающееся открытое пространство, на юге – валуны, на западе – выпуклая поверхность, а на севере – гора наподобие задрапированной занавеси... Вдоль реки в южном направлении должны быть заросли зелени, необходимо, чтобы вода не образовывала водоворотов» [12, пер. в рукописи, с. 29]. Монастырь должен быть хорошо виден издалека и построен в согласии с окружающей средой, для монастыря выбирается изолированное место, которое должно служить видимым знаком полной отрешенности монастыря от мира и всего мирского. «Посещенные экспедицией дацаны, равно как и большинство других, расположены в местах, выделяющихся своей живописностью. Дацаны располагаются преимущественно в котловинах, защищенных от ветров, поблизости реки или озера: так, Гусиноозерский дацан расположен близ Гусиного озера, Агинский на р. Аге, Цугольский на р. Онон» [7, с. 25]. Также существует обряд выбора места для постройки храма. В Монго-

Вестник БНЦ СО РАН

лии, например, при определении места для монастыря хамбо-гегена в районе Улясатуя в 1879 г. из Урги приехала группа астрологов, в течение месяца занимавшаяся гаданиями и молебствиями. А. М. Позднеев замечает, что ламы считают это чрезвычайно трудным и важным делом, поскольку должны совпадать все астрологические приметы. Гадателями же определялось не только время начала постройки, точный день и время суток, но и где лучше брать материалы для строительства. После того, как определилось место вырубки древесины для здания, ламы выезжали на место вырубки в начале месяца, затем с 1 по 15 число молились и совершали ритуалы: испрашивали разрешение на вырубку леса у гения этой местности и просили духов деревьев переселиться, чтобы те не остались без крова (т. е. на постройку храмов шли деревья, оставленные духами). После этого заготовленную древесину свозили к месту закладки кумирни. В день закладки производился ритуал освящения места и просьба к божествам о покровительстве и об изгнании злых духов над местами. После этого окончательно определялось место постройки храма, т. е. проводились границы строительства [9, с. 19, 20, 22, 23]. Центральный храм всегда был выше других храмов на один или два этажа. Все храмы дверями ориентированы на юг, на северной стене храмов окон нет. Иногда применялась имитация окон, например в Агинском и Цугольском цокчен-дацане. Входная дверь в цокчен обычно трехстворчатая, причем центральная дверь служила входом только для лам. Аймачные сумэ обычно располагались в общем храмовом комплексе. С конца XIX и особенно в начале XX в. верховная администрация буддийской церкви ввела новый порядок постройки аймачных сумэ – за пределами общей монастырской ограды, на расстоянии 500 и более метров. В отличие от предыдущих дуганов, которые относились к ведомству всего прихода,

Буддология

114

аймачные сумэ считались «частными» храмами определенного прихода – приходского аймака. За пределами храмового комплекса размещались огороженные усадьбы лам с различными жилыми и хозяйственными строениями, строительство которых началось с возведением дацанов. Из материалов бурятского права известно, что лама мог иметь свою юрту, скот, надел из общинной земли, имущество, деньги [10, с. 109]. До 1853 г. из общинных земель ламам отводились участки поблизости от дацана, если они жили в дацане или вблизи от него, но в своих юртах. «Положение 1853 г.» предусматривало отвод земли для всего дацана безраздельно, но по количеству лам и должностному принципу – чем выше должность, тем выше земельный надел: «для хозяйства же дацанов прилаживать из прилегающих к ним земель количество сообразное с числом лиц, находящихся в них по штату, полагая на ... ширетуя – 200, ламу – 60, бандия – 30, хуварака – 15 десятин» [4, ф. 821, оп. 133, д. 409а, л. 136]. Форма поселений в ламском поселке представляла традиционную организацию расселения, основанную на принципе разделения по родам, где центральное место занимали аймачные сумэ в окружении жилищ лам. По данным ревизии А. Позднеева, в начале XX в. наиболее значительными по численности лам и хувараков были Гусиноозерский, Цугольский, Агинский, Цонгольский и Анинский дацаны. Агинский дацан на этот период, по описанию А. Термена, был одним «из самых богатых, если не первый по богатству. Имел около 1500 лам, дацан этот, скорее всего, представляет весьма солидное селение со множеством хороших построек» [11, с. 32]. Цугольский дацан, по описанию очевидца, представлялся «с внешней стороны ничуть не меньше, например, города Селенгинска... обширность его можно

Вестник БНЦ СО РАН

определить потому, что по исчислению старосты Цугольского дацана общее число частных недвижимых имуществ его определяется в 356 дворов, не считая причислившихся к дацану 8 русских, еврейских и китайских лавок, а равно несколько десятков дворов бурят, занимающихся здесь главного разного рода мастерствами и ремеслами» [3, ф. 44, оп. 1, д. 132, л. 229]. Кроме штатных и нештатных лам здесь находились дома печатников, чеканщиков, плотников и лам, относящихся к категории «степных». Это была определенная часть лам низших категорий, почему-либо не приспособившихся к дацанскому быту, не имевших перспективы духовной и административной карьеры. Они предпочитали вернуться в мир и вести хозяйство, как все прочие миряне, но с явным моральным преимуществом, которое давало им духовное звание. По данным информатора Дава-Самбу ламы, они селились на окраине ламского поселка в юртах, которые возили с собой. В рапорте уездного начальника военному губернатору Забайкальской области мы находим тому подтверждение: «кроме штатных лам около каждого дацана проживает масса бурят, которые занимаются богомольем и гаданием. Отношение к ним мирян установить трудно, никто из бурят не укажет на тех, как и на лам, а любовь к гаданию (чем занимаются и приезжие ламы из Тибета и Монголии) буряты тщательно скрывают от посторонних» [2, ф. 1(о), оп. 1, д. 4545, л. 3]. В статье «Забайкальские дацаны» даны основные направления, по которым шла жилая застройка ламских домов Цугольского дацана: «при взгляде с одной из этих гор на дацан он представляет обычное селение очень строгой планировки: пересекающиеся под прямыми углами улицы идут с востока на запад и с севера на юг, так что территория дацана представляет более или менее сильно вытянутый с востока на запад овал не совсем правильной формы. В середине

Буддология

115

овала расположен главный храм – цокшен-дацан, возле него, зачастую с ним в ограде, несколько других храмов общего назначения. Аймачные дацаны, т. е. храмы, принадлежащие какой-нибудь группировке духовенства, зачастую вышедшей из одного и того же рода, расположены обычно на периферии, в более значительном отдалении от центрального храма. Наконец, по сторонам храмов, главным образом в восточном и западном направлении, расположены юрты – дома монахов...» [7, с. 125]. «Эти «юрты» в большинстве случаев небольшие деревянные избы в один этаж, с крышей чаще всего в два ската, крытые обычно тесом и реже железом. В большинстве этих юрт две комнаты, и только у богатых или занимающих высокое иерархическое положение – три. Но лама пользуется чаще всего одной комнатой, в другой же живет его ученик или бедный лама. Обстановка в комнате у ламы очень простая – в углу против входа столик с бурханами бурхан шире, то украшенный лабри, баданами и джалсанами, то без всяких украшений... Точные представления о имуществе ламы может дать следующая копия официального документа, описи имущества на предмет обложения подоходным налогом: Цугольский дацан. Личная карточка № 404. Имя Чанчжи Жаб, фамилия Галданов, звание ... обет гылун, аймака Агинского, хошун Адгаликского, сомон тукчинского, возраст 25 лет, грамотность по-тибетски. Мая 24 дня 1923 г. Дом деревянный размер 2×2 саж. с пристройкой – 40 руб.; амбар – 1 – 25 руб.; амбар – 1 – 15 руб.; кухня – 1 – 5 руб.; юрта – 1 – 40 руб.; ящик – 1 – 1руб. 50 коп.; олбоки – 2 – 2 руб.; горшки – 2 руб. 50 коп.; чайники эмалированные – 2 – 2 руб. 0, 25 коп.» [Там же]. Здесь необходимо отметить, что достаток большинства лам более старшего поколения или лам-тантристов, астрологов, медиков был значительно выше приведенного. Так, например, Г.-Д. Нацов в дневниковых записях дает описание

Вестник БНЦ СО РАН

имущества эмчи-ламы Агинского дацана, брата ензон-ламы Данжинова, который имел 752 лошади, более 900 голов крупного рогатого скота, более 3500 баранов, 140 верблюдов, внутри дацанской ограды – 13 деревянных домов-байшан, более 20 амбаров, завозню, летние домики [5, ф. Г.-Д. Нацова, оп. 3, д. 9]. В Цугольском дацане на сегодняшний день сохранился дом другого эмчи-ламы, представляющий собой также внушительное строение. Сама усадьба в плане почти прямоугольная, по периметру ранее была обнесена заплотом, утраченные парадные ворота, вероятно, были расположены в линии юго-западного фасада дома. Кроме большого деревянного дома (12 × 12 м) в усадьбе были расположены сараи, амбары, которых, по данным информатора ламы Дава-Самбу, было свыше 10. Дом имеет сени, крыльцо с навесом, сдержанный декор дома сосредоточен в основном на наличниках, крыша крыта кровельным железом. Двухэтажный дом, расположенный с правой стороны от цокчен-дацана, принадлежал ширетую медицинской школы Адэ Ендону. Дом в данное время в относительной сохранности, также как и большая часть домов на этой стороне, но в основном это дома «русской архитектуры», домов бурятского типа практически нет. Сохранившиеся постройки представляют собой в плане прямоугольник или квадрат, с размерами близкими к 14 × 12 м; 10 × 12 м.; 8 × 8 м; 5 × 5 м и соответственно с 10–12; 3–4 окнами на 8 стекол. Крыши многих домов крыты железом, но в большей части деревянные. Фундамент – бутовый. По данным двух правительственных ревизий, исполнителем которых был А. М. Позднеев, видно, что в 1916 г. количество ламских усадеб в некоторых дацанах значительно сократилось. Это свидетельствует и о сокращении численности лам и хувараков. В бурятских ведомствах с 1910 г. начались землеустроительные работы по реализации законоположения

Буддология

116

о земельной реформе 1901 г. Земельный надел отводился только мужчинам, числившимся в составе семьи, ведущей хозяйство. Возвращение определенной части лам и хувараков в мирское состояние было связано с необходимостью получения земельного надела для хозяйства своей семьи. По этим же данным, в комплексе Агинского дацана на 1916 г. количество построек исчислялось в 1726, из которых дворов за отдельными оградами – 307, домов русской архитектуры – 440, бурятского типа – 300, войлочных юрт – 500, амбаров – 168, сараев и завозен – 11 [3, ф. 44, оп. 1, д. 132, л. 23]. Цугольский монастырский комплекс в 1916 г. включал: дворов за отдельными оградами – 294 (на 1909 г. – 356); домов русской архитектуры – 276; бурятского типа – 232; войлочных юрт – 189; амбаров – 701; сараев и завозен – 51. Всего зданий – 1343. В состав населения входило штатных лам – 17, нештатных лам старше 14 лет – 778, младше 14-летнего возраста – 108, всего нештатных лам – 892 [с припиской было около 1200] [Там же, л. 228]. В Зугалайском дацане на начало века было число штатных лам – 2, хувараков – 50, количество прихожан достигало до 3000 человек. Ламских дворов – 60, «которые обосновывались 4-мя отдельными группами, своеобразно делению самих дацанских лам по аймакам» [Там же, д. 133, л. 129]. Токчинский дацан: дворов за отдельными оградами – 21, домов русской архитектуры – 23, бурятского типа – 19, войлочных юрт – 5, амбаров – 15, сараев и завозен – 9. Всего зданий – 92. Население дацана: штатных лам – 4, старше 14-летнего возраста – 53, младше 14 лет – 10. Приход дацана состоял из казаков мужского пола – 15, женского – 13, инородцев мужского пола – 258, женского – 226. Всего прихожан – 512 душ [Там же, д. 132, л. 242]. Гунэйский дацан: всех дворов за от-

Вестник БНЦ СО РАН

дельными оградами – 24, домов русской архитектуры – 33, бурятского типа – 7, войлочных юрт – 5, амбаров – 24, сараев и завозен – 6. Всего зданий – 99. Население дацана: штатных лам – 4, старше 14-летнего возраста – 72, младше 14 лет – 28. Приход дацана: казаков мужского пола – 84, женского – 99, инородцев мужского пола – 276, женского – 319. Всего прихожан – 875 душ [Там же, л. 240]. Хужиртайский дацан: всех дворов за отдельными оградами – 13, домов русской архитектуры – 19, бурятского типа – 10, войлочных юрт – 12, амбаров – 3, сараев и завозен – 1. Всего зданий – 58. Население дацана: штатных лам – 4, старше 14-летнего возраста – 55, младше 14 лет – 21. Приход дацана: казаков мужского пола – 80, женского – 63, инородцев мужского пола – 353, женского – 324. Ульхунский дацан: всех дворов за отдельными оградами – 7, домов русской архитектуры – 23, бурятского типа – 6, войлочных юрт – 4, амбаров – 19, сараев и завозен – 1. Всего зданий – 60. Население дацана: штатных лам – 4, лам старше 14-летнего возраста – 56, младше 14 лет – 16. Приход дацана состоял Букукунской, Ульхунской, Мангутской станицы, из которых казаков мужского пола – 769, женского – 795, инородцев мужского пола – 21, женского – 15. Всего прихожан – 1599 [Там же, л. 256]. К сожалению, ламские дома, как и все дацаны, также подверглись уничтожению. Согласно «Правилам о порядке проведения декрета», принятым ВЦИК и посланным в Агинский революционный комитет, предписывалось следующее: «имущества не богослужебные, как движимые, так и недвижимые ... и предметы, находящиеся в пользовании лам, кроме необходимого... платья и постели ... от них отбираются» и далее в § 10 �� поясняется о том, что местный Ревком обязан сообщить ламам, «в чьем фактическом заведении или обладании находятся подлежащие отобранию имущества, о представлении ими в двухнедельный срок

Буддология

117

сведений и описи под страхом уголовной ответственности за неисполнение... А капитал, находящийся у частных лиц, должен быть сдан в доход республики» [1, ф. 39, оп. 1, д. 56, л. 13]. Вслед за этими «Правилами» были посланы дополнительные инструкции, где «предлагается принять все меры к тому, чтоб по возможности отобрание имуществ было произведено по всей территории одновременно в один и тот же день» [Там же, л. 10]. В планировку монастырских комплексов Агинского, Цугольского, Зугалайского дацанов входили и священные рощи. История создания священной рощи в Агинском, Цугольском и Зугалайском дацанах практически не имела аналогов в планировке бурятских дацанов, за исключением Анинского дацана, посадка ее была предложена Агваном Доржиевым в 1915 г. при строительстве II школы цанит-дацана. Правомерно предположить, что традиция посадки священных рощ получила свое развитие от тибетских монастырей, так как Агинский дацан, следовавший традициям монастыря Лавран в Амдо, вероятно, внес в планировочную структуру комплекса и этот элемент ландшафтного оформления. По обнаруженным нами документам, инициатором возведения священной рощи в Агинском дацане выступил ширетуй дацана Лубсан-Доржи Данжинов, который в 1895 г. «привлек лам Урдо-Агинского, Хойто-Агинского, АгаХангильского, Ага-Челутаевского приходов и прихожан 4 аймаков для организации посадки священной рощи» [6, ф. 2047(2)]. Для оформления священной рощи выбрали сосну и кедр, которые ценились за стройный высокий ствол, ажурную крону. В 1988 г. при обследовании священной рощи нашим гидом был один из уважаемых и старейших лам Агинского дацана Шираб-лама, который утверждал, что при посадке священной рощи деревья выбирались только муж-

Вестник БНЦ СО РАН

ского пола, многие саженцы были привезены с почитаемого, священного места – Алханая. Подбор этих деревьев, на наш взгляд, не случаен. Сосна и кедр – вечнозеленые растения, и образ этих деревьев – один из универсальных символов, почитаемых в Китае, Тибете, Японии. В Тибете существует легенда о священном кедре, который охраняет первую на свете супружескую пару – мужчину и женщину, рожденных от лесной обезьяны и духа скал. В Японии сосна (кедр) также символ жизни и вечности. Поклонение деревьям было древним обычаем у буддистов. Так, в Индии с зарождением буддизма началось создание садов при монастырях: «найдено много стилизованных изображений различных растений и деревьев, одной и той же сцены: за оградой стоит дерево, а вокруг люди с жертвенными дарами. Каждое дерево было посвящено какому-нибудь Будде» [8, с. 23]. С древних времен для буддистов дерево было священным и каждый храм имел свое священное дерево, культивировал его в саду или специально построенном храме, что мы можем наблюдать и в бурятских дацанах, где существуют специальные помещения для дерева бодхи, под сенью которого Сиддхартха Гаутама достиг просветления и стал Буддой. Это дерево почитается во всех буддийских странах. Роща в комплексе Агинского дацана была посажена по определенному принципу: главная аллея, ведущая от южных ворот цокчен-дацана, подчеркивала доминирующую роль главного соборного храма, по двум сторонам аллеи были выделены небольшие поляны, в центре которых симметрично друг другу поставлены были два субургана, посвященные первым ширетуям дацана. Далее деревья были посажены вокруг зданий Чойры, Майдари, Джуд и Манба-сумэ. Б. Барадин считал священную рощу Агинского дацана атрибутом религии, которая «служила открытым залом, куда с наступлением сумерек под кроны деревьев выхо-

Буддология

118

дили все хувараки и молодые ламы для прочтения и заучивания молитв» [3, ф. 87, оп. 1, д. 26(1), л. 104], здесь же, по его наблюдениям, проводились философские диспуты, религиозные обряды. Священная роща выполняла и другие функции: зеленые насаждения благотворно влияли на температурный режим и влажность воздуха, служили защитой от ветров. В настоящее время священная роща исчезла полностью в Цугольском и Зугалайском дацанах, в Агинском же небольшие островки деревьев остались вокруг фундамента здания Майдари и Джуд-сумэ. Итак, планировка, специфика и традиции бурятских дацанских комплексов уникальны и многоплановы. Отражая в художественных образах определенные общественные идеи, они несут печать истории своей эпохи, формируют духовную жизнь человека. У бурятского

Вестник БНЦ СО РАН

народа, который вел до присоединения к России кочевой образ жизни, в период закрепления на одном месте первыми воздвигаются культовые строения, в которых бурятские зодчие, несомненно, создали оригинальные варианты, лучшие из которых можно назвать бурятским ордером. Они выступали отнюдь не в роли пассивных последователей, а отличались своей самобытностью. Создавая храмы, бурятские мастера не только возводили религиозные объекты для благоденствия и счастья мирян, но вкладывали в них и высокий творческий дух, силу мастерства. Таким образом, архитектура Цугольского и Агинского дацанов, вобравшая колоссальный опыт строителей прошлого, является свидетельством яркого воплощения разных аспектов буддизма: мудрой простоты и глубокой философии, эстетических и этических его идеалов.

Работа выполнена при поддержке Российского научного фонда в рамках научно-исследовательского проекта № 14-18-00444 «Буддизм в социально-политических и культурных процессах России, Внутренней и Восточной Азии: трансформации и перспективы».

Источники и литература 1. Агинский окружной государственный архив (АОГА). 2. Государственный архив Забайкальского края (ГАЗК). 3. Институт восточных рукописей Российской академии наук (ИВР РАН). 4. Российский государственный исторический архив (РГИА). 5. Центр восточных рукописей и ксилографов Института монголоведения, буддологии и тибетологии Сибирского отделения Российской академии наук (ЦВРК ИМБТ СО РАН). 6. Фонды Музея истории Бурятии. 7. Баранников А. Забайкальские дацаны. Материалы по этнографии. Т. III, вып. 1. 1926. 8. Горохов В. А. Парки мира. – М.: Стройиздат, 1985. – 328 с. 9. Позднеев А. М. Очерки быта буддийских монастырей и буддийского духовенства в Монголии в связи с отношением сего последнего к народу. – СПб., 1887. – 492 с. 10. Самоквасов Д. Я. Сборник обычного права сибирских инородцев. Уложение 11 хоринских родов 1823 г. – Варшава, 1876. – 282 с. 11. Термен А. И. Среди бурят Иркутской губернии и Забайкальской области. Очерки и впечатления. – СПб., 1912. – 144 с., 18 ил. 12. Тубден Легшей Гьяцо. Врата в храм. – Бхандар: Ратна Пустан, 1979 (пер. в рукописи). – 203 с.

Монголия

119

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 39

Б. З. Нанзатов МОНГОЛЬСКИЕ ДИАСПОРЫ В ЕВРОПЕЙСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ: НААДАМ КАК ИНСТРУМЕНТ ИНТЕГРАЦИИ В ПРИНИМАЮЩЕМ ОБЩЕСТВЕ Жизнедеятельность монгольских диаспор, сложившихся за рубежом, является примером успешной интеграции монгольских граждан в структуру принимающего общества. Особенностью стратегии интеграции монгольских мигрантов в европейских странах является открытость, выражаемая стремлением создать и распространить культурно-информационный образ своего народа и исторической родины. Одним из ключевых инструментов, используемых монгольскими диаспорами в презентации своей культуры, являются национальные монгольские праздники, среди которых выделяется наадам. Ключевые слова: диаспора, монголы, Европа, адаптация, праздник, фестиваль, наадам.

B. Z. Nanzatov MONGOLIAN DIASPORAS IN EUROPEAN SPACE: NAADAM AS AN INSTRUMENT OF INTEGRATION IN THE HOST SOCIETY Vital functions of the Mongolian diasporas abroad is an example of successful integration of Mongolians in the structure of the host society. Integration strategy of Mongolian migrants in European countries is open, expressed by the desire to create and distribute cultural and media image of the nation and historical homeland. One of the key tools used by the Mongolian diaspora in the presentation of their culture are Mongolian national holidays, and the Naadam is one of them. Key words: diaspora, Mongols, Europe, adаptation, celebration, festival, Naadam.

Д

емократические преобразования 90-х гг. ХХ в. в Монголии обусловили ряд экономических, политических и социокультурных процессов, частью которых стала и миграция. По данным официальной статистики, за рубежом находится более 100 тыс. граждан Монголии (по данным 2011–2013 гг. – 107,1 тыс. чел.) [1, c. 30]. По данным неофициальной статистики, цифры достигают 250 тыс. чел. Большие масштабы приобрела образовательная и трудовая миграция монгольских граждан в соседние и отдаленные страны. Уже сейчас значительные общины выходцев из Монголии сложились в Южной Корее,

США, странах Европы. Из динамичного потока мигрантов временных, рассчитывающих рано или поздно вернуться на родину, постепенно формируется прослойка мигрантов безвозвратных, ориентированных на постоянное оседание в принявших их странах. Формируется новый феномен – монгольская диаспора. Государственным признанием значимости этого процесса стало создание при администрации премьер-министра Совета по сотрудничеству с монгольскими гражданами за рубежом (Council on Cooperation with the Citizens of Mongolia living Abroad).

НАНЗАТОВ Баир Зориктоевич – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник отдела исто рии, этнологии и социологии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: nanzatov@ yandex.ru.

Монголия

120

Европа после Южной Кореи и США стала наиболее привлекательным местом для монгольских мигрантов. В основном монголы временно или постоянно живут в Чешской Республике (500), Германии (7000), Великобритании (5000), Ирландии (1500), Франции (1000), Польше (1000) [8]. Проживают граждане Монголии и в других странах Европы. Сами монголы шутят, что «…в наши дни нет страны, где нет монгола». В период экономического роста европейской экономики в начале �� XXI�� в. в сфере автомобилестроения трудилось много монгольских работников – только в Чехии проживало не менее 5000 монгольских граждан, чей труд был связан с автоконцернами [I]. Национальные праздники имеют огромное значение, прежде всего для самой диаспоральной группы, выражая этническое самосознание монголов и выполняя важнейшие функции объединения носителей монгольской культуры. Анализ функций и значения национальных праздников для монгольских сообществ в западном мире станет задачей данной работы. В исследовательском фокусе находятся особенности организации и проведения национального праздника в разных странах Европейского союза, информационное и культурное значение наадама в формировании образа Монголии в Европе. Предметным полем исследования станет интернет-пространство, в котором представлены разные источники информации: видеоинформация, сообщения. Любой видеоматериал представляет собой сообщение, адресованное зрителю. В этой связи видеосъемки праздников, выполненные любителями – участниками и гостями наадамов, либо профессиональными режиссерами, сотрудниками новостных лент, преследуют разные цели. Одни адресованы представителям «своего круга» как памятное событие, а взгляд со стороны подразумевает стремление представить больше информации о другой культуре, ее ценностях, особенностях. Видеодокумент является много-

Вестник БНЦ СО РАН

мерным источником, в нем прочитываются неявные смыслы, которые определяются с течением времени. С этой точки зрения видеоматериалы, фиксирующие монгольские традиционные праздники за пределами исторической родины, обладают значительным информационным ресурсом. Этносоциальный анализ предметного поля видеоматериалов представляется продуктивным методом исследования. Приступая к исследованию функций и значения национальных праздников в среде монгольских диаспор в Европе, хотелось бы более подробно остановиться на феномене национального праздника наадам. Наадам – это национальный военноспортивный праздник, уходящий своими корнями в глубину веков. У бурят этот праздник имеет другое название – сурхарбан. Кроме того, этот праздник известен и под другим названием: эрийн гурван наадам – «три игрища мужей». Это название праздника наиболее точно передает его содержание – соревнования в трех видах спорта: стрельбе из лука, борьбе и скачках. Праздник традиционно проходит летом, в июле. В прошлом этот праздник имел чрезвычайно важное значение для общества, его устраивали по завершении военных походов, ханских облавных охот, по случаю свадьбы правителя и рождения наследников [2, с. 59]. В период владычества Цинской династии наадам был объявлен религиозным праздником в честь главы монгольского ламаизма богдо-гэгэна. В советскую эпоху наадам, утратив религиозные черты, стал любимым народным спортивным праздником, сопровождавшимся множеством культурных мероприятий. Решением пятого межправительственного комитета ЮНЕСКО (5.COM) в Найроби (Кения) в ноябре 2010 г. наадам вошел в перечень нематериального культурного наследия человечества. С формированием в Европе монгольских диаспор наадам стал неотъемлемой частью жизни граждан Монголии, прожи-

Монголия

121

вающих в разных странах Европейского союза. Одно из первых таких празднований было проведено в Германии в 2005 г. в Берлине. Он был организован студенческим сообществом «Mongolische Zukunft» (Монгольское будущее). Наадам был проведен на территории этнологического музейного комплекса Берлин-Далем. Главным действием праздника стали традиционные соревнования – борьба и стрельба из лука. Первоначально масштабы народного праздника, очевидно, были скромными. И в целях привлечения диаспоры был организован премьерный показ фильма «DIE HÖHLE DES GELBEN HUNDES» («Пещера желтой собаки»), произведенного немецкой кинокомпанией и монгольским режиссером Бямбасурэн Даваа. После показа режиссеру был вручен приз на Мюнхенском кинофестивале за лучшую режиссуру (фильм «DIE GESCHICHTE VOM WEINENDEN KAMEL» – «История белого верблюжонка») [I0]. Демонстрация монгольских фильмов стала хорошей идеей, задав формат будущих наадамов, которые стали удобной площадкой для широкой презентации и популяризации монгольской традиционной культуры. Идея проведения национального монгольского праздника находит отклик и у других монгольских сообществ Европы. В последующем наадамы проводились в Великобритании, Швеции, Германии, Италии, Австрии, Голландии, Испании, Турции, Польше, Швейцарии, Нидерландах, Венгрии, Норвегии. Самые многочисленные наадамы проходили в Германии – стране, в которой проживает наибольшее число монгольских мигрантов. География праздников также является наиболее широкой: так, например, наадам в 2014 г. прошел в четырех городах – Франкфурте, Берлине, Бонне и Бэрштадте (Bärstadt) [7]. В Бонне он прошел 25 июня (собрал около 500 участников), в Берлине – 11 июля, во Франкфурте – 17 июля (принять участие планировали более 800 немецких монголов). Бэрштадтский наадам под названи-

Вестник БНЦ СО РАН

ем «Bärstädter Mini-NAADAM» состоялся 19 июля [9]. В 2009 г. монгольский наадам проходил в самом центре Берлина – на острове Шпрееинзель (Spreeinsel) в парке Lustgarden, вблизи Берлинского кафедрального собора [12], но в последующем, с увеличением количества участников, было найдено другое, более просторное место. В 2015 г. наадам состоялся 18 июля в пригороде Берлина Schönefeld und der Ortsbeirat Waßmannsdorf, в особом месте, имеющем название «Баянгол-парк». В 2009 г. здесь уже проходил наадам с участием нового бургомистра Баянгола, одного из районов Улан-Батора, здесь же проходили наадамы 2011–2012 гг. Это место выбрано не случайно, поскольку с 1998 г. местечко Schönefeld находится в партнерских отношениях с районом Улан-Батора Баянгол. На наадаме были организованы все виды традиционных мужских состязаний – борьба, стрельба из лука и скачки, предоставлена возможность всем желающим покататься на лошадях. Параллельно немецкими учеными читались лекции о монгольской культуре, выступала музыкальная группа «Хух монгол», группа «Roots & Roots» из Берлина. Отдельную программу представила школа верховой езды «Kаssаy». Во Франции наадам проходил под названием «Европын Монголчуудын Наадам» в 2011 г. в местности �� Rubrouck�� , недалеко от г. Кале. Место проведения монгольского наадама обосновано следующим: �� Rubrouck�� – небольшой французский городок на северо-западе страны, является родиной Гильома де Рубрука, известного фламандского монаха-францисканца, совершившего путешествие к монголам по поручению французского короля Людовика IX в 1253–1255 гг. Кроме того, этот городок имеет побратимские отношения с сомоном Булган Кобдоского аймака Монголии. Близость этой местности к Бельгии и Великобритании определила основной состав гостей и участников, представляющих 8 городов Франции, Бельгии, Великобри-

Монголия

122

тании, а также гостей из Чехии [6]. Следующий наадам во Франции проходил в северном пригороде Парижа г. Домон (Domont), а в 2015 г. крупнейший наадам в Европе был организован в музее Бибракте, вблизи современного г. Отен (длился с 11 по 15 июля включительно). На территории музея находится городище Мон-Бевре, определенное археологами как культовый центр галлов город Бибракта, известный битвой между гельветами и римскими легионами под командованием Гая Юлия Цезаря. Помимо традиционных состязаний в этом году была представлена богатая культурная и просветительская программа. Ежедневно проходили концерты с участием артистов Цогтгэрэл и Ганзориг, групп «Tulegur» и «Epi», специализирующихся на этнической музыке, ансамбля «Гоби». Один из дней был посвящен показам фильмов: уже известного фильма монгольского режиссера «История белого верблюжонка» 2003 г. и фильмов, снятых французскими режиссерами – «Мастера горлового пения» Ж.-Ф. Кастелля 2010 г., «Шаман-тур» Л. Мерли. Состоялась презентация традиционной монгольской игры в косточки «шагай». Частью образовательной программы стала научная конференция с чтением лекций НоминДари Шагдарсурэн о монгольской культуре. В последний день наадама гости смогли увидеть спектакль «Сказки земли голубого неба» в постановке Баасанхуу Чинбата, Баярбаатара Даваасурэна, АннСофи Ортиз-Балли, режиссера Бернарда Форта. Все мероприятия проходили на террасе музея под открытым небом. Наадам в Лондоне известен под названием Mongolian National Celebration «Naadam Festival». В 2013 г. наадам был посвящен 2222 г. установления хуннской династии и 807-летию Великой Монгольской империи. Наадам в Лондоне имеет длительную традицию и обычно проходил в районе Уимблдона с возможностью размещения шатров, палаток и юрт. Примечательно, что Лондонский наадам 2012 г. проводился в преддверие Олимпийских игр. Поэтому почетны-

Вестник БНЦ СО РАН

ми гостями наадама стали монгольские спортсмены, приехавшие принять участие в Олимпийских играх. Во время торжественного открытия наадама монгольское знамя устанавливал представитель олимпийской делегации Монголии [11]. Олимпийская делегация была одета в костюмы, специально сшитые для торжественного открытия Олимпиады. Примечательно, что олимпийские кольца впоследствии встречаются на эмблеме наадама 2013 г., где они совмещены с малым соёмбо – государственным символом Монголии, украшающим герб страны. Из диаспор монгольского мира особо выделяется бурятская диаспора Испании, представители которой являются выходцами из России [II]. Благодаря своей многочисленности эта диаспора имела возможность организовать и провести такой праздник, что она и сделала – впервые в Европе 18 июня 2011 г. в самом центре столицы Испании был проведен бурятский национальный праздник Сурхарбан. «Почетная гостья Кармен Арнау Моро, ученый-антрополог из Толедо, много лет изучающая культуру и быт народов Сибири, поздравила всех присутствующих с праздником и сообщила, что готова к изданию ее первая книга о бурятах. Праздничный концерт начался с выступления профессиональной группы «Ballet Oriental de Siberia». Во время концерта исполняли национальные танцы и песни, ведущие рассказывали о Бурятии и бурятах, а также об истории этого праздника. Испанским зрителям также предлагали блюда национальной кухни. Удались соревнования по национальной борьбе... Отличие бурятской национальной борьбы от классической греко-римской в том, что нельзя касаться земли даже рукой. Поэтому здесь нужна не столько сила, сколько ловкость и сноровка. Чемпионом Сурхарбана стал гость из Калмыкии Александр Блинников, одолевший Тумэна Батомункуева из Кижинги, а третье место после долгой и упорной борьбы по праву заслужил Игнасио

Монголия

123

Эрнандо из Мадрида. Победителя хореографы научили танцевать традиционный танец победителя – танец орла. Также разыграли первенство в эстафете и армрестлинге. Всем победителям и призерам были вручены денежные призы и сувениры. Участники праздника пришли к мнению, что необходимо создавать бурятскую ассоциацию для взаимопомощи и поддержки. Кроме того, юридически зарегистрированному сообществу можно будет обращаться к властям за помещениями для классов родного языка, классов музыки и хореографических занятий, а также для проведения праздников» [5]. В отличие от других мест Европы, монголов на Пиренейском полуострове относительно бурят немного, поэтому они соотносят себя с бурятской диаспорой. Деятельность бурятской диаспоры проходит в рамках деятельности Ассоциации бурят Испании «Суранзан». Приглашения на наадам в Мадриде было оформлено на трех языках – бурятском, русском и монгольском. В русских и бурятских вариантах этот праздник был назван Сурхарбан по устоявшейся традиции советского времени, а в монгольской версии приглашения имели традиционное название наадам. Буряты-мигранты из России в других странах Европы иногда сами проводят Сурхарбан, но чаще принимают участие в монгольских наадамах. По словам бурятки – жительницы Бельгии, буряты в целом редко принимают участие в монгольских праздниках. Этому есть ряд объективных причин. Во-первых, большинство бурят не владеет монгольским языком, во-вторых, летом, когда проходит этот праздник, буряты обычно уезжают на родину (Россию), в третьих – денег не хватает, поскольку их откладывают на поездку в Россию [III]. Как правило, спонсорами наадамов выступают представители монгольского бизнеса, ведущие дела в европейских странах, монгольские посольства и различные монгольские компании. Спонсорами подобных мероприятий в разные годы выступали «Mongolia connect group», «Broadway beauty salon», «Aurora limited�� », «�� MM�� Service�� limited�� », авиаком-

Вестник БНЦ СО РАН

пания «Hunnu air». «Кашемир-компания» выступала спонсором конкурсов национальной одежды среди детей на наадаме в Лондоне. «�� Mongol�� Paddington�� pab�� » предоставляет к праздникам блюда национальной кухни, среди которых обнаруживаются и блюда русской и украинской кухни, что является знаковым явлением: длительный опыт монголо-советской дружбы не прошел бесследно, и для современных монголов борщ и салат оливье стали такими же привычными блюдами, как и цуйван [IV], хар шөл [V]. Полагаем, что спонсорскую поддержку в организации праздника оказывают и другие представители монгольского бизнеса в Европе, сосредоточенного в основном в сфере общественного питания. К примеру, в Париже есть тибетско-монгольский ресторан «�� Kokonor�� », в Лондоне – «�� Mongolian-grill», «The Mongolian-barbecue», «�� Little�� lamb�� hotpot�� ». Со стороны принимающих сообществ в качестве спонсоров выступают разные общественные организации, например, таковыми стали Бельгийский Азиатский форум в Антверпене, «Ассоциация солидарности» в Турции. «�� Noord�� park�� »в Амстердаме, очевидно, предоставлял бесплатно для наадама территорию. Важное значение в организации наадамов имеет финансовая состоятельность монгольских диаспор, которая зависит, в свою очередь, от численности мигрантов в стране. Наиболее масштабные наадамы с участием приглашенных артистов, организацией выставок художников и фотографов проводились в странах, где находятся крупные монгольские диаспоры – в Германии, Чехии, Великобритании, Франции. Небольшие диаспоры обычно присоединяются к ним. Наадам для монгольских диаспор за рубежом стал возможностью выражения своей этнической идентичности. Обязательным атрибутом, маркирующим пространство монгольского наадама вне пределов Монголии, стал флаг этой страны. Нередко к нему присоединяются флаги монгольских народов, проживающих в соседних с Монголией государствах –

Монголия

124

России и Китае. В частности, это флаги субъектов Российской Федерации – Республики Бурятия (встречается наиболее часто), Республики Калмыкия и Республики Тыва. Последний был отмечен на наадаме в Ирландии, где, по-видимому, монгольское сообщество объединяет разных представителей монгольских народов и близких им по духу соседей-тувинцев. В одном случае на наадаме в Швеции был отмечен неофициальный флаг народной партии Внутренней Монголии, запрещенной в КНР. Наличие этих флагов на наадаме говорит о том, что едиными с монгольской общностью ощущают себя и буряты, и калмыки, и монголы АРВМ, и даже тувинцы – представители тюркских народов. Ощущая свое единство и родство, монгольские народы вместе с тем осознают свою принадлежность другой стране и выражают признательность новой родине за помощь и заботу. Так, например, выражением тесной связи английских монголов с их новой родиной стал интересный символ единения атрибутов государственных символов Монголии и Великобритании на наадаме 2012 г. в Лондоне [11]. В последние годы обязательным атрибутом для значительной части участников и гостей наадамов стал еще один маркер этнической идентичности – национальный монгольский костюм. Многозначность и полифункциональность национальной одежды [4, . 152–165], c�� этническое разнообразие костюмных комплексов и украшений в мире монгольской культуры стали широко известны благодаря большому числу работ, посвященных национальному костюму монгольских народов, способствовавших, кроме того, и его популяризации. В этой связи национальный костюм наиболее часто становится в настоящее время выражением этнической идентичности. Яркие самобытные костюмы не только украшают праздник, но и становятся объектом оценки на специально организованных конкурсах. Толчком, вызвавшим желание у гостей и участников наадамов проде-

Вестник БНЦ СО РАН

монстрировать свой костюм, послужил, возможно, успех модных домов Монголии, в частности популярность международного фестиваля «Торгон зам». Иногда можно увидеть на видео бурятские и ойратские версии монгольского костюма. Традиционные спортивные состязания монгольских наадамов очень популярны не только среди монголов. Интерес к мужским состязаниям активно проявляют и представители принимающих сообществ – в борьбе охотно принимают участие европейские родственники и друзья монголов. Особенно известен местному населению чешский наадам, судя по тому, что сами чехи называют этот праздник «днем стрельбы из лука». Разнообразие в спортивные состязания европейских наадамов призвана внести еще одна старинная игра монголов – игра в кости шагай наадам. Кроме того, обязательной частью монгольских наадамов становятся и другие, более привычные для европейской общественности спортивные игры – баскетбол и футбол. Инициаторами их появления в программе наадамов являются, вероятно, многочисленные монгольские студенты. Надо сказать, что в целом монгольская диаспора за рубежом довольна молода. И для ее представителей, особенно для студенческих сообществ, актуальным является проведение спортивных состязаний, которые интересны им. Соревнования по футболу и баскетболу представляют собой своеобразные монгольские чемпионаты Европы и проводятся довольно часто. Так, например, Швейцария, имеющая небольшую монгольскую диаспору, не может похвастаться регулярным проведением наадамов, однако различные спортивные команды швейцарских монголов постоянно участвуют в общеевропейских монгольских соревнованиях и даже являются чемпионами по футболу. Таким образом, национальный монгольский праздник наадам стал важной частью диаспоральной жизни европейских монголов. Его целью стало не только объединение монгольских народов,

Монголия

125

желание приобщиться к культуре предков, но и стремление познакомить с этой древней кочевой культурой принимающее сообщество. Наадамы становятся удобной площадкой для широкой демонстрации и популяризации монгольской культуры. В рамках наадамов проходят кинофестивали монгольского кино, организуются выставки монгольских художников и фотографов. Презентация монгольской кухни в рамках этих мероприятий стала уже традицией во многих странах Европы. Трудно также представить культурную программу наадама без чарующих звуков моринхура и других музыкальных инструментов степного

Вестник БНЦ СО РАН

народа – оригинальная этническая монгольская музыка уже давно обрела своих поклонников в Старом Свете. Особо следует отметить места проведения наадамов в Европе. Они выбираются представителями монгольских диаспор совместно с администрацией европейских городов. Многие местности обнаруживают как средневековые связи Европы с Монгольской империей (г. Rubrouck), так и современные (на уровне побратимства) и являют собой пример успешной, продуманной интеграции монгольских мигрантов в принимающее сообщество Европы.

Публикация выполнена при поддержке гранта РГНФ № 15-01-00243а.

Примечания I. Полевые материалы автора: Монголия, 2011. II. Полагаем, что буряты из Монголии не отделяют себя от монгольской диаспоры и отмечают праздники вместе с согражданами. Очевидно, что и монголы Китая не отделяют себя от китайской диаспоры, но когда речь идет о сугубо монгольских мероприятиях, монголы Китая присоединяются к монгольской диаспоре. Хотя в странах исхода и существуют определенные проблемы в полиэтничных сообществах [3], в Европе представители монгольского мира осознают общность монгольской истории и культуры и тяготеют к своему этническому ядру – монгольской диаспоре. III. Полевые материалы автора: информатор – бурятка, жительница Бельгии (Улан-Удэ, 2015 г.). IV. Лапша, жаренная в жиру с мясом. V. Бульон с мелко накрошенным мясом и луком. Источники и литература 1. Статистический ежегодник Монголии. – Улан-Батор, 2014. 2. Жуковская Н. Л. Категории и символика традиционной культуры монголов / под ред. А. П. Деревянко. – М.: Наука, 1988. – 196 с. 3. Нанзатов Б. З. Монгольские буряты: диаспора в ситуациях вызова // Трансграничные миграции в пространстве монгольского мира: история и современность. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2010. – С. 83–110. 4. Содномпилова М. М. Традиционная одежда монгольских народов в ритуале и как инструмент социализации // Известия Иркутского государственного университета. Серия: Геоархеология. Этнология. Антропология. – 2013. – № 2. – С. 152–165. Интернет-ресурсы: 5. В Европе впервые состоялся бурятский Сурхарбан. Режим доступа: http://www.baikalmedia.ru/news/society/92703/. 6. Европын Монголчуудын Наадам-2011. Режим доступа: http://www.youtube.com/ watch?v=u3o8FHEHS6Q.

Монголия

126

Вестник БНЦ СО РАН

НААДАМ 2014 В ГЕРМАНИИ. Режим доступа: http://www.newsmongolia.net/news/ naadam-2014-v-germanii/.
Петрова М. П. Монголы в США. Режим доступа: http://mongolnow.com/mong_in_ us.html. 9. B�� ä�� rst�� ä�� dter�� Mini�� -�� NAADAM�� . Режим доступа: �� http�� ://�� www�� .�� wherevent�� .�� com�� /�� detail�� /�� Mongoleifestival-Barstadter-Mini-NAADAM.
Mongolisches Volksfest & Open-Air-Premiere von DIE HÖHLE DES GELBEN HUNDES. Режим доступа: http://www.x-verleih.de/de/mitteilungen/null/Mongolisches-Volksfest-Open-AirPremiere-von-DIE-HOeHLE-DES-GELBEN-HUNDES.
Mongol naadam-2012. London. Режим доступа: http://www.youtube.com/watch?v=a4SrgsMbXug.
NaadamBerlin01. Режим доступа: http://www.youtube.com/watch?v=s5Sl4zndRe8.

Экономические исследования

127

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 338.467.4

З. Б.-Д. Дондоков МЕЖОТРАСЛЕВАЯ МОДЕЛЬ С ВКЛЮЧЕНИЕМ ПОТРЕБЛЕНИЯ ДОМАШНИХ ХОЗЯЙСТВ В СОСТАВ ЭНДОГЕННЫХ ПАРАМЕТРОВ Исследуются проблемы дезагрегирования домашних хозяйств в СНС-2008. Предлагается отраслевой подход, в соответствии с которым группировка домашних хозяйств осуществляется по доходам и расходам в зависимости от видов экономической деятельности. Представлена методика проведения исследования денежных доходов и расходов населения в увязке с ОКВЭД, основные положения соответствующей анкеты. Предложена межотраслевая модель с включением показателей потребления домашних хозяйств в состав эндогенных параметров, в которой ектор-столбец �� в�� потребления домашних хозяйств заменяется соответствующей матрицей, структура которой аналогична технологической матрице Леонтьева. Разработан алгоритм формирования матрицы потребления домашних хозяйств, промежуточных таблиц, а также матрицы «доходы-расходы домашних хозяйств». Ключевые слова: дезагрегирование, домашние хозяйства, доходы, межотраслевая модель, расходы, СНС-2008.

Z. B.-D. Dondokov THE INTERINDUSTRY MODEL INCLUDING HOUSEHOLD CONSUMPTION IN THE NUMBER OF ENDOGENOUS PARAMETERS The paper studies problems of disaggregation of households in the SNA-2008. An interindustry approach in accordance to which grouping of households is carried out by incomes and expenditures depending on types of economic activity. A methodology of carrying out studies of cash incomes and expenditures of the population in coordination with All-Russian Classifier of Types of Economic Activity is presented alongside with the main provisions of a relevant questionnaire. An interindustry model including consumption indicators of households into the number of endogenous parameters is proposed, in which the vector column of consumption of households is replaced by a relevant matrix, the structure of which is similar with Leontiev’s technological matrix. An algorithm of formation of household consumption matrix, staging tables and the “household incomes-expenditures” matrix is developed. Key words: disaggregation, households, incomes, interindustry model, expenditures, SNA2008.

Введение

Д

омашние хозяйства (ДХ) являются одним из институциональных секторов, определяемых системой национальных счетов 2008 г. (СНС-2008)

[2, с. 17]. Результаты статистических обследований домашних хозяйств являются важным источником информации о социально-экономическом развитии общества. Особое место занимают исследования бюджетов ДХ, включая рас-

ДОНДОКОВ Зорикто Бато-Дугарович – доктор экономических наук, профессор, заведующий отделом региональных экономических исследований БНЦ СО РАН. E-mail: dzorikto@mail.ru.

Экономические исследования

128

пределение населения по уровню материального благосостояния, структуре и объемам доходов и расходов. Вместе с тем в СНС-2008 существует ряд проблем, затрудняющих исследование домашних хозяйств. Одной из них, как указано в гл. 24 «Сектор домашних хозяйств» (п. 24.10, 24.18–24.20), являются сложности с дезагрегированием сектора домашних хозяйств, возникающие по ряду причин [2, с. 536, 537]. Первая проблема заключается в том, что доход получают отдельные лица, а потребление осуществляется домашними хозяйствами. Во-вторых, возникают сложности относительно критериев классификации подсекторов домашних хозяйств. С позиций доходов в СНС предлагается группировать домашние хозяйства в соответствии с характером источника основного дохода. На наш взгляд, такой подход не всегда корректен, так как не учитывает другие (неосновные) источники доходов. Существует также проблема референтного лица, которое, как правило, определяется по критериям экономической значимости. Возникает резонный вопрос относительно учета и значимости доходов других членов домашних хозяйств, которые получают доходы от других источников и видов деятельности. К недостаткам используемого в СНС-2008 подхода следует также отнести отсутствие прямой увязки изменения потребления домашними хозяйствами продукции конкретного вида деятельности с показателями валового выпуска. Для решения указанных проблем З. Дондоковым разработана концепция межотраслевой модели суммарных расходов, являющаяся синтезом кейнсианской теории мультипликатора и классической модели «затраты-выпуск» В. Леонтьева.

Вестник БНЦ СО РАН

включая методики Федеральной службы государственной статистики (Росстат) [1] и Российского мониторинга экономического положения и здоровья населения (РМЭЗ) [5], позволило сделать следующие выводы. Во-первых, выявлена ограниченность их использования для проведения углубленного межотраслевого анализа в связи с отсутствием увязки доходов и расходов населения с общероссийским классификатором видов экономической деятельности (ОКВЭД). Во-вторых, указанные обследования не охватывают вопросы, связанные с выпуском потребляемой продукции, т. е. к какому виду экономической деятельности (отрасли) относится ее производство. В силу этого результаты обследования бюджетов ДХ практически не связаны с таблицами «затраты-выпуск» (межотраслевой моделью, являющейся наиболее эффективным инструментом исследования воздействия внешних факторов на экономическое развитие различных видов экономической деятельности (отраслей). На наш взгляд, это существенно ограничивает возможности использования обширной информации о денежных доходах и расходах ДХ в экономических расчетах. Указанные проблемы, как показано выше, являются следствием причин, затрудняющих дезагрегирование домашних хозяйств в соответствии с СНС-2008. Автором обоснована необходимость проведения обследования домашних хозяйств по видам экономической деятельности во взаимосвязи с формированием таблиц «затраты-выпуск». Разработана методика проведения анализа доходов и расходов населения для формирования матрицы доходов-расходов домашних хозяйств. В соответствии с концепцией межотраслевой модели суммарных расходов автором разработана специальная анкета доходов и расходов домашних хозяйств, Отраслевой подход к дезагре- отличительной особенностью которой гированию домашних хозяйств является распределение расходов и дохоИсследование методик обследова- дов согласно ОКВЭД. Анкета состоит из 3-х разделов. 1-й ния бюджетов домашних хозяйств в РФ,

Экономические исследования

129

раздел включает 9 вопросов общего сведения, связанных с количеством членов домашнего хозяйства, возрастной характеристикой и источниками средств существования. 2-й раздел содержит 8 вопросов, включая источники доходов ДХ, общую сумму денежного дохода ДХ. Отдельно выделены вопросы по объему и источникам дополнительных доходов, включая личное подсобное хозяйство, пенсии и другие социальные пособия. Доходы, связанные с основным и дополнительным видом трудовой деятельности, приведены в анкете в соответствии с классификатором ОКВЭД отдельно по каждому члену домашнего хозяйства (табл. 1). Доход личного подсобного хозяйства учитывается в натуральном выражении и подразделяется по основным видам сельскохозяйственной продукции. В анкету включены вопросы относительно не-

Вестник БНЦ СО РАН

трудовых доходов, в т. ч. от финансовых операций, продажи имущества, ссуды, безвозмездной помощи. 3-й раздел включает 23 вопроса, связанных с расходами ДХ. Расходы домашних хозяйств сгруппированы по видам продукции, входящим в один раздел (подраздел) ОКВЭД. В зависимости от функционального назначения расходов, осуществляемых ДХ, они подразделяются на следующие основные группы: а) личные потребительские расходы (покупка товаров и оплата услуг); б) налоги и другие обязательные платежи; в) денежные накопления и сбережения. В отличие от традиционных обследований домашних хозяйств, проводимых Росстатом, в вопросах анкеты расходы ДХ классифицированы по происхождению потребляемой продукции (табл. 2): Таблица 1

Доходы от основной трудовой деятельности

№

Коды ОКВЭД

Виды экономической деятельности

Доход от трудовой деятельности (в тыс. руб.) Члены домашнего хозяйства 1

1

A

Сельское хозяйство, охота и лесное хозяйство

2 …

B …….

17

Q

Рыболовство, рыбоводство ………………………….. Деятельность экстерриториальных организаций

2

Расходы домашнего хозяйства на пищевые продукты №

Продукты

1 2 3 …

Мясо и мясные продукты Рыбные продукты Фрукты, овощи …………………………………

Произведенные в РФ за пределами в РБ РБ

3

4

5

Таблица 2

импортные

Экономические исследования

130

– продукция, выпущенная в Республике Бурятия (РБ); – завезенная в регион продукция, товары, работы и услуги, произведенные в других регионах РФ; – импортная продукция. Предлагаемый подход позволяет оценить объемы и структуру потребляемой продукции, выявить проблемы и возможные резервы в увеличении производства местной продукции. В целом исследование доходов и расходов домохозяйств по анкете дает возможность определить качественные и количественные показатели доходов, расходов, занятости населения, оценить взаимоотношения ДХ с другими секторами экономики, определить влияние различных видов экономической деятельности на домашние хозяйства. Межотраслевая модель суммарных расходов Автором разработана межотраслевая модель суммарных расходов, позволяющая увязать доходы и расходы домашних хозяйств с производственным потреблением, что дает возможность более точно оценивать влияние изменения автономного спроса на объем производства валовой продукции и величину добавленной стоимости отдельных отраслей экономики. Основные положения модели: 1. Доходы и расходы домашних хозяйств рассматриваются в отраслевом разрезе. 2. Группировка домашних хозяйств осуществляется по отраслям в соответствии с источниками их доходов. 3. Вектор-столбец потребления домашних хозяйств заменяется соответствующей матрицей, структура которой аналогична технологической матрице Леонтьева. Разработанная модель мультипликатора позволяет определить помимо прироста валового выпуска увеличение дохода по отраслям экономики и, соответственно, провести их ранжирование.

Вестник БНЦ СО РАН

Межотраслевая модель суммарных расходов (ММСР) является синтезом классической модели межотраслевого баланса и кейнсианской модели мультипликатора (см. табл. 3). В модели В. Леонтьева эндогенными переменными являются текущие производственные затраты (прямые материальные затраты на производство продукции). В кейнсианской макроэкономической модели эндогенная переменная (предельная склонность к потреблению) рассчитывается исходя из потребления домашних хозяйств. Определены проблемы и перспективы применения в России модели, базирующейся на матрице социальных счетов (Social Accounting Matrix, SAM) [2; 4; 6]. Выявлены недостатки, препятствующие использованию дезагрегированной модели SAM при проведении межотраслевых исследований в России. Во-первых, разработка этих моделей требует дополнительных счетов, связанных с накоплением капитала, перераспределением доходов и трансфертов между секторами экономики. В связи с этим их использование возможно лишь в странах с развитой статистической базой. В РФ, лишь в 2011 г. приступившей к разработке базовых таблиц «затраты-выпуск», в обозримом будущем представляется невозможным использование таких сложных моделей, как SAM и ее модификаций. Во-вторых, используемая в этих моделях классификация домашних хозяйств (по месту проживания, уровню благосостояния, социологическим факторам) не позволяет в достаточной степени учитывать межотраслевые эффекты, связанные с изменением величины и структуры потребительских расходов. В модели Миядзавы потребление домашних хозяйств представлено в виде матрицы в разрезе доходных групп и видов экономической деятельности. Модель позволяет проводить анализ взаимосвязей между различными группами населения в процессе формирования доходов. В отличие от классической модели

Экономические исследования

131

«затраты-выпуск» предложенный Миядзавой многосекторный мультипликатор рассчитывается на основе дохода, а не валового выпуска. К недостаткам данной модели, в отличие от МОБСР, следует отнести отсутствие прямой увязки изменения потребления домашними хозяйствами продукции конкретного вида деятельности с показателями валового выпуска. Методика формирования базовой матрицы доходов-расходов домашних хозяйств Автором разработана методика формирования базовой матрицы доходоврасходов домашних хозяйств, включаемой в состав межотраслевой модели суммарных расходов, являющейся развитием классической модели В. Леонтьева. Алгоритм расчета матрицы включает 9 этапов. 1. Подготовка электронной формы анкеты доходов и расходов домашних хозяйств. Создаются электронные формы для каждого домашнего хозяйства, идентичные анкете доходов и расходов. 2. Перевод натуральных показателей анкеты в стоимостную форму. Приведение показателей (килограммов, единиц, литров) в денежную форму осуществляется на основе средних цен за расчетный период. 3. Ввод данных анкеты в информационную базу. При заполнении базы данных производится кодировка анкет по населенным пунктам и конкретному адресу. 4. Расчет доходов по каждой анкете в соответствии с ОКВЭД. Формируются индивидуальные таблицы доходов по каждому домашнему хозяйству по всем видам экономической деятельности. 5. Расчет расходов по каждой анкете в соответствии с ОКВЭД. Создаются индивидуальные таблицы расходов домашнего хозяйства по каждому виду экономической деятельности.

Вестник БНЦ СО РАН

Формирование матрицы доходов домашних хозяйств. На основе индивидуальных таблиц доходов домашнего хозяйства создается матрица D размерностью m×n, где m – количество домашних хозяйств, – n�� число видов экономической деятельности в соответствии с ОКВЭД, Dij – доход от i-го вида экономической деятельности, полученный j-м домашним хозяйством. Матрица по структуре �� D�� сходна с таблицей ресурсов товаров и услуг классического межотраслевого баланса.
Формирование матрицы расходов домашних хозяйств R размерностью n×m. Rij – расходы на потребление продукции -го вида экономической �� i�� деятельности, произведенные -м домашним �� j�� хозяйством. Сумма расходов на потребление продукции конкретных ВЭД по всем домашним хозяйствам образует вектор потребления домашних хозяйств классического межотраслевого баланса. По своей структуре матрица R сходна с таблицей использования товаров и услуг МОБ.
Расчет матрицы коэффициентов доходов домашних хозяйств �� K�� размерностью m×n. Kij – доля доходов, получаемых от i-го вида экономической деятельности j-м домашним хозяйством. При расчете Kij доход домашнего хозяйства по каждому виду экономической деятельности делится на общую сумму дохода: K ij =

Dij

∑D i

.

ij

Расчет базовой матрицы доходоврасходов домашних хозяйств C�� размерностью n×n: C= R × K ,

где Сij – расходы на потребление продукции -го вида i�� экономической деятельности, произведенные домашними хозяйствами, получившими доход в j-м виде экономической деятельности (табл. 4).

Экономические исследования

132

Вестник БНЦ СО РАН

Таблица 3

Отличительные признаки моделей мультипликатора* Кейнсианская модель

Классическая модель МОБ

ММСР

Скалярная

Матричная

Состав эндогенных переменных

Предельная склонность к потреблению

Прямые материальные затраты

Сумма прямых материальных затрат и потребительских расходов

Форма представления потребления домашних хозяйств Формула мультипликатора валового выпуска Формула мультипликатора дохода

Скалярная величина

Вектор-столбец

Матрица

–

(E-Ad)-1

(E-(Ad+Cd))-1

1/(1-ĉd)

–

(E-A)·(E-(Ad+Cd))-1

№

Отличительные признаки

1

Форма представления модели

2

3 4 5

Примечание. * ĉd – предельная склонность к потреблению отечественных товаров и услуг; E – единичная матрица; А – матрица коэффициентов прямых затрат; Ad – матрица коэффициентов использования отечественных товаров и услуг; Сd=(cdij) – матрица коэффициентов потребления отечественных товаров и услуг i-й отрасли домашними хозяйствами, получающими доход в j-й отрасли; Ad+Cd – матрица суммарных расходов. Таблица 4

Базовая матрица доходов-расходов домашних хозяйств

Доходы домашних хозяйств по видам экономической деятельности 1 2 … Итого n

J i

Расходы домашних хозяйств по видам экономической деятельности

1

c11

c1n

n

∑c

c12

…

∑c

1j

j =1

n

2

c21

c22

…

n

cn1

Сn2

…

cnn

∑c

n

j =1

2j

j =1

n

j =1

Итого

n

∑c i =1

i1

n

∑c i =1

i2

…

n

∑c i =1

in

nj

n

i =1

j =1

∑ ∑c

ij

Экономические исследования

133

Базовая матрица доходов-расходов домашних хозяйств C по содержанию и структуре сходна с 1-м квадрантом классической межотраслевой модели (симметричной таблицей «затраты-выпуск»/«input-output table»). Общая структура симметричных таблиц текущего производственного потребления (1-й квадрант классической модели межотраслевого баланса) и матрицы потребления домашних хозяйств обеспечивает возможность расширения спектра анализа и прогнозирования развития экономических систем на основе использования межотраслевого баланса суммарных расходов. Заключение Результаты пилотного обследования бюджетов домашних хозяйств в сельских

Вестник БНЦ СО РАН

районах Республики Бурятия показали, что по некоторым видам экономической деятельности (например, «Прочие виды экономической деятельности») выявлено фактическое отсутствие доходов и расходов [3]. Это обусловлено спецификой исследованных населенных пунктов, являвшихся сельскими поселениями. В силу этого на следующих этапах исследования необходимо провести обследование бюджетов городского населения. Ряд проблем связан с трудностями при балансировке доходов и расходов домашних хозяйств, в т. ч. из-за высокой степени закредитованности населения. Необходима корректировка анкеты, на основе которой формируется базовая матрица доходов-расходов домашних хозяйств, а также использование аналитических материалов Росстата и других организаций.

Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 15-46-04321 – р_сибирь_а.

Источники и литература 1. Приказ Росстата от 02.07.2014 № 465 «Об утверждении методологических положений по расчету показателей денежных доходов и расходов населения». 2. Система национальных счетов 2008 года // Европейская комиссия, Международный валютный фонд, Организация экономического сотрудничества и развития, Организация Объединенных Наций и Всемирный банк. – Нью-Йорк, 2012. 3. Дондоков З. Б.-Д. Исследование доходов и расходов домашних хозяйств сельских поселений / З. Б.-Д. Дондоков, К. П. Дырхеев, Е. Ю. Башкуева, Б. С. Васильев, И. В. Губаева // Вестник БНЦ СО РАН. – 2014. – № 3(15). – С. 275–280. 4. Кёнинг С. Учет благосостояния с помощью СМРЭСП // Счета сектора домашних хозяйств: опыт использования понятий и составления счетов. Т. 2. Расширения вспомогательных счетов сектора домашних хозяйств. – Нью-Йорк: ООН, 2003. – С. 223–252. 5. Российский мониторинг экономического положения и здоровья населения НИУ ВШЭ. Семейный вопросник. Режим доступа: http://www.hse.ru/data/2015/04/03/1096434027/r23_ HH_for_user_v2.pdf. 6. Miller R. E., Blair P. D. Input–Output Analysis: Foundations and Extensions 2nd Ed. – Cambridge University Press, 2009. 7. Pyatt G. and Round J. Distributional Invariance and the Design of SAMs // Economic Systems Research. – 2012. – № 24. – Р. 251–273.

Экономические исследования

134

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 338.467.4(571.54)

З. Б.-Д. Дондоков, Д. Б. Дугаржапова МЕТОДИКА ПРОВЕДЕНИЯ ОБСЛЕДОВАНИЙ ДОХОДОВ И РАСХОДОВ ДОМАШНИХ ХОЗЯЙСТВ ПО ВИДАМ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И ЕЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ В БЮДЖЕТНЫХ ОБСЛЕДОВАНИЯХ СЕЛЬСКОГО НАСЕЛЕНИЯ РЕСПУБЛИКИ БУРЯТИЯ В статье проведен анализ методик обследования бюджетов домашних хозяйств Росстата и Российского мониторинга экономического положения и здоровья населения. Исследованы взаимосвязи домашних хозяйств с секторами экономики в системе национальных счетов. Выявлена проблема отсутствия увязки доходов населения с генерирующими их видами экономической деятельности. Обоснована необходимость отраслевого подхода к исследованию денежных доходов и расходов домашних хозяйств. Проведена его апробация в исследованиях населения Прибайкальского района Республики Бурятия. Ключевые слова: статистическое обследование, домашнее хозяйство, система национальных счетов, доходы домашних хозяйств, потребление населения.

Z. B.-D. Dondokov, D. B. Dugarzhapova METHODS OF INQUIRY INTO HOUSEHOLD INCOMES AND EXPENDITURES BY TYPE OF ECONOMIC ACTIVITY AND THEIR USE IN BUDGET INQUIRIES OF RURAL POPULATION OF THE REPUBLIC OF BURYATIA The article contains an analysis of methodologies of inquiry into household budgets developed by the ROSSTAT and the Russian Monitoring of Economic Conditions and Well-Being of the Population. Interconnections of households with economy sectors in the national account system are studied. The problem of miscoordination of population incomes with types of economic activities generating these incomes is exposed. The necessity of an industry-specific approach to the study of cash income and expenditures of households is substantiated. Its testing in the studies of the population of Pribaikalsky district of the Republic of Buryatia is carried out. Key words: statistical inquiry, household, national account system, household income, family consumption.

О

бщеметодологическим стандартом для статистического оценивания социально-экономических процессов является Система национальных счетов 2008 г. (СНС-2008), включающая в себя комплекс макроэкономических счетов, используемый для разработки

экономической политики, анализа и научных исследований [7]. В СНС-2008 выделяются 5 секторов экономики, одним из которых является сектор домашних хозяйств, представляющий собой совокупность частных хозяйственных ячеек внутри страны, деятель-

ДОНДОКОВ Зорикто Бато-Дугарович – доктор экономических наук, профессор, заведующий отделом региональных экономических исследований БНЦ СО РАН. Е-mail: dzorikto@mail.ru. ДУГАРЖАПОВА Долгорма Баторовна – кандидат экономических наук, научный сотрудник отдела региональных экономических исследований БНЦ СО РАН. Е-mail: dolgor@mail.ru.

Экономические исследования

135

ность которых направлена на удовлетворение собственных потребностей. Под домашним хозяйством понимается группа людей, проживающих в одних и тех же помещениях; обладающих самостоятельностью в принятии решений по распоряжению своими финансовыми и другими ресурсами; объединяющих часть или все свои доходы и накопленное имущество; ведущих совместное потребление определенных видов товаров и услуг, чаще всего жилья и питания [7]. Согласно статистическим данным, расходы на конечное потребление домашних хозяйств в России составляют не менее половины ВВП (табл. 1). Таким образом, изучение и анализ сектора домашних хозяйств имеет важное значение. Построение счетов СНС по данному сектору и их анализ позволяют отразить деятельность домохозяйств, их участие в процессе создания ВВП, включая формирование доходов и расходов населения. Особенностью построения счетов по указанному сектору является сложность прямого измерения и наблюдения за процессами деятельности домохозяйств. В силу этого возникают трудности при исчислении показателей и их включении в счета. Особенно сложной является проблема практического применения общетеоретических принципов СНС при расчете располагаемого дохода, а также фактического конечного потребления домохозяйств.

Вестник БНЦ СО РАН

В этой связи изучение и совершенствование методологии статистического исследования доходов и расходов домашних хозяйств с учетом отечественного опыта и рекомендаций международных организаций представляется актуальным с теоретической и практической точек зрения. Информационно-статистическую базу исследования российских домашних хозяйств составляют данные Федеральной службы государственной статистики России (Росстат), отражающие условия проживания, образ жизни, доходы и расходы населения, участие в социальных программах, качество и доступность услуг в сфере образования, медицинского и социального обслуживания, содействие занятости населения, интеграционные процессы на рынке труда. Основная задача наблюдения заключается в получении статистических данных, характеризующих денежные и совокупные доходы домашних хозяйств, виды доходных источников и количество получателей доходов в семьях, условия получения и размеры доходов от работы по найму, самостоятельной занятости (включая личные подсобные хозяйства), объемы натуральных поступлений товаров и услуг собственного производства в денежном эквиваленте, виды и размеры социальной поддержки, размеры доходов от участия в программах семейных пособий и социальной защиты, наличие доходов от собственности, величину вы-

Таблица 1 Элементы использования валового внутреннего продукта (в текущих ценах, млрд. руб.) [9] Показатель Валовой внутренний продукт В т. ч.: Расходы на конечное потребление домашних хозяйств государственного управления некоммерческих организаций, обслуживающих домашние хозяйства

2010 46308,5

2011 55967,2

2012 62176,5

2013 66190,1

2014* 71406,4

32514,6 23617,6 8671,3

37529,4 27192,5 10102,8

42950,3 31018,8 11675,3

47957,4 34671,9 13020,2

52251,5 38037,2 13932,4

225,7

234,1

256,2

265,3

281,9

Примечание. * Данные за 2014 г. представлены с учетом данных по Крымскому Федеральному округу.

Экономические исследования

136

плаченных налогов и налоговых льгот, объем обязательных платежей и долгового бремени. Итоги наблюдений в целом по Российской Федерации представлены до 2014 г. в разрезе основных демографических и социально-экономических групп населения, типов населенных пунктов по населению (в целом и по отдельным группам населения, согласно приемлемому уровню ошибки выборки). Начиная с 2014 г. данные отражаются в целом по РФ и каждому субъекту РФ в разрезе основных демографических и социальноэкономических групп населения [5]. Указанные обследования проводятся во всех регионах РФ. По данным Территориального органа государственной статистики по Республике Бурятия (Бурятстат) в Бурятии в 2012 г. были обследованы доходы 72 домашних хозяйств (в целом по РФ – 10 тыс. респондентов). Начиная с 2014 г. обследования проводятся ежегодно по 408 домашним хозяйствам по Республике Бурятия (по РФ – 45 тыс. респондентов) [Там же]. В обследованиях бюджетов домашних хозяйств (ОБДХ) ведется сбор подробной информации о покупках, потреблении и финансовом поведении домашних хозяйств, а также о составе семей. Опросный лист ОБДХ включает разделы, касающиеся информации о составе, социальном статусе членов домохозяйства, производственной деятельности, доходах и расходах, включая обязательные платежи. В анкетах Росстата преобладают вопросы о потребительских расходах домашних хозяйств, в т. ч. на покупку продовольственных и непродовольственных товаров и оплату услуг [2]. Вместе с тем данные по доходам населения представлены в сжатой форме. В опросном листе отсутствуют вопросы о доходах каждого члена домашнего хозяйства. Это не позволяет установить взаимосвязь получаемых доходов домашних хозяйств с генерирующими их видами экономической

Вестник БНЦ СО РАН

деятельности. Таким образом, отсутствует возможность определения отраслевой структуры доходов домашнего хозяйства. В целом бюджетные обследования домашних хозяйств ориентированы на получение сведений о доходах домашних хозяйств через потребительские расходы населения. Наряду с обследованиями, проводимыми Росстатом, источником статистических данных о домашних хозяйствах является Российский мониторинг экономического положения и здоровья населения – РМЭЗ. Данное обследование является лонгитюдным исследованием и представляет собой серию общенациональных репрезентативных опросов, проводимых на базе вероятностной стратифицированной многоступенчатой территориальной выборки, разработанной при участии ведущих мировых экспертов в этой области. Начиная с 1992 г. было проведено 23 обследования домашних хозяйств (23 волны) и охвачено 35 регионов России. Особенностью РМЭЗ является широта охвата социально-экономических показателей: в единую базу собрана информация о структуре доходов и расходов, материальном благосостоянии, инвестиционном поведении, структуре занятости, миграционном поведении, состоянии здоровья и структуре питания, планировании семьи и образовательном поведении, системе ценностей россиян, восприятии ими проводимых в стране преобразований и т. д. [6] Статистический инструментарий обследования включает индивидуальные вопросники для взрослых и детей, вопросники домохозяйств, по инфраструктуре поселения. Наиболее объемными были обследования в 2001 и 2003 гг., включавшие дополнительно вопросники для женщин и мужчин, а также по медицинскому обслуживанию (табл. 2). Вопросник домохозяйств включает разделы, в которых содержится информация о семье, жилищных условиях,

Экономические исследования

137

земледелии и животноводстве, расходах, доходах, расходах на образование. Анализ вопросников РМЭЗ выявил, что данный методологический подход исследования домашних хозяйств более приемлем для микроэкономического анализа поведения домашних хозяйств, поскольку предполагает сбор альтернативных государственной статистике микроэкономических данных об уровне и структуре доходов и расходов семьи о финансовом и материальном состоянии домохозяйства и др. Обследование домашних хозяйств построено на принципе «повторяющейся выборки», достоинством которой является обеспечение возможности анализа данных, как в целом по домохозяйству,

Вестник БНЦ СО РАН

так и по его членам. Вместе с тем материалы обследования фактически не предоставляют возможности соотнести доходы респондентов по видам их деятельности. Для более комплексного исследования необходима большая информация о типах доходов домашних хозяйств. На наш взгляд, необходим подход, учитывающий различные источники доходов и предоставляющий возможности прямой увязки изменения потребления домашними хозяйствами продукции конкретного вида деятельности с показателями валового выпуска. Рассмотрим следующий пример (рис. 1). Домашнее хозяйство включает двух членов, получающих доход. 1-й член домашнего хозяйства (ДХ) работает в сфе-

+ + + + + + + + + + + + + + + + + + +

Вопросник для мужчин

Детский вопросник

11.1994 – 12.1994 10.1995 – 12.1995 10.1996 – 12.1996 10.1998 – 01.1999 10.2000 – 12.2000 10.2001 – 12.2001 10.2002 – 12.2002 10.2003 – 12.2003 10.2004 – 12.2004 10.2005 – 12.2005 10.2006 – 12.2006 10.2007 – 12.2007 10.2008 – 12.2008 10.2009 – 12.2009 10.2010 – 03.2011 10.2011 – 02.2012 10.2012 – 12.2012 10.2013 – 02.2014 10.2014 – 02.2015

Вопросник для женщин

Взрослый вопросник

5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Медицинское обслуживание

График волн

Инфраструктура населенного пункта. Цены на продукты питания

Волна

Вопросник домохозяйства

Таблица 2 Виды вопросников проекта RLMS-HSE, использованные за период 1994–2015 гг. (5–23 волны)

+

+ +

+

Экономические исследования

138

Вестник БНЦ СО РАН

1-й член домашнего хозяйства

2-й член домашнего хозяйства

ВЭД: Транспорт

ВЭД: Торговля

ВЭД: Сельское хозяйство

Доход: 20000 руб.

Доход: 10000 руб.

Доход: 15000 руб.

Совокупный доход домашнего хозяйства 45000 руб. Суммарный расход домашнего хозяйства 45000 руб. ВЭД:

Здоровье

Расход: 12000 руб.

ВЭД:

Сфера услуг

Расход: 16000 руб.

ВЭД:

Образование

Расход: 17000 руб.

Рис. 1. Схема взаимосвязей различных источников доходов и расходов домашних хозяйств согласно видам экономической деятельности (ВЭД)

ре транспорта и имеет доход в размере 20000 руб. Кроме того, он имеет доход 10000 руб. в сфере торговли. 2-й член ДХ занят в сельском хозяйстве и имеет доход в размере 15000 руб. Совокупный доход домашнего хозяйства составляет 45000 руб. Данный доход домашнее хозяйство расходует на поддержание здоровья – 12000 руб., сферу услуг – 16000 руб. и образование – 17000 руб. Таким образом, каждое домашнее хозяйство в качестве отдельной хозяйственной единицы получает доходы в определенных отраслях (видах экономической деятельности) и использует их на приобретение продукции различных ВЭД. Использование отраслевого подхода к исследованию денежных доходов и расходов домашних хозяйств позволяет увязать их с производственной деятельностью. В августе 2015 г. в Прибайкальском районе Республики Бурятия сотрудниками отдела региональных экономических исследований БНЦ СО РАН было проведено экспедиционное исследование для экспертной оценки прямых эффектов воздействия «байкальского фактора» и сбора первичной информации по доходам и расходам домашних хозяйств.

Был проведен анкетный опрос населения Прибайкальского района в селах Горячинск, Турка, Гремячинск. На основе многоступенчатой квотной выборки по полу и возрасту населения района было опрошено 159 чел. В таблице 3 указаны трудовые доходы обследованных домашних хозяйств, включающие доходы лиц, работающих по найму, и доходы от самостоятельной занятости (от предпринимательской и другой производственной деятельности). По результатам опроса выявлены основные сферы трудовой деятельности населения: оптовая и розничная торговля, ремонт автотранспортных средств, мотоциклов, бытовых изделий и предметов личного пользования; сельское хозяйство, охота и лесное хозяйство; здравоохранение и предоставление социальных услуг. В выделенных видах экономической деятельности денежные доходы населения составили соответственно 18,3 %, 11,9 % и 10,9 % совокупного дохода опрошенных. В таблице 4 приведены данные по всем денежным доходам населения, включающим, помимо трудовых доходов, социальные выплаты, доходы от собственности и прочие денежные поступления [1]. По результатам проведен-

Экономические исследования

139

Вестник БНЦ СО РАН

Таблица 3 Трудовые доходы населения по видам экономической деятельности (ВЭД), % к числу опрошенных Раздел

ВЭД

A B C D

Сельское хозяйство, охота и лесное хозяйство Рыболовство, рыбоводство Добыча полезных ископаемых Обрабатывающие производства Производство и распределение электроэнергии, газа и воды Строительство Оптовая и розничная торговля и др. Гостиницы и рестораны Транспорт и связь Финансовая деятельность Операции с недвижимым имуществом, аренда и предоставление услуг Государственное управление и обеспечение военной безопасности и др. Образование Здравоохранение и предоставление социальных услуг Предоставление прочих коммунальных, социальных и персональных услуг Предоставление услуг по ведению домашнего хозяйства Итого

E F G H I J K L M N O P

Доходы населения, тыс. руб. 340,0 0,0 20,0 159,0

0,7 5,6 4,2

231,0 519,0 249,5 74,0 259,9

8,1 18,3 8,8 2,6 9,1

8,0

0,3

165,4

5,8

240,3

8,5

310,0

10,9

149,0

5,2

0,0

–

2845,1

100,0

Трудовые доходы Социальные выплаты Доходы от собственности Прочие поступления

Денежные доходы населения, тыс. руб. 2845,1 681,8 30,0 73,4

78,4 18,8 0,8 2,0

Итого

3630,3

100,0

ного опроса распределение денежных доходов населения Прибайкальского района по основным компонентам показало, что основными источниками денежных доходов являются трудовые доходы –

11,9

120,0

Распределение денежных доходов населения по основным компонентам, % к числу опрошенных Компоненты денежных доходов

%

Таблица 4

%

78,4 % и социальные выплаты – 18,8 %. Учет источников доходов домашних хозяйств, связанных с основным и дополнительным видом трудовой деятельности в соответствии с классификатором

Экономические исследования

140

ОКВЭД отдельно по каждому члену домашнего хозяйства позволяет оценить объемы и структуру потребляемой продукции, выявить проблемы и возможные резервы в увеличении производства продукции той или иной отрасли [4]. В целом новый подход к исследованию бюджетов домохозяйств, основанный на распределении расходов и доходов согласно видам экономической деятельности, дает возможность определить

Вестник БНЦ СО РАН

качественные и количественные показатели доходов, расходов, занятости населения, определить влияние различных видов экономической деятельности на доходы домашних хозяйств, обеспечивая возможность расширения спектра анализа и прогнозирования развития экономических систем на основе использования межотраслевого баланса суммарных расходов [3].

Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 15-46-04321 – р_сибирь_а.

Литература 1. Постановление Госкомстата РФ от 21 февраля 1998 г. № 15 «Об утверждении методики агрегирования показателей обследования бюджетов домашних хозяйств». 2. Приказ Росстата от 10 февраля 2015 г. № 51 «Об утверждении статистического инструментария для проведения выборочного обследования бюджетов домашних хозяйств». 3. Дондоков З. Б.-Д. Методологические вопросы оценки мультипликационных эффектов в экономике. – Улан-Удэ: Из-во ВСГТУ, 2000. – 145 с. 4. Дондоков З. Б.-Д., Ванчикова Е. Н. Статистическое обследование домашних хозяйств в России: методологические проблемы и перспективы // Известия ИГЭА. – 2012. – № 3. – С. 21–25. 5. Итоги работы. Статистика уровня жизни и обследований домашних хозяйств. Режим доступа: http://burstat.gks.ru/wps/wcm/connect/rosstat_ts/burstat/ru/about/results/. 6. Российский мониторинг экономического положения и здоровья населения НИУ- ВШЭ (RLMS-HSE). Режим доступа: http://www.hse.ru/rlms. 7. Система национальных счетов, 2008 – Европейская комиссия, Международный валютный фонд, Организация экономического сотрудничества и развития, Организация Объединенных Наций и Всемирный банк. – Нью-Йорк, 2012. – С. 92. Режим доступа: http://www. cisstat.com/eng/a1_Foreword.pdf. 8. Счета сектора домашних хозяйств: Опыт использования понятий и составления счетов. Т. 2. Расширения вспомогательных счетов сектора домашних хозяйств. Методологические исследования. Сер. F, № 75 (Vol. 2). Руководство по национальным счетам. – Нью-Йорк, 2003. 9. Элементы использования валового внутреннего продукта. Режим доступа: http://www. gks.ru/wps/wcm/connect/rosstat_main/rosstat/ru/statistics/accounts/#.

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

141

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 616.6

А. Н. Плеханов, А. Б. Дамбаев О СОВРЕМЕННЫХ ПОДХОДАХ К ЛЕЧЕНИЮ ИНФЕКЦИЙ МОЧЕВЫХ ПУТЕЙ В статье представлены современные данные отечественной и зарубежной литературы по лечению инфекции мочевых путей. Авторы раскрыли некоторые эпидемиологические аспекты данной патологии. В мире регистрируется более 150 млн. случаев в год, что свидетельствует о высокой частоте встречаемости инфекции. Основным методом лечения инфекции мочевых путей, вызванной условно-патогенной микрофлорой, является антибактериальная терапия. Тем не менее в работе авторами показано, что в последние годы особенно выражена антибиотикорезистентность уропатогенов, что усложняет лечение данной инфекции. Особую роль в терапии инфекции мочевых путей имеют препараты растительного происхождения. Они назначаются в качестве антисептического, антимикробного, спазмалитического и противовоспалительного средства. Некоторые исследователи доказывают эффективность бактериофагов и пробиотиков. Ключевые слова: инфекции мочевых путей, антибактериальная терапия, осложнения, результаты.

A. N. Plekhanov, A. B. Dambaev ON MODERN APPROACHES TO THERAPY OF URINARY TRACT INFECTIONS The article presents the contemporary data of domestic and foreign literature on the therapy of urinary tract infections. The authors exposed some epidemiological aspects of this pathology. Over 150 million cases are annually registered in the world. This testifies to a high occurrence of this infection. The main method of therapy of urinary tract infections caused by opportunistic pathogenic microflora is antibacterial therapy. Nevertheless, in this paper the authors showed that over the recent years the resistivity to antibiotics of uropathogenes is specifically pronounced and this complicates treatment of such infections. Herbal drugs play a special role in the therapy of urinary tract infections. They are prescribed as antiseptic, antibacterial, relaxing and anti-inflammatory medicines. Some researchers prove the efficiency of bacteriophages and probiotics. Key words: urinary tract infections, antibacterial therapy, complications, results.

И

нфекции мочевых путей (ИМП) – одни из наиболее распространенных инфекционных заболеваний, которые широко встречаются в амбулаторной и во внутрибольничной практике [20; 24].

Ежегодно в мире регистрируется более 150 млн. случаев ИМП [�� 39�� ]. По данным ряда авторов, частота данной патологии составляет до 40 % всех случаев госпитальной инфекции [28]. Эффективное лечение ИМП возмож-

ПЛЕХАНОВ Александр Николаевич – доктор медицинских наук, профессор, заведующий кафедрой факультетской хирургии медицинского института Бурятского государственного университета, ведущий научный сотрудник Иркутского научного центра хирургии и травматологии. E-mail: plehanov.a@mail.ru. ДАМБАЕВ Арсалан Бадмацыренович – аспирант кафедры факультетской хирургии медицинского института Бурятского государственного университета. E-mail: dambaev.a@mail.ru.

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

но только при условии восстановления нормальной уродинамики и коррекции осложняющих факторов и сопутствующих заболеваний. Целью лечения является профилактика уросепсиса, рецидива заболевания, предупреждение развития осложнений и повреждения паренхимы почек [35; 37]. Основным методом лечения ИМП, вызванной условно-патогенной микрофлорой, в настоящее время является антибактериальная терапия. Особое место в лечении занимают антибиотики группы фторхинолонов. Эти препараты имеют широкое применение в качестве эмпирической терапии ИМП любой локализации. Однако в проведенных 11 исследованиях у 7535 женщин не было выявлено существенных отличий в клинической и микробиологической эффективности среди всех фторхинолонов [17]. Кроме того, широкое применение препаратов данной группы ограничено из-за роста резистентных штаммов микроорганизмов к ним. Особенно обосновано назначение фторхинолонов при неосложненных ИМП, включая случаи, когда они вызваны полирезистентными штаммами возбудителей. Однако наличие побочного эффекта в виде токсичности препарата ограничивает его применение у детей, беременных, кормящих матерей и пожилых пациентов [35]. Сравнение эффективности курса антибактериальной терапии с 7–14-дневным приемом препаратов у детей с неосложненной инфекцией нижних мочевых путей приведено в анализе 10 исследований (652 ребенка) Кокрановского обзора. По клинической эффективности, количеству рецидивов и вероятности формирования антибиотикорезистентности не установлено существенных отличий между коротким и длительным курсами лечения. Таким образом, стартовая терапия острого цистита может проводиться с одинаковой эффективностью в течение 3–14 дней [20].

142

Вестник БНЦ СО РАН

Кроме того, было проведено комплексное исследование по изучению распространенности антибактериальной резистентности среди уропатогенов, которые вызывают острый неосложненный цистит у женщин в возрасте 18–50 лет, путем забора порции мочи [2]. По результатам проведенного исследования, наиболее часто высевались E. coli и Staphylococcus�� saprophyticus�� (90 % от 4342 исследований). Распространенность резистентности E. сoli составила более 20 % к ампициллину, цефалотину и сульфаметазолу в каждый год исследования. К триметоприму и триметоприм-сульфаметазолу резистентность возросла с 9 % в 1992 г. до 18 % в 1996 г. С 1992 по 1996 г. отмечен статистически значимый рост устойчивости к ампициллину (р<0,002), цефалотину, триметоприму и триметоприм-сульфаметазолу (р<0,001) [11]. Большинство стафилококков, устойчивых к метициллину, резистентны и к ципрофлоксацину. Резистентность развивается крайне медленно, поскольку, с одной стороны, после действия ципрофлоксацина практически не остается персистирующих микроорганизмов, а с другой – у бактериальных клеток нет ферментов, инактивирующих его. Лечение персистирующей, или хронической, ИМП и эффективная санация от бактерионосительства представляют большую проблему. Во внутриклеточных бактериальных сообществах резистентность к антибиотикам обусловлена ограниченным проникновением антимикробных веществ в биопленки; различием в метаболической активности и скорости роста отдельных клеток бактерий, так как многие антибиотики не действуют на клетки, находящиеся в покое; уменьшением диффузии антибиотиков внутрь; инактивацией антибиотиков внутри матрикса. Однако малые концентрации антибиотиков вызывают существенные изменения в морфологии и биохимии бактерий [12]. Так, суб-бактериостатические концентрации пенициллина, гентамици-

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

на, ванкомицина и др. вызывают резкое подавление адгезии стрептококков разных видов к слизистой оболочке [6; 26]. В то же время длительное антибактериальное лечение в суб-бактериостатических дозах чревато селекцией резистентных штаммов микроорганизмов. При антибактериальной терапии пиелонефрита микробный пейзаж может меняться. При хроническом течении заболевания возможны микробные ассоциации, которые выявляются чаще при вторичном пиелонефрите, особенно при наличии постоянного мочевого катетера [24; 29]. За рубежом ко-тримоксазол рассматривается как стандарт в лечении острого цистита у детей и взрослых. Метаанализ 76 рандомизированных исследований (в т. ч. 32 двойных слепых) эффективности лечения ко-тримоксазолом при ИМП, проведенных американским обществом инфекционных болезней в 2010 г., показал, что препарат у 93 % больных обеспечивает высокую частоту эрадикации бактериурии [26]. В некоторых странах Европы котримоксазол рассматривается как препарат первой линии при лечении ИМП у детей. В Великобритании применение данного препарата ограничивают только теми случаями, которые имеют бактериологическое подтверждение чувствительности микроорганизма к данному препарату. В России ко-тримоксазол в настоящее время обладает низкой активностью, резистентность к нему большинства микроорганизмов составляет от 25 до 51,5 % [12]. Для лечения острого неосложненного цистита одним из эффективных препаратов является фосфомицина трометамол, который обладает бактерицидным действием в отношении почти всех грамотрицательных (включая синегнойную палочку) и грамположительных бактерий, стафилококка и стрептококка. Антибактериальное действие определяется его способностью ингибировать ранние

143

Вестник БНЦ СО РАН

этапы синтеза бактериальной клетки за счет блокады фермента пируваттрансферазы [33]. Основными критериями длительности проведения антибактериальной терапии при остром цистите являются общее состояние больного, наличие факторов риска хронизации микробно-воспалительного процесса, сроки ликвидации бактериурии и лейкоцитурии. Минимальный курс лечения острого цистита должен быть не менее 7 дней [38]. Учитывая наличие региональных особенностей микробной флоры мочи, выбор антибактериального препарата для эмпирической терапии острого цистита должен определяться чувствительностью микрофлоры мочи к антибиотикам в том регионе, где проживает пациент. Так, при отсутствии эффекта от проводимой терапии в течение 48–72 часов необходимо поменять терапию и уточнить диагноз [27]. Для определения эффективности терапии при ИМП необходимо проведение повторного микробиологического исследования мочи, УЗИ мочевого пузыря. Антибактериальная терапия при обострении хронического цистита проводится до полной нормализации анализов мочи и исчезновения бактериурии. Выбор антибиотика диктуется данными микробиологического исследования мочи и определением чувствительности бактерий к препарату. В случае микст-инфекции, при обнаружении микоплазм и уреаплазм, хламидий используются препараты – макролиды (эритромицин, макропен, джозамицин) нередко в комплексе с иммуномодуляторами [7]. Выбор антибиотиков может зависеть от результата окраски мочи по Граму. При грамотрицательных бактериях, если у пациента нет иммунодефицита, достаточно назначения одного препарата. При монотерапии наиболее эффективными препаратами считаются аминогликозиды. Больным с нейтропенией рекоменду-

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

ют комбинацию препарата группы аминогликозидов с одним из пенициллинов или с цефалоспорином 3-го поколения цефтазидом. При грамположительных кокках назначают ванкомицин, действующий как на энтерококки, так и на стафилококки [8; 16]. В последние годы антибиотики стали применяться и в качестве профилактических средств. Антимикробная профилактика высокоэффективна для уменьшения риска развития рецидивов ИМП. Выбор антибиотика зависит от возбудителя инфекции и его чувствительности к антимикробным препаратам. При длительном применении основной опасностью является селекция резистентных возбудителей. Например, резистентность уропатогенной кишечной палочки ко многим антибиотикам и, в частности, ко всем цефалоспоринам, которая обусловлена энзимами, вызывающими их гидролиз [5]. Последнее международное исследование резистентности возбудителей неосложненной мочевой инфекции – ARESC�� было проведено в 2006 г. в Бразилии и 9 странах Европы, включая Россию. Из 647 пациенток у 419 (64,7 %) был определен положительный результат культурального исследования мочи (>104 КОЕ/мл), у 393 (93,8 %) пациенток установлена моноинфекция. Наиболее часто высевались . �� E�� coli�� (72,6 %), Enterococcus (7,0 %), Klebsiela pneumonia (4,6 %), Staphylococcus�� saprophyticus�� (3,6 %), Proteus�� mirabilis�� (2,4 %), Staphylococcus�� aureus�� (1,7 %). Самый высокий уровень чувствительности E. coli был зафиксирован к фосфомицину (99,3 %), мецилинаму (97,3 %), нитрофурантоину (94,7 %) и ципрофлоксацину (87,4 %). Самый низкий уровень чувствительности отмечался к ампициллину (42,1 %) и ко-тримоксазолу (69,4 %). В целом по всему спектру антимикробных препаратов наибольшая чувствительность была к фосфамицину (96,5 %), нитрофурантонину (85,6 %) и ципрофлоксацину (82,8 %) [25].

144

Вестник БНЦ СО РАН

Исходя из чувствительности возбудителей неосложненной инфекции нижних мочевых путей, для эмпирического выбора антимикробного препарата наиболее подходящими являются фосфомицин и нитрофураны [8; 11]. Однако, несмотря на наличие современных антибактериальных средств, способных вылечивать инфекции мочевых путей и их рецидивы, антимикробная терапия ассоциирована с рядом проблем. В первую очередь это отказ пациента от приема антибиотиков и других химиопрепаратов, во-вторых, их применение лимитируется противопоказаниями, а эффективность при длительном лечении хронических или рецидивирующих форм ИМП, как правило, менее выражена, поскольку повторные курсы могут привести к появлению антибиотикорезистентных штаммов бактерий или побочных эффектов [22]. Так, многие препараты этой группы обладают нефротоксичностью. Одни препараты проявляют свои токсические действия на почки всегда, другие – при определенных условиях (при наличии почечной недостаточности, на фоне обезвоживания организма, вследствие тяжелой сопутствующей патологии). Кроме того, антибиотики вызывают иммуносупрессию [Там же]. Поэтому в лечении ИМП целесообразно назначение иммуностимулирующих препаратов [12]. Одним из таких препаратов является лиофилизированный белковый экстракт, полученный путем фракционирования щелочного гидролизата некоторых штаммов E. сoli (Уро-Ваксом). Эффективность препарата была доказана на примере большой группы пациентов (166 чел.), которым проведено двойное слепое плацебо-контролируемое исследование. Критериями включения были взрослые пациенты с клиническими проявлениями рецидивирующих ИМП (не реже 2 эпизодов в год), при степени бактериурии не менее 104 в 1 мл мочи средней порции или

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

не менее 105 в 1 мл мочи при ее заборе с помощью катетера. Критериями исключения были беременные, дизурия без бактериологического подтверждения, аномалии мочевыделительной системы и мочекаменная болезнь. Основные клинические критерии эффективности (количество рецидивов ИМП, потребление сопутствующих антиинфекционных препаратов) имели выраженные изменения в сторону улучшения в группе активного лечения (по сравнению с группой пациентов, принимавших плацебо). Количество рецидивов с микробным числом не менее 105 было достоверно ниже в группе, принимавшей данный экстракт в течение 6 мес. клинического испытания. Подобные изменения касались и количества рецидивов с микробным числом не менее 104 [13]. Проведенное исследование показало высокую клиническую эффективность и безопасность длительного антимикробного применения для профилактики рецидивов ИМП фуразидина калиевой соли (Фурамагом) в дозировке 50 мг на ночь в течение 3 мес. У 73 % пациенток не отмечено ни одного рецидива, у 27 % число рецидивов ИМП снизилось почти в 5 раз за весь период наблюдения [36]. Особую роль в терапии ИМП играют препараты растительного происхождения [14; 15]. Они назначаются при ИМП в качестве антисептического, противовоспалительного средства. Так, в базе данных Кохрейна опубликован систематический обзор 10 исследований (общее число пациентов – 1049), в которых оценивалась эффективность применения препаратов клюквы [3]. Метаанализ, включавший 4 исследования, показал, что продукты клюквы значительно снижали число рецидивов ИМП в течение 12 месяцев, по сравнению с плацебо. У пациентов с ИМП на фоне катетеризации мочевого пузыря или с наличием постоянных катетеров на фоне нейрогенного мочевого пузыря эффективность препа-

145

Вестник БНЦ СО РАН

ратов клюквы не отмечалась. Механизм действия препаратов клюквы заключается в их способности предотвращать адгезию бактерий (в основном E. coli) к уроэпителиальным клеткам слизистой мочевого пузыря [23; 29]. Антиадгезивная активность экстракта клюквы была доказана ex vivo и vivo в отношении . �� E�� coli�� . Возможность применения различных форм и концентраций клюквы с целью профилактики мочевой инфекции изучалась в многочисленных исследованиях, при этом были получены противоречивые результаты. В 2012 г. в обзоре литературы �� Cochrane�� было подтверждено снижение относительного риска развития инфекции на 0,62 % у женщин и детей, пьющих клюквенный сок. Одной из задач применения растительных диуретиков является стимуляция диуреза и улучшение механизма самоочищения мочевых путей. Сам акт мочеиспускания является естественным механизмом защиты от внедрения возбудителей мочевой инфекции, поэтому увеличение диуреза на фоне повышенного количества выпиваемой жидкости является обязательной мерой при лечении ИМП [18; 19]. Растительные диуретики больше влияют на водный диурез, чем на диурез как таковой, за счет увеличения почечного кровотока или участия в осмотических процессах [1]. Действующими веществами, ответственными за акваретический эффект растительных препаратов, обычно выступают эфирные масла, флавоноиды, сапонины, производные ксантины и гликозиды [34]. В настоящее время широкое распространение при лечении ИМП получил лекарственный препарат растительного происхождения канефрон [4; 9]. В его состав входят золототысячник (�� herba�� centaurii�� ), обладающий диуретическим и антибактериальным действиями, любисток (�� radix�� levistici�� ) с его диуретическим (акваретическим), спазмолитическим, антибактериальным эффектами и розмарин

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

(folia rosmarini), который обладает еще и противовоспалительным эффектом. В составе золототысячника присутствуют алколоиды, флавоноиды, горькие гликозиды, феноловые кислоты. В составе любистока имеются эфирные масла, фенолкарбоновые кислоты, фталиды. Розмарин содержит розмариновую кислоту, эфирные масла и флавоноиды. Все компоненты препарата канефрон содержат активные вещества с антимикробным действием (фенолкарбоновые кислоты, секоиридоиды и др.). Экскреция нерасщепляемых органических фенолкарбоновых кислот и их метилированных, глюкуронидированных и сульфатированных продуктов элиминации может провоцировать ацидификацию мочи, препятствуя росту бактерий [1]. Исследование эффективности канефрона Н в течение 2 мес. при лечении хронической ИМП и пиелонефрита на фоне мочекаменной болезни у 371 больного показало его антимикробное действие, спазмолитический эффект, уменьшение процессов кристаллизации в моче, усиление отхождения кристаллов с мочой, увеличение диуреза [18]. Кроме того, оценивалась эффективность применения канефрона Н при осложненных госпитальных ИМП у больных с катетерами и эпицистостомами (исследование проведено в клинике РГМУ). Авторами было доказано, что препарат повышает эффективность лечения, способствуя уменьшению выраженности кристаллурии, а также лейкоцитурии и бактериурии [4]. Авторы рекомендуют применение этого препарата в интервалах между повторными курсами антибактериальной терапии или вслед за назначением антибиотиков при длительном лечении [16]. Препарат канефрон Н был применен у больных с рецидивирующими циститами и уретритами, а также при хронической инфекции мочевых путей, почек

146

Вестник БНЦ СО РАН

и мочеполовых органов. Группу сравнения составили больные с хроническим циститом, не получавшие лечение канефроном. Им проводилась стандартная антибактериальная терапия при обострениях (фторхинолоны по 3–5 дней), клюквенный морс. Пациенты основной группы получали канефрон Н в течение 3 мес. При этом 16 пациентов принимали канефрон в виде монотерапии, 11 пациентов – в сочетании с антибиотиком – фосфомицин трометамол 3 г 1 раз/ в сут. Средний объем диуреза в основной группе составил 1,6 л до лечения канефроном Н и 1,9 л после лечения, в группе сравнения 1,6 и 1,6 л соответственно. В группе больных, получавших лечение канефроном Н, диурез после лечения увеличился на 0,27 л против 0,04 л в группе сравнения [Там же]. Бактериурия была выявлена у 46 % пациентов основной группы до лечения и лишь у 14 % после лечения. У пациентов группы сравнения бактериурия имелась у 41 % пациентов до лечения и у 38 % через 3 мес. после лечения. В группе больных, получавших лечение препаратом канефрон Н, статистически достоверно снизился процент бактериурии после лечения: разница составила 32 %, а в контрольной группе лишь 3 %. Безрецидивный период в основной группе до лечения составил 1,5 мес., а после лечения – 3,2 мес. В группе сравнения исходный интервал составил 1,7 мес., а через 3 мес. наблюдения – 2,3 мес. Различия были статистически достоверны. Всего было проведено 27 стандартных курсов лечения канефроном Н. При этом у 5 пациенток (18,5 %) отмечен отличный клинический эффект, у 17 (63 %) – хороший эффект, в 5 (18,5 %) случаях эффект оценен как удовлетворительный [Там же]. Все пациенты отметили снижение симптоматики, уменьшение болей в области мочевого пузыря, исчезновение резей, связанных с мочеиспусканием,

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

а также увеличение интервалов между обострениями заболевания, при этом сами обострения протекали в более легкой форме, чем до лечения канефроном Н. Препарат показал свою безопасность и хорошую переносимость пациентами [9]. В последние годы в литературе появились сообщения об эффективности применения в лечении ИМП бактериофагов и пробиотиков. Известно, что бактериофаги относятся к биологическим антисептикам и обладают выраженной активностью по отношению к патогенным и условно патогенным для человека видам микробов. Популярность пробио-

147

Вестник БНЦ СО РАН

тиков пришлась на антибактериальную эру и период роста резистентности микроорганизмов, однако в настоящее время ни один из пробиотиков не одобрен Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США (Food and Drug Administration, FDA) для применения в качестве лекарственных средств [31]. Учитывая достаточно противоречивые данные литературы по лечению ИМП, эта проблема является актуальной и требует дальнейшего поиска новых и современных подходов к диагностике и лечению.

Литература 1. Аляев Ю. Г., Амосов А. В., Григорян В. А. Применение растительного препарата Канефрон Н у больных с хроническим циститом и мочекаменной болезнью // Урология. – 2005. – № 4. – С. 29–33. 2. Березняков И. Г. Особенности диагностики и лечения инфекций нижних мочевых путей у женщин // Медицинские аспекты здоровья женщины. – 2006. – № 1. – С. 38–43. 3. Борисов В. В. Применение БАД Уропрофит при мочекаменной болезни: клиническая лекция // Эффективная фармакотерапия в урологии. – 2012. – № 4. – С. 2–7. 4. Григорян З. Г., Локшин К. Л. Применение препарата Канефрон Н в урологической практике // Русский медицинский журнал. – 2013. – № 18. – С. 924–929. 5. Зайцев А. В. Особенности лечения и профилактики неосложненной инфекции нижних мочевых путей у женщин // Эффективная фармакотерапия. – 2015. – № 1. – С. 21–30. 6. Ибишев Х. С. Современный взгляд на лечение и профилактику рецидивирующей инфекции нижних мочевых путей // Эффективная фармакотерапия. – 2015. – Т. 26. – № 3. – С. 28–32. 7. Колонтарёв К. Б. Принципы антибиотикотерапии неосложненной мочевой инфекции в условиях возрастающей резистентности // Эффективная фармакотерапия. – 2014. – Т. 2. – № 1. – С. 6–16. 8. Колонтарёв К. Б. Обзор клинических рекомендаций по лечению острой неосложненной инфекции нижних мочевых путей // Эффективная фармакотерапия. – 2015. – Т. 26. – № 3. – С. 6–14. 9. Кравченко Н. Ф., Мурашко Л. Е. Использование препарата Канефрон Н для профилактики и лечения гестоза при патологии мочевыделительной системы // Проблемы беременности. – 2007. – № 13. – С. 26–31. 10. Локшин К. Л. Актуальные вопросы диагностики и лечения бессимптомной бактериурии и острых циститов у беременных // Эффективная фармакотерапия. – 2014. – Т. 32. – № 3. – С. 32–36. 11. Локшин К. Л. Неосложненные инфекции нижних мочевых путей у взрослых – обзор обновленных клинических рекомендаций Европейской ассоциации урологов. – 2015. – Т. 35. – № 4. – С. 8–14. 12. Лопаткин Н. А., Перепанова Т. С. Рациональная фармакотерапия в урологии: руководство для практикующих врачей. – М.: Литтера, 2012. – С. 301–329.

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

148

Вестник БНЦ СО РАН

Лоран Б., Коган М. И., Синякова А. Г. Рациональная терапия рецидивирующих инфекций нижних мочевыводящих путей. Результаты проспективной наблюдательной программы по оценке эффективности и безопасности применения препаратов Цефорал Солютаб и УроВаксом у пациенток с рецидивирующим неосложненным пиелонефритом // Урология. – 2015. – № 4. – С. 12–18.
Неймарк А. И., Каблова И. В. Возможность фитотерапии в комплексном лечении больных острым пиелонефритом // Урология. – 2014. – № 5. – С. 19–21.
Неймарк А. И., Сульдина А. П., Батанина И. А. Использование фитотерапии в комплексном лечении латентной стадии первичного хронического пиелонефрита // Урология. –
– № 1. – С. 14–19.
Перепанова Т. С., Козлов Р. С., Дехнич А. В. Выбор антимикробных препаратов при инфекции мочевых путей // Урология. – 2012. – № 2. – С. 4–8.
Рафаэльский В. В. Клиническое значение и терапия кандидурии // Клиническая микробиология и антимикробная химиотерапия. – 2001. – Т. 3. – № 1. – С. 22–27.
Сопотов А. В., Неймарк А. И., Неймарк Б. А. Использование фито- и пелоидотерапии в лечении и профилактике хронического цистита у женщин // Урология. – 2015. – № 2. – С. 47–51.
Ткачук В. Н., Аль-Шукри, Ткачук И. Н. Возможности фитотерапии у больных хроническим пиелонефритом // Урология. – 2014. – № 3. – С. 18–20.
Чугунова О. Л., Шумихина М. В., Думова С. В. Современные представления об инфекции органов мочевой системы у новорожденных и детей раннего возраста // Эффективная фармакотерапия. – 2013. – № 4. – С. 38–45.
Шатохин М. Н., Теодорович О. В., Чирков С. Н. Современные аспекты применения иммуномодуляторов в урологической практике // Эффективная фармакотерапия. – 2013. – № 1. – С. 2–7.
Шевяков М. А. Иммунотерапия инфекционно-воспалительных заболеваний мочевыводящих путей и ее эффективность // Урология. – 2013. – № 2. – С. 98–102.
Ших Е. В. Клинико-фармакологические аспекты применения фитопрепаратов в лечении заболеваний мочевыводящих путей // Consilium medicum. – 2013. – № 2. – С. 60–62.
Ali A. B., Bagnis C. I. Recurrent urinary tract infection // Rev. Prat. – 2014. – Vol. 64. – No. 7. – P. 969–971.
Bharti V., Vasudeva N., Kumar S. Anti-oxidant studies and anti-microbial effect of Organum vulgare Linn in combination with standard antibiotics // Ayu. – 2014. – Vol. 35. – No. 1. – P. 71–78.
Bordo M., Sanclemente G., Lipperheide I. Impact of antibiotic resistance on the development of recurrent and relapsing symptomatic urinary tract infection in kidney recipients // Am. J. Transplant. – 2015. – Vol. 15. – No. 4. – P. 1021–1027.
Faine B. A., Harland K. K., Porter B. A clinical decision rule identifies risk factors associated with antimicrobial-resistant urinary pathogens in the emergency department: a retrospective validation study // Ann. Pharmacother. – 2015. – Vol. 49. – No. 6. – P. 649–655.
Flores-Mireles A. L., Walker J. N., Caparon M. Urinary tract infections: epidemiology, mechanisms of infection and treatment options // Nat. Rev. Microbiol. – 2015. – Vol. 13. – No. 5. – P. 269–284.
Gunha B. A., Schoch P., Hage J. E. Oral therapy of catheter-associated bacteriuria (CAB) in the era of antibiotic resistance: nitrofurantion revisited // J. Chemother. – 2012. – Vol. 24. – No. 2. – P. 122–124.
Hisano M., Bruschini H., Nicodemo A. C. The bacterial Spectrum and Antimicrobial Susceptibility in Female Recurrent Urinary Tract infection: How Different They Are From Sporadic Single Episodes? // Urology. – 2015. – Vol. 86. – No. 3. – P. 492–497.
Kelesidis T., Humphries R., Chow A. L. Emergence of daptomycin-non-susceptible enterococci urinary tract isolated // J. Med. Microbiol. – 2013. – Vol. 62. – No. 7. – P. 1103–1105.
Kumar S., Dave A., Wolf B. Urinary tract infections // Dis. Mon. – 2015. – Vol. 61. – No. 2. – P. 45–49.
Poisnel E., Roseau J. B., Landais C. Nocardia veterana: disseminated infection with urinary tract infection // Braz. J. Infect. Dis. – 2015. – Vol. 19. – No. 2. – P. 216–219.

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

149

Вестник БНЦ СО РАН

Rattanaumpawan P., Nachamkin I., Bilker W. B. Risk factors for ambulatory urinary tract infections caused by high-MIC fluoroquinolone-susceptible Escherihia coli in women: results from a lage case-control study // J. Antimicrob. Chemother. – 2015. – Vol. 70. – No. 5. – P. 1547–1551.
Stein G., Funfstuck R. Medical therapy of urinary tract infection // Internis. – 2008. – Vol. 49. – No. 6. – P. 747–755.
Stief C. G., Weidner W. Urological infectiology // Urologe. – 2014. – Vol. 53. – No. 10. – P. 1443.
Takhar S. S., Moran G. J. Diagnosis and management of urinary tract infection in the emergency department and outpatient settings // Infect. Dis. Clin. North Am. – 2014. – Vol. 28. – No. 1. – P. 33–48.
Wagenlehner F., Hoyme U., Naber K. Therapy of the acute uncomplicated urinary tract infection // Urologe. – 2006. – Vol. 45. – No. 4. – P. 429–432.
William J. D., Thomlinson J. L., Cole J. G. Asymptomatic urinary infection in gynaecological outpatients // Br. Med. J. – 1969. – Vol. 1. – No. 29. – P. 32–39.

УДК 616.36:615.38

А. И. Товаршинов ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОЕ ОБОСНОВАНИЕ ЭФФЕКТИВНОСТИ ПРИМЕНЕНИЯ КСЕНОГЕННЫХ ГЕПАТОЦИТОВ В КОРРЕКЦИИ ПЕЧЕНОЧНОЙ НЕДОСТАТОЧНОСТИ Целью настоящего исследования является изучение эффективности использования изолированных ксеногенных гепатоцитов для коррекции острой печеночной недостаточности у крыс. Исследование проводилось на 65 белых крысах-самцах породы «Вистар». Острая печеночная недостаточность моделировалась резекцией печени по методу А. Фишера. Анализу подверглись 3 группы животных: основная – животные с выполненной резекцией 70 % объема печени и трансплантацией изолированных гепатоцитов; контрольная (1) – с выполненной резекцией 70 % объема печени; контрольная (2) – с 70 % резекцией печени и с введением гептрала. Использование криоконсервированных ксеногепатоцитов сопровождается усилением белково-синтетической функции печени, снижением активности цитолиза и улучшением показателей холестаза. Применение метода позволило снизить летальность животных на 42,1 % в первые 2 суток эксперимента, повысить пострезекционную выживаемость на 72,2 %. Ключевые слова: ксеногенные гепатоциты, трансплантация, острая печеночная недостаточность, летальность.

A. I. Tovarshinov THE EXPERIMENTAL SUBSTANTIATION OF THE ADMINISTRATION EFFICIENCY OF XENOGENIC HEPATOCYTES IN MANAGEMENT OF HEPATIC FAILURE ТОВАРШИНОВ Александр Искрович – кандидат медицинских наук, врач-хирург НУЗ «Отделенческая клиническая больница на ст. Улан-Удэ» ОАО «РЖД». E-mail: tovarschinov.a@mail.ru.

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

150

Вестник БНЦ СО РАН

This paper aims to study the efficiency of administration of isolated xenogenic hepatocytes for the management of acute hepatic failure in rats. The study was carried out on 65 white male rats of Wistar breed. Acute hepatic failure was modeled by hepatectomy by A. Fisher’s methodology. Three groups of animals were analyzed. The main group consisted of animals with completed hepatectomy of 70 % of liver volume and transplantation of isolated hepatocytes. There were also control set (1) with completed hepatectomy of 70 % of liver volume and control set (2) with 70 % hepatectomy with administration of Heptral. The use of cryopreserved xenohepatocytes is accompanied by the intensification of protein synthesis ability of the liver, decrease of cytolysis activity and improvement of cholestasia indicators. The use of the method enabled to decrease mortality of animals by 42,1 % in the first 2 days of the experiment and increase the postresection survivability by 72,2 %. Key words: xenogenic hepatocytes, transplantation, acute liver failure, mortality.

Введение

В

ысокая летальность (74–90 %), обусловленная острой печеночной недостаточностью (ОПН) [10; 12], побуждает исследователей к поиску и разработке новых способов лечения. Наиболее значительные события в медицине связаны с трансплантацией органов и тканей. В частности, в последние годы неуклонно растет внимание к «клеточной терапии», включающей изолированные ксено- и аллогенные гепатоциты [13; 14]. Преимуществом данного метода коррекции острой печеночной недостаточности является техническая простота, доступность, эффективность и минимальное количество осложнений [11]. В клинике данный метод успешно апробирован с использованием активных методов детоксикации (плазмаферез, гемосорбция, гемодиализ, гемофильтрация и др.) при лечении больных с острой печеночной недостаточностью на фоне токсического повреждения печени [2; 7]. Целью настоящего исследования является экспериментальное исследование эффективности использования изолированных криоконсервированных ксеногенных гепатоцитов для коррекции острой печеночной недостаточности, вызванной обширной резекцией печени у крыс.

Материал и методы Исследование проводилось на 65 белых крысах-самцах породы «Вистар» 6-месячного возраста с массой тела 200–250 г. Животные содержались в условиях вивария со свободным доступом к воде и пище. Острая печеночная недостаточность инициировалась резекцией печени по методу А. Фишера (1961) [4]. Этот метод позволяет стабильно удалять 67–68 % общей массы печени. После выполнения лапаротомии каудально от мечевидного отростка длиной до 4 см левая и медиальная доли печени выводились в рану. Лигатурным способом перевязывался сосудистый ствол и производилось удаление долей с оставлением небольших культей. В серии опытов изучалась динамика биохимических показателей в группах с резекцией 70 % объема печени. Все животные были разделены на 3 группы: основная (n=21) – с выполненной резекцией 70 % объема печени и трансплантацией криоконсервированных ксеногенных изолированных гепатоцитов. Вторую группу составили животные с выполненной резекцией 70 % объема печени (n=23). Третью группу – животные с резекцией 70 % печени и с введением гептрала (n=21). Гептрал вводили внутривенно, обнажая и пунктируя вену на внутренней сто-

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

роне бедра, в день операции, непосредственно после ушивания лапаротомной раны. Определение биохимических показателей сыворотки крови животных проводили в лаборатории биохимии на анализаторе «Синхрон-5» фирмы «Beckman» (США). Кровь для исследований забирали из бедренной вены подопытных. Исследование проводили с использованием стандартного набора реактивов фирмы «Beckman». В сыворотке крови 6–10 подопытных крыс определяли показатели: индикаторы гепатодепрессии (общий белок, альбумин, холинэстераза, лейцинаминопептидаза), индикаторы цитолиза (АсАТ, АлАТ) и холестатического синдрома (билирубин и его фракции, гаммаглутаминтрансфераза) на 2-, 5- и 11-е сутки эксперимента. Клетки печени получали по стандартной методике по Ricardi�� (ферментативно-механический способ дезагрегации). Консервированные клетки хранили при температуре -70 °С в течение срока от 3-х недель до 1,5 лет. Ампулы с клетками отогревали на теплой водяной бане при температуре + 41 °С непосредственно перед трансплантацией. Жизнеспособность клеток оценивали с помощью теста на исключение красителя с использованием камеры Фукса-Розенталя. Суспензию изолированных клеток печени в концентрации 2×106 в 1 мл вводили инъекционно в подкожно-жировую клетчатку передней брюшной стенки за 2 суток до операции. У погибших животных производили аутопсию. Выживших животных декапитировали в указанные сроки наблюдения. При анализе данных использовали статистическую обработку результатов с помощью компьютерной программы «�� Statistica�� for�� Windows�� ». Результаты оценивали с помощью критерия t-Стьюдента. Различия считались статистически достоверными при t>2,0, т. е. с уровнем значимости р<0,05 (95 % точности).

151

Вестник БНЦ СО РАН

Результаты и обсуждение У всех животных при выполненном объеме резекции печени отмечалась картина острой печеночной недостаточности. В раннем послеоперационном периоде отмечалась адинамия, одышка, взъерошенность шерсти, отказ от воды и пищи. Анализ экспериментальных лабораторных данных показал, что наиболее критическим периодом развития острой печеночной недостаточности после резекции печени были 2–5-е сутки. В этот период наблюдались наиболее существенные изменения в состоянии животных, в биохимических показателях крови. У большинства крыс во время аутопсии в брюшной полости имелось значительное количество асцитической жидкости. Индикаторы гепатодепрессии Снижение уровня общего белка и альбумина отмечалось во всех исследуемых группах на протяжении всего периода наблюдения (табл. 1). Данный факт, на наш взгляд, является как следствием снижения количества синтезируемого белка из-за удаления значительной части органа, так и усиленным потреблением синтезированного белка клетками печени в пластическом обмене. В основной группе животных отмечалось достоверное увеличение уровня общего белка, что не отмечалось у животных контрольных групп. Имелась некоторая тенденция к увеличению уровня общего белка во второй контрольной группе, однако эти изменения были статистически недостоверными. Уровень альбумина оставался сниженным и не имел существенных различий во всех 3 группах животных. Ранее в литературе было отмечено, что контролировать функцию печени в послеоперационном периоде на основании уровня альбумина дело затруднительное, поскольку период

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

152

Вестник БНЦ СО РАН

Сравнительная характеристика изменения индикаторов гепатодепрессии в процессе эксперимента Показатель Общий белок (г/л) Альбумин (г/л) Холинэстераза (u/l) Лейцинаминопептидаза (u/l)

Группа Основная Контрольная 1 Контрольная 2 Основная Контрольная 1 Контрольная 2 Основная Контрольная 1 Контрольная 2 Основная Контрольная 1 Контрольная 2

2-е сутки 49,4±1,96 52,9±2,01 41,2±1,02 10,2±±0,37 9,81±0,33 11,41±0,32 295,74±15,46* 241,5±5,45 281,5±28,64 51,6±8,03* 67,19±4,57 60,5±6,24

5-е сутки 63,1±1,52* 50,8±1,71 47,3±3,87** 10,6±0,6 9,72±0,42 11,26±0,62 356,5±26,04* 282,8±12,52*** 245,8±16,56 46±2,9* 53,08±3,02 58±4,24**

Таблица 1

11-е сутки 67,5±1,69* 48,6±1,44 52,3±2,78** 9,6±0,24 10,0±0,84 11,51±0,52 359,46±35,8 340,16±33,8 301,46±35,3 42,25±1,36* 61,03±5,63 59,75±4,8**

Примечание. * – достоверные различия между основной группой и контрольной группой 1 (р<0,05); ** – достоверные различия между основной группой и контрольной группой 2 (р<0,05); *** – достоверные различия между контрольными группами 1 и 2 (р<0,05).

его полураспада весьма значительный [6]. Тестом, характеризующим функциональный статус печени, является определение активности сывороточной холинэстеразы (ХЭ) [5]. По классификации Richterich (1958) сывороточная холинэстераза относится к секретируемым ферментам, т. е. в нормальных условиях синтезируется в печени, а затем переходит в плазму крови. Снижение активности сывороточной ХЭ связано со снижением белоксинтезирующей способности гепатоцитов. Уже ко 2-м суткам отмечались достоверные различия этого фермента между основной группой и контрольной группой 1, сохраняющиеся до 5 суток (р<0,001). К 11-м суткам различия между группами отсутствовали и уровень холинэстеразы приближался к норме во всех 3 группах. Одним из протеолитических ферментов, гидролизирующих аминокислоты, является лейцинаминопептидаза (ЛАП). Повышение ее уровня у опери-

рованных животных свидетельствует о нарушении экскреции этого фермента вследствие снижения массы функционирующих гепатоцитов. Снижение концентрации ЛАП под влиянием изолированных гепатоцитов отмечено у животных основной группы уже на 2-е сутки после операции (на 35 %), продолжающее прогрессивно снижаться к 5-м и 11-м суткам (на 43 и 48 % соответственно). При этом отмечены достоверные различия этого фермента между животными основной и контрольных групп (см. табл. 1). Приведенные выше факты свидетельствуют о положительном влиянии имплантированных гепатоцитов на усиление белковосинтетических процессов в печени. Наиболее показательными индикаторами гепатодепрессии являются уровни общего белка и лейцинаминопептидазы. Отсутствие видимой динамики изменений фракции альбумина в группах свидетельствует о невысокой ее значимости в оценке функционального статуса печени. По-видимому, основные из-

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

153

менения происходят в других белковых фракциях. Индикаторы цитолиза Одним из основных показателей активности патологического процесса является цитолитический синдром, который развивается в результате повреждения гепатоцитов. Как подчеркивала З. А. Бондарь (1970) [1], повышение активности трансаминаз в сыворотке крови прежде всего указывает на наличие некротических процессов в паренхиме печени, на повреждение гепатоцитов. Активность АсАТ и АлАТ у животных была повышена в 6–8 раз во всех группах. Ранее было показано, что выраженная гипертрансаминаземия указывает на высокую активность иммуно-воспалительного процесса печени и ухудшает прогноз при заболеваниях печени [6]. Повышение трансаминаз в сыворотке крови после резекции печени отмечали И. И. Федоров и соавт. [3] По другим данным отсутствие гипертрансаминаземии наблюдается в терминальных стадиях болезней печени, в т. ч. протекающих с явлениями печеночной недостаточности [6]. В таблице 2 приведены показатели АсАТ и АлАТ и их динамика в группах. Как видно из приведенных в таблице данных, индикаторы цитолитического синдрома являются достаточно показа-

Вестник БНЦ СО РАН

тельными тестами печеночной недостаточности при обширных резекциях печени. Результаты исследования показали существенные различия активности цитолитических ферментов в основной и контрольных группах. На 2-е сутки исследования активность АсАТ и АлАТ в крови была значительно увеличена во всех группах. В дальнейшем уровень индикаторов цитолиза в основной группе снижался, оставаясь повышенным к 5-м суткам и приближаясь к нормальным величинам к 11-м суткам. В группах контроля отмечена стойкая гипертрансаминаземия на протяжении всего периода наблюдения с некоторым снижением в контрольной группе 1. Таким образом, отмечено благоприятное влияние трансплантированных изолированных гепатоцитов на подавление активности иммуно-воспалительного синдрома в печени, что проявляется выраженным снижением активности цитолиза, особенно к 11-м суткам эксперимента. Холестатический синдром К индикаторам холестатического синдрома относятся билирубин, его фракции и гаммаглутаминтрансфераза. Н. В. Юсифоглу (1999) утверждает, что с помощью определения уровня билирубина в сыворотке могут быть выявлены

Таблица 2 Сравнительная характеристика индикаторов цитолиза в процессе эксперимента Показатель АсАТ мкмоль/л АлАТ мкмоль/л

Группа Основная Контрольная 1 Контрольная 2 Основная Контрольная 1 Контрольная 2

2-е сутки 448,3±11,01 428,17±54,03 398,9±28,19** 246,6±10,2 237,2±13,3 296,5±17,5**

5-е сутки 170,8±3,34* 310±13,01*** 329,6±19,5** 161±4,16* 272,6±6,4 286±12,6

11-е сутки 64,2±3,73* 273,4±12,17 – 43,2±1,39* 165,8±4,96 –

Примечание. * – достоверные различия между основной группой и контрольной группой 1 (р<0,05); ** – достоверные различия между основной группой и контрольной группой 2 (р<0,05); *** – достоверные различия между контрольными группами 1 и 2 (р<0,05).

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

154

даже скрытые нарушения функции печени, связанные с повреждением гепатоцитов [8]. Тем не менее считается, что и повышенное содержание билирубина в сыворотке крови не может служить основным маркером острой печеночной недостаточности [9]. В таблице 3 приведена сравнительная характеристика индикаторов холестаза в экспериментальных группах. Как в основной, так и в обеих контрольных группах отмечается повышение уровня общего билирубина ко 2-м суткам, сохраняющееся к 5-м суткам после резекции печени. Причем наиболее выраженное увеличение билирубина отмечено в основной группе, преимущественно за счет непрямой фракции (р<0,01). В то же время при относительно небольшой гипербилирубинемии в контрольных группах увеличение уровня билирубина происходило за счет прямой фракции. Различия между группами оказались статистически значимыми. Нами не было отмечено достоверных различий в группах при оценке активности гаммаглутаминтрансферазы (ГГТ) на 2-е и 11-е сутки эксперимента. Тем не менее к 5-м суткам отмечалось достоверное

Вестник БНЦ СО РАН

увеличение активности этого фермента в контрольных группах, что также свидетельствовало о наиболее выраженных изменениях в печени в этот срок наблюдения. В основной группе отсутствовала значимая динамика этого фермента на протяжении всего периода наблюдения. Из 65 животных, подвергнутых эксперименту, летальность в 3 группах составила 16 (24,6 %) крыс. Показатели летальности приведены в таблице 4. Летальность в основной группе отмечена у 3 (14,2 %) животных (через 24 часа, через 3 дня и на 6-е сутки после операции). В контрольной группе 1 умерло 8 (38 %) животных в послеоперационном периоде, причем наибольшая летальность отмечена в течение первых 6 часов после резекции печени. Летальность у животных контрольной группы 2 составила 21,7 %. Различия в летальности в рассматриваемых группах оказались статистически достоверными (р<0,05). Таким образом, метод трансплантации криоконсервированных ксеногепатоцитов позволяет использовать их для коррекции острой печеночной недостаточности, вызванной обширной резекцией печени в эксперименте. Применение

Сравнительная характеристика индикаторов холестатического синдрома в процессе эксперимента Показатель Билирубин общий (ммоль/л) Билирубин прямой (ммоль/л) ГГТ (мкмоль/л)

Группа Основная Контрольная 1 Контрольная 2 Основная Контрольная 1 Контрольная 2 Основная Контрольная 1 Контрольная 2

2-е сутки 83,3±6,91* 43,75±4,35*** 72,75±5,16 25,8±2,45 33,25±3,12 47,25±3,19** 1,21±0,87 1,55±0,5 1,6±0,09

5-е сутки 80,3±6,23* 44,5±3,5*** 78,3±7,24 49,3±11,47* 34,71±5,05 38±4,51 1,31±0,24* 9,51±2,5*** 2,57±0,67**

Таблица 3

11-е сутки 32,3±1,81 46,4±2,44 56,3±3,21** 29,75±3,56 34,17±3,55 44,12±2,01** 1,31±0,31 1,33±0,82 1,9±0,58

Примечание. * – достоверные различия между основной группой и контрольной группой 1 (р<0,05); ** – достоверные различия между основной группой и контрольной группой 2 (р<0,05); *** – достоверные различия между контрольными группами 1 и 2 (р<0,05).

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

155

Вестник БНЦ СО РАН

Таблица 4

Оценка летальности экспериментальных животных Группа Основная (n=21) Контрольная 1 (n=21) Контрольная 2 (n=23)

6 часов

Количество летальных животных 12 часов 24 часа 3 суток

6 суток

Итого

–

1*

1

3 (14,2 %)

4

1

1**

2

–

8 (38,0 %)

3

–

2***

–

5 (21,7 %)

Примечание. * – достоверные различия между основной группой и контрольной группой 1 (р<0,05); ** – достоверные различия между контрольными группами 1 и 2 (р<0,05); *** – достоверные различия между основной группой и контрольной группой 2 (р<0,05).

данного метода позволяет снизить летальность животных на 42,1 % в первые 2 суток эксперимента, повысить пострезекционную выживаемость на 72,2 %. У животных с инициированной острой печеночной недостаточностью (резекция 70 % печени) использование криоконсервированных ксеногепатоцитов сопровождается усилением белковосинтетической функции печени, сниже-

нием активности цитолиза и улучшением показателей холестаза. Наиболее показательными являются уровень общего белка, лейцинаминопептидазы, АсАТ, АлАТ, прямая фракция билирубина. Длительное хранение криоконсервированных гепатоцитов позволяет создать банк «клеток» и использовать их для коррекции печеночной недостаточности в экстренных ситуациях.

Литература 1. Бондарь З. А. Клиническая гепатология. – М., 1970. – 407 с. 2. Данзанов Б. С., Чикотеев С. П., Цыбиков Е. Н., Жигаев Г. Ф., Плеханов А. Н. Способ оперативного лечения острого воспаления желчного пузыря // Патент на изобретение RUS22496907 14.02.2003. 3. Лебедева Ю. Н., Суббота Н. П., Кебкало А. К. Применение изолированных клеток печени для лечения больных с печеночной недостаточностью // Украинский медицинский журнал. – 2001. – № 3. – C. 104–111. 4. Плеханов А. Н., Чикотеев С. П. Гемодинамические и иммунологические критерии оценки функциональных резервных возможностей печени // Хирургия. – 2006. – № 8. – C. 51–53. 5. Фишер А. Физиология и экспериментальная патология печени. – Будапешт, 1961. – 230 с. 6. Хазанов А. И. Функциональная диагностика печени. – М.: Медицина, 1988. – 302 с. 7. Чикотеев С. П., Корнилов Н. Г., Плеханов А. Н. Способ профилактики острой печеночной недостаточности при обширной резекции печени // Патент на изобретение RUS 2222270 25.03.2002. 8. Шиманко И. И., Лебедева Ю. Н., Суббота Н. П., Васина Н. В. Применение изолированных клеток печени с целью лечения больных с печеночной недостаточностью различного генеза // Проблемы криобиологии. – 1995. – № 2. – C. 49–52.

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

156

Вестник БНЦ СО РАН

Bismuth H., Ciche L. Surgery of the liver and biliary tract. – Edinburgh, 1994.
Capussotti L., Borgonovo G., Bouzari H. et al. Result of major hepatectomy for large primary liver cancer in patients with cirrhosis // Brit. J. Surg. – 1994. – Vol. 81. – No. 3. – P. 427–431.
Gerlach J. C., Fuchs M., Smith M. D. et al. Is a clinical appication of hibrid liver support systems limited by an initial disorder in cellular amino acid alpha-keto acid metabolism, rather than by later gradual loss of primary hepatocyte function? // Transplantation. – 1996. – Vol. 62. – No. 2. – P. 224–228.
Kanematsu T., Takenaka K., Matsumata T. et al. Limited hepatic resection for selected cirrhotic patients with primary liver cancer // Ann. Surg. – 1984. – Vol. 199. – P. 51–56.
Kobayashi N., Miyazaki M., Fukaya K. Transplantation of highly differentiated immortalized human hepatocytes to treat acute liver failure // Transplantation. – 2000. – Vol. 27. – No. 2. – P. 202–207.
Lilja H., Blanc P., Demetriou A. A. Response of cultured fetal and adult rat hepatocytes to growth factors and cyclosporine // Cell transplantation. – 1998. – Vol. 23. – No. 3. – P. 257–266.

УДК 615.1/4(517.3)

Ж. Оюун ЛЕКАРСТВЕННЫЙ НАНОПРОДУКТ ИЗ МИНЕРАЛА, ОСНОВАННЫЙ НА МОНГОЛЬСКОЙ ТРАДИЦИОННОЙ ТЕХНОЛОГИИ В результате многолетних исследований мы создали новую версию монгольской традиционной технологии обработки природного минерала с лечебным свойством. Используя данный метод на уровне современной техники и технологии, природный минерал карбонат кальция СаСО3 обработали до наноразмера под воздействием сверхкритической двуокиси углерода и получили лекарственное наносырье. Размер, состав и структура полученного продукта подтверждены трансмиссионным электронным микроскопом, инфракрасным спектрометром и рентгенодиффракционным анализом. Ключевые слова: шпат, сверхкритический диоксид углерода, лекарственный нанопродукт, органический растворитель, традиционная технология.

Zh. Oyun A MINERAL BASED MEDICINAL NANO-PRODUCT PRODUCED BY A TRADITIONAL MONGOLIAN TECHNOLOGY As a result of longstanding research we created a new version of the traditional Mongolian processing technology of a natural mineral with curative properties. Using this method at the level of modern technology we processed natural СаСО3 calcium carbonate to nano-size induced by hypercritical carbon dioxide and obtained a medicinal nano-product. The size, composition and structure of the obtained product are confirmed by a transmission electronic microscope, infrared spectrometer and XRD analysis. Key words: spar, hypercritical carbon dioxide, medicinal nano-product, organic solvent, traditional technology. ЖАМБА Оюун – доктор химических наук, профессор, заведующий кафедрой химии Улан-Баторского государственного университета. E-mail: jambaoyun@yahoo.com.

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

Введение

Н

аиболее часто используемым лекарственным минералом в традиционной монгольской медицине являлся шпат [4]. В древних рукописях выделяется более 50 видов шпата, которые можно разделить на 5 семейств. Эти семейства, в свою очередь, по происхождению и составу можно разделить еще на 250 типов [2; 3]. Согласно древней рукописи, лекарственный шпат разделяют на 5 групп, каждая из которых различается по химическому составу и физическим качествам. Их использовали для приготовления лекарств для лечения при переломах костей, воспалении печени и желудка, ранениях, для остановки кровотечения, при болезнях мозга [2; 4; 7; 8]. В зависимости от того, для какой болезни предназначалось лекарство, монголы обрабатывали шпат различными методами, такими как: герметическое сжигание, открытое прожаривание, растворение в воде и т. д. [Там же] Для нашего эксперимента мы выбрали метод герметического сжигания, которым обрабатывали шпат для приготовления лекарственного сырья от остеопороза и рака гортани. Обработка осуществлялась до образования необходимого продукта при помощи сверхкритического диоксида углерода (Cк-CO2). В настоящее время сверхкритические флюидные (СКФ) технологии находятся на стадии широкого применения. Эти технологии связаны с применением сверхвысоких температур (свыше 1000°). При таком температурном режиме любое вещество превращается в жидкообразную массу. При этом вещество обладает плотностью близкой к жидкости, низкой вязкостью и при отсутствии межфазных границ между твердым и жидкообразным состоянием вещества поверхностное натяжение исчезает. Фармацевтика одной из первых обратилась к СКФ технологии [13], когда при производстве лекарственных препаратов предпочтение отдается в основном твердым формам (кристаллическая структура, форма, морфология

157

Вестник БНЦ СО РАН

и т. д). Такие технологии позволяют выделить биологически активные вещества из минерального и растительного сырья. Одним из таких соединений является углекислый газ, который имеет очень широкую сферу применения из-за его температуры, дешевизны, химической стабильности, негорючести, отсутствия токсичности и возможности использования в условиях радиации [12]. Благодаря исключительно низкому коэффициенту поверхностного натяжения СКФ диоксид углерода СО2 легко проникает в глубинные слои твердых веществ и материалов, в т. ч. и в нанопоры, что дает хорошую перспективу создания СКФ нанотехнологии [3]. В настоящее время приблизительно 90 % всех СКФ технологий ориентированы на сверхкритический диоксид углерода Ск-СО2. Применение Ск-СО2 в химической технологии – важнейшая тенденция в современной «зеленой» химии. Изученность Последние два десятилетия мы изучаем минералы, обладающие лечебными свойствами. Около тридцати видов минералов с лечебными свойствами были собраны нами в Гобийском регионе Монголии (местоположение указано в древней рукописи) [2; 7; 8]. Определена структура, химический состав, происхождение [6, с. 408] и впервые дано научное обоснование монгольской традиционной технологии обработки минералов для приготовления из них лекарственного сырья [10]. Мы исследовали элементы группы лантана, биологические свойства которых еще не были определены в мировой практике. Наши анализы показали, что биогенные элементы группы лантана содержатся в шпате в постоянном соотношении [Там же]. Детальное изучение особенностей обработки минералов с помощью монгольской технологии позволило нам сделать вывод о том, что обработка минералов для получения лекарственного

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

сырья в давние времена осуществлялась на уровне современной бионанотехнологии [5; 9; 10]. Монголы изобрели идеальную технологию обработки минералов для приготовления лекарства, подходящую для их кочевого образа жизни. Так, одна из особенностей этого процесса заключается в том, что не используется механическое измельчение или химические растворители. Это способствует сохранению лекарственного свойства минерала и в органических клетках, добавляемых во время процесса активации. А используемый метод нейтрализации с целью удаления органических и неорганических ядовитых примесей основан на смешивании минералов друг с другом. Например, ртутное загрязнение подавляют свинцом, а мышьяк удаляют жаря в песке или держа в тлеющем угле, предварительно обернув говядиной. При этом происходит уравнивание и активирование свойства минерала. На следующем этапе минерал обогащают органическим веществом, например, молоком, кумысом, водкой, маслом или соком – в зависимости от того, от какой болезни будет применяться приготовленное из него лекарство [1; 2], в результате чего минерал превращается в металлорганическую форму. Такие же методы используются в современных процессах приготовления лекарственных препаратов. Следует подчеркнуть, что природные минералы с лечебными свойствами стали важным сырьем не только в фармацевтике, но и в пищевой промышленности и косметологии [5; 9; 10]. Материалы и метод Для наших экспериментов мы использовали минералы, собранные в Гобийском аймаке. В качестве оборудования для термохимической обработки использовались железная пиала диаметром около 12 см, высотой 8 см с герметической крышкой и муфельная печь. Приготовление природного шпата для обработки производилось по методу, описанному в научной литературе [2; 7; 9].

158

Вестник БНЦ СО РАН

Экспериментальная часть Процесс выделения нанопорошка из природного минерала был подробно описан в наших предыдущих работах [6; 12; 13]. Этот процесс состоит из двух этапов: 1) термическое разложение минерала без использования химических солей для удаления токсических веществ и сохранения в нем СО2; 2) обогащение/насыщение растворителем растительного или животного происхождения. Для термохимической обработки при 600 °С с сохранением первоначального веса мы выбрали шпат, соответствующий исландскому шпату [11]. Главная процедура заключается в термической обработке измельченного до ø 1–2 см исландского шпата в герметически закрытой железной пиале, при которой шпат разлагается на СаО и СО2. При увеличении температуры до 1000 °С свободный СО2 переходит в состояние насыщенного газа, в сверхкритический СО2(Ск-СО2), обладающий свойством органического растворителя. В результате резкого уменьшения температуры и добавления к нему молока, кефира, кумыса или водки (в зависимости от лекарственного применения) образуется лекарственный ко-фермент наноразмера (5–10 нм). Процесс разложения шпата описывается следующим уравнением: t°C

СаСО3→СаО·СО2+Q СО↔СО2+О.

(1)

Как видно из уравнения (1), при термохимической обработке шпата карбонат кальция гексагональной структуры разлагается и превращается в негашеную известь СаО кубической структуры. При этом углекислый газ не испаряется, а адсорбируется в оксид кальция, что подтверждается содержанием главных элементов в продукте горения. Таким образом, образуется двухфазовый твердый раствор под влиянием раствора насыщенного газа, сверхкритического СО2(Ск-CO2).

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

ПРИРОДНЫЙ ШПАТ СаО ≈ 56,85 % СО2 ≈ 40,1 %

159

ОБРАБОТАННЫЙ ШПАТ СаО · СО2 СО3 ↔ СО2 + О СаО ≈ 67 % СО2 ≈ 30,1 %

Вестник БНЦ СО РАН

Са(ОН)2 Ск-СО2

СаС2О4 С6Н9СаLuО6 Ø ≈ 10-13,5 НМ

Рис. 1. Схема обработки шпата

Углекислый газ, образованный в результате процесса обработки, играет важную роль для передачи энергии клеткам организма, улучшающей метаболизм и растворимость СаО. СО2 содержит 14С изотоп. Освобожденная энергия в процессе насыщения шпата была измерена калориметром. Ск-CO2 является важным растворителем, преврашающим любые твердые и жидкие растворы в аморфную форму. Поэтому в мировой практике производства лекарственного нанопорошка Ск-CO2 обычно добавляется к обрабатываемому материалу в форме газа или жидкости. А термическая обработка монгольской традиционной технологии не испаряет СО2, а сохраняет его в первоначальном материале. Это один из факторов, отличающий нашу традиционную технологию от современной. Результаты анализа Состав термически обработанного шпата (с коровьим молоком) определен

рентгенофлюоресценцией, и чистота и характеристика образованной металлорганической связи показаны на рисунках 2 и 3 соответственно. Инфракрасный спектральный анализ структуры его связи показывает, что после обогащения его молочной кислотой образуются активные лиганды (COO, C-H, C-C, O-H, COOH), которые способны образовать металлорганические соединения. Химический состав природного шпата представлен в таблицах 1 и 2. График на рисунке 3 показывает, что Са образует с элементами группы лантана такие соединения, как оксалат кальций-лютеций (CaLuC2O4) лактат, оксалат кальция (CaC2O4), карбид кальция (CaC2). В результате дифрактометрического анализа были выявлены следующие продукты: – (CH3CHCHCOO)2Ca; – CaC2; – CaLuC2O4; – Ca(OH)2.

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

160

Рис. 2. Содержание гидроокиси кальция после разложения шпата

Вестник БНЦ СО РАН

Рис. 3. Свойства металлорганической структуры после синтеза с молоком

Таблица 1 Главный состав (%) минерального сырья, определенный методом рентгенофлюоресценции SiO2

TiO2

Al2O3

Fe2O3

MnO

MgO

CaO

Na2O

K2O

P2O5

0,12

<0,001

<0,003

0,04

0,002

0,29

67,57

<0,005

0,022

0,12

CO2, Cорг 30,41

Ba <5

Ce <2,0 Mo <5

Co <5 Nb <3

Обнаруженный здесь лютеций отличается от других элементов группы тем, что растворяется в молочной кислоте, обладает люминесцентным и магнитным свойствами и образует лактат с молочной кислотой, соединяясь с кислородом. Молочный казеин NH4R(COOH)6 содержит альбумин, глобулин, белок и азотистые вещества. NH4R(COO)6Ca+CHCHOHCOOH=↓N H2R(COOH)2+(CH3CHCHCHCOO)2Ca. (2)

Cs <0,5 Nd <50

Cu 11 Pr <30

∑

<0,05

98,50

Таблица 2

Содержание микроэлементов, мг/кг As <5

F

Ga <3 Pb <5

Hf <15 Ni <5

La <30 Lu <30

62.623, 64.450, соответственно. Размер лютеция был определен по формуле Шеррера: k·λ , (3) β · cos Ɵ где D – размер продукта, l – длина волны диффракции, b – полуширина рефлекса на полувысоте, q – угол рефракции и k – константа, близкая к единице. Продукт последних нескольких экспериментов был анализирован электронным микроскопом с высокой разрешающей способностью (HRTEM) в лаборатории нанотехнологии института технологии Внутренней Монголии. Результаты показали, что чистота обработанного шпата составляет 98 % Са(OH)2 и размер 10-11 – 10-9м (рис. 6). Как видно из морфологии наночастиц, эти образцы состоят из ориентированных сферических нанопорошков, что соответствует результатам рентгенодиффракционного анализа. D=

В этот момент Са обрабатывается до органического коллоида и превращается в наноформу, растворимую в организме. Все биологические процессы организма управляются кальцием и тем самым сохраняется равновесие. Рентгенодиффракционный анализ нанопродукта показывает C6H9LuO6 пик на рефракционном индексе 2Ɵ=20.719, C3H3LuO6 пик на индексе 2Ɵ=34.011 (рис. 4), подтверждая, что лютеций Обсуждение и заключение соединился с лактатом кальция в лактат кислотной среде. Пики гидрата обТеоретическая основа нашей технаружены на 2Ɵ=47.212, 50.960, 54.462, нологии получения наноразмерного ле-

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

161

Вестник БНЦ СО РАН

карственного сырья и нанопродукта из карбоната кальция путем растворения его в сверхкритическом СО2 без применения механического измельчения и воздействия каких-либо химических реагентов заключается в том, что при герметической термохимической обработке разрушается химическая связь карбоната и образуются свободные СаО и СО2. СО2 поступает и сохраняется в решетке оксида и при постепенном увеличении температуры до 1000–1100 °С превращается в перенасыщенный, сверхкритический СО2 со свойствами органического растворителя. При резком понижении этой рабочей температуры до комнатной и при последовательном воздействии (насыщении) коровьим молоком (в соот-

ношении 2:1) образуется аморфный нанопорошок лактата кальция в результате расширения органического растворителя СО2. Выбранный нами метод отличается от зарубежных методов тем, что 1) сохраняет в своем первоначальном сырье СО2; 2) используется простое оборудование; 3) является быстрым и высокопродуктивным. Наши анализы также подтверждают, что лантаниды образуют с лактатом комплексное соединение (ко-фермент) в форме CaLu(CH3CHOHCOO)3, и Са и Lu связываются с кислородом лактатом. Таким образом, на основе полученных анализов мы делаем следующие выводы:

Рис. 4. Рентгенодиффракционный анализ нанопродукта

Рис. 5. Инфракрасный спектральный анализ нанопродукта

Рис. 6. ТЭМ изображение C3H3CaLuO6 образца. Левый: аморфный СаО нанопорошка. Правый: увеличенное более детальное изображение, показывающее нанопорошки, образованные в результате синтеза с молоком

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

ТЭМ изображение с высоким разрешением доказывает, что в результате термохимической обработки природного шпата образуются: a) аморфный порошок CaO (≈20 нм), сохраняющий CO2 (выше 1000 °C образуется Ск-СО2); б) аморфный порошок (≈5 нм) в результате расширения органического растворителя.
Размер образованного лактата кальций-лютеция (C3H3CaLuO6) определен по диффракционному пику кристаллического порошка, согласно уравнению Брегга и Шеррера равному 10.51 нм (Lu≈5.09 нм).

162

Вестник БНЦ СО РАН

Рентгенодифракционный анализ показывает, что металлы Ca и Lu связываются с лигандами (COO, C-C, C-H, COOH, OH) и образуют металлоорганическую (ко-фермент) композицию (C6H9CaLuO6 и C3H3CaLuO6).
Преимущество метода сверхкритического СО2 заключается в простоте и дешевизне при высокой продуктивности. Продукт экологически чистый нанопорошок используется не только как сырье для приготовления таких лекарств, как гүргэм-9, голотаг-туг, шижид, дэжиднямдан, но и в приготовлении косметических продуктов и как пищевая добавка [9; 11].

Литература 1. Данзанпунтсаг. Тибетский медицинский трактат по приготовлению лекарственных эликсиров. Часть II (перевод с тибетского). – Улан-Удэ, 1991. 2. Дашиев Д. Б. Чжуд-ши – памятник средневековой тибетской культуры. – Новосибирск: Наука, 1989. 3. Залепугин Д. Ю., Тилькунова Н. А., Чернышева И. В., Поляков В. С. Сверхкритические флюиды: теория и практика. – 2006. – № 1. – С. 5–23. 4. Ишвал Ирсумияхама. Кристалльное зеркало распознавания лечебных минералов в минеральном лекарстве. XVII в. – Тибет, 1810. 5. Оюун Ж. Нанопорошок как лекарственное сырье, полученный с использованием сверхкритической CO2 // Доклады конференции ученых женщин. – Улан-Батор, 2004. – С. 180–184. 6. Оюун Ж. Физико-химическое изучение натуральных лечебных минералов Монголии. – Улан-Батор, 2006. 7. Luvsan D. Studies of taming process Mongolian medicine. – Ulaanbaatar, 1989. 8. Luvsanchultem tsahar gevsh (1740–1810) // Science of recognition of medical gemstones soil and rocks. XVII в., Тибет, Manuscript. 9. Ouyn J. Separation of the medical nanopowder from the natural minerals by supercritical CO2 // Mongolian Journal of Chemistry. – Ulaanbaatar, 2013. – Р. 66–70. 10. Ouyn J. Study of origin of medical minerals of Mongolia // Proceedings of the 9th Asian conference on Analytical science (Jeju, Korea). – 2007. – Р. 5–7. 11. Ouyn J., Tserenkhuu Ch., Munkhjargal Sh. Chemical-biological studies of rare earths elements in the medical minerals of Mongolia // Proceedings of the 10th Asian conference on Analytical Science (Kuala Lumpur, Malaysia). – 2009. – № 13. 12. Reverchon E., Antonacci A. Polymer microparticles production by supercritical assisted atomization // J. Supercrit Fluids. – 2007. – No. 39(3). – Р. 444–452. 13. Subra P., Berroy P., Vega A., Domingo C. Process performances and characteristics of powders produced using supercritical CO2 as solvent and anti solvent // Powder Technology. – 2004. – № 142. – Р. 13–22.

Научная жизнь

163

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 327

Е. В. Нолев III МЕЖДУНАРОДНАЯ НАУЧНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ МОЛОДЫХ ВОСТОКОВЕДОВ «РОССИЯ И ВОСТОЧНАЯ АЗИЯ ЧЕРЕЗ 70 ЛЕТ ПОСЛЕ ОКОНЧАНИЯ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ» E. V. Nolev 3RD INTERNATIONAL SCIENTIFIC CONFERENCE OF YOUNG SCHOLARS OF ORIENTAL STUDIES “RUSSIA AND EAST ASIA 70 YEARS AFTER THE END OF THE SECOND WORLD WAR”

11

–12 ноября 2015 г. в Институте Дальнего Востока РАН состоялась III Международная научная конференция молодых востоковедов. Работа конференции была организована по следующим направлениям: политика, история, экономика, культура и общество. Современная геополитическая обстановка, характеризующаяся усилением дистанцирования между Россией и странами Запада, объективно предполагает «поворот на Восток» как один из приоритетов российской внешней политики. Это в свою очередь детерминирует проведение исследований как ключевых направлений развития государств Восточной Азии, так и перспектив их сотрудничества с Российской Федерацией. Отличительной чертой научного мероприятия и несомненной заслугой организаторов стало обеспечение представительства ведущих научных центров страны в области востоковедения и международных отношений, таких как: Институт Дальнего Востока РАН; Институт востоковедения РАН; Институт мировой экономики и международных отношений им. Е. М. Примакова РАН; Институт Африки РАН; Институт стран Азии и Афри-

ки Московского государственного университета; Московский государственный институт международных отношений; Российский государственный гуманитарный университет; Российская академия народного хозяйства и государственной службы; Высшая школа экономики; Институт стран СНГ; Санкт-Петербургский государственный университет; Кунтскамера; Санкт-Петербургский государственный институт культуры; Уральский государственный университет; Институт монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН; отдел региональных экономических исследований Бурятского научного центра СО РАН; Иркутский государственный университет; Байкальский государственный университет экономики и права; Забайкальский государственный университет; Институт истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН; Дальневосточный федеральный университет. Присутствовали ученые из КНР. Результаты научных исследований молодых востоковедов были дополнены сообщениями специалистов Департамента по политическим вопросам Секретариата ООН, Минэкономразвития России, УМВД России по Приморскому краю.

НОЛЕВ Евгений Владимирович – кандидат исторических наук, младший научный сотрудник отдела истории и культуры Центральной Азии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: nolev@ inbox.ru.

Научная жизнь

164

В своем приветственном обращении к участникам конференции врио директора ИДВ РАН, д.и.н., проф. С. Г. Лузянин акцентировал внимание на глобальных и региональных трендах, детерминирующих развитие событий в Восточной Азии. Большое внимание уделялось вопросам построения международных отношений нового типа во внешней политике Китая. Как отметил в своем докладе младший научный сотрудник Института Дальнего Востока РАН А. Ч. Мокрецкий, международные отношения нового типа, становясь неотъемлемой частью теории и практики специфичной великодержавной дипломатии Китая, основываются на сотрудничестве и обоюдном выигрыше и воплощаются в четырех плоскостях – политике, экономике, в сфере безопасности и культуре. В то же время контуры и категории внешней политики нового типа еще не получили доктринального закрепления. Значительная часть представленных сообщений была посвящена анализу истории, современного состояния и перспектив политических взаимоотношений России и КНР. При этом, как свидетельствуют доклады участников конференции, внешнеполитические интересы Китая не ограничиваются Россией и Восточной Азией, сосредоточиваясь на центральноазиатском (среднеазиатском), африканском и европейском направлениях, что явно ведет к системному сдвигу в современной геополитике. Во многих исследованиях была затронута проблема безопасности в регионе. В данном контексте широкое обсуждение получила проблема многостороннего урегулирования конфликта на корейском полуострове и политика национальной безопасности в Республике Корея. Отдельное направление исторических и политологических исследований было связано с изучением роли Японии на мировой арене. По утверждению научного сотрудника Института востоковедения РАН Д. А. Милеева, Япония долгое

Вестник БНЦ СО РАН

время занимала одно из ведущих мест в мире по экономическим показателям, однако ее внешнеполитическая роль была значительно слабее. Усиление позиций Китая в регионе способствовало активизации внешней политики Японии в области расширения юридических границ применения Сил самообороны страны, укрепления вооруженных сил и развития контактов в оборонительной сфере с НАТО, Индией, Австралией и другими странами. Вместе с тем меняется и отношение к проблеме исторической ответственности Японии и к влиянию данной проблемы на обусловленность понимания роли Японии в системе современных международных отношений. Так, премьер-министр С. Абэ в своей речи, посвященной 70-летию окончания Второй мировой войны, принес извинения мировой общественности за политику Японии в годы войны, отметив при этом, что поколения японцев, не принимавших участия в конфликте, не должны быть обременены постоянными извинениями. Взаимоотношения России и Монголии на современном этапе были раскрыты в докладах молодых востоковедов из Бурятии. Младший научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН Е. В. Нолев осветил концептуальные изменения, произошедшие в оценке взаимоотношений России и Монголии в современной отечественной историографии. Было показано, что новые реалии формирующихся международных отношений в условиях многоопорной внешнеполитической стратегии Монголии, концепции «Третьего соседа» и борьбы за сферы влияния, в условиях активизации российской политики в регионе обусловили необходимость оперативной рефлексии и геополитического прогнозирования в трудах ученых. В свою очередь, применяемые концептуальные модели дают различные результаты оценки состояния двусторонних отношений: от признания России «лучшим партнером Монголии» по итогам социологических опросов до

Научная жизнь

165

констатации ослабления и утраты экономических позиций России в соседней стране в свете анализа статистических данных. С докладом «Республика Бурятия в развитии экономического коридора Россия – Монголия – Китай» выступила младший научный сотрудник отдела региональных экономических исследований Бурятского научного центра СО РАН В. О. Намжилова. Автором была дана характеристика формирующегося всеобъемлющего характера трехстороннего взаимодействия в приоритетных сферах сотрудничества: политике, экономике, международных делах и культурно-гуманитарной области. Большое значение в развитии данных направлений сотрудничества отводится развитию инфраструктурных проектов, созданию экономического коридора Россия – Монголия – Китай на основе сопряжения Экономического пояса Шелкового пути (ЭПШП), монгольского проекта «Степной путь» и российской идеи трансевразийского коридора. При этом, как отмечается в докладе, Бурятии отводится одна из ключевых ролей в развитии экономического коридора, что обусловлено выгодным приграничным положением, а также потенциалом в развитии международных проектов в сфере экономики, логистики, энергетики и трансграничного туризма. В рамках заседания секции «Экономика» обсуждались вопросы экономического развития государств Северо-Восточной Азии, а также перспективы их экономических отношений с Россией. Объектом пристального рассмотрения участников стали интеграционные процессы в Евразии, особенно глобальный геополитический проект создания транспортного, энергетического, торгового

Вестник БНЦ СО РАН

коридора «Один пояс, один путь», инициированный КНР. Актуальным направлением исследований сегодня является изучение энергетических рынков Восточной Азии и перспектив сотрудничества России со странами региона в области энергетики. Культурологические и цивилизационные аспекты развития стран Восточной Азии были освещены в секции «Культура и общество». Как показали представленные исследования, национальная культура в современных условиях, с одной стороны, является одним из важных регуляторов внутренней жизни общества и служит сохранению национальной самобытности в условиях глобализации, с другой – выступает значимым фактором «мягкой силы» и способом конструирования и трансляции брэнда страны во внешнеполитической стратегии государств Восточной Азии. Таким образом, на конференции с позиции современных достижений в области востоковедения были рассмотрены актуальные вопросы политического, экономического и культурного развития стран Восточной Азии, а также вопросы о роли и перспективах России в регионе. В рамках конференции прошло совещание представителей Совета научной молодежи Бурятского научного центра СО РАН и Совета молодых ученых Института Дальнего Востока РАН, на котором обсуждались перспективы дальнейшего сотрудничества. Проведение конференции способствовало консолидации молодых востоковедов, формированию научных связей и раскрытию перспективных направлений в исследовании восточноазиатского региона.

Критика и библиография

166

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 342.25(571.54)(091)

В. Н. Казарин АЛАРСКАЯ СТЕПНАЯ ДУМА В ДОКУМЕНТАХ И КОММЕНТАРИЯХ СОВРЕМЕННЫХ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ Рецензия на книгу «История Аларской Степной думы в документах Государственного архива Республики Бурятия (1824–1889 гг.)»: [сб. документов, перечень документов] / авт.-сост. Б. Ц. Жалсанова, Л. В. Курас; науч. ред. Б. В. Базаров. – Иркутск: Оттиск, 2015. – 352 с.

V. N. Kazarin ALAR’ STEPPE DUMA IN THE DOCUMENTS AND COMMENTARIES OF CONTEMPORARY SCHOLARS A review of a book “Istoriya Alarskoy Stepnoy dumy v dokumentakh Gosudarstvennogo arkhiva Respubliki Buryatiya (1824–1889 gg.)”: [sb. dokumentov, perechen’ dokumentov] / compiled by B. Ts. Zhalsanova, L. V. Kuras; scientific ed. B. V. Bazarov. – Irkutsk: Ottisk, 2015. – 352 p.

С

2010 г. наши коллеги, историки и архивисты Республики Бурятия успешно реализуют научно-исследовательский проект, который приветствуется научным сообществом. Директор

Государственного архива Республики Бурятия, д.и.н. Б. Ц. Жалсанова и главный научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН, д.и.н., проф. Л. В. Курас издают сборники документов по истории бурятских Степных дум. Рецензируемый сборник является четвертым изданием в этом ряду. До него вышли книги по истории Ольхонской, Кударинской и Баргузинской Степных дум [2–4]. Все книги тематически объединены общей проблематикой: историей органов местного самоуправления бурят в имперский период Российского государства. Необходимо отметить, что в 2013 г. вышла объемная монография известных сибирских исследователей. В ней системно рассмотрены вопросы о законодательных основах российской государственной политики в отношении инородцев Сибири, региональные особенности формирования и развития органов местного самоуправления бурят в Иркутской губернии и Забайкальской области, администра-

КАЗАРИН Виктор Николаевич – доктор исторических наук, профессор кафедры конституционного права и теории права Юридического института Иркутского государственного университета. E-mail: kazarinvik@yandex.ru.

Критика и библиография

167

тивная и хозяйственная деятельность органов местного самоуправления бурят и социальной политики органов местного самоуправления бурят в ХIХ – начале ХХ в. [1] Монография получила положительные отклики в научной журнальной периодике [5; 6]. Изданные сборники документов и выявленные архивные материалы, с одной стороны, составляют определенную часть источниковой основы этой монографии, а с другой – являются опорой для изучения в будущем вопросов не только истории местного самоуправления народов Сибири, но и сибирской историографии в целом. Рецензируемая книга составлена в соответствии со всеми канонами издания исторических документов. Сборник построен по строго хронологическому принципу; в нем представлены 88 документов, начиная с апреля 1840 г. и заканчивая маем 1901 г. Для сравнения: в издании, посвященном истории Баргузинской Степной думы – 106 документов. Но при его подготовке было выявлено 811 документов, а при подготовке рецензируемого – 499. Из этого количества доступно читателю 88, однако материалы остальных документов, не вошедших в сборник, были использованы авторами в качестве комментариев, коих 81, и которые представляют для исследователя самостоятельный научный интерес. О том, какую скрупулезную работу провели авторы, свидетельствуют следующие факты. Ими изучены 4 фонда Государственного архива Республики Бурятия, а именно: фонд 6 «Аларская Степная дума» (1832–1912), содержащий 1243 дела; фонд 17 «Аларская инородная управа» (1890–1915) – 679 дел; фонд 39 «Хигинское родовое управление» (1867–1889) – 270 дел; фонд 46 «Шалотское родовое управление» (1840–1904) – 211 дел. При этом, исходя из собственной практики работы в архивах, можно предположить, что некоторые материалы единиц хранения в чем-то дублировали друг

Вестник БНЦ СО РАН

друга, что не отменяло задачи исследователей просмотреть документы, сравнить их, выделить то новое, что содержит вновь изучаемый документ. Любой, кто провел в архивных изысканиях не один год, сможет по достоинству оценить этот внешне, казалось бы, незаметный со стороны однообразный труд исследователя. Если учесть, что это не современные тексты, набранные компьютерным способом или отпечатанные на машинке, а в основном написанные от руки, с присущими орфографическими и пунктуационными ошибками, исправлениями и сокращениями, то труд публикаторов заслуживает искреннего уважения и с этой точки зрения. Итак, о чем же эти документы, какую ценность они могут представлять для современных исследователей? Сразу отметим, что они в совокупности дают целостное восприятие о деятельности Аларской Степной думы. Среди опубликованных документов можно выделить следующие базовые тематические блоки: общие сведения об Аларском ведомстве; данные о должностных лицах Степной думы; хозяйственная деятельность; религиозная и культурная жизнь аларских бурят; социальная политика органов местного самоуправления; состояние общественного порядка в ведомстве. Общие сведения об Аларском ведомстве даны в документе № 13, содержащем список улусов ведомства с указанием проживавших в них родов и их местоположения на 1852 г. Развернутые сведения содержатся в документе № 15. Топографические и статистические сведения были составлены по предписанию начальника 1-го отряда топографа Никитина для работ по межеванию земель в Черемховской волости и Аларском инородческом ведомстве в 1854 г. Современный исследователь и читатель имеет представление о ведомстве, в котором проживало 5356 душ при 2009 дворах и 3639 юртах. Здесь же приведены данные о занятиях земледелием, скотоводством

Критика и библиография

168

и торговлей. Имеются сведения и о населенных пунктах отдельных участков Аларского ведомства (Хигинском, Куйтинском, Ныгдинском, Шалотском – документы № 70–73). Значительное количество документов посвящено персоналиям. С учетом комментариев материал представлен достаточно полно. Ярко показаны судьбы тайшей, их помощников, старшин и шуленг. При этом приведены не только именные списки должностных лиц Аларского ведомства (документ № 14), но и формулярные листы (документ № 16 «Формулярный лист Павла Ивановича Толстого (Баторова), главного тайши Аларской Степной думы»), общественные приговоры об избрании тайшей думы (например, документ № 40 – об избрании главным тайшой Николая Матханова). Документы свидетельствуют о весьма непростых отношениях, имевших место при избрании и борьбе за избрание/переизбрание должностных лиц Аларского ведомства (например, общественный приговор 6-го и 7-го Хонходоровских родов об удалении Петра Баторова и его сторонников, противодействующих главному тайше Николаю Матханову, из Аларского ведомства – документ № 53) и др. Опубликованные документы дают читателю информацию о количестве грамотных бурят Аларского ведомства за 1860 г. (документ № 23). Из 123 перечисленных грамотных инородцев подавляющее большинство из них получили грамоту «при домах». В сборнике содержатся данные о количестве дацанов в Аларском ведомстве (документ № 5), о комплектных и некомплектных бандиях и ховараках (документ № 4), развернутые данные о количестве населения и составе по сословиям и вероисповеданию за 1874 г. (документ № 59). Общественный приговор аларских бурят в октябре 1868 г. принял решение о ежегодном пожертвовании на учреждение и содержание учительской семинарии в Иркутске, а также

Вестник БНЦ СО РАН

о пожертвовании денег на строительство церкви во имя Святого Николая Чудотворца в Санкт-Петербурге (документы № 51 и 52). Последнее является убедительным свидетельством осознания единства народов Российского государства – независимо от географической отдаленности и различий вероисповеданий. Несколько документов (№ 19, 20, 22, 24) свидетельствуют о социальной политике Аларской Степной думы. По донесению Сагадора Абахаева в думу об учреждении опеки над 10-летним Скольчиком Алексеевым дума предписала родовому управлению при родовом суглане «избрать опекуна из инородцев честного поведения и состоянием благонадежным все имущество (мальчика) без всякой утайки положить на опись», что и было исполнено. Аларская Степная дума, как и другие органы самоуправления бурят, являлась регулятором общественного порядка в пределах своего ведомства. Несомненный интерес представляет предписание заседателя Рукавишникова Аларской Степной думе о мероприятиях, необходимых для проведения по заключению Иркутского губернского суда по делу о разных злоупотреблениях и беспорядках в Аларском ведомстве в 1846 г. (документ № 9) Речь шла о злоупотреблениях, связанных с излишними поборами с сородичей, о невыдаче инородцам из запасных магазинов на весенний посев хлеба, о составлении подложных доверенностей и др. (всего 11 обвинений) Показателен документ № 35, в котором содержится предписание заседателя Балаганского земского суда Горского Аларской Степной думе о выезде в ведомство с целью наведения порядка. Суть дела заключалась в том, что бывший тайша Баторов, уволенный со службы, производил волнения в ведомстве и собирал сугланы. Было строго предписано восстановить «нарушенное спокойствие ведомства», а Баторову предписывалось, чтобы «на-

Критика и библиография

169

родных сборищ собирать не осмеливался под личной ответственностью» (1865 г.). Особо следует сказать о комментариях, которыми авторы сопроводили опубликованные документы. Основой комментариев послужили выявленные исследователями документы, по различным причинам не вошедшие в состав сборника, а также опубликованные материалы из журнальной периодики ХIХ – начала ХХI в. В их числе ставшие ныне библиографическими редкостями «Труды», «Записки» и «Известия Восточно-Сибирского Отделения Русского Географического Общества», «Бурятоведческие Сборники», журналы «Жизнь Бурятии», «Бурятиеведение» 1920-х гг. и др., а также отдельные монографии. Примечательная особенность комментариев – развернутые справки о персоналиях, главным образом о родоначальниках аларских бурят и их родственниках, тех, кто занимал должность тайши (например, об Алексее и Григории Андреевых, Павле и Галсане Баторовых, Николае Матханове и др.). Приведены также развернутые материалы об этническом составе аларских бурят, в частности о хонходорах, шаранутах, холтубаях, а также бельских (малобельских) тунгусах. В целом комментарии авторов представляют емкие компактные обзоры, многие из которых могут украсить добротную монографию. Очевидно, что написаны они профессиональными историками, свободно ориентирующимися в проблемах не только самоуправления

Вестник БНЦ СО РАН

народов Сибири, но и в общих вопросах современного состояния сибиреведения. В сборнике авторы поместили тематический перечень документов фонда «Аларская Степная дума». Все 499 документов приведены в хронологическом порядке, с указанием точных дат принятия документов, их заголовков и поисковых данных (номера фондов, описей, дел и листов). Не говоря уже о том, что этот факт еще раз подчеркивает профессионализм авторов, это значительно расширяет возможности изучения заявленной тематики по указателям, а также облегчает процесс изыскания архивных документов будущим исследователям. И еще одно безусловное достоинство сборника – составленный авторами именной указатель, содержащий более 1500 имен и фамилий, с указанием страниц их упоминания в тексте книги. Такая скрупулезная работа исследователей имеет не только сугубо научное, но и практическое значение, поскольку многие потомки аларских бурят, фамилии которых нашли отражение в книге, смогут восстановить свою родословную или пополнить ее достоверными материалами. Оценивая как рецензируемое издание, так и другие сборники документов по истории бурятских Степных дум, еще раз стоит отметить несомненную важность и социально-культурную полезность этого научно-исследовательского проекта, а его авторам пожелать новых результатов в его реализации.

Литература 1. Дамешек Л. М., Жалсанова Б. Ц., Курас Л. В. История органов местного самоуправления бурят в ХIХ – начале ХХ в.: монография / отв. ред. Б. В. Базаров. – Иркутск: Изд-во ИГУ, 2013. – 503 с. 2. Жалсанова Б. Ц, Курас Л. В. История Баргузинской Степной думы в документах Государственного архива Республики Бурятия. – Иркутск: Оттиск, 2012. – 352 с. 3. Жалсанова Б. Ц. История Кударинской Степной думы в документах Государственного архива Республики Бурятия. – Улан-Удэ: НоваПринт, 2010. – 240 с. 4. Жалсанова Б. Ц., Проокопьева О. И., Дадаева А. Т. История Ольхонской Степной думы

Критика и библиография

170

Вестник БНЦ СО РАН

в документах Национального архива Республики Бурятия. – Улан-Удэ: НоваПринт, 2010. – 120 с. 5. Казарин В. Н. Местное самоуправление бурят в императорской России: современное видение // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. – 2014. – № 4 (16). – С. 303–308. 6. Нанзатов Б. З. Органы местного самоуправления у бурят в ХIХ – начале ХХ в. // Известия Иркутского государственного университета. Серия «История». – 2014. – Т. 7. – С. 228–231.

УДК 811.512.81(038)

Б. Д. Цыренов НОВЫЙ ДИАЛЕКТОЛОГИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ В БУРЯТСКОМ ЯЗЫКОЗНАНИИ Рецензия на книгу «Хамниганско-русский словарь» / авт.-сост. Д. Г. Дамдинов, Е. В. Сундуева. – Иркутск: Оттиск, 2015. – 364 с.

B. D. Tsyrenov A NEW DIALECTOLOGICAL DICTIONARY IN BURYAT LINGUISTICS A review of “Khamnigansko-russkiy slovar’” / Compiled by D. G. Damdinov and E. V. Sundueva. – Irkutsk: Ottisk, 2015. – 364 p.

Д

анный словарь является одним из результатов обширной работы по экспедиционному исследованию говоров бурятского языка, проводившейся отделом языкознания ИМБТ СО РАН (в то время Бурятского филиала СО АН СССР) в 1960–1970-х гг. Экспедиции охватили всю территорию этнической Бурятии. В отделе языкознания хранятся рукописи словарей говоров, созданных в те годы. К одним из крупных и завершенных относились словари хамниганского и цонгольского говоров бурятского языка. Автором первого является наш уважаемый юбиляр, д.ф.н. Дашанима Галданович Дамдинов. Автором рукописи словаря цонгольского говора бурятского языка являлся д.ф.н., проф. С. Б. Будаев. ЦЫРЕНОВ Бабасан Доржиевич – кандидат филологических наук, доцент, ведущий научный сотрудник отдела языкознания Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: tsyrenovbabasan@mail. ru.

Критика и библиография

171

Он использовал свои полевые материалы при составлении сравнительного словаря бурятских говоров, изданного в 2002 г. в издательстве «Бэлиг» при Министерстве образования и науки Республики Бурятия. Материалы этих экспедиционных работ нашли отражение в статьях участников экспедиций, опубликованных в сборниках «Исследование бурятских говоров» в двух выпусках (1965, 1967), «Исследование бурятских и русских говоров» (1977) и ряде других, посвященных вопросам диалектологии, лексикологии, грамматики бурятского языка. Самым крупным научным изданием из этой серии является монография Валентина Ивановича Рассадина «Становление нижнеудинского говора бурятского языка» (1996). Обсуждаемый сегодня «Хамниганско-русский словарь» Д. Г. Дамдинова стал вторым крупным трудом, изданным по материалам той огромной экспедиционной работы. Как сказано в предисловии, автором которого является давний друг автора профессор Лубсан Доржиевич Шагдаров: «Представленный «Хамниганско-русский словарь» включает лексику разговорного языка хамниган, проживающих на территории современного Забайкальского края, по р. Онон, в Кыринском, Акшинском, Дульдургинском и Агинском районах, а также частично в Могойтуйском, Оловянинском, Борзинском и Ононском районах, также были задействованы данные по языку небольшой группы хамниган, проживающей в Закаменском районе Республики Бурятия» (с. 4–5). Словарь по своей структуре и содержанию имеет традиционную форму двуязычных переводных словарей с алфавитным расположением лексикографического материала и тем самым приближается к словарям двух самостоятельных языков, нежели представляет собой дифференциальный словарь, сравнивающий между собой лексику говора и литературный язык. Мегаструктура словаря представлена такими составляющими, как «Пре-

Вестник БНЦ СО РАН

дисловие», статья «О построении словаря», список «Условные сокращения» и собственно корпус словаря. Как видно из приведенного выше списка структурных элементов данного словаря, он максимально минимизирован, что вполне оправдывается его сравнительно небольшим объемом. Корпус словаря содержит более 6000 статей. Микроструктура словаря (строение его словарных статей) – по классической модели двуязычных переводных словарей статью открывает заголовочное слово, набранное полужирным начертанием прописными буквами, далее следует римская цифра, если заголовочное слово является компонентом омонимического ряда. Корпус словарной статьи состоит из перевода на русский язык значения или значений заголовочного слова. После перевода значения дается в необходимых случаях иллюстративный материал, представляющий собой преимущественно свободные словосочетания из разговорной речи. Тем не менее в некоторых случаях использованы фольклорные материалы из улигеров ононских хамниган, записанных в разное время и опубликованных, в т. ч. и автором данного словаря. В конце словарной статьи или после перевода значения представлены фразеологические сочетания, устойчивые выражения, например: бэеэ күцэкү ‘взрослеть’ в статье БЭЕ (с. 88); илэгэ нимигэнтэй ‘чувствительный’, илэгэ хатаху ‘смеяться’, элигэ зобоху ‘болеть душой’ в статье ИЛИГЭ(Н) (с. 165) и т. д. Вспомогательную роль играют разного рода лексикографические пометы, указывающие, в частности, на ареал распространения того или иного слова, отнесенность его к какому-либо функциональному стилю языка, области знаний и т. п. Отмечая большое значение издания данного словаря в деле сохранения «языкового пласта, характеризующего быт, этнографию и фольклор ононских хамниган» (цитата из Предисловия), хотелось бы высказать пожелание. Словарь в значительной степени выиграл бы, если бы он приобрел черты дифференциального.

Критика и библиография

172

В таком случае к заголовочным статьям должны быть приведены соответствия из литературного языка, а при необходимости из других говоров бурятского языка. Это особенно актуально для собственно лексических диалектизмов, например: амадуур ‘деревянная небольшая крестовина для снятия чугунка’ (с. 20), гэликү ‘гнать, выгонять, отгонять скот’ (с. 111), дэншикү ‘шариться, копаться, копошиться’ (с. 136) и т. д.

Вестник БНЦ СО РАН

В подготовке к изданию данного труда необходимо отметить роль д.ф.н. Е. В. Сундуевой. Ею проделана большая работа по научной и технической редактуре словаря, в итоге по согласованию с основным автором она стала соавтором словаря. Несомненно, богатое содержание данного словаря ставит его в ряд крупных лексикографических трудов по бурятскому языку.

УДК 01

М. К. Миткинов КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ ПО ВОПРОСАМ МАЛЫХ ЖАНРОВ И СКАЗОК В статье рассматриваются работы, посвященные изучению малых жанров и сказок – не только бурят, но и других народов страны. В библиографию вошли работы, изданные Бурятским институтом общественных наук (БИОН) с 1967 по 1984 год. Весь материал систематизирован в хронологическом порядке. Ключевые слова: библиография, малые жанры, сказки, легенды, предания, мифы, проза, пословицы, поговорки.

M. K. Mitkinov A CONCISE BIBLIOGRAPHY OF SMALL GENRES AND FAIRY TALES STUDIES This paper considers published works studying small genres and fairy tales of Buryats and other nationalities of Russia. The bibliography includes works published by the Buryat Institute of Social Sciences since 1967 to 1984. All materials are chronologically arranged. Key words: bibliography, small genres, fairy tales, legends, tales, myths, prose, proverbs, sayings.

Малые жанры Отдельные издания 1. Бардаханова С. С. Малые жанры бурятского фольклора. Пословицы, загадки, благопожелания / АН СССР, Сиб. отд-ние, Бурят. фил., Ин-т обществ. наук; отв. ред. А. Б. Соктоев. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1982. – 208 с. МИТКИНОВ Мунко Климентович – старший лаборант отдела литературоведения и фольклористики Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail:munko69@mail.ru.

Критика и библиография

173

Вестник БНЦ СО РАН

Монография посвящена исследованию истории развития, современного состояния, генезиса и поэтики малых жанров бурятского фольклора. На обширном фольклорном, этнографическом материале показаны жанровые, идейно-художественные особенности бурятских пословиц, загадок, благопожеланий, выявлена нравственно-эстетическая ценность. Происхождение, формирование и современное бытование малых жанров исследователь рассматривает в тесной связи с жизнью бурятского народа на всех этапах его исторического развития [I]. В предисловии дан обзор фольклорных экспедиций членов ВСОРГО и Института общественных наук и анализ изданных сборников по пословицам, поговоркам и загадкам. Монография состоит из введения, заключения и трех глав. Первая глава: «Пословицы – Оньһон үгэнүүд»; вторая глава: «Загадки – Таабаринууд»; третья глава: «Благопожелания – Юрөөлнүүд».

Бардаханова С. С. Малые жанры бурятского фольклора // Этнография и фольклор монгольских народов. – Элиста, 1981. – С. 27–40. – Библиогр.: С. 40. О своеобразии афористического жанра и благопожеланий.

I. Мифы, легенды и предания Тексты 3. Балдаев С. П. Родословные предания и легенды бурят. Ч. 1. Булагаты и эхириты / АН СССР, Сиб. отд-ние, Бурят. фил., Ин-т обществ. наук; отв. ред. А. И. Уланов. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1970. – 363 с. Монография состоит из предисловия, введения, приложения и трех разделов. Первый раздел: «Булагатские роды»; второй раздел: «Эхиритские роды»; третий раздел: «Бурятские роды других племен, живущие с булагатами и эхиритами».

Уланов А. И. Прекрасное в бурятских мифах // Эстетические особенности фольклора. – Улан-Удэ, 1969. – С. 101–112. Анализ развития мифов у бурят.
Балжис В. В. [II] Предания сибирских татар о Ермаке // Эпическое творчество народов Сибири: тез. докл. науч. конф. (Улан-Удэ, 17–20 июля 1973 г.). – Улан-Удэ,
– С. 75–76. Об источниках татарских преданий.
Уланов А. И. [III] Ленинская теория познания и изучения мифов // Научная конференция по теме: «Образ В. И. Ленина в фольклоре, литературе и искусстве народов Сибири» (Улан-Удэ, 11–13 марта 1970 г.). – Улан-Удэ, 1970. – С. 24–25
Соктоева И. И. Кузнечное ремесло в народных преданиях и легендах // Художественная обработка металла. – Улан-Удэ, 1974. – С. 12–21. Статья написана на основе анализа легенд, преданий, собранных М. Н. Хангаловым, С. П. Балдаевым, и экспедиционных записей.
Цырендоржиева Ц. Ш. Легенды и предания о Доржи Банзарове // Тр. / БИОН. Вып 24. Сер. не указана. – 1975. – С. 60–65.

Автор приводит сведения о принадлежности Д. Банзарова роду Уранхай, а не Табангутскому роду.

80-е гг.

Гунгаров В. Ш. Отражение мифологических воззрений в легендах и преданиях хори-бурят // Традиционный фольклор бурят. – Улан-Удэ, 1980. – С. 95–109.

О космогонических легендах и мифах, связанных с происхождением хозяев местностей, и особенностях оборотнических взглядов у бурят.

Критика и библиография

174

Вестник БНЦ СО РАН

Тулохонов М. И. Предания о Шобол Бухэ // Традиционный фольклор бурят. – Улан-Удэ, 1980. – С. 74–94.

О жанровом своеобразии преданий о Шобол-бүхэ. Рассмотрены сюжеты, дан анализ реального и художественного образа с привлечением архивных данных.

Тулохонов М. И. Бурятские исторические предания // Поэтика жанров бурятского фольклора. – Улан-Удэ, 1982. – С. 3–17. – Библиогр.: с. 16–17.

Об особенностях жанра преданий, отразивших реальные исторические события через призму художественного осмысления.

Уланов А. О роли мифов в древнем фольклоре бурят // Поэтика жанров бурятского фольклора. – Улан-Удэ, 1982. – С. 18–24. Автор проанализировал мифы в таких эпических жанрах, как улигеры и сказки.
Гунгаров В. Ш. Топонимические легенды и предания хори-бурят // Поэтика жанров бурятского фольклора. – Улан-Удэ, 1982. – С. 34–41. – Библиогр.: с. 42. Статья посвящена систематизации топонимических легенд и преданий хори-бурят.

Проза 14. Кадыров И. Ш. [IV] Напевы в дастанах западносибирских татар // Эпическое творчество народов Сибири: тез. докл. науч. конф. (Улан-Удэ, 17–20 июля 1973 г.). – Улан-Удэ, 1973. – С. 54–57. О структуре и пентатонике напевов.

II. Пословицы и поговорки. Загадки Тексты 15. Оньһон үгэ оностой = [Пословицы и поговорки]: Буряад арада оньһон хошоо үгэнүүдэйсуглуулбари / СССР-эй Наукануудай Академии. Сибириин таһаг. Буряадай филиалай ниитын эрдэмэй ин-т; ред. А. Б. Соктоев; согсологшод Ц.-А. Дугар-Нимаев, Б. Д. Даксанова, Р. Ж. Жалсанова. – Улан-Үдэ: Буряад. ном. хэблэл, 1979. – 219 н. 16. Түмэн таабари = [Десять тысяч загадок] / СССР-эй Наукануудай Академии. Сибириин таһаг. Буряадай филиалай ниитын эрдэмэй ин-т; ред. А. Б. Соктоев, Ц.-А. Дугар-Нимаев; согсологшод Ц.-А. Дугар-Нимаев, Б. Д. Даксанова, Р. Ж. Жалсанова. – Улаан-Үдэ: Буряад. ном. хэблэл, 1979. – 352 н. Статьи 17. Бардаханова С. С. Сатира в бурятских пословицах и поговорках // Тр. / БИОН. Вып. 14. Бурятский фольклор. Сер. филол. – 1970. – С. 52–62. О тематическом своеобразии.

Хомонов М. П. Благопожелание монгольского народа // Тр. / БИОН. Вып. 24. Сер. не указана. – 1975. – С. 66–69.

Рецензия на книгу П. Хорлоо «Монгол ардын юрөөл» («Благопожелания монгольского народа»).

Бардаханова С. С. Художественные особенности бурятских пословиц // Традиционный фольклор бурят. – Улан-Удэ, 1980. – С. 110–125. – Библиогр.: с. 125–126. Об образно-выразительных средствах бурятских пословиц.
Бардаханова С. С. Пословицы и поговорки бурят // Поэтика жанров бурятского фольклора. – Улан-Удэ, 1982. – С. 25–33. – Библиогр.: с. 32–33. Об идейных и тематических особенностях бурятских пословиц и поговорок.

Критика и библиография

175

Вестник БНЦ СО РАН

Шаракшинова Е. К. Антитеза в бурятских пословицах // Поэтика жанров бурятского фольклора. – Улан-Удэ, 1982. – С. 100–108. Анализ содержания антитезы в бурятских пословицах.

III. Сказки Тексты 22. Буряад арадай отохонууд. шэдитэ онтохонууд = [Бурятские народные сказки. Волшебно-фантастические] / АН СССР, Сиб. отд-ние, Бурят. фил., Ин-т обществ. наук; отв. ред. Е. В. Баранникова. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1973. – 462 с. 23. Буряад арадай онтохонууд. Шэдитэ ба амитад тухай онтохонууд / АН СССР, Сиб. отд-ние, Бурят. фил., Ин-т обществ. наук; под общ. ред. Е. В. Баранниковой. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1976. – 445 с., ил. 24. Буряад арадай отохонууд. Ажабайдал тухай онтохонууд = [Бурятские народные сказки. Бытовые] / АН СССР, Сиб. отд-ние, Бурят. фил., Ин-т обществ. наук; отв. ред. Е. В. Баранникова. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1981. – 448 с. Монографии 25. Бардаханова С. С. Бурятские сказки о животных / АН СССР, Сиб. отд-ние, Бурят. фил., Ин-т обществ. наук; отв. ред. А. И. Уланов. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1974. – 152 с.

В монографии автор определил место сказок о животных, проследил генезис и эволюцию, поэтику, особенности отражения в них окружающего мира, дал анализ художественноэстетических особенностей этой группы сказок. Монография состоит из введения, заключения и трех глав. Первая глава: «Бурятские сказки о животных. Возникновение и своеобразие жанра»; вторая глава: «Бурятские сказки о животных и действительность» (с подглавами: «Отражение в сказках хозяйственно-бытовых сторон жизни бурят»; «Этиологические сказки»; «Отражение жизни классового общества»; «Критика общечеловеческих недостатков»; «Сказки А. А. Тороева о новой жизни»); третья глава: «Художественно-эстетические особенности сказок о животных».

Соболева Н. В. Типология и локальная специфика русских сатирических сказок Сибири / АН СССР, Сиб. отд-ние, Бурят. фил., Ин-т обществ. наук; отв. ред. Т. Г. Леонова. – Новосибирск: Наука. – 1984. – 172 с. [V] В монографии рассмотрена история собирания и изучения сатирико-бытовых сказок Сибири, проанализирован их сюжетный состав, показана типология сибирских записей на общерусском сказочном фоне и в сравнительном плане по отдельным регионам Сибири, охарактеризованы особенности бытования сказки, раскрыт репертуар народных сказителей, выявлены функции смеха в народной сатирической сказке, роль реалистического гротеска и пародии как основных художественных средств создания комедийности и сатирического обличения [VI]. Монография состоит из введения, заключения, двух глав и справочного аппарата. Первая глава: «Традиции общерусской сатирической сказки в Сибири и локальные особенности ее бытования» (с подглавами: «Типология сибирских записей XIX–XX вв. на общерусском фоне»; «Специфика бытования русских сатирических сказок в различных частях сибирского региона. Народные сказители»; «Взаимодействие русских сатирических сказок Сибири с иноязычными фольклорными традициями)», вторая глава: «Некоторые вопросы поэтики сатирических сказок в свете сибирских фольклорных и этнографических материалов» (с двумя

Критика и библиография

176

Вестник БНЦ СО РАН

подглавами: «Художественная система сказки и ее связь с традициями народной смеховой культуры»; «Реалистический гротеск и пародирование – основные средства создания художественной образности»).

Статьи 27. Арефьева Р. П. Художественные образы положительных героев советских сказок Магая // Эстетические особенности фольклора. – Улан-Удэ, 1969. – С. 217–226. О вкладе Е. И. Сороковикова-Магая в разработку образа положительного героя.

Баранникова Е. В. Любимые герои бурятских волшебных сказок // Эстетические особенности фольклора. – Улан-Удэ, 1969. – С. 64–71.

В статье подчеркнуто влияние улигерной поэтики на сюжетную структуру бурятской сказки, определена роль «чудесных героев». Особый акцент статьи дан женским персонажам, эстетическому идеалу, ее сюжетообразующим функциям в бурятской сказке.

Трояков П. А. Магическая функция сказывания как эстетическая категория в сюжетосложении архаической сказки // Эстетические особенности фольклора. – Улан-Удэ, 1969. – С. 72–81. Сказка и связанные с ней поверья у шорцев, кумандинцев, бурят, хакасов.
Чалынхасов П. А. Эстетика чудесного в волшебной сказке хакасов // Эстетические особенности фольклора. – Улан-Удэ, 1969. – С. 82–89. О характере и особенностях чудесного вымысла как эстетической категории.
Шастина Е. И. О некоторых особенностях этического в современной волшебной сказке (по материалам ленских сказок) // Эстетические особенности фольклора. – Улан-Удэ, 1969. – С. 51–63. О современных тенденциях в области этических начал в русской народной сказке. Анализ сюжетов сказочников Ф. Г. Смирнова, Р. Е. Шереметова, А. А. Дерягиных.

70-е гг. 32. Арефьева Р. П. Произведения Магая о В. И. Ленине // Научная конференция по теме: «Образ В. И. Ленина в фольклоре, литературе и искусстве народов Сибири» (Улан-Удэ, 11–13 марта 1970 г.). – Улан-Удэ, 1970. – С. 33–34. О методе создания образа.

Бардаханова С. С. О некоторых образах животных в фольклоре бурят // Тр. / БИОН. Вып. 14. Бурятский фольклор. Сер. филол. – 1970. – С. 19–33. Об образах волка и медведя в бурятских сказках.
Матвеева-Арефьева Р. П. Сибирский колорит в волшебных сказках Магая // Тр. / БИОН. Вып. 14. Бурятский фольклор. Сер. филол. – 1970. – С. 69–82. Об особенностях пейзажа в волшебных сказках Магая.
Матвеева-Арефьева Р. П. Психологические и реалистические элементы в волшебных сказках Магая // Тр. / БИОН. Русский фольклор Сибири. Вып. 15. Сер. не указана. – 1971. – С. 110–126. Особенности сказочного образа и его осмысления Магаем, использование им художественных средств. Автор сопоставляет сюжеты И. А. Худякова и Магая, подчеркнута характерная особенность сказок.
Баранникова Е. В. О бурятских народных сказках // Бурятские народные сказки. Волшебно-фантастические. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1973. – С. 7–31. Во вступительной статье автором освещается история изучения бурятской сказки, дается анализ жанровых особенностей волшебно-фантастической сказки, о животных и бытовой сказок, их поэтики.

Критика и библиография

177

Вестник БНЦ СО РАН

Баранникова Е. В. Символика белого цвета в бурятских волшебных сказках // Тр. / БИОН. Филологические записки. Вып. 19. Сер. фил. – 1973. – С. 103–118.

О ключевом значении и смысловой нагрузке белого цвета при характеристике героя, предметов. Рассмотрен распространенный образ белой лебеди, истоки идеализации младшего сына. Уделено внимание значению молочной пищи в сюжете сказок и улигеров.

Баранникова Е. В. Бурятские богатырские сказки // Эпическое творчество народов Сибири: тез. докл. науч. конф. (Улан-Удэ, 17–20 июля 1973 г.). – Улан-Удэ,
– С. 66–69. О специфике жанра.
Бардаханова С. С. Улигерные мотивы в бурятских сказках о животных // Эпическое творчество народов Сибири: тез. докл. науч. конф. (Улан-Удэ, 17–20 июля 1973 г.). – Улан-Удэ, 1973. – С. 69–71. О сходных чертах сказок о животных с улигерами.
Матвеева Р. П. Произведения Магая о В. И. Ленине // Тр. / БИОН. Филологические записки. Вып 19. Сер. фил. – 1973. – С. 37–44. О художественном методе изображения С. Магаем образа В. И. Ленина.
Матвеева Р. П. Сатирические сказки Магая // Тр. / БИОН. Русский фольклор Сибири. Вып. 22. Сер. не указана. – 1974. – С. 78–91. Автор статьи подчеркивает особенности антипоповской сказки, отличительные черты образов сатирической сказки, рассмотрено своеобразие психологических моментов, отраженных в различных вариантах сказок, особенности использования сказочником художественных средств.
Соболева Н. В. Реалистические элементы в сказках современного забайкальского сказителя // Тр. / БИОН. Русский фольклор Сибири. Вып. 22. Сер. не указана. – 1974. – С. 92–102.

О реалистических деталях в сказках сказителя С. Т. Чекашкина из города Нерчинска Читинской области [VII]..

Бардаханова С. С. Об элементах магии в сказках // Тр. / БИОН. Вып. 24. Сер. не указана. – 1975. – С. 55–59. В статье автором обзорно рассмотрены благоволения эжинов (хозяев местности) рассказчикам сказок, роль антропоморфных образов в сказках, дана характеристика сказочному герою, прослежена эволюция представлений о функциях волшебных предметов и их обрядовое значение, раскрыта причина возникновения магии и магических обрядов.

80-е гг. 44. Баранникова Е. В. Бытование бурятского фольклора в МНР // Этнография и фольклор монгольских народов. – Элиста, 1981. – С. 3–18.

Об оценке сказочного репертуара, исполнительского мастерства и песенного творчества бурят, проживающих в Монголии.

Рецензии 45. Бурятские сказки о животных. Рецензия на монографию С. С. Бардахановой «Бурятские сказки о животных» // За науку в Сибири. – 1976. – 21 окт. 46. Золхоев В. И. Цыдендамбаев Ц. Б. Бурятские народные сказки: Волшебнофантастические. Рецензия на монографию «Бурятские народные сказки: Волшебнофантастические» / АН СССР, Сиб. отд-ние, Бурят. фил., Ин-т обществ. наук; сост. Е. В. Баранникова, С. С. Бардаханова, В. Ш. Гунгаров; под ред. Е. В. Баранниковой. – Улан-Удэ, 1973. – 462 с. // Советская этнография. – 1975. – № 3. – С. 177–178.

Критика и библиография

178

Вестник БНЦ СО РАН

Леонова Т. Бурятские народные сказки. Рецензия на монографию «Бурятские народные сказки: Волшебно-фантастические» / АН СССР, Сиб. отд-ние, Бурят. фил., Ин-т обществ. наук; сост. Е. В. Баранникова, С. С. Бардаханова, В. Ш. Гунгаров; под ред. Е. В. Баранниковой. – Улан-Удэ, 1973. – 462 с. // Байкал. – 1977. – № 1. – С. 124–125.

Примечания I. Аннотация взята из книги. II. Свердловск. III. Улан-Удэ. IV. Казань. V. Кандидат филологических наук. VI. Аннотация взята из книги. VII. Ныне Забайкальский край.

Юбилеи

179

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 001.32

М. Н. Балдано, С. В. Кириченко ЭНЕРГИЯ ЛИЧНОСТИ (к юбилею О. В. Бураевой) M. N. Baldano, S. V. Kirichenko ENERGY OF THE PERSONALITY (Toward the Jubilee of O. V. Buraeva)

У

доктора исторических наук, доцента, ведущего сотрудника отдела истории, этнологии и социологии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН Ольги Владимировны Бураевой – юбилей. Невольно задаешься вопросом: «Какой из подарков к юбилею лучший?» А ответ уже готов: «Лучший подарок ученому в наше непростое время – роскошь продолжения занятий наукой». Да будет так.

Родилась Ольга Владимировна в г. Гусиноозерске Бурятской АССР в 1960 г. в семье Владимира Петровича Сысоева, известного в республике человека, партийного деятеля, заслуженного экономиста РБ, многие годы работавшего секретарем райкома партии, позже главным уполномоченным Пенсионного фонда РФ по Баунтовскому району. На-

дежным тылом отца всегда была мать, Клавдия Степановна Сысоева. Ольга была первым ребенком в семье, после нее появилась сестренка Ирина. Семья была дружной и крепкой. И столь присущее Ольге Владимировне чувство личной ответственности за ближнего в немалой степени воспитано в семье. В школе она училась хорошо, была отличницей, но среди любимых предметов преобладали гуманитарные дисциплины, особенно история. Поэтому она поступила на исторический факультет Новосибирского государственного университета. Студенческие годы были счастливыми, насыщенными комсомольскими мероприятиями, художественной самодеятельностью, крепкой студенческой дружбой. Подготовка специалистов самых разных отраслей знания велась добротно, включала практику. Защитив диплом, способная выпускница вернулась в Улан-Удэ и была принята в институт (тогда еще Бурятский институт общественных наук СО АН СССР) стажером-исследователем. В 1986 г. Ольга поступила в аспирантуру института. Тема кандидатской диссертации – «Хозяйственные и этнокультурные связи русского и коренного населения Юго-Восточной Сибири в XVII�� – середине XIX в.». Научным руководителем был назначен известный бурятский этнограф, доктор исторических наук, профессор Тарас Максимович Михайлов. Тема потребовала сбора полевых этнографиче-

БАЛДАНО Марина Намжиловна – доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник, координатор работы отдела истории, этнологии и социологии ИМБТ СО РАН. E-mail: histmar@mail.ru. КИРИЧЕНКО Светлана Викторовна – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник отдела истории, этнологии и социологии ИМБТ СО РАН. E-mail: l-a-n-a-@mail.ru.

Юбилеи

180

ских материалов, и диссертанту удалось найти и систематизировать оригинальные и интересные данные, как полевые, так и архивные. В 1998 г. О. В. Бураева успешно защитила диссертацию. С институтом судьба связала Ольгу всерьез и надолго. Очень важным для молодого исследователя стало то, что ей довелось работать вместе с такими корифеями бурятской науки, как Т. М. Михайлов, К. М. Герасимова, Г. Л. Санжиев, И. А. Асалханов, Е. М. Залкинд и многие другие. За свою жизнь Ольге Владимировне пришлось пережить многое. Были в ее судьбе периоды, когда их тяжесть, казалось бы, могла согнуть и сломать. Но она выстояла, сохранив твердость духа и неистребимый оптимизм. Особое место в судьбе Ольги Владимировны занимает ее семейный союз с прекрасным, чрезвычайно цельным человеком, майором милиции Павлом Николаевичем Бураевым, ставшим для нее любимым мужем и заботливым отцом троих детей. Всего 11 лет они были вместе: от первой встречи в 1983 г. до геройской гибели Павла при исполнении служебных обязанностей в апреле 1995 г. Оставшись с тремя детьми (младшему сыну тогда едва исполнился годик), Ольга стала детям и мамой, и папой, воспитав детей так, как они сделали бы это вдвоем с Павлом. А еще она стала серьезным исследователем-этнографом. Именно на это время пришлось становление О. В. Бураевой как ученого. В этот период российские ученые отрабатывали важнейшие принципы подхода к изучению этнокультурных явлений прошлого и современности, основанные на системном видении взаимодействий этнолингвистического, хозяйственно-культурного и социальноэтнического характера. В русле этих тенденций была создана самая крупная из монографических разработок О. В. Бураевой «Этнокультурное взаимодействие народов Байкальского региона в XVII – начале XX в.». Она вышла как книга в 2005 г. Представ-

Вестник БНЦ СО РАН

ленная в этой работе концепция взаимодействия культур была успешно защищена автором как докторская диссертация в том же году. В этом исследовании, основанном на фундаментальной проработке обширного материала – не только этнографического, но и смежных дисциплин, воссоздана масштабная картина социально-исторического развития этносов Байкальского региона после включения в состав России. В данной работе проявились наиболее сильные стороны О. В. Бураевой как исследователя, не только способного глубоко анализировать сложный исходный материал, делая научно корректные выводы. Одной из самых существенных сторон данной работы стала интерпретация фактических данных, способных охарактеризовать состояние межэтнических отношений в Байкальском регионе. И это позволяет ее монографическому исследованию, несмотря на прошедшее со времени его выхода в свет десятилетие, не утратить актуальности и научной ценности. В целом ею подготовлены и изданы более 160 научных работ, в т. ч. 2 авторские и 4 коллективные монографии. Научные интересы О. В. Бураевой широки: этнография и история народов Сибири, проблемы межэтнических и межкультурных коммуникаций этносов России, Монголии, Китая, миграционные процессы. Исследования О. В. Бураевой связаны с изучением условий и предпосылок межкультурных взаимодействий, характера и специфики процессов взаимодействия в разных конкретно-исторических условиях, форм проявления и социальных последствий взаимовлияния этносов, разработкой методологических и теоретических положений для программ по гармонизации межэтнических связей, оптимизации взаимоотношений народов России. О. В. Бураева выступала с докладами на международных и российских конференциях в Киеве, Астане, Улан-Баторе, Анкаре, Бухаресте, Калькутте, Дели,

Юбилеи

181

Цзилине, Куньмине, Москве, СанктПетербурге, Оренбурге, Томске, Новосибирске, Иркутске, Улан-Удэ, Чите. С 2003 г. О. В. Бураева неоднократно была руководителем и исполнителем грантов РГНФ, РГНФ–МинОКН Монголии, РФФИ, Программ фундаментальных исследований Президиума РАН, Правительства РБ. Кроме замечательных человеческих качеств, когда каждый чувствует на себе доброжелательность и искреннее желание помочь и поддержать в любых жизненных обстоятельствах, Ольгу Владимировну характеризуют и другие, не менее ценные качества и способности. Успех научной деятельности Ольги Владимировны определяется большим опытом полевой этнографической работы, прекрасным владением эмпирическим материалом. Наблюдательность, жизненный опыт и особый талант человеческого общения позволяют О. В. Бураевой легко находить общий язык с информаторами – «этнофорами», представителями местной администрации районов, где она бывает во время экспедиций. Именно полевая работа в значительной степени сформировала ее как этнолога-профессионала. За время работы в отделе истории, этнологии и социологии под ее руководством прошли 13 экспедиционных выездов. Она побывала в разных регионах России, в Китае и Монголии. Ольга Владимировна никогда не перестает быть этнографом, наблюдающим жизнь и быт в самых разнообразных проявлениях, умея подметить и самое основное, и неуловимые, на первый взгляд, детали. Где бы мы ни бывали, она достает камеру и фиксирует резьбу на ставнях русских домов, домашнюю утварь у эвенков, блюда традиционной китайской и монгольской кухни и т. д., порой забывая сфотографировать своих коллег в выигрышных для них ситуациях. Ольга Владимировна – видный общественный деятель. Она является уже много лет членом Консультативного со-

Вестник БНЦ СО РАН

вета женщин при Главе Республики Бурятия (с 2008 г.), председателем республиканской Ассоциации семей сотрудников органов внутренних дел, погибших при исполнении служебных обязанностей (с 2007 г.), членом Экспертно-консультативного совета по делам коренных малочисленных народов Севера и Сибири при полномочном представителе Президента Российской Федерации в Сибирском федеральном округе (г. Новосибирск) (с 2011 г.); была председателем Общественного совета при МВД по Республике Бурятия (2007–2011). Помимо научных исследований, много сил и времени Ольге Владимировне приходится отдавать большой и разнообразной организационной деятельности. С 2001 по 2007 г. она возглавляла информационно-маркетинговую группу института. В этот период институтом были проведены такие крупные научные мероприятия, как Международная научная конференция «Проблемы истории и культуры кочевых цивилизаций Центральной Азии» (Улан-Удэ, 29 июня – 2 июля 2000 г.), Международная научная конференция «Мир Центральной Азии» (июль 2002 г.), Международный научный семинар-совещание «Байкальский регион и геополитика Центральной Азии: история, современность, перспективы» (январь 2003 г.) и ряд других. С 2001 г. по настоящее время О. В. Бураева руководит тематической группой этнологов, является заместителем заведующего отделом. Она является членом ученого совета ИМБТ СО РАН, членом диссертационного совета Д 003.027.01 при ИМБТ СО РАН, диссертационного совета Д 210.002.02 при ВСГАКИ, а также членом редколлегии журнала «Известия Иркутского государственного университета» (серия «Геоархеология. Этнология. Антропология»). Деятельность О. В. Бураевой дополняет и такая трудоемкая и сложная работа, как подготовка и редактирование крупных монографических исследований института, притом что она сама

Юбилеи

182

является их неизменным автором. Это в первую очередь относится к трехтомной «Истории Бурятии», сборнику документов и материалов «Исторический выбор: Россия – Бурятия в XVII – первой трети XVIII в.» и др. При подготовке второго тома «Истории Бурятии» О. В. Бураевой подготовлен и написан значительный пласт текстов, при этом ею уточнены некоторые исторические даты с привлечением ранее не использованных архивных материалов. Заслуги О. В. Бураевой в науке и в подготовке кадров высоко ценят не толь-

Вестник БНЦ СО РАН

ко в Улан-Удэ, но и в Москве и Новосибирске. Ее вклад был неоднократно отмечен на правительственном уровне Республики Бурятия, на уровне РАН и СО РАН. Она лауреат Государственной премии Республики Бурятия в области науки и техники в номинации «Гуманитарные науки» (2012 г.). Сейчас Ольга Владимировна находится в самом расцвете духовных и физических сил. Она полна новых замыслов и, как всегда, загружена работой. Пожелаем ей успехов, творческих взлетов, здоровья, счастья и благополучия!

Основные труды О. В. Бураевой 1. Хозяйственные и этнокультурные связи русских, бурят и эвенков в XVII – середине XIX в. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2000. – 206 с. 2. Буряты / отв. ред. Л. Л. Абаева, Н. Л. Жуковская; Ин-т этнологии и антропологии им. Н. Н. Миклухо-Маклая. – М.: Наука, 2004. – 633 с. 3. Этнокультурное взаимодействие народов Байкальского региона в XVII – начале XX в. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2005. – 212 с. 4. История Бурятии: в 3 т. Т. 2. XVII – начало XX в. / отв. ред. Б. В. Базаров; науч. ред. О. В. Бураева. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2011. – 624 c. 5. Бурятия=Buryatia: к 350-летию вхождения Бурятии в состав Российского государства: энциклопедический справочник: в 2 т. Т. 2. История: от древности до современности. – Улан-Удэ: ЭКОС, 2011. – 300 с. 6. Институт монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (к 90-летию). – Иркутск: Оттиск, 2012. – 352 с. 7. Исторический выбор: Россия–Бурятия в XVII – первой трети XVIII в.: документы и материалы / отв. ред. Б. В. Базаров; авт.-сост. О. В. Бураева, С. В. Бураева, М. Н. Балдано. – Иркутск: Оттиск, 2014. – 784 с. 8. Республике Бурятия – 85. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2008. – 160 с. 9. Межэтнические браки бурят и русских в первой половине XIX в. // Проблемы истории и культуры кочевых цивилизаций Центральной Азии. Археология. Этнология. Т. I. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2000. – С. 292–297. 10. Образование в Бурятии в XIX веке // Цирендоржиевськi читання-2000. Збiрник наукових статей. – Киев, 2000. – С. 18–28. 11. Хозяйственные и культурные связи русских и бурят в XVIII веке // Этнологические исследования. Вып. 1. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2000. – С. 79–93. 12. Роль христианства в развитии этнокультурных связей русских и бурят (XVII – середина XIX в.) // Православие и культура этноса: тез. докл. междунар. науч. симп. (Москва, 9–13 октября 2000 г.). – М.: Старый сад, 2000. – С. 137. 13. Взгляды А. П. Щапова на внутреннее развитие старообрядческой общины в XVII – первой половине XVIII в. // Старообрядчество: история и современность, местные традиции, русские и зарубежные связи: мат-лы III междунар. науч.-практ. конф. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2001. – С. 19–22. 14. Проблемы истории и культуры кочевых цивилизаций Центральной Азии // Отечественная история. – 2001. – № 6. – С. 192–194.

Юбилеи

183

Вестник БНЦ СО РАН

Роль православия в развитии этнокультурных связей русских и бурят // Исторический вестник. Спец. вып.: мат-лы междунар. науч. симп. «Православие и культура этноса» (Москва, 9–13 октября 2000 г.). – № 2–3 (13–14). – М.; Воронеж,
– С. 406–411.
Культурное взаимодействие русского и коренного населения Забайкалья в XVII – XIX вв. // Народы Бурятии в составе России: от противостояния к согласию (300 лет Указу Петра I). Ч. II. – Улан-Удэ: ОАО Респ. тип., 2002. – С. 37–43.
Религиозные организации в Бурятии // Россия и Восток: взгляд из Сибири в начале тысячелетия: мат-лы и тез. докл. междунар. науч.-практ. конф., посвящ. 100-летию со дня рожд. проф. С. В. Шостаковича (Иркутск, 17–19 мая 2002 г.). – Иркутск, 2002. – С. 199–204.
Этнографические исследования (1996–2001 гг.) // Ученые-исследователи института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (к 80-летию института). Биобиблиографический справочник. Ч. 1. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2002. – С. 49–66.
Вопросы русско-бурятского этнокультурного взаимодействия в трудах А. П. Щапова // Мир Центральной Азии: мат-лы междунар. науч. конф. Т. 1. Археология. Этнология. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2002. – С. 103–108.
Этносоциальные процессы в Сибири: евразийский аспект // Культурологические исследования. – 2002. – № 2. – С. 153–156.
Внутренняя Азия в современном научном проектировании // Российский гуманитарный научный фонд и фундаментальная наука в Сибири: мат-лы регион. науч. конф. – Улан-Удэ: ИМБиТ СО РАН; Вита Магистра РЦМП, 2004. – С. 16–20.
Социологическое исследование межкультурного взаимодействия народов Байкальского региона // Российский гуманитарный научный фонд и фундаментальная наука в Сибири: мат-лы регион. науч. конф. – Улан-Удэ: ИМБиТ СО РАН; Вита Магистра РЦМП, 2004. – С. 140–149.
Этнокультурное взаимодействие народов Байкальского региона // Отчет по программе фундаментальных исследований Президиума РАН «Этнокультурное взаимодействие в Евразии». – М., 2004. – С. 121.
Региональная научно-практическая конференция «Роль Российского гуманитарного научного фонда в развитии фундаментальной науки в Сибири» (УланУдэ, 20–24 июня 2004 г.) // Вестник РГНФ. – 2004. – № 3. – С. 240–242.
Вопросы этнокультурного взаимодействия русского и коренных народов Байкальского региона в трудах исследователей XVII–XX вв. // Межкультурное взаимодействие народов Байкальского региона. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН,
– С. 3–22.
Русский этнос в межкультурном взаимодействии // Русский этнос в XX веке. – Новосибирск: Изд-во Новосибирского гос. ун-та, 2004. – С. 186–192.
Проблема присоединения Бурятии к России // Власть. – 2008. – № 12. – С. 80–83.
По пути протопопа Аввакума // Старообрядчество: история и современность, местные традиции, русские и зарубежные связи: мат-лы V междунар. науч.-практ. конф. (Улан-Удэ, 31 мая – 1 июня 2007 г.). – Улан-Удэ: Изд-во Бурят. гос. ун-та, 2007. – С. 177–179 (с картой).
Монголия-Россия: проблема межкультурного взаимодействия // Образ России в монгольском обществе: история и современность: сб. материалов междунар. науч.практ. конф. (24–25 апреля 2007 г.). – Улан-Батор, 2007. – С. 26–31.
Живая традиционная культура как фактор устойчивого развития туризма // Устойчивое развитие туризма: опыт и инновации: мат-лы II междунар. науч.-практ.

Юбилеи

184

Вестник БНЦ СО РАН

конф. (Улан-Удэ, 23–25 мая 2007 г.). – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2007. – С. 132–137. 31. Традиционные верования и обряды в современной жизни народов Байкальского региона // VIII Конгресс этнографов и антропологов России: тез. докл. (Оренбург, 1–6 июля 2009 г.). – Оренбург: Изд. центр ОГАУ, 2009. – С. 114. 32. Conceptual approaches for studying the intercultural interactions of ethnoses // The 16 World Congress the International Union of Anthropological and Ethnological Sciences. July 27–31, 2009. Comparative Study on Culture of Transnational Nomadic Peoples. – Kunming, China, 2009. – P. 40. 33. Русско-монгольское этнокультурное взаимодействие // Россия–Монголия: взаимодействие в условиях глобализации: сб. науч. ст. – СПб., 2009. – С. 51–54. 34. Присоединение Бурятии к России: опорные даты // История. Язык. Культура: сб. мат-лов междунар. науч.-практ. конф. – Улаан-Батор, 2009. – С. 209–222. 35. Присоединение Бурятии к России // Сибирские чтения в РГГУ: Альманах. Вып. 4. – М.: Изд-во РГГУ, 2009. – С. 188–199. 36. Хаптаев Павел Табинаевич // Сибирская историческая энциклопедия. – Новосибирск, 2009. – С. 459. 37. Православие у бурят // Этнографическое обозрение. – 2010. – № 1. – С. 55–66. 38. Отражение этнокультурных связей в языке шэнэхэнских бурят // Азиатская Россия: миграции, регионы и регионализм в исторической динамике. – Иркутск: Оттиск, 2010. – С. 294–301. 39. К вопросу о присоединении Байкальского региона к России // Евразийское культурное пространство: Актуальные проблемы археологии, этнологии, антропологии: мат-лы докл. ведущих ученых на V (L) Рос. (с междунар. участием) арх.-этногр. конф. студентов и молодых ученых (Иркутск, 4–9 апреля 2010 г.). – Иркутск: Оттиск, 2010. – С. 11–20. 40. Изменения в системе питания у бурят в результате взаимодействия с русским этносом (XVII – начало XX в.) // Этническая история и культурно-бытовые традиции народов Байкальского региона. – Иркутск: Оттиск, 2010. – С. 139–148. 41. Начальные этапы русско-эвенкийского взаимодействия // Поддержка и развитие культуры и искусства в районах Крайнего Севера и приравненных к ним местностях. – Улан-Удэ: Изд-во АУ РБ «Респ. информ. центр», 2010. – С. 26–46. 42. Interculturаl Interaction in the Baikal Region // Himalayan and Central Asian Studies. – 2010. –Vol. 14. – Nо. 1–2. – P. 86–90. 43. Ethnic and Religious Identity in the Borderland of Cultures // Communities, institutions and “Transition” in post 1991 Eurasia / Ed. S. Chatterjee, A. Sengupta. – Kolkata, 2011. – P. 287–297. 44. Особенности адаптации русского этноса в Байкальском регионе // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. – 2011. – № 1. – С. 41–49. 45. Новые данные по присоединению Бурятии к России // Идеи и идеалы. – 2011. – № 2 (8). – Т. 1. – С. 69–76. 46. Исторический очерк о хоринских бурятах, начиная с присоединения их к России в 1647 г. и кончая вопросом об обмежевании земель // Идеи и идеалы. – 2011. – № 2 (8). – Т. 1. – С. 166–171. 47. New Holidays in Buryatia or New Life to the Old Calendar Holidays // Eurasia Twenty Years After. – Kolkata: Shipra Publications, 2012. – P. 369–377. 48. Конфессиональная ситуация в Бурятии на рубеже XX – XXI вв. // Демографическое пространство Азии: история, современность и гипотезы будущего: сб. мат-лов междунар. науч. конф. – Новосибирск: Параллель, 2012. – С. 23–32.

Юбилеи

185

Вестник БНЦ СО РАН

Этнограф по призванию // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. –
– № 1 (5). – С. 265–267.
О взаимоотношении буддизма и православия в социально-политической реальности Бурятии // Буддизм в общественно-политических процессах Бурятии и стран Центральной Азии. – Улан-Удэ: Изд-во Бурят. гос. ун-та, 2012. – С. 120–125.
Становление и развитие академической этнографической науки в Институте монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. – 2012. – № 3 (7). – С. 83–99.
Русско-бурятское этнокультурное взаимодействие в XVII–XIX вв. // Идеи и идеалы. – 2012. – № 4 (14). – Т. 1. – С. 70–76.
Новое в истории Удинского зимовья/острога // Вестник НГУ. Сер. История, филология. – 2013. – Т. 12, вып. 1. История. – С. 27–30.
Новая страница в истории Удинского зимовья/острога // Мир Центральной Азии-3: сб. науч. ст. / науч. ред. Б. В. Базаров; отв. ред. Е. В. Сундуева. – Улан-Удэ; Иркутск: Оттиск, 2012. – С. 84–80.
Республике Бурятия – 90 лет // Вестник Бурят. гос. ун-та. Вып. История. –
– № 7. – С. 69–71.
Из истории Удинского острога // Сибирь в империи – империя в Сибири: имперские процессы на окраинах России в XVII – начале XX в.: сб. науч. ст. (Сер. Азиатская Россия). – Иркутск: Оттиск, 2013. – С. 57–65.
Современные обрядовые праздники в Улан-Удэ – столице Республики Бурятия // X Конгресс этнографов и антропологов России: тез. докл. (Москва, 2–5 июля 2013 г.). – М.: ИЭА РАН, 2013. – С. 126.
Юбилей Республики Бурятия // Идеи и идеалы. – 2013. – № 4 (17). Т. 2. – С. 161–164.
Эвенкийский праздник «Больджёр» // Модернизация национальных районов Сибири: исторический опыт и современные проблемы / науч. ред. Б. В. Базаров, отв. ред. О. В. Бураева. – Иркутск: Оттиск, 2014. – С. 254–262.
Ученый, учитель, общественный деятель // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. – 2014. – № 1 (13). – С. 281–286.
Больджёр: от родового суглана до Всероссийского съезда эвенкийских родов // Культура и искусство коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока: традиции и инновации: мат-лы Всерос. науч.-практ. конф. – УланУдэ, 2014. – С. 9–16.
Из истории села Хара-Шибирь // Байкальские встречи-VIII: Историкокультурное наследие региона как фактор социально-экономического развития. – Улан-Удэ: Изд.-полигр. комплекс ВСГАКИ ФГБОУ ВПО, 2014. – С. 141–147.
Взаимодействие культур как фактор межэтнического диалога в Байкальском регионе // Известия Иркутского гос. ун-та. – 2015. – № 13. – С. 31–35.
Исследователь этнической истории бурятского народа Даба-Цырен Дамбаевич Нимаев (1952–2014) // Вестник Бурят. гос. ун-та. – 2015. – № 7. – С. 281–283.
К истории появления первых переселенцев-старообрядцев на территории Западного Забайкалья // Старообрядчество: история и современность, местные традиции, русские и зарубежные связи: мат-лы VI междунар. науч.-практ. конф. (Улан-Удэ, 7–8 авг. 2015 г.). – Улан-Удэ: Изд-во Бурят. гос. ун-та, 2015. – С. 59–62.

Юбилеи

186

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 001.32

М. Н. Балдано, С. В. Кириченко НАУКА И КУЛЬТУРА В ЗЕРКАЛЕ СУДЬБЫ (к юбилею С. Г. Жамбаловой) M. N. Baldano, S. V. Kirichenko SCIENCE AND СULTURE IN A MIRROR OF DESTINY (Toward the Jubilee of S. G. Zhambalova)

У

доктора исторических наук, доцента, ведущего научного сотрудника Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН Сэсэгмы Гэндэновны Жамбаловой – юбилей. Сэсэгма Гэндэновна родилась в с. Арбузово Селенгинского района Республики Бурятия. Училась в Загустайской средней школе. Многие ученики этой школы, получив прекрасную подготовку, впоследствии стали высокопрофессиональными специалистами в самых разных отраслях. После окончания

школы Сэсэгма поступила на историкофилологический факультет Бурятского педагогического института им. Д. Банзарова, а после успешной защиты диплома вернулась в родную школу учителем русского языка и литературы. В 1973 г. в Улан-Удэ был открыт Этнографический музей народов Забайкалья – один из крупнейших в России музеев под открытым небом. Сэсэгма Гэндэновна была приглашена на должность заместителя директора и проработала там восемь лет. На территории музея, площадью 37 гектаров, были расположены архитектурные памятники, собраны тысячи интереснейших экспонатов. В этом, безусловно, была немалая заслуга заместителя директора. Именно в музее определились научные интересы С. Г. Жамбаловой – этнография народов региона. В 1983 г. она поступила в очную аспирантуру Ленинградской части Института этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая АН СССР (ЛЧИЭ), сразу же по окончании которой в 1986 г. защитила кандидатскую диссертацию на тему «Традиционная охота бурят». Научным руководителем был д.и.н., проф. Ч. М. Таксами, оказавший значительное влияние на формирование научных взглядов молодого исследователя. После защиты Сэсэгма Гэндэновна вернулась в Улан-Удэ в Республиканское

БАЛДАНО Марина Намжиловна – доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник, координатор работы отдела истории, этнологии и социологии ИМБТ СО РАН. E-mail: histmar@mail.ru. КИРИЧЕНКО Светлана Викторовна – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник отдела истории, этнологии и социологии ИМБТ СО РАН. E-mail: l-a-n-a-@mail.ru.

Юбилеи

187

объединение музеев. Она стала директором Музея восточного искусства, а после реорганизации – Музея истории Бурятии им. М. Н. Хангалова. В бытность С. Г. Жамбаловой директором была осуществлена реконструкция музейного здания, проведена генеральная сверка наличия музейных предметов в фондах, организована активная выставочная работа внутри страны и за рубежом, подготовлены и изданы альбомы и каталоги. С. Г. Жамбалова – автор нескольких крупных выставок. Одна из них, «Советская Бурятия-87», состоялась в г. Саппоро (Япония). Различные экспонаты музеев, библиотечные книги, продукция предприятий республики были объединены в одно целое научной концепцией директора выставки. А в 1995 г. Музей истории Бурятии и Институт культуры мира организовали выставку «Искусство бурятского народа» в г. Пальма де Мальорка (Испания). К выставке был издан на испанском языке великолепный каталог «Искусство бурятского народа». Благодаря сотрудничеству С. Г. Жамбаловой с буддистами Тайваня увидел свет альбом «Буддийская живопись Бурятии» (изд-во «�� The�� Corporate�� Body�� of�� the�� Buddha�� Educational�� Foundation�� », Тайбэй, тираж 10 тыс. экземпляров), составленный по уникальной коллекции буддийского искусства. В этот период Музей истории Бурятии вышел на уровень лучших региональных музеев России. Сэсэгма Гэндэновна продолжала работать над докторской диссертацией. В 1997 г. она перешла в Институт монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН в отдел истории, этнологии и социологии. Через три года, в 2000 г., защитила диссертацию на тему «Профанный и сакральный миры ольхонских бурят». В этом же году было издано ее монографическое исследование «Профанный и сакральный миры ольхонских бурят (�� XIX�� –�� XX�� вв.)», получившее высокую оценку научной общественности. Приведем лишь пару выдержек из сохранившихся отзывов официальных оппо-

Вестник БНЦ СО РАН

нентов на диссертацию и книгу. Доктор исторических наук, профессор Н. Л. Жуковская (ИЭА РАН) отмечает: «Фундаментальное сочинение С. Г. Жамбаловой впечатляет не только своим объемом, но, прежде всего, широтой и глубиной охвата поставленных в нем проблем. Для этнографа, занимающегося центральноазиатской культурной традицией, каждая страница несет какую-то ценную информацию, располагает к сопоставлениям с уже известными сюжетами, либо прочитанными в иных работах, либо лично собранными в полевых экспедициях». А доктор исторических наук Е. Н. Романова (Якутск, ИГИиПМНС СО РАН) пишет: «Работа С. Г. Жамбаловой, безусловно, является оригинальным, новаторским, фундаментальным исследованием, открывающим новые перспективы и направления в области исторической этнологии. Она представляет собой успешно осуществленный опыт культурно-типологического исследования традиционной системы жизнеобеспечения бурят как на уровне макросистемы, так и на уровне ее микросистемы». В сферу научных интересов Сэсэгмы Гэндэновны входят этнология, полевая этнография, устная история, история повседневности. Ею опубликовано 125 научных работ, в т. ч. 4 авторских и 6 коллективных монографий, учебное пособие. Она успешно разрабатывает проблемы специфики этнических процессов у народов Бурятии в советский и постсоветский периоды. Компаративистский подход позволил ей выявить различные темпы динамики в полиэтничных и моноэтничных бурятских поселениях, доказать их позитивное значение для развития и сохранения этноса. Ею проведены исследования современного кочевого образа жизни через призму традиционализма, неотрадиционализма и модернизации, выявлены тенденции развития этнических процессов у монголоязычных народов России, Монголии и Китая. На основе новых методологических установок идентифицирована бу-

Юбилеи

188

рятская сельская интеллигенция нового формата. При исследовании народного буддизма ею впервые охарактеризована инновационная религиозная практика «сангарил». С. Г. Жамбалова – опытный полевик. И чрезвычайно важно то, что она публикует свои материалы в формате oral�� history, вводя новые источники в научный оборот. А. О. Бороноев и Т. Банзаракцаева в рецензии на книгу С. Г. Жамбаловой «Реминисценции кочевого образа жизни на фоне повседневных практик советского и постсоветского времени (устная история Г. Б. Тудиновой)», представляющей собой биографический нарратив, отметили: «Книга С. Г. Жамбаловой показывает актуальность “устной истории” в изучении этнических процессов. Она является формой восстановления историко-повседневной памяти в “человеческом”, эмоционально-практическом восприятии, что важно как для науки, так и для существования преемственности социальной памяти в процессе исторического развития» [1]. Сэсэгма Гэндэновна – член редколлегии и один из авторов «Историко-культурного атласа Бурятии», один из авторов коллективной монографии «Буряты» и трехтомной «Истории Бурятии». Она была руководителем и исполнителем различных грантов, в т. ч. и международного. Интересна ее работа с японским этнологом Н. Игауэ, результатом которой стала совместная монография «Калейдоскоп: этнографические картинки XX – начала �� XXI�� в. в устных рассказах народов Бурятии». С. Г. Жамбалова пользуется авторитетом среди российских и зарубежных ученых-этнологов и культурологов, выступает с докладами и сообщениями. Как руководитель информационно-маркетинговой группы (2000–2001 гг.), она была организатором научных конференций и совещаний.

Вестник БНЦ СО РАН

На протяжении многих лет Сэсэгма Гэндэновна успешно сочетает научноисследовательскую деятельность с преподавательской работой, являясь профессором Бурятского государственного университета и Восточно-Сибирской государственной академии культуры (ныне ВСГИК). Она руководит подготовкой аспирантов и докторантов: среди ее учеников 2 кандидата и доктор наук. О своем научном консультанте доктор исторических наук Д. М. Маншеев совсем недавно в частной беседе отозвался так: «Сэсэгма Гэндэновна – очень требовательный руководитель, но в то же время с ней легко работать. Она постоянно поддерживала меня, помогала преодолевать возникавшие сомнения. Я ей очень благодарен». В 2003 г. С. Г. Жамбалова работала в Институте иностранных языков Университета Внутренней Монголии (г. ХухХото, Китай), где в течение года преподавала русский язык, совмещая эту деятельность с полевыми исследованиями. Она является членом двух диссертационных советов – при Институте монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН и Восточно-Сибирском государственном институте культуры. С. Г. Жамбалова – заслуженный работник культуры Республики Бурятия (1993), за успехи в развитии культуры награждена нагрудным знаком Министерства культуры Российской Федерации «За достижения в культуре» (1998), а на международном конгрессе монголоведов в г. Улан-Баторе за научные успехи ей была вручена медаль «800 лет Монголии» (2006). Сэсэгма Гэндэновна – замечательный человек, с ней интересно работать, воплощение ее научных идей всегда отличается нестандартностью подхода. В день юбилея хочется пожелать ей здоровья, плодотворной работы, успехов и вдохновения!

Юбилеи

189

Вестник БНЦ СО РАН

Основные публикации С. Г. Жамбаловой Монографии 1. Традиционная охота бурят. – Новосибирск: Наука, 1991. – 175 с. 2. Профанный и сакральный миры ольхонских бурят (�� XIX�� –�� XX�� вв.) – Новосибирск: Наука. Сибирская издат. фирма РАН, 2000. – 400 с. 3. Историко-культурный атлас Бурятии. – М.: ДИК, 2001. – 605 с. 4. Буряты. – М.: Наука, 2004. – 633 с. (гл. 2, § 1; гл. 3, § 1–4; гл. 4, § 1). 5. Калейдоскоп: Этнографические картинки XX�� – начала �� XXI�� в. в устных рассказах народов Бурятии / соавт. Н. Игауэ. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2010. – 430 с. 6. Реминисценции кочевого образа жизни на фоне повседневных практик советского и постсоветского времени (устная история Г. Б. Тудиновой). – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2013. – 148 с. Статьи 7. Охота на нерпу у ольхонских бурят // Этническая история и культурно-бытовые традиции в Бурятии. – Улан-Удэ, 1984. – С. 97–108. 8. Охотничий промысел в традиционном хозяйственном комплексе бурят // Проблемы реконструкций в этнографии. – Новосибирск: Наука, 1984. – С. 122–128. 9. Становление и развитие хозяйственной традиции на территории Прибайкалья и Забайкалья / соавт. Л. Р. Павлинская // Культурные традиции народов Сибири. – Л.: Наука, 1986. – С. 237–261. 10. El Museo Como Deposito de la Cultura // Arte de la Nacion Buriata. – Palma de Mallorca: Cultures del Mon, 1995. – С. 9–12. 11. Атлас тибетской медицины – сокровище Бурятии. – Улан-Удэ: Бурят. кн. издво, 1997. – 47 с. 12. Байкал и Ольхон в традиционном мировоззрении бурят // Природа и цивилизация. Реки и культуры. – СПб., 1997. – С. 88–94. 13. О некоторых факторах устойчивого развития бурятского этноса в многонациональном государстве // Этнос, ландшафт, культура. – СПб.: Европейский Дом, 1999. – С. 211–216. 14. Новые материалы по этнографии ольхонских бурят // Этнографическое обозрение. – 1999. – № 1. – С. 79–87. 15. Соотношение общебурятских черт и локальных особенностей в скотоводстве ольхонских бурят // Этнологические исследования. Вып. 1. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2000. – С. 110–131. 16. Шаманская мифология и древнее изобразительное искусство // Региональный экологический марафон «Байкал – объект Всемирного природного наследия». – Улан-Удэ, 2001. – С. 63–71. 17. Ключевые моменты становления и развития музея истории Бурятии с 1990 по 1997 г. // Региональные музеи: настоящее и будущее. – Улан-Удэ: НоваПринт, 2003. – С. 17–27. 18. Беседы с последними из могикан: сбор устных рассказов у народов Бурятии // Устная история в контексте обновления историографических практик. – Братск: БрГУ, 2007. – С. 43–61. 19. Женский взгляд: рассказы сестер из Бичуры / соавт. Н. Игауэ // История и культура народов Сибири, стран Центральной и Восточной Азии. – Улан-Удэ: ИПК ФГОУ ВПО ВСГАКИ, 2007. – С. 194–211. 20. О полевых этнографических исследованиях старообрядцев Бурятии в 2001–

Юбилеи

190

Вестник БНЦ СО РАН

2004 гг. // Старообрядчество: история и современность, местные традиции, русские и зарубежные связи. – Улан-Удэ: Изд-во Бурят. гос. ун-та, 2007. – С. 190–195. 21. Рассказ шэнэхэнского бурята Соктын Жамсо // Диаспоры в современном мире. – Улан-Удэ: Изд-во Бурят. гос. ун-та, 2007. – С. 241–249. 22. Село Дабатуй Бичурского района РБ – территория тотального паритетного двуязычия // Гомбожап Цыбиков – выдающийся ученый и путешественник. Вып. 2. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2008. – С. 166–173. 23. Сохранение и возрождение генеалогической традиции у бурят // Мир Центральной Азии-2. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2008. – С. 68–76. 24. Бурятские этнографические коллекции в Музее антропологии и этнографии имени Петра Великого // История и культура народов Центральной Азии: наследие и современность. Ч. 2. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2008. – C. 3–8. 25. О феномене Р. Д. Цырендоржиева и о половозрастной стратификации бурятского общества // Цырендоржиевские чтения-2008. 4 т. Тибетская цивилизация и кочевые народы Евразии. – Киев: МП «Леся», 2008. – С. 223–233. 26. Баргузинские евреи о себе и в воспоминаниях русских // Этническая история и этническая культура. Сибирь: этносы и культуры. Вып. 11. – М.; Улан-Удэ: ИПК ВСГАКИ, 2009. – С. 151–169. 27. Воспоминания об эдеме: устная история о жизни русских в Монголии // Россия – Монголия: история, современность, перспективы сотрудничества. – Улан-Батор, 2009. – С. 34–38. 28. Устные истории – жатва этнографического поля // Гуманитарные исследования Сибири в контексте обновления историографических практик. Ч. I. – Братск, 2010. – С. 21–33. 29. Микроистории: бурятские женщины о военных и послевоенных детских годах жизни // История и культура народов Сибири, стран Центральной и Восточной Азии. – Улан-Удэ, 2010. – С. 38–47. 30. О жизни и деятельности М. Н. Хангалова: известные и малоизвестные факты // Этническая история и культурно-бытовые традиции народов Байкальского региона. – Иркутск: Оттиск, 2010. – С. 6–20. 31. Модернизация и традиционализм: проблемы специфики этнических процессов у народов Бурятии в постсоветский период // Сибирь в изменяющемся мире. История и современность. – Иркутск: Изд-во Вост.-Сиб. гос. академии образования, 2010. – С. 233–239. 32. Старообрядческое село Никольск: трансформации форм организации жизнеобеспечения // 2-е Ермаковские чтения «Сибирь: вчера, сегодня, завтра». – Новосибирск, 2010. – С. 280–285. 33. Вопросы переписи в культурно-языковом контексте. О переводе вопросников ВПН-2010 на бурятский язык. Гл. III // Этнологический мониторинг переписи населения. – М.: ИЭА РАН, 2011. – С. 514–521. 34. Бурятия в России: трансформации в хозяйстве бурят в период с XVII до конца XIX в. // Вестник Бурятского гос. ун-та. Сер. «История». – 2011. – Вып. 7. – С. 14–19. 35. О народном буддизме в современной Бурятии // Гуманитарный вектор. – 2011. – № 2 (26). – С. 87–93. 36. Некоторые вопросы специфики русской колонизации этнической территории бурят // Народы Сибири в составе Российского государства: история и современность. – Улан-Удэ: Изд-во ВСГТУ, 2011. – С. 558–572. 37. Праздник всех праздников у русских побережья Байкала в советское довоенное время // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. – 2011. – № 2. – С. 119– 131. 38. Кочевой образ жизни в современном мире: проблемы традиционализма и мо-

Юбилеи

191

Вестник БНЦ СО РАН

дернизации // Ученые записки Забайкальского гос. гум.-пед. ун-та. Сер. «Филология, история, востоковедение». – 2012. – № 2 (43). – С. 142–149. 39. О специфичности современной бурятской сельской интеллигенции // Гуманитарный вектор. Сер. «Философия и культурология». – 2012. – № 3 (31). – С. 229– 239. 40. Специфика религиозной самоидентификации православных русских побережья Байкала // Известия Иркутского гос. ун-та. Сер. «Политология. Религиоведение». – 2012. – № 1 (8). – С. 226–234. 41. Проблемы традиционализма и модернизации монгольской кочевой культуры в современном мире // Proceedings of the 10 Intenational Сongress of Mongolists. Vol. III. Mongolia’s Economy and Politics. – Улан-Батор, 2012. – С. 175–178. 42. О международных выставках Музея истории Бурятии на рубеже советского и постсоветского времени // Проблемы сохранения, изучения и использования культурного наследия в современном музее. – Улан-Удэ: Изд-во БГСХА, 2013. – С. 35–43. 43. Стереотипы ритуальной погребальной обрядности бурятских шаманов / соавт. А. С. Суворова // Гуманитарный вектор. – 2013. – Т. 2. – № 34. – С. 132–143. 44. Народный буддизм и сангарил у бурят // Гуманитарный вектор. Сер. «Философия и культурология». – 2014. – № 2 (38). – С. 116–125. 45. Новая народная религиозная практика бурят-буддистов – ответ на вызовы советского времени // Вестник Вост.-Сиб. гос. академии культуры и искусств. – 2015. – № 1 (8). – С. 53–58. 46. О погребении и меморизации бурятских буддийских священнослужителей / соавт. А. С. Суворова // Ученые записки Забайкальского гос. ун-та. – 2015. – № 2 (61). – С. 136–144. 47. Проблемы аутентичности, эквивалентности и достоверности результатов современной полевой этнографии (на примере экспедиционной работы 2014 г.) // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. – 2015. – № 3 (19). – С. 18–28. 48. Этапы трансформации похоронной обрядности сельских бурят в советское время / соавт. А. С. Суворова // Гуманитарный вектор. – 2015. – № 3 (43). – С. 115– 125.

Литература 1. Бороноев А. О., Банзаракцаева Т. Книга С. Г. Жамбаловой «Реминисценции кочевого образа жизни на фоне повседневных практик советского и постсоветского времени (устная история Г. Б. Тудиновой)» // Общество. Среда. Развитие. – 2014. – № 4. – С. 189–190.

Юбилеи

192

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 001.32

А. А. Иванов, А. М. Плеханова, И. С. Цыремпилова ТЕТ-А-ТЕТ С ИСТОРИЕЙ (к 65-летию доктора исторических наук, профессора Л. В. Кураса) A. A. Ivanov, A. M. Plekhanova, I. S. Tsyrempilova ТЕТ-А-ТЕТ WITH HISTORY (Toward the 65th Jubilee of Doctor of Sciences in History, Professor Leonid Vladimirovich Kuras) Ученый – это лентяй, который убивает время работой. Бернард Шоу

28

января 2016 г. исполняется 65 лет со дня рождения доктора исторических наук, профессора, заслуженного деятеля наук Республики Бурятия, члена Союза журналистов СССР и России, главного научного сотрудника Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН Леонида Владимировича Кураса. Писать о профессоре Л. В. Курасе с

каждой юбилейной датой становится все сложнее и, может быть, даже «опаснее». Сложность эта обусловлена тем, что все (или почти все) интересы и пристрастия Леонида Владимировича уже описаны. Однако это позволяет нам условно выделить публикации об ученом в группы. К первой отнесем издания справочного характера, где отражены биография, основные достижения, карьерные вехи, перечень научных работ и т. п. – это справочники, словари, библиографические указатели, приуроченные к круглолетиям [24, с. 129, 130; 25, с. 222–224, 230; 26, с. 122, 123; 27, с. 85, 86; 28, с. 281; 29, с. 510; 33]. К другой группе следует отнести научные статьи коллег, в которых анализируется научная, педагогическая и общественная деятельность Л. В. Кураса [1; 2, с. 420–423; 8, с. 5–9; 35; 36, с. 423–431; 37; 42, с. 358–360]. Что касается того, что «опаснее», то юбиляру вообще редко нравятся научные биографии, и особенно так называемые «датские» (написанные по случаю дат), которые он называет «некрологами». И чтобы предупредить «праведный гнев» юбиляра, сначала предоставим слово са-

ИВАНОВ Александр Александрович – доктор исторических наук, профессор кафедры истории, политологии и регионоведения Иркутского государственного университета. E-mail: ottisk@irmail.ru. ПЛЕХАНОВА Анна Максимовна – доктор исторических наук, заместитель директора по научной работе Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: plehanova.am@mail.ru. ЦЫРЕМПИЛОВА Ирина Семеновна – доктор исторических наук, профессор кафедры музейных технологий и охраны наследия Восточно-Сибирского государственного института культуры. E-mail: irina161073@mail.ru.

Юбилеи

193

мому Леониду Владимировичу о выборе им дела всей жизни, об этом уникальном и удивительном ощущении – быть наедине с Историей: Из воспоминаний Л. В. Кураса: «Я всегда обожал историю – зачитывался историческими романами о рыцарях и мушкетерах, походах и путешествиях, восстаниях и войнах, а любимой книгой был роман Рафаэлло Джованьоли “Спартак”. Но обожание было скорее обыденным, на бытовом уровне. Этому во многом содействовал папа ], [�� I�� который был прекрасным рассказчиком, хорошо знал историю России и военную историю. Этому способствовал и особый дух военных гарнизонов Белоруссии послевоенной поры, где служил мой отец и прошло мое детство, и где служили живые герои, победившие фашизм. Была еще одна особенность военных городков 50–60-х гг.: стойкое неприятие немецкого языка (другие иностранные языки тогда не преподавались). Потому что, вопервых, победили МЫ! Во-вторых, хотя мы и жили недалеко от границы, но о поездке за границу никто не помышлял: ведь мы “процветали”, а они “загнивали”. И, в-третьих, постоянные военные учения и парады, бравурная музыка, военно-патриотическая работа в школе, постоянные рассказы непосредственных участников Великой войны, гордость за страну и армию, готовность выступить по первому зову “на защиту священных рубежей”, имперский дух, который был основой идеологии офицерской касты – все это передавалось нам, пацанам [36, с. 38, 39]. И перевод отца в Забайкалье в 1967 г., во время обострения отношений с Китаем, воспринимался мною с пониманием и даже гордостью. И потому была твердая убежденность, что немецкий язык никогда не потребуется, а если и придется оказаться за границей, то только на танке. Сегодня в моей профессиональной деятельности не хватает знания иностранных языков, но стойкое предубеждение с уже далекого детства осталось.

Вестник БНЦ СО РАН

Таким образом, вся обстановка и все окружение объективно способствовали тому, чтобы история стала постоянной спутницей моей жизни. Но тем не менее она не воспринималась всерьез, и уж никак не думал, что история может стать профессией. На исторический факультет поступил по причине того, что имелся некоторый, хотя и неудачный, опыт обучения в вузе, хотя и техническом, (воспоминания о сопромате до сих пор ввергает в состояние ступора) и хотелось чего-то, как мне казалось, проще. Во-вторых, заели армейские будни, которые отрезвляют – появляется устойчивое желание учиться. И была еще одна причина: младшая сестра [�� II�� ] уже училась на историческом факультете Иркутского госуниверситета. Она регулярно писала письма, из которых следовало, что исторический факультет – это “праздник, который всегда с тобой”, преподаватели – интеллектуалы и демократы, а город Иркутск – это сказка, где каждый дом дышит историей, да и пиво хорошее... Мне, у кого все детство прошло в военных городках на спортивных площадках и потому не привыкшему к серьезной, каждодневной учебе – все это импонировало… Поступил легко, хотя знаниями не блистал. Но был армейский мундир с сержантскими погонами и был партийный билет, за которым как за броней танка. А дальше – как сказочная птица сирена, которая зачаровывала своим пением, история вошла в мою жизнь и получилось одно большое СЧАСТЬЕ. Потому что два ручья – детское увлечение и профессия – слились в один поток, который невозможно разделить на занятие с 9 утра до 6 вечера и на занятие после. И вот в этом счастливом состоянии я и пребываю до сих пор… И все больше и больше утверждаюсь в правоте мысли поэта, дипломата и ученого Ф. И. Тютчева: “Истинный защитник России – это История”. P. S. Меня особенно радует, что я состоялся как профессионал при жизни

Юбилеи

194

моих родителей, которые не только радовались моим успехам, но и гордились ими. Как-то случайно оказался свидетелем одного разговора моей мамы [III] с малознакомыми мне людьми, когда мама вдруг сказала: “А это мой сын, между прочим, доктор исторических наук”. Потом, сделав паузу, продолжила: “Моя дочь – тоже доктор исторических наук”. Вот так вот...» Вышесказанное позволяет нам остановиться на основных моментах СЧАСТЬЯ Л. В. Кураса. Из личного дела: автор 514 работ, в т. ч. 17 авторских и коллективных монографий, 7 сборников документов, 6 учебников и 5 справочных изданий. Заместитель председателя диссертационного совета по защите докторских диссертаций по историческим наукам при Институте монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. Ответственный редактор научного журнала «Вестник Бурятского научного центра СО РАН», член редколлегий общенационального научно-политического журнала «Власть» (Москва), всероссийского научного журнала «Гуманитарные науки в Сибири» (Новосибирск), журнала «Известия Иркутского государственного университета» (серия «История»). Из беседы с доктором медицинских наук, профессором, главным врачом «Отделенческой клинической больницы на ст. Улан-Удэ» ОАО «РЖД» А. Н. Плехановым: «Он, действительно, “доктор всяческих наук”, обладатель поистине энциклопедических знаний, на все имеющий свою точку зрения. Да, в истории он профессионал, но еще и на медицину глаз метит. Сотрудничая с Леонидом Владимировичем в разделе “Формирование биофармкластера в Республике Бурятия” редактируемого им журнала “Вестник БНЦ СО РАН”, не устаю удивляться его медицинским познаниям. Правда, иногда он меня спрашивает, а какую печень “нагрузку выдерживает”. И все время просит, чтобы я написал про это статью.

Вестник БНЦ СО РАН

Очень уж ему эта тема запала. Видимо, “за державу обидно”». Октябрьская революция, Гражданская война и атаман Семенов Для становления Л. В. Кураса как ученого многое сделали профессора ИГУ Б. С. Санжиев, В. Т. Агалаков, И. И. Кузнецов, Н. Н. Щербаков, доцент ИГУ И. Г. Чижов, профессор ВСГИК Б. Б. Батуев. Непредвзятое и трепетное отношение к своим учителям и наставникам Леонид Владимирович выразил в специальных публикациях: «Просто без профессора Б. С. Санжиева не было бы профессора Л. В. Кураса… он сам был творцом истории… он всегда опережал время» [19]; «…профессор Б. Б. Батуев понимал меру собственной ответственности за будущее развитие отечественной историографии…» [21]. Профессор Б. Б. Батуев был научным руководителем кандидатской диссертации (1983 г.) Л. В. Кураса, тема которой стала магистральной и для дальнейшего научного пути (докторская – 1995 г.). Более чем сорокалетняя преданность изучению Октябрьской революции 1917 г. получила высокую оценку в современной отечественной историографии [3, с. 179, 180; 40, с. 90–91]. Как отмечают профессора Ю. А. Петрушин и С. И. Кузнецов, коренная проблема, решенная Л. В. Курасом, «касалась соотношения объективного, закономерного и субъективного характера революции… По существу Л. В. Курас поставил и решил конкретно-исторические вопросы, ответы на которые он находил в историографическом творчестве историков» [36]. Не случайно он постоянно возвращается к истории Октября, находит новые сюжеты и участников небывалого в мировой истории по своим масштабам события [10; 18]. История Октябрьской революции и ее последствий привела ученого к новым научным изысканиям: Гражданская война, атаман Семенов, военная эмиграция, Маньчжоу-Го, панмонголизм и мон-

Юбилеи

195

гольская революция 1921 г. и др. А более 30 научных статей об атамане Семенове, опубликованных в России, Монголии, США, Тайване, Японии, позволяют научному сообществу надеяться на издание монографии о феномене забайкальского атамана. Как подчеркнул чл.-кор. РАН Б. В. Базаров, Л. В. Курас, «прочитав 26 томов уголовного дела атамана Семенова, увидел трагедию незаурядной личности. Он не поменял общий исторический формат, но разглядел такие изломы его биографии, которые подчеркнули сложность исторического пути нашей страны» [2, с. 422]. Из беседы с кандидатом исторических наук, главным специалистом-экспертом отдела науки и высшей школы Министерства образования и науки Республики Бурятия Т. А. Немчиновой: «При общении с научным руководителем на кафедре, при написании научных статей и работе над монографией каждый раз была удивлена высоким профессионализмом, безграничной эрудицией, безупречной логикой, знанием малейших деталей истории, источниковедения, историографии российских революций и Гражданской войны начала прошлого столетия и в целом исторической науки. Ежедневный и кропотливый труд и дисциплина в работе, объективность, логика и лаконичность в изложении мыслей – главные уроки, которые я вынесла для себя в период обучения в аспирантуре». Сегодня Л. В. Курас основное внимание уделяет монгольской тематике: он являлся и является исполнителем и руководителем ряда научно-исследовательских проектов и грантов [41; 43 и др.]. Силовые структуры Изменение методологической ситуации, «архивная революция» начала 1990-х гг. открыли большие возможности для исследователей. В связи с этим в творчестве Леонида Владимировича появляется новое направление – «Силовые структуры и общество». История

Вестник БНЦ СО РАН

органов госбезопасности Бурятии [20], Иркутской судебной палаты [14], уголовного розыска [16] и пенитенциарной системы Бурятии [15; 23] – все это получило самостоятельное звучание как в его монографических сочинениях, так и в трудах его учеников. Значимость проведенных исследований определяется не только серьезным вкладом в историческую науку, но и их социальной ролью в деле укрепления национальной государственности. Важным является и то, что используемый комплексный подход позволил рассмотреть ключевые моменты в истории структур: их место и роль в государственной системе, нормативноправовую базу, финансовое и кадровое обеспечение. Кроме того, именно эта проблематика является ярким свидетельством эффективного сотрудничества нашей академической науки и практики. Так, профессор А. А. Иванов отмечал, что монографии по истории пенитенциарной системы «помимо научного, имеют и прикладной характер, позволяют оценить значение ГУИН как крупного промышленного и сельскохозяйственного объединения, выполняющего значительный объем производственных задач» [7]. При этом особо хотелось бы подчеркнуть, что ответственным редактором одной из монографий по истории регионального УФСИН выступил директор Федеральной службы исполнения наказаний Российской Федерации, генералполковник Ю. И. Калинин. Надо отметить, что появление нового научного направления, которое мы назвали «Силовые структуры и общество», самым благотворным образом отразилось не только на исторической науке Бурятии. От нового увлечения Леонида Владимировича выиграла и … «Сибирская ссылка» – сборник научных статей, издающийся в Иркутске с 1973 г. Благодаря Л. В. Курасу в 4-м (16) выпуске сборника (2007) среди привычных анархистов, социал-демократов и эсеров, сосланных на далекую сибирскую окраину

Юбилеи

196

царским правительством и традиционно населявших страницы сборника, неожиданно для всех появились совершенно новые сюжеты – история создания исправительно-трудовых лагерей в 1920– 1930-е гг. на территории Бурят-Монгольской АССР, эффективность политико-воспитательной работы в местах лишения свободы в РБ, характер трудовой деятельности заключенных и их вклад в укрепление экономики региона. Авторами статей на эти темы были ученики Леонида Владимировича и он сам. С этого номера тема истории пенитенциарной политики государства в Иркутской области и Республике Бурятия надежно прописалась в сборнике, значительно расширив его «старую» проблематику и положив начало целому научному направлению, существующему здесь и по сей день. Из беседы с кандидатом исторических наук, подполковником запаса внутренней службы, преподавателем Алтайского государственного университета Т. О. Гусаровой: «Научный коллектив под руководством Л. В. Кураса – это неформальное творческое содружество исследователей разных поколений, сплоченных общим стилем исследовательской деятельности», а «сама идея изучения уголовно-исполнительной системы Бурятии принадлежала целиком и полностью Леониду Владимировичу. И мы, его ученики, благодарны ему за то, что он дал нам возможность творить в русле его творческой и научной инициативы». За вклад в разработку ключевых проблем истории Федеральной службы исполнения наказаний России и Бурятии Л. В. Курас был удостоен ведомственных наград Министерства юстиции России – серебряной медали «За вклад в развитие уголовно-исполнительной системы России» (2007), медали «135 ФСИН России» (2014), а также награжден нагрудным знаком «УФСИН России по Республике Бурятия» (2009).

Вестник БНЦ СО РАН

Хранитель исторической памяти Архивы незримо присутствуют в нашей жизни, особенно на современном этапе, когда оперативное получение информации становится жизненно необходимым. Если в сознании «простого человека» архивист – это «служебное лицо», хранящее столь нужные сведения из нашей истории, нашего настоящего и даже нашего будущего, то для профессора Л. В. Кураса архивист – это, прежде всего, ученый, соратник, коллега. Именно этим и обусловлена его особая любовь и к архивам, и к тем, кто там служит Ее Величеству Истории. Думается, что Леонид Владимирович – один из немногих историков, кто по-настоящему осознает роль архивов в изучении нашего исторического прошлого, понимая существование неразрывных связей государственной идеологии и архивной службы – ведь кто-то в далекие 1920-е гг. определил для предприятий и учреждений советской страны четкий перечень дел, подлежащих сдаче в архив, и тем самым на десятилетия вперед обозначил проблематику наших исторических исследований. Именно подобным восприятием архивной службы было продиктовано стремление Л. В. Кураса создать постоянную археографическую рубрику на страницах научного журнала «Вестник Бурятского научного центра Сибирского отделения Российской академии наук». Именно поэтому археография, наряду с историографией, – постоянное научное направление, отношение к которому у юбиляра самое трепетное. Знаковым является и то, что в числе его учеников – четверо сотрудников архивной службы Республики Бурятия. Из беседы с доктором исторических наук, заведующей научным архивом Бурятского научного центра СО РАН В. Ц. Лыксоковой: «Леонид Владимирович смотрит на архивное дело как на священнодействие. Архив имеет в нем лучшего сподвижника, а документ – наи-

Юбилеи

197

лучшего пользователя-исследователя. Заслуга профессора Л. В. Кураса в том, что он предложил мне происхождение и состояние архивных фондов и судьбу архивов рассматривать как объект научного исследования. Именно благодаря ему появились мои сначала кандидатская, а затем и докторская диссертации по истории архивного дела Байкальской Сибири». Из беседы с кандидатом исторических наук, заместителем директора Государственного архива Республики Бурятия Н. А. Ильиной: «Он один из немногих людей, что очень ответственно относятся к принятым решениям. Он очень демократичен и лоялен к своим ученикам и в тоже время требователен и честен. В свое время он помог мне, как и многим своим ученикам, написать и защитить диссертацию, многому научил, и этот опыт мне очень пригодился не только в работе, но и в жизни. Его профессиональная научная деятельность, широта взглядов и компетентность, внимательное и чуткое отношение к людям вызывают чувство глубокого уважения и восхищения». Педагог и наставник После окончания Иркутского государственного университета Леонид Владимирович в 1978 г. был принят ассистентом преподавателя на кафедру истории КПСС Восточно-Сибирского технологического института, где трудился (ассистент, старший преподаватель, доцент) до 1991 г. В это же время важное место в профессиональной педагогической деятельности юбиляра занимала работа в республиканском обществе «Знание» в качестве лектора-международника (1979–1990) и в вечернем университете марксизма-ленинизма (1984–1987). Высокий уровень подготовки и исключительная работоспособность молодого специалиста позволили ему принять участие во Всесоюзном проекте, направленном на трансформацию учебной дисциплины по истории партии в вузовский

Вестник БНЦ СО РАН

курс социально-политической истории Росии ХХ в. В течение 1989–1990 гг. на базе Института повышения квалификации при Киевском государственном университете им. Шевченко был подготовлен учебник «Социально-политическая история ХХ века», где каждая глава публиковалась отдельно в качестве методических рекомендаций [11]. Учебник на короткий промежуток получил всесоюзное признание. Одним из авторов этого учебника стал 38-летний преподаватель из Улан-Удэ Л. В. Курас. Знание истории и понимание значения учебника истории, особенно в «смутное время», приведшее к развалу страны, идеологии, образования, когда наше прошлое стало «непредсказуемым», способствовали тому, что Л. В. Курас совместно с Б. В. Базаровым и рано ушедшим из жизни Ю. П. Шагдуровым написали небольшой учебник «История Бурятии. Век ХХ» в двух частях [12; 13], который почти на десятилетие стал единственным учебным пособием по истории Бурятии как для школ, так и для вузов республики. В начале 1990-х гг. Л. В. Курас заведовал кафедрой общественно-политических дисциплин Института усовершенствования учителей, где преподавал историю России, а после докторантуры был приглашен на работу в ВосточноСибирскую государственную ака-демию культуры и искусств, где стал профессором и заведующим кафедрой истории и исторического наследия. Круг преподаваемых им дисциплин – «История Европы средних веков», «История Европы и Америки Нового времени», «История России», «Историография и источниковедение истории России» – это свидетельство широкой профессиональной эрудиции педагога. В этот период в стенах академии через аспирантуру и институт соискательства под его научным руководством было подготовлено и защищено 17 кандидатских диссертаций. Сегодня этот список вырос до 3 докторов и 29 кандидатов исторических наук.

Юбилеи

198

Именно для своих учеников Л. В. Курас инициировал издание 12 выпусков сборника «Исследования молодых ученых», который очень быстро стал востребованным среди начинающих исследователей Восточной Сибири. Из беседы с доктором исторических наук, профессором ВСГУТУ С. Ч. Мантуровой: «Леонид Владимирович в моем понимании не только известный ученый, но еще и незаурядный педагог. По моим личным наблюдениям, он обладает замечательной чертой – никогда не оставляет без своего внимания и заботы тех, кого вывел в большую науку, кому когда-то передал частичку своей души и сердца. Ни в коем случае это не давление. Это доброе желание видеть своих учеников участниками научных конференций, авторами статей и монографий, это стремление принимать участие в их дальнейшем развитии и совершенствовании как ученых. Его научное руководство в этом смысле продолжается и приобретает новое качество и новое содержание». Из беседы с кандидатом исторических наук, доцентом, заведующим кафедрой библиотечно-информационных ресурсов Восточно-Сибирского государственного института культуры Е. А. Кучмуруковой: «Этот ученый способен заразить своей энергией любого. Участвуя в крупнейших научных мероприятиях международного и российского уровня, Леонид Владимирович на опыте демонстрирует свой высочайший профессионализм и не дает возможности расслабляться своим аспирантам. Никто другой не сможет так интеллигентно и спокойно убедить подопечного подготовить статью буквально за день или два. Все это настолько дисциплинирует и позволяет мобилизовать свои силы, что ты по-другому начинаешь смотреть на исследовательскую работу, понимаешь все ее грани и более размеренно занимаешься подготовкой своей диссертации. Чувство защищенности и постоянного внимания со стороны руководителя сопровождает любого не только до момента защиты

Вестник БНЦ СО РАН

диссертации, но и в последующий период. Леонид Владимирович поддерживает контакты со своими учениками и стимулирует их к последующему развитию». Из беседы с кандидатом исторических наук, заместителем директора по воспитательной работе Бурятского республиканского хореографического колледжа им. Л. П. Сахьяновой и П. Т. Абашева Е. А. Белых, кандидатом исторических наук, заместителем директора по научной работе Этнографического музея народов Забайкалья С. В. Бильдуевой: «Леонид Владимирович находится в вечном поиске, вечном труде. Талантливый педагог, прекрасный человек и мудрый наставник. Сколько любви, сил, доброты, знаний, упорного труда потребовалось ему, чтобы за годы своей деятельности дать прочные, глубокие знания множеству учеников. И все эти качества прочным фундаментом основались в нас, благодаря тому, что нам посчастливилось встретить на пути своего единственного Учителя – Леонида Владимировича Кураса». Из беседы с кандидатом исторических наук, заместителем директора по воспитательной работе средней общеобразовательной школы № 43 г. УланУдэ Б. Б. Цыбеновой: «Март 2007 года. Церемония награждения на городском конкурсе “Учитель года”, где я стала обладателем Гран-при. Как победитель я должна была произнести речь, что было неожиданно и волнительно. Именно в этот момент со сцены я сказала слова благодарности своему Учителю (с большой буквы) Леониду Владимировичу Курасу». Из беседы с кандидатом исторических наук, старшим научным сотрудником ИМБТ СО РАН В. Ю. Башкуевым: «Важной особенностью подхода Леонида Владимировича к руководству научными работами является умение достичь баланса между необходимостью задавать направление научному поиску аспиранта и свободой в выборе методологических приемов и подходов, которые и опреде-

Юбилеи

199

ляют теоретическую канву каждого исследования. Осуществлять руководство научной работой, не подавляя своим авторитетом и научным мнением стремления молодого исследователя к самостоятельному поиску, на мой взгляд, является сегодня обязательным, но достаточно редко встречающимся качеством профессионала в области науки и образования». Народный Хурал Республики Бурятия Работа в парламенте Бурятии с 2003 по 2011 г. – это отдельная страница в профессиональной деятельности Л. В. Кураса. Полученный опыт работы в должности консультанта заместителя Председателя НХ РБ стал отправной точкой в становлении еще одного научного направления, выбору которого способствовал буксующий Федеральный Закон № 131-ФЗ «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации» от 6 октября 2003 г. Реализация закона выявила многие проблемы в местном самоуправлении: финансовую несамостоятельность, слабую экономическую базу, недостаточно эффективное взаимодействие с государственными органами, слабый учет национальных особенностей регионов и т. д. И все это позволило юбиляру совместно со своим учеником, доктором исторических наук, директором Государственного архива Республики Бурятия Б. Ц. Жалсановой успешно разрабатывать тему «История местного самоуправления бурят», что вылилось в монографию [4], отмеченную Государственной премией Республики Бурятия (2014), и серию научных сборников документов и материалов по истории бурятских Степных дум [5; 6]. Из беседы с доктором исторических наук, директором Государственного архива Республики Бурятия Б. Ц. Жалсановой: «Думаю, что нисколько не приукрашу и не покривлю душой, если скажу, что встреча с Леонидом Владимирови-

Вестник БНЦ СО РАН

чем Курасом стала чудом для меня. С его появлением в моей жизни произошли самые удивительные перемены: я вдруг стала понимать, что не обделена некими способностями, что могу заниматься наукой, могу достичь каких-то конкретных результатов в жизни … Дорогой учитель! С огромным уважением и благодарностью говорю, что только благодаря Вашей поддержке и настойчивости, Вашему таланту ученого и педагога я нашла свою дорогу в жизни и занимаюсь любимым делом». «Я хотел бы подарить тебе песню…» С рождением младшей дочери Дарьи у Л. В. Кураса открылся новый дар – стихотворный. Это вылилось в несколько стихотворных сборников, посвященных семье [31], друзьям [9; 17; 34], институту [32], в котором он сегодня служит. Когдато, в далеком детстве, он закончил музыкальную школу по классу баяна. Видимо, весь нерастраченный музыкальный талант вылился в стихи, особенно это касается сборника, который он назвал «Ты, моя мелодия…» [22]. Все это лишь подтверждение мысли Герберта Спенсера, что «общепринятое мнение, будто наука и поэзия – две противоположности, большое заблуждение…» «Перо и штопор. Несерьезно о серьезном» (2011) – один из самых интересных поэтических сборников Л. В. Кураса. Уже в первом стихотворении автор в несколько строк сумел емко и изящно вместить и цель книги, и рассказать о своей научной судьбе: Решил писать родне, друзьям, Поиздеваться, только в меру, А там глядишь, возможно, сам Я про Октябрь рожу поэму. Вот результат. Стихи о всех – Для обсужденья и утех. Сборник, действительно, вместил стихи «о всех» – родных и близких, друзьях и коллегах, «знатных» и «простых»

Юбилеи

200

людях, окружающих Леонида Владимировича каждый его прожитый день. Друзей так много, что перестаешь доверять расхожей истине, свидетельствующей о том, что избытка в этом деле не бывает. Оказывается, бывает, и по-хорошему начинаешь завидовать нашему юбиляру – только щедрый человек может столь охотно дарить всем свои стихи и иметь столько друзей… Кстати, стихосложение оказалось делом заразительным. Один из учеников Леонида Владимировича, кандидат исторических наук, начальник отдела справочно-поисковых средств и информатизации Государственного архива

Вестник БНЦ СО РАН

Республики Бурятия Е. Ю. Шаповал, впечатленный портретом юбиляра в маршальском мундире, висящем в кабинете профессора (дружеская шутка профессоров Г. А. Цыкунова и А. В. Шалака), посвятил ему следующие строки: Взирает Курас с портрета на нас, Как всегда с улыбкой, с прищуром… «Как живется вам, дети?» Отвечаем мы враз: «Лучше всех, дорогой Учитель!» Пусть хмуро, сурово сейчас за окном… От взгляда вождя теплее, Улыбка философа и мудреца нас делает лучше, добрее…

Примечания 1. Папа – Курас Владимир Ильич, подполковник Советской Армии. 2. Сестра – Кальмина Лилия Владимировна, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. 3. Мама – Курас Розалия Яковлевна, советник юстиции II класса, заслуженный юрист Российской Федерации и Республики Бурятия. Литература 1. Актуальные проблемы истории Байкальского региона XIX – начала XXI в.: Сб. науч. ст. К 60-летию доктора исторических наук, профессора Л. В. Кураса. – Иркутск: Оттиск, 2011. – 168 с. 2. Базаров Б. В. Служение истине // Иркутский историко-экономический ежегодник: 2011. – Иркутск: Изд-во БГУЭП, 2011. – С. 420–423. 3. Булдаков В. П. Историографические метаморфозы «Красного Октября» // Исторические исследования в России. Тенденции последних лет. – М.: Аиро-ХХ, 1996. – С. 179–180. 4. Дамешек Л. М., Жалсанова Б. Ц., Курас Л. В. История органов местного самоуправления бурят в XIX – начале ХХ в. – Иркутск: Изд-во ИГУ, 2013. – 503 с. 5. Жалсанова Б. Ц., Курас Л. В. История Баргузинской Степной думы в документах Государственного архива Республики Бурятия (1824–1903). – Иркутск: Оттиск, 2012. – 351 с. 6. Жалсанова Б. Ц., Курас Л. В. История Аларской Степной думы в документах Государственного архива Республики Бурятия (1824–1889 гг.). К 190-летию образования Аларской Степной думы – органа местного самоуправления аларских бурят. – Иркутск: Оттиск, 2015. – 352 с. 7. Иванов А. А. История уголовно-исполнительной системы Бурятии: рец. на: Гусарова Т. О., Курас Л. В., Суш С. П. «Уголовно-исполнительная система Республики Бурятия» (1923– 1991 гг.). – Улан-Удэ: ВСГАКИ, 2009 // Историко-экономический ежегодник: 2010. – Иркутск: БГУЭП, 2010. – С. 611–616. 8. Кальмина Л. В. С любовью к истории // Курас Леонид Владимирович. Биобиблиографический указатель. К 60-летию со дня рождения. – Улан-Удэ: ИПК ФГОУ ВПО ВСГАКИ, 2011. – С. 5–9.

Юбилеи

201

Вестник БНЦ СО РАН

Курас Л. В. Гори, гори ясно… К 60-летию со дня рождения Александра Анатольевича Аксенова. – Иркутск: Оттиск, 2012.
Курас Л. В. Забайкальская периферия на переломе эпох (1880–1920 гг.) / отв. ред. Б. В. Базаров. – Иркутск: Оттиск, 2012. – 300 с.
Курас Л. В. Империалистическая стадия развития капитализма и политические отношения в мире. Россия в эпоху буржуазно-демократической революции. Методические рекомендации для преподавания курса «Социально-политическая история XX века» / соавт. П. М. Шморгун. – Киев: Изд-во ИПК при Киевском государственном университете, 1990. 5,0 п.л.
Курас Л. В. История Бурятии. Век XX. Ч. 1. Конец XIX в. – июнь 1941 г. Учебная книга для средних учебных заведений / соавт. Б. В. Базаров, Ю. П. Шагдуров. – Улан-Удэ: Министерство образования Республики Бурятия, 1993. 6,43 п.л.
Курас Л. В. История Бурятии. Век XX. Ч. 2. Июнь 1941 – начало 90-х гг. Учебная книга для средних учебных заведений / соавт. Б. В. Базаров, И. И. Кузнецов. – Улан-Удэ: Министерство образования Республики Бурятия, 1994. 5,58 п.л.
Курас Л. В. История Иркутской судебной палаты (1897 – февраль 1917 г.) [монография] / соавт. Т. Л. Курас, Н. Н. Щербаков. – Улан-Удэ: ИПК ВСГАКИ, 2003. 15,6 п.л.
Курас Л. В. История пенитенциарной системы в Бурятии / соавт. С. П. Суш, Т. О. Гусарова. – Улан-Удэ: НоваПринт, 2007. 9,3 п.л.
Курас Л. В. История уголовного розыска БМАССР (1923 – начало 30-х годов) [монография] / соавт. И. И. Калашников, С. В. Батуев. – Улан-Удэ: ИПК ВСГАКИ, 2003. 10,0 п.л.
Курас Л. В. Кто вы, доктор Плеханов? К 50-летию доктора медицинских наук, профессора Александра Анатольевича Плеханова. – Иркутск: Оттиск, 2015. – 176 с.
Курас Л. В. Октябрьская революция и гражданская война в Западном Забайкалье: отечественная историография и источники личного происхождения / соавт. И. В. Наумов, Т. А. Немчинова, П. А. Новиков; под ред. Б. В. Базарова. – Улан-Удэ: ИПК ВСГАКИ, 2008. – 203 с.
Курас Л. В. Он опережал время // Вековой юбилей: 100 лет со дня рождения Б. С. Санжиева: воспоминания, документы, библиографический указатель. – Иркутск: Оттиск, 2013. – С. 118–128.
Курас Л. В. Очерки истории органов государственной безопасности Республики Бурятия [монография]. – Иркутск – Улан-Удэ: ИМБиТ, ВСГАКИ, 1998. 12,5 п.л.
Курас Л. В. Сибирь в октябре – Октябрь в Сибири. Социально-политические процессы на окраинах России в 1917–1918 гг.: историография проблемы в трудах профессора Б. Б. Батуева // Вестник Восточно-Сибирской государственной академии культуры и искусств. – 2015. – № 1 (8). – С. 17–24.
Курас Л. В. Ты, моя мелодия, или к круглолетию моей Любимой. – Иркутск: Оттиск,
– 138 с.
Курас Л. В. Уголовно-исполнительная система Бурятии (1923–1991 гг.) [монография] / соавт. Т. О. Гусарова, С. П. Суш. – Улан-Удэ: ИПК ФГОУ ВПО ВСГАКИ, 2009. 18,6 п.л.
Курас Леонид Владимирович // Доктора наук и профессора БГПИ – БГУ (1932–2012). – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2012. – С. 129–130.
Курас Леонид Владимирович // Институт монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (к 85-летию Института): биобиблиогр. справочник. – Улан-Удэ, 2007. – С. 222–224.
Курас Леонид Владимирович // Ученые-исследователи Бурятского института общественных наук СО РАН (К 75-летию института): биобиблиогр. справочник. – Улан-Удэ, 1997. – С. 122–123.
Курас Леонид Владимирович // Ученые-исследователи Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (к 80-летию института): биобиблиогр. справочник. Ч. 2. – Улан-Удэ, 2002. – С. 86–87.

Юбилеи

202

Вестник БНЦ СО РАН

Курас Леонид Владимирович // Чернобаев А. А. Историки России: Кто есть кто в изучении отечественной истории: биобиблиогр. словарь. – 2-е изд., испр. и доп. – Саратов,
– С. 281.
Курас Леонид Владимирович // Чернобаев А. А. Историки России ХХ века: библиогр. словарь. Т. 1. – Саратов, 2005. – С. 510.
Курас Леонид Владимирович. Биобиблиографический указатель. К 60-летию со дня рождения / сост. И. С. Цыремпилова; отв. ред. Б. В. Базаров. – Улан-Удэ: ИПК ФГОУ ВПО ВСГАКИ, 2011. – 116 с.
Курас Л. В. Перо и штопор. Несерьезно о серьезном. – Иркутск: Оттиск, 2011. – 200 с.
Курас Л. В. Сказания о граде ИМБТ СО РАН и его обитателях. – Иркутск: Оттиск,
– 135 с.
Леонид Владимирович Курас. Библиографический указатель. К 50-летию со дня рождения / сост. С. И. Кузнецов, Л. В. Кальмина, И. С. Цыремпилова. – Улан-Удэ: ИПК ВСГАКИ,
– 47 с.
Курас Л. В. Просто Котя. – Иркутск: Оттиск, 2012. – 135 с.
Леониду Курасу – всего лишь 60: мемуарные и даже историографические исследования. – Иркутск: Оттиск, 2011. – 84 с.
Петрушин Ю. П., Кузнецов С. И. Октябрь и Гражданская война в Сибири 1917– 1920 гг. в историографическом творчестве профессора Л. В. Кураса // Иркутский историкоэкономический ежегодник: 2011. – Иркутск: Изд-во БГУЭП, 2011. – С. 423–431.
Поздравляем. К 50-летию со дня рождения // Аргументы и факты в Бурятии. – 2001. – № 5 (144).
Розалия Яковлевна Курас // Книга Памяти. 1945–2015. К 70-летию Победы в Великой Отечественной войне. – Новосибирск: ООО «НПЦ», 2015. – С. 38–39.
Савченко В. Авантюристы гражданской войны: историческое исследование. – Харьков: Фолио; М.: АСТ, 2000. – 368 с.
Тармаханов Е. Е., Санжиева Т. Е. Историография истории Бурятии: уч. пос. – УланУдэ: Изд-во БГУ, 2009. – С. 90–91.
Улан-Баторская железная дорога (начало ХХ в. – 1957 г.): документы и материалы / Б. В. Базаров, Л. В. Курас, Ч. Дашдаваа, Н. Хишигт. – Улан-Удэ: ИПК ВСГАКИ, 2010. – 258 с.
Цыкунов Г. А., Шалак А. В. Профессор Леонид Владимирович Курас (к 55-летию со дня рождения) // Иркутский историко-экономический ежегодник. – Иркутск: Изд-во БГУЭП,
– С. 358–360.
МОНГОЛЫН ТӨМӨР ЗАМ (1937–1957). Баримт бичгийн эмхтгэл [Монгольская железная дорога (1937–1957 гг.). Сб. док.] / Б. В. Базаров, Л. В. Курас, Н. Хишигт, Ч. Дашдаваа – Улаанбаатар, 2009. – 165 с.

УДК 001.32

Е. И. Лиштованный К ЮБИЛЕЮ ПРОФЕССОРА СЕРГЕЯ ИЛЬИЧА КУЗНЕЦОВА E. I. Lishtovannyi TOWARD THE JUBILEE OF PROFESSOR SERGEY ILYICH KUZNETSOV ЛИШТОВАННЫЙ Евгений Иванович – доктор исторических наук, профессор, первый секретарь посольства Российской Федерации в Монголии. E-mail: evgeniilishtovannyi@mail.ru.

Юбилеи

4

203

марта 2016 г. отмечает свое 60-летие российский ученыйяпоновед, доктор исторических наук, профессор Сергей Ильич Кузнецов. Он родился в семье известного сибирского историка, профессора Ильи Иннокентьевича Кузнецова. Илья Иннокентьевич был в Восточной Сибири основателем и крупным исследователем такого направления, как место и роль сибиряков в военной истории Советского Союза. И. И. Кузнецов скрупулезно работал в архивах, создав уникальную личную картотеку, вел активную переписку с выдающимися полководцами Великой Отечественной войны, брал с собой маленького Сергея на встречу с маршалом Г. К. Жуковым, генералом А. П. Белобородовым, другими героями военного времени. Сергей Ильич и сегодня с большим трепетом вспоминает об этих встречах и охотно делится воспоминаниями с коллегами. Скорее всего, именно занятия отца, историка, документалиста и внимательного исследователя, привили Сергею Ильичу вначале интерес к истории, а затем и повлияли на выбор будущей профессии. Окончив в 1978 г. исторический факультет Иркутского университета, он прошел стажировку на Восточном факультете Ленинградского университета, дополнив свои знания в аспирантуре при кафедре всеобщей истории ИГУ. Автор этих строк впервые увидел С. И. Кузне-

Вестник БНЦ СО РАН

цова, когда тот обучался в аспирантуре. Ему руководством кафедры было поручено проводить занятия, что входило в обязательную педагогическую практику аспирантов. Несмотря на то что мы ровесники, я был еще студентом, так как поступил на истфак ИГУ после службы в армии, а Сергей Ильич уже приступил к разработке своей научной тематики. Именно с того времени он запомнился мне своей основательностью и желанием как можно детальнее разобраться в том или ином историческом событии. Безусловно, деятельность отца сыграла роль в выборе научных изысканий С. И. Кузнецова. Однако он нашел себя в историческом исследовании. Помогла его увлеченность историей Японии и японской внешней политикой. В 1984 г. в Томском университете под руководством известного востоковеда, профессора Б. Д. Пака С. И. Кузнецов защитил кандидатскую диссертацию по истории англо-японских отношений [4]. Предполагая и дальше заниматься историей взаимоотношений Японии со странами Западной Европы, С. И. Кузнецов занимается в московских библиотеках, собирает материалы для будущей докторской диссертации. Однако жизнь распорядилась по-другому. Процессы демократизации в стране, открытие архивов наталкивают его на новую, совершенно неизученную тему. Одним из первых в стране Сергей Ильич начинает исследование рассекреченных материалов центральных и местных ведомственных архивов по интернированию и содержанию на территории Сибири и Дальнего Востока японских военнопленных периода Второй мировой войны [11; 12]. Эти исследования получили хорошую прессу в Японии [16; 25; 27]. Его докторская диссертация, защищенная в 1994 г. [6], вызвала колоссальный интерес как в нашей стране, так и в Японии. Монография «Японцы в сибирском плену (1945–1956 гг.)» [7] была переведена на японский язык и в 1999–

Юбилеи

204

2000 гг. переиздавалась в Японии 5(!) раз крупным токийским издательством «Сюэйся» [13; 14]. Труд профессора был высоко оценен в японской историографии как наиболее полное и глубокое исследование по истории сибирского интернирования. Впервые рецензии на работу иностранного автора были опубликованы во всех крупнейших японских газетах, исторических и литературных журналах, во всех 46 префектурных газетах страны [17–24; 26; 28]. Его приглашают для чтения лекций и продолжения исследований в японский академический центр Цукуба, на многочисленные научные конференции в Японии и нашей стране. Достаточно сказать, что в августе 2015 г. Сергей Ильич принял участие в работе Всемирного конгресса в Макухари (Япония). В эти годы Сергей Ильич устанавливает связи со многими японскими ассоциациями бывших военнопленных Квантунской армии, ведет обширную переписку с работниками лагерей, пишет сценарий для документального фильма о японских военнопленных, который был снят на Восточно-Сибирской студии кинохроники. Он собирает документы в архивах страны о лагерях и захоронениях японцев на территории Сибири и Дальнего Востока, консультирует японские телекомпании, Министерство здравоохранения и социального обеспечения Японии, многочисленные японские делегации, совершающие «босан» (ритуальные посещения мест захоронений), публикует статьи в России и за рубежом, на основе архивных документов МВД и архива Косэйсё (Японский минздрав) создает уникальную и единственную в своем роде базу данных по японским захоронениям в Сибири. Конец 1990-х и начало 2000-х гг. для профессора С. И. Кузнецова – период активной международной научной деятельности. Его работа, исправленная и серьезно дополненная, вновь переводится на японский язык и в 2000 г. публикуется известным японским издатель-

Вестник БНЦ СО РАН

ским домом «Хиромото инсацу» [14]. В эти же годы Сергей Ильич становится постоянным корреспондентом авторитетного англо-американского военноисторического журнала «The Journal of Slavic Military Studies» и входит в состав его редколлегии. Он являлся активным участником различных международных симпозиумов, конференций и семинаров в университетах Цукубы, Хоккайдо, Симанэ, Хамады, Токио. И на сегодня география публикаций С. И. Кузнецова весьма широка. Помимо Японии, это США, Англия [8], Франция [9], Польша [10], Монголия [5], Республика Корея [15] и другие страны. Но уже в то время круг интересов профессора С. И. Кузнецова не ограничивается только проблемой военнопленных, он разрабатывает новые направления. История исполнительной власти в Японии, силовые структуры и общество, роль российских энергоресурсов во взаимоотношениях России и стран СевероВосточной Азии, проблемы историографии и источниковедения – по всем этим проблемам у ученого имеются серьезные исследования, он выступает на крупных международных форумах в России и за ее пределами. Среди последних крупных работ, созданных при непосредственном участии С. И. Кузнецова, – три сборника документов по участию иркутян в Первой и Второй мировых войнах [1–3], выдвинутые на соискание губернаторской премии Иркутской области. А сегодня «взяты новые рубежи». Вместе с руководителем департамента международных связей ИГУ Т. В. Лиштованной С. И. Кузнецов приложил большие усилия к тому, чтобы в Иркутском университете заработала совместная образовательная программа с Университетом Хоккайдо (RJE3, Саппоро, Япония). Программа базового курса включает чтение курсов ведущими специалистами в области археологии, истории, политики, экономики, экологии и архитектуры как в ИГУ, так и в университете Хоккайдо. Профессор С. И. Кузнецов является на-

Юбилеи

205

учным руководителем этой международной программы, сам постоянно читает лекции в университете Хоккайдо. Научную работу С. И. Кузнецов успешно совмещает с педагогической и организаторской. В 1996–2003 гг. он возглавлял кафедру современной отечественной истории исторического факультета ИГУ и вот уже много лет руководит кафедрой мировой истории и международных отношений, кафедрой, которая когда-то дала ему путевку в науку. Хочу заметить, что Сергей Ильич является одним из признанных лидеров исторического факультета ИГУ. Не случайно в 2000 г. он был избран деканом истфака. Именно в те годы вместе с известным ученым, профессором Г. Н. Новиковым, к сожалению рано ушедшим из жизни, они открывают совершенно новую для Восточной Сибири специальность – «международные отношения». Так случилось, что мы с С. И. Кузнецовым сменяем друг друга на ниве организаторской работы. После 5 лет руководства факультетом, в 2005 г. он передал эстафету декана мне. А недавно Сергей Ильич возглавил диссертационный совет по историческим наукам при Иркутском университете. Но помимо многолетней работы в диссертационном совете своего родного вуза, он активно работает и в диссертационном совете при Институте монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (г. Улан-Удэ). В Бурятии у него много друзей, здесь он желанный гость. Друзья и коллеги ценят его спокойный характер и уравновешенность, умение слышать других. Большое внимание С. И. Кузнецов уделяет воспитанию молодых кадров. Под его руководством защищены 14 кандидатских и докторских диссертаций. К нему тянутся начинающие исследователи, избравшие японскую тематику, интересные и далеко неоднозначные исторические события как в Сибири, на Дальнем Востоке России, так и в Северо-Восточной Азии в целом. За многолетний педагогический труд профессор в 2010 г. удостоен звания

Вестник БНЦ СО РАН

«Почетного работника высшего профессионального образования РФ». Помимо научно-исследовательской работы, Сергей Ильич с увлечением занимается общественной работой, краеведческой тематикой. Он активный участник всех событий в регионе, связанных с деятельностью Общества российско-японской дружбы, издает работы по истории районов и муниципальных образований Иркутской области, совместно с одноклассником Юрием Зобниным написал яркие воспоминания о школьных годах. В последнее время практически весь профессорско-преподавательский состав исторического факультета ИГУ принимает участие в прекрасном общественном проекте «Прогулки по старому Иркутску». Рассказы профессора С. И. Кузнецова (в рамках этого проекта) о жизни и деятельности Ярослава Гашека в Иркутске вызывают колоссальный интерес. Ему близок герой произведения известного чешского писателя бравый солдат Йозеф Швейк. Сергей Ильич, обладающий сам завидным чувством юмора, может без конца цитировать простые, но в то же время мудрые высказывания старого служаки Швейка. С детства С. И. Кузнецову привиты любознательность и трудолюбие. И это касается не только профессиональных научных увлечений, но и повседневной жизни. Надо сказать, что семья Кузнецовых всегда отличалась хлебосольством. Отец Илья Иннокентьевич и Тамара Петровна, мама Сергея Ильича, с удовольствием приглашали к себе коллег. У них часто бывали профессора Ф. А. Кудрявцев, И. М. Разгон, В. Т. Агалаков, Н. Н. Щербаков и многие другие, и тогда дом Кузнецовых превращался в настоящий профессиональный клуб. Сергей Ильич старается поддерживать и эту традицию. Его нынешние друзья и коллеги с удовольствием заходят в дом Кузнецовых, где наш юбиляр и его супруга Татьяна Владимировна всегда умеют создать атмосферу дружбы и непринужденного об-

Юбилеи

206

щения. Они вырастили и воспитали уже своих детей, сын Илья окончил СанктПетербургский университет, а дочь Мария, поступив на исторический факультет ИГУ, скорее всего, продолжит дело Сергея Ильича.

Вестник БНЦ СО РАН

С. И. Кузнецову – 60! Он в расцвете творческих сил. Пожелаем ему и его семье здоровья, счастья, а также творческих успехов на благо нашей исторической науки и Отечества.

Литература 1. Иркутск и иркутяне в Первой мировой войне: исследования и материалы. [кол. монография] / зам. науч. ред. С. И. Кузнецов. – Иркутск: Оттиск, 2014. – 448 с. 2. Иркутск на фронте и в тылу (по материалам ГАНИИО): сб. док. / науч. ред. С. И. Кузнецов. – Иркутск: Оттиск, 2015. – 496 с. 3. Иркутяне в Великой Отечественной войне [кол. монография] / науч. ред. С. И. Кузнецов. – Иркутск: Оттиск, 2015. – 448 с. 4. Кузнецов С. И. Англо-японские отношения (1945–1962 гг.): автореф. дис. ... канд. ист. наук. – Томск, 1984. – 18 с. 5. Кузнецов С. И. Политика Англии в Японии в период оккупационного режима (1945– 1952 гг.) // Ученые записки МонГУ. – 1984. – № 1. – С. 3–25. 6. Кузнецов С. И. Японские военнопленные в СССР после Второй мировой войны (1945– 1956 гг.): автореф. дис. д-ра ист. наук. – Иркутск: Изд-во ИГУ, 1994. – 39 с. 7. Кузнецов С. И. Японцы в сибирском плену (1945–1956 гг.). – Иркутск: Изд-во журнала «Сибирь», 1997. – 261 с. 8. Sergey Kuznetsov. Kwantung Army Generals in Soviet Prisons (1945–1956) // The Journal of Slavic Military Studies. – 1998. – 1998. – Vol. 11. – No. 3 (September). – P. 187–200. 9. Sergey Kuznetsov. Le Goulag en Siberie // Siberie. De L’Oural au Kamtchatka. Petit Fute. – Paris, 1998. – P. 192–193. 10. Sergey Kuznetsov. Polacy na Syberii we Wspolczesnej Syberyjskiej Historiografii // Siberia w Historii i Kulturze Narodu Polskiego. – Wroclaw, 1998. – S. 509–512. 11. Sergey Kuznetsov. Professor of World History & International Relations, Irkutsk State University. �� Сэйсо то хэйва-но сото дэ. Сибэриа-ни нэмуру ни-хиндзин [Вне войны и мира. Японцы, спящие в Сибири] / С. И. Кузнецов, Такасуги Итиро. – Токио: Иванами, 1992. – 226 с. 12. Sergey Kuznetsov. Ирукуцуку сю-но нихондзин боти [Военнопленные японцы в Иркутской области]. – Канадзава: Ното инсацу, 1993. – 361 с. 13. Sergey Kuznetsov. Сибэриа-но нихондзин хорётати [Японцы в плену в Сибири] / С. И. Кузнецов. – Токио: Сюэйся, 1999. – 288 с. 14. Sergey Kuznetsov. Канъяку. Сибэриа-но нихондзин хоре тати (Японцы в сибирском плену. Полный перевод). – Асахигава: Хиромото Инсацу, 2000. – 309 с. 15. Kuznetsov Sergey I. Oil-Gas Complex of East Siberia and Prospects of Cooperation with Korean Peninsula // The 21st Century Siberia-East Asia, Cooperative Perspectives. – Daejeon: Pai Chai University, 2004. – P. 45–56. 16. Асахи симбун. 1993. 30 июля. 17. Асахи симбун. 1999. 8 августа. 18. Бунгакукай. 1999. № 10. С. 364–368. 19. Ёмиури симбун. 1999. 25 июля. 20. Киото симбун. 1999. 1 августа. 21. Ниигата ниппо. 1999. 9 августа. 22. Санкэй симбун. 1999. 13 августа.

Юбилеи

207

Вестник БНЦ СО РАН

Сэкай сюхо. 1999. 14 сентября.
Сюкан синсио. 1999. 9 сентября.
Тюнити симбун. 1993. 25 июня.
Хоккайдо симбун. 1999. 26 сент.
Хокурику симбун. 1993. 25 июня.
Ямагути симбун. 1999. 26 июля.

УДК 001.32

И. Н. Есаулова ХРАНИТЕЛЬ ДРЕВА ЖИЗНИ. К 75-ЛЕТИЮ ЗАВЕДУЮЩЕГО ОТДЕЛЕНИЕМ ВОСТОЧНЫХ МЕТОДОВ ЛЕЧЕНИЯ АУ РБ «РЕСПУБЛИКАНСКИЙ КЛИНИЧЕСКИЙ ГОСПИТАЛЬ ДЛЯ ВЕТЕРАНОВ ВОЙН» ВЛАДИМИРА АБОГОЕВИЧА ТАРНУЕВА I. N. Esaulova THE GUARDIAN OF THE TREE OF LIFE. TOWARD THE 75TH JUBILEE OF THE HEAD OF THE DEPARTMENT OF ORIENTAL METHODS OF TREATMENT AT THE AI RB “REPUBLICAN CLINICAL HOSPITAL FOR WAR VETERANS” VLADIMIR ABOGOEVICH TARNUEV

Р

одился в 1941 г. в с. Сосновоозерск Еравнинского района. В 1967 г. окончил Читинский государ-

ственный медицинский институт по специальности «Лечебное дело». В 1976 г. – клиническую ординатуру на кафедре терапии 2-го Московского медицинского института им. Н. И. Пирогова. По завершению учебы был командирован в г. Сетиф Алжирской народно-демократической республики (1977– 1980 гг.), где работал терапевтом в областном госпитале, преподавал врачам русский язык, читал лекции «Актуальные вопросы терапии». Владеет французским языком. Три года зарубежной командировки дали ему профессиональный и жизненный опыт. В 1998 г. в Московской медицинской академии имени М. И. Сеченова защитил диссертацию на соискание ученой степе-

ЕСАУЛОВА Ирина Николаевна – врач-рефлексотерапевт отделения восточных методов лечения АУ РБ «Республиканский клинический госпиталь для ветеранов войн», ассистент кафедры рефлексотерапии и косметологии ГБОУ ДПО «Иркутская государственная медицинская академия последипломного образования». E-mail: esaulova_i@mail.ru.

Юбилеи

208

ни кандидата медицинских наук по теме «Лечение больных с бронхиальной астмой методами восточной медицины». На должности главного врача (1986– 2002) раскрылся талант Владимира Абогоевича и как прекрасного врача, и как незаурядного организатора. Много творческих сил и энергии было отдано не только делу организации лечебной работы, но и строительству новых корпусов, оснащению госпиталя современным оборудованием, в сложных условиях 80– 90-х гг. было организовано и расширялось подсобное хозяйство, что обеспечивало питание больных и персонала госпиталя. Дальше вошли в долевое строительство жилья, и несколько врачей и медицинских сестер справили новоселье. Коллеги по работе, друзья шутят: «И откуда у него время берется, везде успевает!» Да, удивительно работоспособен Владимир Абогоевич. Он и хороший хозяйственник, он и лечащий врач-терапевт и рефлексотерапевт, он и педагог, он и ученый. Постоянное повышение профессионального уровня для врача – это, по мнению В. А. Тарнуева, исключительно важно. При участии В. А. Тарнуева в госпитале проводилась разработка автоматизированного диагностического комплекса тибетской медицины (АПДК), предназначенного для интегральной оценки функционального состояния организма на основе теоретических и практических аспектов пульсовой диагностики заболеваний в тибетской медицине, а также дифференциальной диагностики 12 внутренних органов одновременно (включая дыхательную, сердечно-сосудистую, желудочно-кишечную, мочеполовую системы организма человека). В настоящее время в отделении восточных методов лечения АПДК – перспективный инструмент, методологическую основу которого составляют методы диагностики заболеваний в тибетской медицине (осмотр, опрос, пальпация) и достижения фундаментальной науки в

Вестник БНЦ СО РАН

области физики, физиологии, медицины и информационных технологий. С 1990 г. работал ассистентом кафедры рефлексотерапии в течение 10 лет, в 2005–2007 гг. заведовал кафедрой рефлексотерапии, с 2007 по 2013 г. был доцентом кафедры медицинской реабилитации, а с 2014 г. он доцент кафедры рефлексотерапии и традиционной китайской медицины ГБОУ ДПО «Иркутская государственная медицинская академия последипломного образования». Стаж научно-педагогической работы составляет 30 лет, в т. ч. стаж педагогической работы в учреждении повышения квалификации – 25 лет. С 2010 г. заведующий отделением восточных методов лечения (ОВМЛ). Имеет высшую квалификационную категорию по терапии и рефлексотерапии. В Бурятии В. А. Тарнуев внедрил новые диагностические и лечебные методы, лекарственные препараты в сочетании с традиционными методами восточной медицины, что позволило поднять общий лечебный процесс на качественно новый уровень и улучшить эффективность лечения больных – ветеранов войн и военного тыла. По инициативе и под руководством В. А. Тарнуева организуются регулярные выезды бригад врачей-специалистов и медицинских сестер в районы Республики Бурятия для медицинского обслуживания ветеранов Великой Отечественной войны и военного тыла. Владимир Абогоевич Тарнуев – кандидат медицинских наук, доцент кафедры рефлексотерапии ГБОУ ДПО «Иркутская государственная медицинская академия последипломного образования», профессор Российской Академии Естествознания (РАЕ), заслуженный врач Российской Федерации, заслуженный работник науки и образования РФ, заслуженный врач Республики Бурятия, награжден Орденом Почета, Золотой медалью Российского Фонда Мира за миротворческую и благотворительную деятельность, премией им. Т. И. Ерошев-

Юбилеи

209

ского по медицинской геронтологии и гериатрии, медалью Агвана Доржиева. Около 30 лет занимается научной деятельностью в области использования традиционных восточных методов лечения в пульмонологии, кардиологии и геронтологии. Автор 115 научных публикаций, включая 6 учебных пособий, 7 монографий. Принимает активное участие в организации и проведении научно-практических конференций с международным участием по традиционной медицине и геронтологии, выступает с докладами на Международных (США, КНР, Монголия), Всероссийских, региональных, городских конференциях; разрабатывает международные программы сотрудничества между Монголией и Россией в области науки и образования. В 2014 г. был издан учебник «Восточная медицина», авторами которого являются В. А. Тарнуев, С. М. Николаев,

Вестник БНЦ СО РАН

В. В. Кожевников, И. М. Бальхаев, И. Н. Есаулова. Данная книга получила Диплом лауреата Международной выставки образовательных технологий и услуг (Москва, 10–12 февраля 2015 г.), Диплом участника Парижского Международного книжного Салона и Золотую медаль Салона (Париж, 20–23 марта 2015 г.), также учебник был представлен на 28-й Московской Международной книжной выставке (Москва, 2–6 сентября 2015 г.) и, учитывая значимость издания в развитии науки и образования, получило Диплом участника 28-й Московской Международной книжной выставки и Золотую медаль ВДНХ. В. А. Тарнуев известен в Бурятии и за ее пределами как опытный руководитель учреждения здравоохранения с многосторонними профессиональными интересами, заслуженно пользуется уважением и авторитетом в коллективе и среди пациентов, медицинской общественности города и республики.

Научные потери

210

Вестник БНЦ СО РАН

ГАРМАЖАП ЛУДУПОВИЧ САНЖИЕВ GARMAZHAP LUDUPOVICH SANZHIEV

Н

а 92-м году жизни скончался крупный ученый, доктор исторических наук, профессор, ветеран Великой Отечественной войны, Почетный житель Республики Бурятия Гармажап Лудупович Санжиев. Г. Л. Санжиев родился 15 сентября 1924 г. в с. Залан Селенгинского района Бурят-Монгольской АССР. В конце 1942 г. со второго курса Иркутского госуниверситета он был призван в ряды Советской Армии, участвовал в ожесточенных боях по освобождению Белоруссии, Западной Украины и Польши, дошел до Одера. В 2000 г. Г. Л. Санжиев участвовал в Параде Победы на Красной площади в Москве. После демобилизации из рядов Красной Армии с ноября 1945 г. Г. Л. Санжиев стал работать в редакции газеты «БурятМонголой унэн». В 1947 г. был направлен на учебу в Иркутскую партийную школу. Окончив ее, вернулся в редакцию и поступил на историко-филологическое

отделение Бурятского педагогического института. В 1957 г. после окончания аспирантуры МГУ им. М. В. Ломоносова и успешной защиты кандидатской диссертации Г. Л. Санжиев был принят в Бурятский научно-исследовательский институт культуры на должность старшего научного сотрудника. В сентябре 1958 г. он был назначен ученым секретарем вновь созданного Бурятского комплексного научно-исследовательского института Сибирского отделения Академии наук СССР, а в 1963 г. – заместителем директора по гуманитарным наукам, позже долгие годы возглавлял отдел истории, этнологии и социологии. Диапазон научных интересов ученого был необычайно широк, он постоянно осваивал все новые и новые горизонты исследований: от истории коллективизации сельского хозяйства национальных районов, культурной революции, национально-государственного строительства в Сибири, истории строительства БАМа до перехода народов Сибири к социализму. Его постоянный интерес как ученого, участника боевых действий вызывала история Великой Отечественной войны. Он выступал с докладами на научно-практических конференциях, писал статьи. Отличительной чертой его работ была фундаментальность научных фактов, глубокое обоснование каждого из выдвинутых положений и выводов – будь то статья или монография. Всего им было написано более 300 научных трудов. В 1980–1990-х гг. Г. Л. Санжиев уделял большое внимание изучению последствий присоединения Бурятии к Российскому государству, взаимодействию и взаимопомощи бурятского и русского населения края в освоении природных богатств и развитии производительных сил региона. Когда начался пересмотр

Научные потери

211

утвердившихся концепций и положений в исторической науке, статьи и доклады Г. Л. Санжиева были посвящены истории национальной интеллигенции и духовенства, национальной элиты у бурят, их роли и месту в жизни народа, деятельности Б. Барадина, Г. Цыбикова, Э.- Д. Ринчино, А. Доржиева, руководящих партийно-советских работников М. Н. Ербанова, М. И. Амагаева и других. Он целенаправленно занимался вопросами расширения источниковой базы исторических исследований и совершенствования архивоведческой, музееведческой, краеведческой работы. С начала 1990-х гг. как ученый и общественный деятель он активно занимался вопросами развития республики: участвовал в подготовке проектов Декларации о государственном суверенитете Бурятии, Конституции Республики Бурятия, принятой в 1994 г., Концепции государственной национальной политики Республики Бурятия и других документов, в подготовке и проведении общебурятских съездов, съездов народов Бурятии, создании и работе Всебурятской ассоциации развития культуры. После преобразования БГПИ им. Д. Банзарова в Бурятский государственный университет и создания на историческом факультете кафедры истории и культуры Бурятии Г. Л. Санжиев работал профессором этой кафедры. По его учебным пособиям и программам на протяжении многих лет осуществлялась подготовка будущих профессиональных историков. Можно по праву считать, что профессор Г. Л. Санжиев – основатель научной школы, ведь он воспитал целую плеяду ученых, успешно работающих в научных учреждениях, вузах, различных ведомствах республики, страны и за рубежом. Эрудиция и опыт научно-организационной работы служили основанием для его привлечения в научные советы

Вестник БНЦ СО РАН

Академии наук СССР и ее Сибирского отделения, в советы по защите докторских и кандидатских диссертаций. Г. Л. Санжиев – видный общественный деятель. Многократно избирался членом Советского районного и УланУдэнского горкома КПСС, депутатом районного совета, народным заседателем Верховного суда РСФСР. Он был членом Республиканского совета ветеранов войны, труда, вооруженных сил и правоохранительных органов. В середине 1980-х гг. Г. Л. Санжиев возглавил Республиканский комитет защиты мира, был членом Советского комитета защиты мира. Много времени и сил отдавал работе эксперта Верховного Совета Бурятии, Народного Хурала РБ трех созывов, члена экспертной комиссии Комитета по делам национальностей Государственной Думы РФ. Достижения Г. Л. Санжиева были высоко оценены российской и зарубежной научной общественностью. Кроме высоких воинских наград, он был удостоен многочисленных орденов и медалей России и Монголии. За вклад в развитие науки он получил почетные звания «Заслуженный деятель науки Республики Бурятия», «Заслуженный деятель науки Российской Федерации», был избран действительным членом Российской академии социальных наук, членом Монгольской академии кочевой цивилизации. Талант ученого, организатора, наставника снискал глубокое уважение и любовь коллег, молодых и уже опытных исследователей, студентов. Высокая работоспособность и требовательность Гармажапа Лудуповича наряду с его отзывчивостью, доброжелательностью и открытостью стали примером высокого профессионализма и человечности. Добрая память об очень хорошем человеке, большом ученом и мудром наставнике будет вечно жить в наших сердцах.

Коллектив Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН

212

Вестник БНЦ СО РАН

Правила оформления статей, представляемых в журнал «Вестник Бурятского научного центра Сибирского отделения Российской академии наук» 1. В журнал принимаются статьи, соответствующие следующим правилам: – материалы, предлагаемые для публикации, должны быть оригинальными, не опубликованными ранее в других печатных и электронных изданиях, а также не представленными к рассмотрению и публикации в других изданиях; – статья должна быть обязательно подписана автором, а при наличии нескольких авторов – всеми соавторами. 2. К рукописи необходимо приложить анкету авторов, в которой указываются для автора или каждого из авторов: фамилия, имя и отчество (полностью, на русском и английском языках); место работы и должность; ученая степень, звание; полный почтовый адрес с индексом; электронный адрес и номера телефонов (рабочий, домашний, сотовый). 3. Требования к публикуемым материалам: – актуальность, высокий научный уровень, хороший стиль изложения; – статьи должны быть интересны широкому кругу читателей; – объем статьи не должен превышать 1,0 п. л. (40 000 у. п. з.), включая список литературы, таблицы и не более 6 иллюстраций. 4. Рукопись представляется в редколлегию в одном экземпляре на бумаге формата А4 и в электронном формате на любом носителе (CD, flash, можно на электронный адрес: izvestia_hist@isu.ru) в редакторе Word 2003. Адрес: 670047, г. Улан-Удэ, ул. Сахьяновой, 6. Институт монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН, каб. 209. Рукописные вставки не допускаются. 5. При создании электронной версии статьи следует придерживаться следующих правил: – индекс УДК (в левом верхнем углу); – название статьи (заглавными буквами по левому краю листа), инициалы и фамилии авторов, аннотация и ключевые слова на русском языке (не более 400 знаков с пробелами); – название статьи (заглавными буквами по левому краю листа), инициалы и фамилии авторов, аннотация и ключевые слова на английском языке; – текст статьи; – сведения об авторах (фамилия, имя и отчество (полностью); ученая степень, звание; должность и место работы; электронный адрес) даются внизу первой страницы; – благодарности/указания гранта (если в этом есть необходимость) располагаются на первой странице в виде сноски. 6. Текст должен быть расположен на листах формата А4 по ширине страницы с учетом полей (левое – 25 мм, правое – 20 мм, верхнее – 20 мм, нижнее – 20 мм), набран шрифтом Тimes New Roman, кегль – 14, межстрочный интервал – 1,5 (полуторный). Абзацные отступы должны быть одинаковыми по всему тексту – 1,25 см (не допускается создание абзацной строки с помощью пробелов или клавиши «Табуляция»). Кавычки («»), скобки ([ ], ( )), маркеры и другие знаки должны быть сохранены аналогичными на протяжении всего предоставляемого материала. Слова внутри абзаца отделяются одним пробелом. 7. Нумерация страниц обязательна. 8. В конце рукописи помещается список литературы. Список литературы оформляется в соответствии с ГОСТ 7.1-2003 «Библиографическая запись. Библиографи-

213

Вестник БНЦ СО РАН

ческое описание. Общие требования и правила составления», составляется в алфавитном порядке, должен быть обязательно пронумерован. Ссылки на цитируемые источники в тексте статьи приводятся в виде цифр, соответствующих номеру работы в списке литературы, и заключаются в квадратные скобки. В библиографических описаниях книг обязательно указывать общее количество страниц. 9. В списке литературы сначала указывается литература на русском языке, затем – на иностранных языках. 10. Автор обязан давать ссылки на все виды опубликованных и неопубликованных документов. Библиографические описания в списке литературы составляются на языке издания. Если в тексте приводится использованная цитата, заключенная в кавычки, то обязательно должна быть указана страница, на которой эта цитата находится в цитируемом источнике (напр.: [4, с. 15]). 11. Переносы автоматические («Сервис», «Язык», «Расстановка переносов»). Не ставить принудительные (ручные) переносы. 12. Таблицы следует делать в режиме таблиц («Добавить таблицу»), а не рисовать от руки. Слово «Таблица» расположить в правом верхнем углу. Название таблицы в центре. Например: Таблица 1 Название...

Если таблица большая, ее необходимо поместить на отдельной странице или отдельных страницах с указанием Продолжение табл. 1 или, соответственно, Окончание табл. 1 (в правом верхнем углу). Каждая таблица располагается после ссылки на нее (напр.: табл. 1) и должна иметь нумерационный и тематический заголовок. Ширина таблицы не должна быть больше полосы набора текста. Не следует включать отдельную графу «Единицы измерения». Ссылки на таблицы в тексте обязательны. Если в статье одна таблица, она не нумеруется. Таблицы не должны разрывать предложение, их нужно располагать после абзаца. При повторной ссылке на таблицу пишут: (см. табл. 1). 13. Автор полностью несет ответственность за содержание и стиль работы, качество перевода реферата. 14. В одном выпуске возможна публикация не более трех работ одного автора, включая соавторство. 15. Все статьи публикуются бесплатно. 16. Все статьи, оформленные согласно требованиям, должны иметь одну внешнюю рецензию доктора наук. Представленная автором статья рецензируется экспертом (доктором наук, кандидатом наук), назначенным редакционной коллегией серии. Рецензии хранятся в редакции серии в течение пяти лет и предоставляются по запросам Министерства образования и науки Российской Федерации. Редакция предоставляет авторам копии рецензий без подписи и указания фамилии, должности, места работы рецензента. 17. Редакция оставляет за собой право не рассматривать работы, оформленные с отступлениями от указанных выше правил. 18. Редакция направляет автору мотивированный отказ в публикации, не принятые к опубликованию рукописи не возвращаются. 19. Корректура авторам не высылается, и вся дальнейшая сверка проводится редакцией по авторскому оригиналу.

214

Вестник БНЦ СО РАН

Представление автором (авторами) статьи в редакцию журнала означает согласие с изложенными правилами, согласие на размещение полной версии статьи в сети и на официальном сайте Научной электронной библиотеки сайта Бурятского научного центра СО РАН в свободном доступе, а также с использованием личных данных в открытой печати. Электронная версия правил для авторов размещена в разделе сайта Бурятского научного центра (www.bncnet.ru/vestnik) «Вестник Бурятского научного центра Сибирского отделения российской академии наук». Article Submission Guidelines
The journal accepts articles, which comply with the following rules: – Papers submitted for publication should contain original research not published earlier in any other print or electronic media and should not be submitted for consideration and publication to other journals; – Papers should be signed by the author, if there are more than one author, by all authors of the article;
Information about the authors should accompany the manuscript. It should include for each of author: family name, given name and patronymic (in Russian and English); place of work and position; academic degree and/or title; full postal address with area code; e-mail address and phone numbers (home, work, mobile);
Paper requirements: – Topicality, high scientific level, well written; – Papers should be interesting to a rather broad audience; – Papers should not exceed one print sheet (40000 characters), including bibliography, tables and not more than 6 illustrations.
Manuscript is submitted to the editorial board in one hard copy on A4 paper and in an electronic form on any medium (CD, memory stick or via email to: kuraslv@yandex. ru). Papers should be written in MS Word 2003. Postal address: 670047, Ulan-Ude, Sakhyanovoi, 6, Institute of Mongolian, Buddhist and Tibetan studies of the SB RAS, office 209. Handwritten copies are not accepted.
The electronic copy of a manuscript should comply with the following requirements: – UDC index (in upper left corner); – Article title (capital letters in the left corner of the sheet), initials and family names of the authors, place of work in Russian; abstract and keywords in Russian (not more than 400 characters including spaces); – Title of the article (capital letters in the left corner of the sheet), initials and family names of the authors; abstract and keywords in English; – Text of the article; – Acknowledgements / indications of grant or financial support (if necessary) are placed on the first page as a footnote;
The text should be printed on A4 paper justified with account to margins (left – 25 mm, right – 20 mm, upper – 20 mm, lower – 20 mm), font Times New Roman, size 14, 1.5-spaced. Paragraph indention should be 1/25 cm throughout the entire text (space and Tab indention is not accepted). Quotation marks (“”), brackets, markers and other signs should be the same in the entire paper. Inside a paragraph words are separated with one space.
Pagination is mandatory.
Bibliography is placed at the end of a paper. Bibliography is formatted in accordance with GOST 7.1-2003 “Bibliographical record. Bibliographical description. General

215

Вестник БНЦ СО РАН

requirements and rules” in alphabetical order. Bibliography should be numbered. References to cited sources in the text of an article should be presented as numbers corresponding to a number of a cited work in the bibliography and be enclosed in square brackets. Number of pages should necessarily be indicated in bibliographical descriptions of books. 9. Bibliography in Russian goes first followed by bibliography in foreign languages. 10. The author should cite all published and unpublished documents. Bibliographical descriptions in the list of literature are in the language of the publication. If there is a cited part in the text enclosed in quotation marks, page number in the cited source should be indicated (e.g. [4, p. 15]). 11. Hyphenation should be automatic (“Service”, “Language”, “Hyphenation”). Do not use manual hyphenation. 12. Tables should be prepared in “Insert Table” mode, not in “Draw Table” mode. The word “Table” should be placed in the upper right corner. Table name should be placed in the middle. E.g.: Heading…

Table 1

If a table is large, it should be placed on a separate page or pages indicating them “Table 1 continued” respectively, or “End of table 1” (in upper right corner). Each table is placed after a reference to it (e.g. Table 1) and should have a numerical and thematic heading. Table width should not exceed a type column. Tables should not contain a separate “Unit of measure” graph. References to tables in the text are mandatory. If there is one table in the text, it is not numbered. Tables should not break sentences. They are placed after a paragraph. If a table is repeatedly referenced, (see Table 1) is placed. 13. The author is fully responsible for the contents and style of a paper and translation quality of an abstract. 14. No more than three papers by one author can be published in one journal issue, including co-authored papers. 15. All papers are published free of charge. 16. All submitted properly formatted papers should be accompanied by one external review by a specialist with a Doctor of Sciences degree. The paper submitted by the author is peer-reviewed by an expert holding Doctor of Sciences or Candidate of Sciences degree appointed by the editorial board. Reviews are kept by the editorial board of the journal for a period of five years and are presented upon request of the Ministry of Education and Science of the Russian Federation. The editorial staff presents copies of reviews to authors without indication of names, positions and places of work of a reviewer. 17. The editorial staff reserves the right to decline papers not in compliance with the above rules. 18. The editorial staff sends a substantiated refusal of publication to an author, submitted manuscripts are not returned. 19. Edited articles are not sent out to authors and all further revisions are done by the editorial staff based on the author’s original. 20. Submission of a paper to the editorial staff of the journal by an author (authors) implies agreement with the above rules, agreement to a free-access publication of a full

216

Вестник БНЦ СО РАН

version of an article on the Internet and on the official website of the Scientific Electronic Library of the Buryat Scientific Center, and in open press with the use of personal data. Electronic versions of Article Submission Guidelines are available at the Buryat Scientific Center’s website (www.bscnet.ru/vestnik).

ВЕСТНИК БУРЯТСКОГО НАУЧНОГО ЦЕНТРА СО РАН Научный журнал № 1 (21)

Выходит 4 раза в год

Редактор А. Е. Болонев Художник Д. Т. Олоев Компьютерная верстка и макет – Д. Д. Дашинимаева

Редакционно-издательский отдел Издательства БНЦ СО РАН 670047 г. Улан-Удэ, ул. Сахьяновой, 8. Отпечатано в типографии Издательства БНЦ СО РАН 670047 г. Улан-Удэ, ул. Сахьяновой, 6.

Подписано в печать 26.02.2016. Формат 70х100 1/16. Печать офсетная. Бумага офсетная. Гарнитура Таймс. Усл. печ. л. 17,6. Уч.-изд. л. 20,16. Тираж 200. Заказ № 2.

www.bscnet.ru/vestnik/