Вестник БНЦ СО РАН. 2016. № 3 (23).¶

Полный текст первоисточника. Страницы разделены горизонтальной линией; нумерация — по листам PDF.

ВЕСТНИК БУРЯТСКОГО НАУЧНОГО ЦЕНТРА СИБИРСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

№ 3 (23)

2016

BULLETIN OF THE BURYAT SCIENTIFIC CENTER OF THE SIBERIAN BRANCH OF THE RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES

№ 3 (23)

2016

Научный журнал ВЕСТНИК БНЦ СО РАН Учредитель Федеральное государственное бюджетное учреждение науки «Бурятский научный центр СО РАН»

Главный редактор чл.-кор. РАН Б. В. Базаров Редакционный совет чл.-кор. РАН Б. В. Базаров – председатель к.и.н. А. В. Дамдинов акад. РАН А. П. Деревянко д.и.н., проф. Е. И. Зеленев чл.-кор. РАН Н. Н. Крадин чл.-кор. РАН В. А. Ламин д.и.н., проф. Е. И. Лиштованный акад. РАН В. И. Молодин

чл.-кор. РАН В. В. Наумкин д.мед.н., проф. С. М. Николаев д.и.н. И. Ф. Попова д.т.н., проф. А. П. Семенов д.хим.н., проф. В. В. Хахинов чл.-кор. РАН А. К. Тулохонов д.б.н., проф. Л. Л. Убугунов акад. АНМ Т. Дорж

Редакционная коллегия д.фарм.н., проф. Т. А. Асеева к.ф.н., доц. Л. Д. Бадмаева к.и.н. Г. Д. Базарова д.и.н., проф. М. Н. Балдано к.и.н. В. Ю. Башкуев – ученый секретарь д.и.н., проф. Ц. П. Ванчикова к.б.н. И. К. Дамбуева д.ф.н. Л. С. Дампилова д.э.н., проф. З. Б.-Д. Дондоков

д.ф.н. Г. А. Дырхеева д.и.н., проф. Ю. А. Зуляр д.и.н., проф. С. И. Кузнецов д.и.н., проф. Л. В. Курас – отв. ред. д.филос.н., проф. С. Ю. Лепехов д.э.н. А. С. Михеева д.и.н. А. М. Плеханова – зам. отв. ред. к.и.н. С. Чулуун д.филос.н., проф. Л. Е. Янгутов

Журнал включен в систему РИНЦ Издание зарегистрировано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций. Свидетельство о регистрации средства массовой информации ПИ № ФС77-62112 от 17 июня 2015 г.

ISSN 2222-9175 www.bscnet.ru/vestnik/ © Федеральное государственное бюджетное учреждение науки «Бурятский научный центр СО РАН», 2016 © Изд-во БНЦ СО РАН, 2016

Scientific journal BULLETIN OF THE BURYAT SCIENTIFIC CENTER OF SB RAS Founder Federal State Budgetary Institution of Science “The Buryat Scientific Center of the Siberian Branch of the Russian Academy of Sciences”

Editor-in-chief Corresponding member of the RAS B. V. Bazarov Editorial board Corresponding member of the RAS B. V. Bazarov – chairman Cand. Sc. in history A. V. Damdinov Academician of the RAS A. P. Derevyanko D. Sc. in history, Prof. E. I. Zelenev Corresponding member of the RAS N. N. Kradin Corresponding member of the RAS V. A. Lamin D. Sc. in history, Prof. E. I. Lishtovannyy Academician of the RAS V. I. Molodin

Corresponding member of the RAS V. V. Naumkin D. Sc. in medicine, Prof. S. M. Nikolaev D. Sc. in history I. F. Popova D. Sc. in technical sciences, Prof. A. P. Semenov D. Sc. in chemistry, Prof. V. V. Khakhinov Corresponding member of the RAS A. K. Tulokhonov D. Sc. in biology, Prof. L. L. Ubugunov Academician of the Mongolian Academy of Sciences T. Dorj

Editors D. Sc. in pharmacology, Prof. T. A. Aseeva Cand. Sc. in philology, Assoc. prof. L. D. Badmaeva Cand. Sc. in history G. D. Bazarova D. Sc. in history, Prof. M. N. Baldano Cand. Sc. in history V. Yu. Bashkuev – scientific secretary D. Sc. in history, Prof. Ts. P. Vanchikova Cand. Sc. in biology I. K. Dambueva D. Sc. in philology L. S. Dampilova D. Sc. in economics, Prof. Z. B.-D. Dondokov

D. Sc. in philology G. A. Dyrkheeva D. Sc. in history, Prof. Yu. A. Zulyar D. Sc. in history, Prof. S. I. Kuznetsov D. Sc. in history, Prof. L. V. Kuras – executive editor D. Sc. in philosophy, Prof. S. Yu. Lepekhov D. Sc. in economics A. S. Mikheeva D. Sc. in history A. M. Plekhanova – deputy executive editor Cand. Sc. in history S. Chuluun D. Sc. in philosophy, Prof. L. E. Yangutov

The journal is included into Russian Science Citation Index The edition is registered in the Federal Service for Supervision of Communications, Information Technology and Mass Media Mass media registration certificate ПИ № ФС77-62112 of 17 June 2015

www.bscnet.ru/vestnik/

ISSN 2222-9175

СОДЕРЖАНИЕ Археология. Этнография Коновалов П. Б. Пятьдесят пять лет археологии Бурятского научного центра СО РАН (ч. 1).....................................................................................................................................9 Миягашева С. Б. Кузнечные обряды бурят: традиционные и современные аспекты.......20 Нанзатов Б. З., Содномпилова М. М. Хоринская степная дума в XIX веке (этнический состав и расселение хоринских бурят)....................................................................28 Содномпилова М. М. Эпидемические заболевания в жизни монгольских народов.........41 Историография Нолев Е. В. «Новые страницы» российско-монгольских отношений: категории современной двусторонней дипломатии.......................................................................................53 История Башкуев В. Ю. Российско-китайское медицинское сотрудничество в первой половине XX в.................................................................................................................61 Курас Л. В. Панмонголизм в транснациональной истории монгольского мира первой четверти ХХ века...............................................................................................................71 Социология Бороноев А. О. Становление социологии в Бурятии (некоторые факты начального этапа)............................................................................................82 Бадараев Д. Д. Кочевое скотоводство в процессах сельско-городской миграции в Монголии.....................................................................................................................88 Винокурова А. В. Ценность родства в структуре ценностных ориентаций современной семьи..........................................................................................................................95 Пурэвханд Жаргалсайхан. Актуальные проблемы городской и сельской семьи Монголии............................................................................................................99 Дашибалова И. Н. Интерпретационная оптика визуальной социологии в изучении бурятской этничности...................................................................................................................105 Филология Кузьмина Е. Н., Силантьев И. В., Солдатова Г. Е. Вклад А. Б. Соктоева в развитие сибирской фольклористики..........................................................................................................113 Буддология Янгутов Л. Е. Сюаньсюэ, Люцзяцицзун и сочинение Сэн Чжао «Чжао Лунь». Ч. 2. Люцзяцицзун и сочинение Сэн Чжао «Чжао Лунь»..................................................................119 Цыренов Ч. Ц. Понятийный аппарат раннего китайского буддийского сочинения «Сутра в 42 чжанах».....................................................................................................................130 Аюшеева Д. В. Взаимодействие тибетского буддизма с другими конфессиями.............137 Нагуслаева Е. А. Буддизм в Китае в 50–70-е гг. ХХ в.......................................................144 Экономические исследования Потапов Л. В., Добровенский Ю. П. Проблемы охраны озера Байкал и социально-экономического развития БПТ (эколого-экономический анализ)......................151 Дугаржапова Д. Б. Доходы и расходы домохозяйств Заиграевского района Республики Бурятия (по результатам экспедиционного исследования)..................................158

Потапов Л. В., Мункодугарова А. Б., Найданов Ц. Ж. Проблемы процесса целеформирования стратегического планирования региона....................................................166 Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия Кожевникова Н. М., Батуева С. Ю. Новые стеклокристаллические материалы для медицины, светодиодов и оптики.........................................................................................171 Научная жизнь Лыксокова В. Ц., Базарова Г. Д. Хроника событий и фактов о Бурятском научном центре СО РАН. Часть I. Становление и развитие научного центра (1966–1980 гг.).............179 Базаров Б. А., Хубанова А. М. 56-я российская археолого-этнографическая конференция студентов и молодых ученых «Сибирская археология и этнография: вклад молодых исследователей» (РАЭСК-LVI).........................................................................189 Дугаржапова Д. Б., Субанакова Т. О. О Всероссийской научно-практической конференции «Электроэнергетика Байкальского региона: проблемы и перспективы».........194 Критика и библиография Миткинов М. К. Краткая библиография трудов Института по жанру песни и народной поэзии.............................................................................................................198 Курас Л. В., Цыбенов Б. Д. Верные союзническому долгу (о помощи Монголии в годы Великой Отечественной войны). Рецензия на документально-иллюстративный альбом «Монголын ард түмэн: бүхнийг фронтод, бүгдийг ялалтын тѳлѳѳ [Монгольский народ: все для фронта, все для Победы] / гл. ред. С. Чулуун, составители Н. Хишигт, Ч. Дашдаваа, Ч. Болд, Ч. Баасанжаргал. – Улаанбаатар: Адмон, 2015. – 384 с.............................................204 Жамсуева Д. С. Гусиноозерский дацан в контексте культурного наследия. Рецензия на книгу И. Г. Васильевой, Г. А. Мироновой «Тамчинский дацан» / гл. ред. И. А. Петрова; науч. ред. С. П. Нестеркин. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2015. – 223 с.........................210 Юбилей Янгутов Л. Е. В неустанных поисках истины и себя........................................................214 Кузнецов С. И. 60 лет со дня рождения профессора Е. И. Лиштованного.......................216

CONTENTS Archeology. Ethnography Konovalov P. B. The 55th Anniversary of Archaeological Studies at the Buryat Scientific Center of the Siberian Branch of the Russian Academy of Sciences (part I).....................................9 Miyagasheva S. B. The Buryat Blacksmith Rituals: Traditional and Contemporary Aspects................................................................................................................21 Nanzatov B. Z., Sodnompilova M. M. The Qori Steppe Duma in the 19th century (Ethnic Composition and Settlement of Qori Buryats).....................................................................28 Sodnompilova M. M. Epidemic Diseases in the Life of the Mongolian Peoples.........................41 Historiography Nolev E. V. The “New Pages” of Russian-Mongolian Relations: Categories of Modern Bilateral Diplomacy.........................................................................................................53 History Bashkuev V. Yu. The Russian-Chinese Medical Cooperation in the First Half of the 20th Century.............................................................................................................................61 Kuras L. V. Pan-Mongolism in the Transnational History of the Mongolian World in the First Quarter of the 20th Century..............................................................................................71 Sociology Boronoev A. O. The Making of Sociology in Buryatia (Some Initial Stage Facts)..................82 Badaraev D. D. Nomadic Cattle Breeding in the Processes of Rural and City Migration in Mongolia.......................................................................................................................................88 Vinokurova A. V. The Value of Kinship in the Structure of Value System of a Modern Family...........................................................................................................................95 Purevkhand Jargalsaikhan. Current Issues of Urban and Rural Families in Mongolia..........99 Dashibalova I. N. The Interpretive Optics of Visual Sociology in the Study of Buryat Ethnicity...........................................................................................................................105 Philology Kuz’mina E. N., Silant’ev I. V., Soldatova G. E. The Contribution of A. B. Soktoev to the Development of Siberian Folklore Studies...........................................................................113 Buddhology Yangutov L. E. Xuanxue, Liujiaqizong and Sen Zhao’s Essay “Zhao Lun”. Part 2. Liujiaqizong and Sen Zhao’s Essay “Zhao Lun”............................................................................119 Tsyrenov Ch. Ts. The Conceptual System of the Early Chinese Buddhist Writing “Sutra in 42 sections”......................................................................................................................130 Ayusheeva D. V. The Interaction of Buddhism with Other Confessions.................................137 Naguslaeva E. A. Buddhism in China in the 1950s – 1970s..................................................144 Economic research Potapov L. V., Dobrovensky Yu. P. Problems of Protection of Lake Baikal and Socioeconomic Development of the Baikal Natural Territory (An Environmental and Economic Analysis).........151 Dugarzhapova D. B. Household Revenues and Expenses in the Zaigraevsky District of the Republic of Buryatia (Based on Field Study Results)..........................................................158 Potapov L. V., Munkodugarova A. B., Naidanov Ts. Zh. Problems of Target-Setting for Regional Strategic Planning......................................................................................................166

The Making of a Biopharmaceutical Cluster in the Republic of Buryatia Kozhevnikova N. M., Batueva S.Yu. New Glass-Ceramic Materials for Medicine, L.E.D. and Optics........................................................................................................................................171 Scientific Life Lyksokova V. Ts., Bazarova G. D. The Chronicle of Events and Facts at the Buryat Scientific Center of the Siberian Branch of the Russian Academy of Sciences. Part I. The Making and Development of the Buryat Scientific Center (1966–1980).....................................................179 Bazarov B. A., Khubanova A. M. The 56th Russian Student and Junior Scholar Conference on Archaeology and Ethnography “Siberian Archaeology and Ethnography: A Contribution of Young Researchers” (RAESK-LVI)............................................................................................190 Dugarzhapova D. B., Subanakova T. O. On the All-Russian Scientific Conference “Electric Power Sector of the Baikal Region: Problems and Prospects”.......................................................194 Criticism and Bibliography Mitkinov M. K. The Concise Bibliography of the Institute’s Works on Song and Folk Poetry...............................................................................................................................198 Kuras L. V., Tsybenov B. D. A review of the monograph “Mongolian people: all for front and all for victory” / editor in chief S. Chuluun, authors N. Khishigt, Ch. Dashdavaa, Ch. Bold and Ch. Baasanjargal. – Ulaanbaatar: Admon, 2015. – 384 p........................................................204 Zhamsueva D. S. The Gusinoozersky Datsan in the Cultural Heritage Context. Review of a book by I. G. Vasil’eva, G. A. Mironova “Tamchinsky Datsan” / gl. red. I. A. Petrova; nauch. red. S. P. Nesterkin. – Ulan-Ude: Izd-vo BNTs SO RAN, 2015. – 223 s...........................210 Jubilee Yangutov L. E. In an Incessant Search for Truth and Oneself.................................................214 Kuznetsov S. I. The 60th Jubilee of Professor E. I. Lishtovannyi.............................................216

Археология. Этнография

9

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 902(571.54) ББК 63.4(2Р54)

П. Б. Коновалов ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ ЛЕТ АРХЕОЛОГИИ БУРЯТСКОГО НАУЧНОГО ЦЕНТРА СО РАН (ч. 1) В статье представлен 55-летний путь развития археологического подразделения в Бурятском научном центре Сибирского отделения Российской академии наук со дня появления в штате Бурятского комплексного научно-исследовательского института первых специалистов-археологов. Дан персональный обзор деятельности сотрудников по мере прихода каждого из них в БКНИИ – БИОН – ИМБТ. Прослежена история становления и расширения научной проблематики археологии Бурятии от начала изучения «кочевых» культур железного века до охвата всех разделов археологической периодизации. Освещены связи и сотрудничество с зарубежными (монгольскими) коллегами, работы по прикладной науке. Ключевые слова: археология, региональный научный центр, академическая наука, история становления, особенности развития.

P. B. Konovalov THE 55TH ANNIVERSARY OF ARCHAEOLOGICAL STUDIES AT THE BURYAT SCIENTIFIC CENTER OF THE SIBERIAN BRANCH OF THE RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES (part I) The article describes the 55-year development path of the archaeological division at the Buryat Scientific Center of the Siberian Branch of the Russian Academy of Sciences, since the day first archaeologists were employed by the Buryat Complex Research Institute. The author provides personal surveys of professional activities of research fellows as they appeared at the Buryat Complex Research Institute, Buryat Institute of Social Sciences and Institute of Mongolian, Buddhist and Tibetan Studies. The article traces the history of the making and expansion of archaeological scientific problems in Buryatia from the early studies of the Iron Age nomadic cultures to all sections of archaeological periodization. Connections and cooperation with foreign (Mongolian) colleagues and applied sciences research are described. Keywords: archaeology, regional scientific center, academic science, history of the making, peculiarities of development.

Д

о сих пор деятельность археологов Бурятского научного центра СО РАН (БНЦ СО РАН) находила отражение лишь как частица в общих очерках истории археологических исследований Бурятии, Забайкалья и Сибири, экспедиций из центральных научных учреждений и местных ученых-краеведов дореволюционного и советского периодов. На

этом фоне важно выделить собственный путь археологов БНЦ, что, несомненно, представляет интерес для научной общественности. Персоналии Свою деятельность археологи Бурятского комплексного научно-исследо-

КОНОВАЛОВ Прокопий Батюрович – доктор исторических наук, старший научный сотрудник отдела истории и культуры Центральной Азии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: konpb@yandex.ru.

Археология. Этнография

10

вательского института (БКНИИ СО АН СССР) начали с 1960–1961 гг. В феврале 1960 г. в отдел истории и этнографии поступил на работу выпускник Иркутского госуниверситета П. Б. Коновалов. В марте того же года перешла в БКНИИ, в отдел зарубежного Востока, Е. А. Хамзина, закончившая Ленинградский госуниверситет и работавшая в республиканском краеведческом музее. Летом 1960 г. П. Б. Коновалов совершил свой первый «выход в поле» на земле Бурятской АССР. При этом объекты и цели исследования были подсказаны, как часто бывает у археологов, «сигналом с мест»: в институт поступило письмо от жителей колхоза им. Жданова Бичурского аймака о находке человеческого скелета в скалах и о наскальных рисунках. В этой поездке был обследован район левобережья р. Хилок от с. Малый Куналей до с. Еланское. Обнаружены ранее неизвестные памятники: 1) палеолитическая стоянка в пади Кирпичная у южного конца с. Бичура; 2) наскальные рисунки бронзового века в пади Ара-Киреть в местности Бэшэгтын байса, в 4–5 км юго-западнее с. Ара-Киреть; 3) смешанный могильник (керексуры и плиточные) в той же местности. Результаты (описания памятников) сразу же были опубликованы в «Этнографическом сборнике» БКНИИ [20, с. 144–147] . В продолжение того же полевого сезона была произведена археологическая разведка в системе рек Брянка, Челутай и Илька – притоков р. Уды. Обследованы дюнные стоянки с остатками культуры неолита, бронзового и железного веков. Материалы разведки также оперативно опубликованы в «Кратких сообщениях БКНИИ» [21, с. 84–91]. В 1961 г. состоялся первый выезд П. Б. Коновалова в Кяхтинский и Джидинский районы. Произошло значимое для будущих его работ на юге Бурятии знакомство с директором Кяхтинского музея Р. Ф. Тугутовым и с археологическими коллекциями этого музея. Р. Ф. Тугутов показал хуннский могильник Че-

Вестник БНЦ СО РАН

ремуховая падь, открытый в 1950 г. экспедицией А. П. Окладникова, раскопки которого были начаты Кяхтинским музеем в 1957 г. Затем он показал могильники Хужир Дэби и Хара Усу на р. Джиде, где собрали для музея подъемный материал на развеянных песках. Мной было сделано внешнее описание могил [19, № 4]. В 1962 г. по поручению А. П. Окладникова П. Б. Коноваловым были произведены раскопки неолитической стоянки у дер. Мухино близ Улан-Удэнского аэропорта. Материалы и отчет переданы А. П. Окладникову, экземпляр отчета сдан в Рукописный фонд БФ СО АН СССР, который впоследствии использовался в работах других авторов, касающихся этого памятника [23, № 3303]. Е. А. Хамзина, будучи сотрудником краеведческого музея (1951–1961 гг.), участвовала в Ангарской и Бурят-Монгольской экспедициях А. П. Окладникова (по Приангарью, Верхоленью, по Селенге от госграницы до устья) [I]. Кроме того, Е. А. Хамзина до прихода в БКНИИ участвовала в Байкальской археологической экспедиции М. П. Грязнова, которая начала раскопки Посольской неолитической стоянки в 1959 г.; продолжила исследования этого памятника в 1963/64 гг. уже в качестве сотрудника БКНИИ. В 1963–1964 гг. в связи с подъемом уровня воды и затопления берегов Байкала в результате строительства плотины гидроэлектростанции на Ангаре археологи Иркутска и Улан-Удэ проводили исследования побережий озера. На западной и северной сторонах Байкала – В. В. Свинин и Л. П. Хлобыстин [27; 28], по восточной стороне от дельты Селенги до устья Баргузина – отряд П. Б. Коновалова, зафиксировав серию местонахождений остатков культуры от неолита до железного века. Отряд Е. А. Хамзиной завершил раскопки Посольской стоянки [46] и провел обследование в Баргузинской долине, где обнаружил ряд разновременных памятников от неолита до средневековья, из которых средневековые древности и стали объектом даль-

Археология. Этнография

нейших исследований Е. А. Хамзиной [47]. В последующие годы определилось основное долгосрочное тематическое направление археологических исследований Института общественных наук Бурятского филиала СО АН СССР – изучение истории ранних и поздних кочевников Западного Забайкалья. Оно осуществлялось двумя экспедиционными отрядами: южным под руководством П. Б. Коновалова по исследованию хуннских памятников в Кяхтинском, Джидинском, Бичурском районах Бурятии (культура ранних кочевников) и северным под руководством Е. А. Хамзиной по исследованию памятников средневековья в Баргузинском, Курумканском, Прибайкальском, Иволгинском районах (культура тюркских и монгольских кочевников). П. Б. Коновалов поначалу провел разведку хуннских местонахождений Юго-Западного Забайкалья с целью выяснения состояния памятников, обновления и уточнения их топо- и картографических характеристик (по современной географической номенклатуре) [24], затем развернул многолетние (1963–1975 гг.) раскопки могильников в Ильмовой и Черемуховой падях вблизи г. Кяхты, в Дэрестуйском Култуке на левобережье Джиды, в Эдуе в междуречье Хилка и Чикоя. В результате был накоплен большой материал по погребальным памятникам, материальной и духовной культуре хунну, который опубликован в монографии «Хунну в Забайкалье» [26], что стало основой его кандидатской диссертации. В ней впервые на серийном систематизированном материале охарактеризованы погребально-обрядовый и предметно-инвентарный комплексы хуннской культуры, обсуждены вопросы культурно-исторических связей и хозяйственно-экономические аспекты жизнедеятельности хунну. Материалы раскопанного П. Б. Коноваловым так называемого «царского» кургана, из разряда элитных захоронений, в Ильмовой пади были изданы

11

Вестник БНЦ СО РАН

впоследствии отдельной книгой под названием «Княжеская усыпальница в Суджи (Ильмовая падь, Забайкалье)» [25]. Ранние раскопки больших царских / княжеских курганов хунну в Монголии дали немало вещественного материала. Однако недоставало подробностей об устройстве подобных монументальных сооружений, и новыми раскопками П. Б. Коновалова этот пробел был в какой-то степени восполнен. Е. А. Хамзиной в Баргузинской долине были открыты и раскопаны средневековые позднекочевнические могильники в Баянголе и Телятникове, материалы которых в совокупности с материалами Тапхарского могильника в Иволгинской долине составили основу ее кандидатской диссертации и опубликованной монографии [47]. Труд Е. А. Хамзиной стал первым монографическим исследованием средневековых могильников на территории Бурятии, в котором была предложена авторская периодизация и типология памятников, предпринята попытка дифференцировать их по принадлежности тюркоязычным и монголоязычным группам населения. В 1968 г. в Бурятию приехала выпускница Московского госуниверситета Л. Г. Ивашина, начав свою деятельность в Республиканском краеведческом музее им. М. Н. Хангалова. С 1973 г. Л. Г. Ивашина перешла на работу в Институт общественных наук БФ СО АН СССР. Объектом ее полевых работ стали древности восточных районов Бурятии – Еравнинского, Кижингинского, Хоринского [14; 16], ею открыто и исследовано более полутора десятков стоянок эпохи неолита и ранней бронзы: Хиагда, Харга, Кулькисон, раскопан разновременный могильник на холме Бухусан у оз. Исинга эпохи неолита и железного века [13]; в центральных районах исследованы поселения Мухино и Кибалино. Собранный материал исследован в кандидатской диссертации Л. Г. Ивашиной и издан в авторской монографии [15], в которой разработана периодизация памятников,

Археология. Этнография

12

освещена хозяйственная деятельность, быт, материальная и духовная культура населения той эпохи, посредством корреляции полученных материалов с культурами сопредельных областей Предбайкалья и Якутии, Восточного Забайкалья и Монголии охарактеризованы культурно-исторические связи и региональные особенности развития местных культур. Таким образом, с появлением третьего специалиста-археолога – Л. Г. Ивашиной хронологический диапазон исследований расширился до неолита и энеолита включительно. К середине 1970-х гг. по тематике «Ранние и поздние кочевники Забайкалья» были выполнены две монографические работы, посвященные поздней древности и средневековью, а ближе к концу 70-х гг. по теме «Неолит и энеолит» появилась монография, в которой дана периодизация эпохи и характеристика этапов развития культуры в лесостепной зоне Западного Забайкалья. Эти монографические труды явились начальными ступенями создания культурно-исторической схемы региональной археологии и высветили недостающие ее звенья, лакуны, которые предстояло заполнять. Таким образом, период 60-х – середины 70-х гг. можно классифицировать как первый этап деятельности археологической службы БНЦ. В 1976 г. в Бурятском институте общественных наук СО АН СССР (БИОН) впервые была создана археологическая тематическая группа под руководством П. Б. Коновалова (сначала в отделе истории, этнографии и археологии, затем в секторе этнографии и археологии), оформилась долгосрочная тематика исследований – «Бурятия в древности и средневековье». Тематическая группа работала как сектор археологии, а в период второй половины 70-х – начала 80-х гг. пополнилась новыми сотрудниками – С. В. Даниловым, А. В. Тиваненко, Н. В. Именохоевым, А. Д. Цыбиктаровым, А. П. Трифоновым. С. В. Данилов приобщился к полевой археологии еще школьником, после

Вестник БНЦ СО РАН

9-го класса, затем во время учебы в Бурятском государственном пединституте участвовал в экспедиции П. Б. Коновалова на раскопках хуннских некрополей Ильмовая падь и Черемуховая падь. В 1976 г. поступил в аспирантуру Института археологии (Москва), после окончания которой в 1981 г. был принят на работу в БИОН – ИМБТ СО РАН, где трудился до конца своих дней. С. В. Данилов проводил раскопки курганов-керексуров, плиточных могил, средневековых могил (Нижний Бургалтай, Балеевка, Пестерево, Кибалино и др.). С 1986 г. он приступил к исследованию раннемонгольских поселенческих памятников на территории Бурятии. Исследованные им остатки строений дворцового типа в Нарсатуе, так называемой Сутайской усадьбы в Тугнуйской долине и Темниковского поселения на р. Темник относятся к памятникам монгольского имперского периода [5, с. 137–145; 14, с. 21–25]. C тех пор тема поселения и города древних и средневековых кочевников становится основным направлением исследований С. В. Данилова. В 90-х гг. он осуществил раскопки на хуннском городище БаянУндэр на р. Джида. В 1992 г. в связи с уходом П. Б. Коновалова (по совместительству) в образованный Бурятский филиал Новосибирского госуниверситета С. В. Данилов принял руководство археологической группой. Позднее при преобразовании БИОН в ИМБТ и организации в нем отдела истории и культуры Центральной Азии археологическая группа была переименована в лабораторию археологии, а С. В. Данилов стал ее заведующим. С 1999 г. С. В. Данилов вместе с частью сотрудников лаборатории начал проводить экспедиционные исследования на территории Монголии в качестве соруководителя совместных международных российско-монгольских проектов по изучению киданьских и хуннских городищ и поселений. Им осуществлены раскопки киданьского городища Чинтолгой-балгас и хуннского городища

Археология. Этнография

Тэрэлжийн дɵрвɵлжин, раскопан также уникальный по устройству и находкам курган с подземным склепом времени Второго тюркского каганата в Заамар сомоне Центрального аймака Монголии, а результаты раскопок представлены в статьях и коллективных монографиях [33; 37; 55]. В 2010–2014 гг. под руководством С. В. Данилова и А. Очира осуществлялся российско-монгольский проект по составлению электронной карты древних городов и поселений Центральной Азии, завершение которого еще предстоит. В 1972–1975 гг. еще лаборантом БИОН и студентом-заочником Иркутского госуниверситета начал заниматься наскальными рисунками Бурятии А. В. Тиваненко, который в 1977–1981 гг. прошел аспирантуру в ИИФФ СО АН СССР, а в 1983 г. защитил диссертацию по теме «Древние жертвенные места Восточной Сибири (по археологическим материалам Предбайкалья и Забайкалья)». В 1984–1991 гг. он работал в группе археологии и продолжал исследования петроглифов и культовых святилищ древних обитателей Восточной Сибири (от эпохи камня до средневековья). А. В. Тиваненко удалось расширить географию памятников наскального искусства открытием новых (после монографических сводов А. П. Окладникова) местонахождений петроглифов в Восточных Саянах, на побережье Байкала и по р. Селенге [41]. Им был предложен опыт изучения петроглифов в увязке с идеей генезиса сакральных мест, свидетельством чему стали четыре монографии [40; 42–44]. А. Д. Цыбиктаров был принят на работу в БИОН в 1977 г. после окончания Томского госуниверситета и проработал три года, определив бронзовый век направлением своих исследований. В 1981–1990 гг. он работал в Кяхтинском краеведческом музее. Начав с изучения состояния и перспектив исследования памятников эпохи бронзы [48], он в дальнейшем посвятил себя исследованию бронзового века Забайкалья. А. Д. Цыбиктаров прошел аспирантуру Институ-

13

Вестник БНЦ СО РАН

та археологии в Москве и в 1989 г. защитил диссертацию по теме «Культура плиточных могил Забайкалья и Монголии». В 1990–1995 гг. судьба забросила его в Томскую область, а с 1996 г. Цыбиктаров работает на историческом факультете БГУ. Основными объектами его раскопок продолжают оставаться плиточные могилы и керексуры. Текущие результаты ученый публикует в статьях и тезисах, накопленный материал обобщается и исследуется им в монографии [51]. После издания книги по культуре плиточных могил А. Д. Цыбиктаров вплотную занялся раскопками керексуров, выяснением их генезиса, определением их места и роли в этнокультурном процессе эпохи бронзы Центральной Азии [52; 53]. В дальнейшем им осуществлено монографическое обобщение материалов по культурам энеолита и ранней бронзы Забайкалья и Монголии, в котором предлагается концепция культурно-исторического развития населения Центральной Азии на заре бронзового века [54]. И хотя последние результаты достигнуты Цыбиктаровым вне стен БНЦ, они все же лежат в активе деятельности по интеграции академической и вузовской науки. В 1978 г. А. В. Тиваненко и А. Д. Цыбиктаров были командированы на так называемые «новостроечные» исследования на северное побережье Байкала, в зону строительства Байкало-Амурской магистрали. Молодые археологи совершили рекогносцировочное обследование по маршруту с. Байкальское – г. Нижнеангарск, по долине р. Верхней Ангары до с. Уоян. Ими были открыто 16 новых памятников: 7 стоянок и 9 петроглифов [41, с. 154–155; 49, с. 17–19]. Еще одним районом, где проводились новостроечные исследования, был северо-восток Бурятии, зона проектирования Мокской ГЭС: в 1977–1981 гг. там провел плодотворные исследования недолго проработавший у нас выпускник ИГУ А. П. Трифонов. В неисследованном районе по Витиму и его притокам им было выявлено около 60 археологи-

Археология. Этнография

14

ческих местонахождений, из которых наиболее перспективные для исследований находятся в устьях рек Юмурчен, Каренга, Калакан, Калар, Бамбуйка, Муя и др. Стационарные раскопки А. П. Трифонов осуществил на многослойном поселении Нижняя Джилинда-�� I�� , где зафиксировано 6 культурных слоев – от раннего неолита до железного века, а также на стоянках Усть-Бамбуйка и УстьКаренга-III [3, с. 28–29; 29; 45, с. 29–31]. Эти исследования позволяют говорить о том, что долина Витима – своеобразный археологический район, чью древнюю культуру еще предстоит изучать. С середины 80-х гг. ряды археологов БНЦ пополнил студент Иркутского госуниверситета Б. Б. Дашибалов. Еще старшеклассником он принял участие в раскопках П. Б. Коновалова на «царском» кургане в Ильмовой пади. После окончания университета проработал два года (1984–1986 гг.) в БИОНе, где ему было определено направление исследований по средневековым культурам Байкальского региона. Во время прохождения аспирантуры и в дальнейшем в БИОН – ИМБТ он проводил целенаправленные исследования памятников Прибайкалья – на Ольхоне, в Приольхонье, Приангарье, Баргузинской и Тункинской долинах, концентрируя внимание на проблемах курумчинской культуры и курыканской проблемы. Им были осуществлены многолетние раскопки погребальных комплексов с использованием письменно-исторического и фольклорно-лингвистического материалов, выполнены оригинальные историко-этнологические исследования. В них он всесторонне разработал проблему курыканской культуры, ее этногенетические аспекты и этноисторическое наследие, о чем говорят сами названия его монографий [7–12]. В последние годы жизни Б. Б. Дашибалов проводил исследования на хуннском могильнике Ильмовая падь и на Иволгинском городище, материалы которых остаются пока необработанными.

Вестник БНЦ СО РАН

В 1986 г. в БИОН стажером-исследователем поступил А. И. Бураев, выпускник Новосибирского госуниверситета. Проработав два года, он был направлен на стажировку по палеоантропологии в МАЭ РАН, затем там же прошел аспирантуру у видного советского антрополога И. И. Гохмана, защитил кандидатскую диссертацию на тему «Антропология средневекового населения Прибайкалья и Забайкалья» (1993). С тех пор сотрудник БНЦ А. И. Бураев – единственный специалист по палеоантропологии на пространстве Восточной Сибири и Дальнего Востока, опубликовал две монографии по палеоантропологии древнего и средневекового населения Прибайкалья и Забайкалья [1; 2]. В начале 1990-х гг. в группу археологии пришли выпускники Иркутского госуниверситета В. И. Ташак и Л. В. Лбова, которые заполнили лакуну по изучению палеолита: исследованиями института теперь охвачены все основные периоды – от палеолита до средневековья. Общая тематика группы была обозначена как «Древние культуры Бурятии». Л. В. Лбова активно включилась в проблематику геоархеологических комплексов на материалах Забайкалья. В кандидатской диссертации (1994), посвященной Брянскому археологическому комплексу, она исследовала три крупных памятника начальной поры верхнего палеолита (Варварина гора, Каменка-А и Каменка-В), представляющие уникальные для Бурятии возможности комплексного палеоэкологического исследования, решения вопросов реконструкции среды обитания палеолитического человека. На локальной территории одного этого комплекса выявлены две различные культурные традиции одного хронологического периода. Дальнейшими исследованиями Лбовой в 1998–2001 гг. памятников Хотык среднепалеолитического возраста, Хотогой-Хабсагай, Ирэн-Хада и Санный мыс (Онинский геоархеологический район), Усть-Итанца, Ветрово и Бурдуково (Итанцинский комплекс, финально-па-

Археология. Этнография

леолитический) получены новые подтверждения сложного и динамического процесса становления и развития культуры человека современного физического типа. Эти материалы легли в основу докторской диссертации и монографии Л. В. Лбовой [34]. В 2000–2001 гг. ею совместно с Б. А. Базаровым проведено исследование геоархеологического объекта Засухино, известного в специальной литературе как опорный биостратиграфический разрез четвертичного периода в Прибайкалье [35]. Исследования палеолита В. И. Ташаком начаты в 1989 г. с окрестностей Усть-Кяхты, где начинались первые изыскания по каменному веку на территории Забайкалья. В ходе многолетних работ по р. Селенге была выявлена серия новых местонахождений каменного века как с поверхностным залеганием материала, так и с культурными горизонтами в геологических отложениях, определяемых как палеолитические и мезолитические. Стационарные раскопочные работы производились на стоянках Усть-Кяхта-16, Усть-Кяхта-17, Били [39]. Ряд палеолитических местонахождений обнаружены им на юго-востоке Бурятии – на правобережье Чикоя в отрогах Малханского хребта. В 1991 г. открыта стоянка, получившая название Подзвонкая – один из крупнейших памятников раннего этапа верхнего палеолита не только в рамках Бурятии. В результате девяти лет раскопок были получены тысячи каменных артефактов и остеологических материалов, позволивших реконструировать образ жизни древнего населения юга Бурятии, дать развернутую характеристику палеоэкологической обстановки в эпоху позднего плейстоцена. Материалы исследований Усть-Кяхтинского и Кударинского археологических районов вошли в диссертационное исследование В. И. Ташака «Палеолит и мезолит юга Бурятии» и позднее опубликованы [38; 39]. С 2000 г. В. И. Ташак начал исследования в долине рч. Алан, впадающей в

15

Вестник БНЦ СО РАН

р. Она – правый приток Уды. К настоящему времени здесь выявлено более полутора десятков палеолитических местонахождений, на трех из них – Хэнгэртын Скальная, Хэнгэртын Святилище, БарунАлан-1 – проведены стационарные работы [39]. Раскопки многослойного поселения Барун-Алан-1 позволили выдвинуть предположение о нескольких направлениях развития археологических культур в верхнем палеолите на территории западного Забайкалья. Наряду с материалами верхнего палеолита на склонах горы Хэнгэрэктэ обнаружены артефакты, характеризующие более раннюю эпоху – средний и нижний палеолит. С начала 2000-х гг. отряд археологов БНЦ пополнился выпускниками БГУ и ВСГАКИ. В ИМБТ пришли Н. В. Цыденова, А. И. Симухин, Д. А. Миягашев, в музей БНЦ – Б. А. Базаров, Е. Д. Жамбалтарова и Ю. Е. Антонова. Н. В. Цыденова – выпускница БГУ 1998 г., работала под руководством В. И. Ташака в его раскопках на памятниках Усть-Кяхта, Сухая падь, Подзвонкая и др. (палеолит, мезолит) Со временем начала самостоятельные полевые исследования по теме неолита. Разведка и раскопки обнаруженных ею памятников на территории Бурятии – это Красная Горка (неолит, ранняя бронза) в Еравнинском районе Бурятии; Муханские озера (неолит, средневековье) в Кижингиском районе; Ярцы Байкальские (неолит); Кибалино (неолит) в Иволгинском районе. С иркутскими коллегами она участвовала в раскопках многослойного поселения Усть-Хайта и Усть-Кеуль в Приангарье. В 2007–2008 гг. Н. В. Цыденова участвовала в раскопках хуннского городища Тэрэлжийн дɵрвɵлжин в Монголии [6], в 2011–2013 гг. провела совместные с монгольскими коллегами (рук-ль проф. Д. Тумэн) раскопки на поселении Тогоотын гол (неолит и бронзовый век). В 2015 г. прошла стажировку в Токийском университете (под руководством проф. Сато Хироюки), приняла участие в исследовании памятников на о-ве. Хоккайдо

Археология. Этнография

16

(палеолит, ранний бронзовый век). Н. В. Цыденовой подготовлена диссертация на тему «Неолит – ранний бронзовый век Западного Забайкалья (по материалам поселенческих комплексов)». Е. Д. Жамбалтарова в студенческие годы участвовала в полевых работах экспедиции Л. В. Лбовой, в раскопках Фофановского могильника (неолит, ранняя бронза) под руководством В. П. Конева. В 2003–2005 гг. прошла аспирантуру в ИМБТ под руководством Л. В. Лбовой, выполнила и защитила кандидатскую диссертацию по теме «Погребальные обряды населения Забайкалья в эпоху неолита – раннего бронзового века (опыт семантического исследования)». В развитие этой темы позднее была издана коллективная монография, в которой исследованы материалы погребальных комплексов Забайкалья и сопредельной Северной Монголии, применен структурно-семиотический подход изучения архетипов первобытной культуры охотников и рыболовов [36]. С 2006 г. Е. Ж. Жамбалтарова работает в музее БНЦ, продолжает раскопки Фофановского могильника. Б. А. Базаров включился в полевую археологию на раскопках Л. В. Лбовой и В. П. Конева (ВСГАКИ) также в студенческие годы. В 1997–1999 гг. работал в музее БНЦ. В 1999–2002 гг. прошел аспирантуру в ИМБТ под руководством Лбовой, в 2003–2007 гг. работал по теме палеолита [Там же]. В 2007–2008 гг. под руководством С. В. Данилова участвовал в раскопках городища Тэрэлжийн в Монголии. С 2008 по 2014 г. Б. А. Базаров работал в Научно-производственном центре охраны памятников Министерства культуры Республики Бурятия, а с 2014 г. вновь принят на работу в БНЦ и включен в исследования по тематике культур железного века – хуннского и постхуннского периодов. Из ВСГАКИ в БНЦ пришел и А. И. Симухин, пройдя практику полевых работ в раскопках Л. В. Лбовой. В 2003– 2006 гг. прошел аспирантуру в ИМБТ,

Вестник БНЦ СО РАН

под руководством Л. В. Лбовой выполнил и защитил кандидатскую диссертацию на тему «Технологические традиции в производстве изделий из цветного металла в Забайкалье (II тыс. до н. э. – XIX в.)». В 2007–2008 гг. участвовал также в раскопках хуннского городища Тэрэлжийн [6], с 2011 г. включился в тематику совместных монголо-бурятских проектов под руководством С. В. Данилова и А. Очира по составлению карты городов и поселений древних и средневековых кочевников. Сегодня он продолжает свои исследования по технологии обработки «археологической» бронзы. Д. А. Миягашев – выпускник Восточного факультета БГУ 2007 г. Во время учебы прошел школу полевой археологии на раскопках Б. Б. Дашибалова, под руководством которого в 2008–2011 гг. обучался в аспирантуре ИМБТ СО РАН. Кандидатскую диссертацию защитил по теме «Миграции в древней истории Хакасии: историография исследований» (2011). В 2010–2012 гг. работал в Этнографическом музее народов Забайкалья; в 2012–2014 гг. – в Научно-производственном центре охраны памятников Министерства культуры РБ; в 2014 г. принят в ИМБТ СО РАН, где включен в тематику поселенческих комплексов ранних и поздних кочевников. Ю. Е. Антонова – выпускница Восточного факультета БГУ 2007 г. Во время учебы прошла школу полевой археологии в раскопках В. И. Ташака на палеолитических памятниках Подзвонкая и Барун-Алан. В 2008–2011 гг. училась в аспирантуре ИМБТ СО РАН под его же руководством. В настоящее время работает в музее БНЦ, продолжает работу по теме палеолита. Таким образом, середина 70-х – конец 90-х гг. – это второй период деятельности археологической службы, когда диапазон исследований раширился в работах Л. В. Лбовой и В. И. Ташака от средневековья до палеолита включительно. В этот период по наскальным рисункам, памятникам широкого вре-

Археология. Этнография

менного диапазона от каменного века до средневековья выполнены интересные исследования, вносящие новые представления о семантике петроглифов и их связи с культовыми святилищами (А. В. Тиваненко). По периоду бронзового века произведены раскопки плиточных могил в Ацае, Кибалино, Пестерево, Бильчире, Улзыте и Чулутах, курганов-керексуров в Нижнем Бургалтае, Подлопатках и Балеевке. А. Д. Цыбиктаровым всесторонне обоснована и существенно изменена датировка культуры плиточных могил карасукско-раннескифским временем [51]. В плиточных могилах в Ацае на Гусином озере, раскопанных П. Б. Коноваловым, обнаружены случаи разноуровневого ярусного расположения костяков, из которых нижнее захоронения – в традиционной, лежа на спине с вытянутыми ногами, позе, а верхние – на боку со скорченными ногами [31, с. 89–93]. Этому факту А. Д. Цыбиктаров придал особое значение, предположив, что верхние костяки в яме, уложенные в необычной для культуры плиточных могил позе, возможно, принадлежат представителям нового населения, сменившего предшественников на этой территории, иными словами, представителям новой культуры [51, с. 107–113]. Новыми раскопками керексуров в них выявлен разновременный материал (керамика, бронзовые и железные вещи от эпохи бронзы до средневековья), который дал основание для пересмотра спорного вопроса о датировке и культурной принадлежности этих памятников. До наших раскопок в археологической литературе по Бурятии была в ходу (с подачи А. П. Окладникова) версия о средневековой датировке курганов-керексуров. Новыми раскопками удалось подтвердить их более раннюю датировку – бронзовым веком. Особое внимание было уделено выяснению конструкции сооружений плиточных могил и керексуров, хроностратиграфическому соотношению этих выдающихся памятников древней истории Центральной Азии. Новые матери-

17

Вестник БНЦ СО РАН

алы были опубликованы в специальном тематическом сборнике «Памятники эпохи палеометалла в Забайкалье» (1988), где авторами представлены статьи С. В. Данилова [30], П. Б. Коновалова [32], А. Д. Цыбиктарова [50]. Монографические исследования по бронзовому веку осуществлены в трудах А. Д. Цыбиктарова [51; 53]. По хуннской теме были обнаружены новые памятники – поселенческо- погребальные комплексы в Енхоре на р. Джиде, в Баргае на р. Селенге [22], могильники Озерное и Улзыт в долине р. Чикой [49]. По памятникам хунну следует выделить исследование С. В. Данилова на городище Баин-Ундэр. Размером 70х70 м, укреплено со всех сторон валом и рвом, с входом с южной стороны, имеет еще и внешний вал в отрыве от внутреннего. Внутри городища раскопаны два жилища, одно из них – столбовой конструкции с отопительной системой типа кан с очагом и дымоходом, т. е. типично хуннское сооружение. На раскопанной площади пока не обнаружено следов производственной деятельности. Это обстоятельство в согласии с малым размером городища наводит на мысль о возможно иной, нежели Иволгинское городище и Дуренское поселение, функции этого сооружения типа крепости [4]. Тем не менее это лишь предварительные выводы, необходимо продолжение раскопок. Объектом раскопок археологической группы в этот период стали средневековые памятники, по которым продолжалось накопление материалов. П. Б. Коновалов, Н. В. Именохоев и С. В. Данилов провели серию как совместных, так и индивидуальных раскопок. Раскапывались могильники близ дер. Кибалино, в Дэрестуйском Култуке, пади Подчерной близ с. Усть-Кяхта, около с. Енхор (р. Джида), на горе Хойцегор около с. Бичура, вблизи с. Каленово и др. Большинство раскопанных захоронений датируется в широких хронологических рамках VII–XIV вв., эпохой Уйгурского и Кыргызского каганатов, Киданьской и Монгольской импе-

Археология. Этнография

18

рий [17; 18; 30]. Дальнейшая разработка темы погребальных комплексов средневековья была поручена Н. В. Именохоеву. Публикации Н. В. Именохоева, где выдвигается тезис о раннемонгольской археологической культуре, пользуются пристальным вниманием исследователей средневековых культур региона ввиду недостаточной, с их точки зрения, аргументированности. Этот спорный на сегодняшний день момент еще предстоит разрешить – разработать гипотезу ранне-

Вестник БНЦ СО РАН

монгольской археологической культуры и обеспечить ее обширной фактологией, монографическими обобщениями. Новым этапом деятельности археологов БНЦ следует назвать период приблизительно с рубежа второго-третьего тысячелетий. Основным признаком, или критерием, выделения нового этапа является выход на внешние связи и сотрудничество с зарубежными партнерами, начатыми С. В. Даниловым. (Продолжение следует)

Примечания I. Из материалов этой экспедиции Хамзиной принадлежит авторская публикация неолитического погребения в местности Новая Шишковка [46, с. 127–130]. Источники и литература 1. Бураев А. И. Антропология Прибайкалья и Забайкалья (древность и средневековье). – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2006. – 128 с. 2. Бураев А. И. Средневековое население Прибайкалья и Забайкалья по данным краниологии. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2000. – 211 с. 3. Ветров В. М., Трифонов А. П. Новые данные по археологии верхней части долины Витима // Археология и этнография Восточной Сибири: тез. докл. регион. конф. – Иркутск: Изд-во ИГУ, 1978. – С. 28–29. 4. Данилов С. В. Города в кочевых обществах Центральной Азии. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2004. – 202 с. 5. Данилов С. В. Средневековые поселения Западного Забайкалья // Археологические памятники эпохи средневековья в Бурятии и Монголии. – Новосибирск: Изд-во СО РАН, 1992. – С. 136–144. 6. Данилов С. В., Симухин А. И., Цыденова Н. В. Черепица из хуннского городища Тэрэлжин Дэрвэлжин // Хунну: археология, происхождение культуры, этническая история. – УланУдэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2011. – С. 30–50. 7. Дашибалов Б. Б. Истоки. От древних хори-монголов к бурятам: очерки. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2003. – 124 с. 8. Дашибалов Б. Б. Археологические памятники курыкан и хори. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1995. – 189 с. 9. Дашибалов Б. Б. Байкальская Сибирь в средние века. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 1997. – 65 с. 10. Дашибалов Б. Б. Древности хори-монголов: хунно-сяньбийское наследие Байкальской Сибири. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2011. – 172 с. 11. Дашибалов Б. Б. На тюрко-монгольском пограничье (Этнокультурные процессы в Юго-Восточной Сибири в средние века). – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2005. – 201 с. 12. Дашибалов Б. Б. Погребальные памятники и обряды позднего средневековья Прибайкалья как источник по этногенезу бурят // Этнокультурные процессы в Юго-Восточной Сибири в средние века. – Новосибирск, 1989. – С. 184–190. 13. Ивашина Л. Г. Новые материалы по археологии бронзового века Забайкалья. – Известия Сиб. отд. АН СССР. Сер.общ. наук. – 1975. – № 1. – С. 101.

Археология. Этнография

19

Вестник БНЦ СО РАН

Ивашина Л. Г. Материалы к археологии Еравнинской котловины Бурятской АССР // Этногр. сб. Вып. 6. – Улан-Удэ, 1974. – С. 177–197.
Ивашина Л. Г. Неолит и энеолит лесостепной зоны Бурятии. – Новосибирск: Наука,
– 155 с.
Ивашина Л. Г. Раскопки в районе Еравнинских озер // Археологические открытия 1973 года. – М., 1974.
Именохоев Н. В. К вопросу о культуре ранних монголов (по данным археологии) // Этнокультурные процессы в Юго-Восточной Сибири в средние века. – Улан-Удэ, 1989. – С. 55–62.
Именохоев Н. В. Средневековой могильник у с. Енхор на р. Джиде // Памятники палеометалла в Забайкалье. – Улан-Удэ, 1988. – С. 108–129.
Коновалов П. Б. Полевые дневники № 4, 26, 27 // Личный архив.
Коновалов П. Б. Археологические памятники в долине реки Хилок // Этнографический сборник. Вып. 2. – Улан-Удэ, 1961. – С. 144–148.
Коновалов П. Б. К вопросу о дюнных стоянках Забайкалья (по материалам археологической разведки на территории Заиграевского аймака Бурятской АССР) // Краткие сообщения БКНИИ СО АН СССР. Вып. 4. Сер. ист.- филол. – Улан-Удэ, 1962. – С. 84–91.
Коновалов П. Б. Отчет о полевых исследованиях 1981 года // Архив лаборатории археологии БИОН БФ СО АН СССР.
Коновалов П. Б. Отчет о раскопках неолитической стоянки Мухино близ г. Улан-Удэ, 1962 // Рукописный фонд БФ СО АН СССР. № 3303.
Коновалов П. Б. По следам Ю. Д. Талько-Грынцевича (археологическая разведка хуннских погребений в Южном Забайкалье) // Труды БИОН. Вып. 12. Сер. востоковедение. – Улан-Удэ, 1969. – С. 156–168.
Коновалов П. Б. Усыпальница хуннского князя в Суджи (Ильмовая падь, Забайкалье). – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2008. – 98 с.
Коновалов П. Б. Хунну в Забайкалье (погребальные памятники). – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1976. – 248 с.
Коновалов П. Б., Свинин В. В., Хамзина Е. А., Хлобыстин Л. П. Отчет об археологических исследованиях на Байкале. 1963–1964 // Архив БИОН БФ СО АН СССР.
Свинин В. В. Археологические исследования на северном побережье озера Байкал в 1963 и 1965 гг. // Отчеты археологических экспедиций за 1963–1965 годы. – Иркутск, 1966. – С. 50–69.
Трифонов А. П. Отчеты в Архиве Лаборатории археологии ИМБТ СО РАН.
Коновалов П. Б., Данилов С. В. Средневековые погребения в Кибалино // Новое в археологии Забайкалья. – Новосибирск: Наука, 1981. – С. 64–72.
Коновалов П. Б., Свинин В. В., Зайцев М. А. Могильник Ацай II и некоторые вопросы изучения плиточных могил Прибайкалья // По следам древних культур Забайкалья. – Новосибирск: Наука, 1983.
Коновалов П. Б., Данилов С. В. К изучению плиточных могил Забайкалья и Монголии // Памятники эпохи палеометалла в Забайкалье. – Улан-Удэ, 1988. – С. 27–39.
Крадин Н. Н., Ивлиев А. Л., Очир А., Данилов С. В. и др. Киданьский город Чинтолгойбалгас. – М.: Наука, ГРВЛ, 2011.
Лбова Л. В. Палеолит северной зоны Западного Забайкалья. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2000. –240 с.
Лбова Л. В. и др. Геоархеологические комплексы эпохи палеолита Западного Забайкалья и Юго-Восточного Прибайкалья // Природная среда и человек в неоплейстоцене (Западное Забайкалье и Юго-Восточное Прибайкалье). – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2003.
Лбова Л. В., Жамбалтарова Е. Д., Конев В. П. Погребальные комплексы неолита – раннего бронзового века Забайкалья (формирование архетипов первобытной культуры) – Новосибирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО РАН, 2008. – 247 с.
Очир А., Крадин Н. Н., Ивлиев А. Л., Данилов С. В. и др. Археологические исследования на городище Чинтолгой. – Улаанбаатар, 2008. – 173 c. (на монг. и рус. яз.).
Ташак В. И. Археологические памятники среднего палеолита Западного Забайкалья // Известия лаборатории древних технологий. Вып. 2. – Иркутск: Изд-во ИГТУ, 2004.

Археология. Этнография

20

Вестник БНЦ СО РАН

Ташак В. И. Палеолитические и мезолитические памятники Усть-Кяхты. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2005. – 128 с.
Тиваненко А. В. Древние культовые святилища – новый тип археологических памятников Забайкалья // Древние культуры Сибири и Тихоокеанского бассейна. – Новосибирск: Наука, 1979.
Тиваненко А. В. Петроглифы побережья оз. Байкал // Древнее Забайкалье и его культурные связи. – Новосибирск: Наука СО РАН, 1985. – С. 154–161.
Тиваненко А. В. Древние святилища Восточной Сибири в эпоху камня и бронзы. – Новосибирск: Наука СО РАН, 1989. – 201 с.
Тиваненко А. В. Древнее наскальное искусство Бурятии. – Новосибирск: Наука, 1990. – 208 с.
Тиваненко А. В. Древние святилища Восточной Сибири в эпоху раннего средневековья. – Новосибирск: Наука СО, 1994. – 144 с.
Трифонов А. П. Многослойные археологические памятники Нижняя Джилинда-I и II. // Отчетная науч.-теор. конф. «Археология, этнография, источниковедение»: тез. докл. – Иркутск 1979. – С. 29–31.
Хамзина Е. А. Неолитическое погребение с Новой Шишковки // Археологический сборник I. – Улан-Удэ, 1959. – С. 127–130.
Хамзина Е. А. Археологические памятники Западного Забайкалья (Поздние кочевники). – Улан-Удэ, 1970. – С. 234–244.
Цыбиктаров А. Д. Бронзовый век Западного Забайкалья // Новое в археологии Забайкалья. – Новосибирск: Наука СО РАН, 1981. – С. 57–64.
Цыбиктаров А. Д. Новые материалы по хунну Южного Забайкалья // Археологические и этнографические исследования в Восточной Сибири (итоги и перспективы): тез. докл. науч. конф. – Иркутск: ИГУ, 1986. – С. 133–135.
Цыбиктаров А. Д. О конструкции погребальных сооружений культуры плиточных могил // Памятники эпохи палеометалла в Забайкалье. – Улан-Удэ, 1988. – С. 40–60.
Цыбиктаров А. Д. Культура плиточных могил Монголии и Забайкалья. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 1998. – 286 с.
Цыбиктаров А. Д. Плиточные могилы и херексуры Южной Бурятии в свете изучения некоторых проблем бронзового века Центральной Азии // Палеоэкология человека Байкальской Азии. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1999. – С. 65–77.
Цыбиктаров А. Д. Центральная Азия в эпоху бронзы и раннего железа (проблемы этнокультурной истории Монголии и Южного Забайкалья сер. II – первой пол. I тыс. до н. э.) // Археология, этнография и антропология Евразии. – 2003. – №1.
Цыбиктаров А. Д. Центральная Азия на заре бронзового века (конец �� III�� – первая половина II тыс. до н. э.). – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2006. – 236 с.
Очир А., Данилов С. В., Эрдэнэболд Л., Цэрэндорж Ц. Эртний нуудэлчдийн бунхант булшны малтлага, судалгаа. – Улаанбаатар, 2013. – 164 с.

УДК 39 ББК 63.5(2)

С. Б. Миягашева КУЗНЕЧНЫЕ ОБРЯДЫ БУРЯТ: ТРАДИЦИОННЫЕ И СОВРЕМЕННЫЕ АСПЕКТЫ Представлено описание обрядов кузнечного ремесла с целью исследования его траМИЯГАШЕВА Суржана Борисовна – кандидат исторических наук, научный сотрудник Центра восточных рукописей и ксилографов Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: surjana@ yandex.ru.

Археология. Этнография

21

Вестник БНЦ СО РАН

диционных категорий и выявления современных форм. По материалам этнографических исследований составлен комплекс, свидетельствующий о большом разнообразии кузнечного культа в рамках этнической традиции бурят. Проанализирована бытовая и храмовая обрядность с целью проследить историческую динамику трансформации кузнечного обряда. Ключевые слова: кузнечный культ, родовые обряды дарха тахиха, гении-покровители кузнецов, хурал Дамдин дорлиг.

S. B. Miyagasheva THE BURYAT BLACKSMITH RITUALS: TRADITIONAL AND CONTEMPORARY ASPECTS This work presents a description of blacksmith’s craft rituals and aims at studying their traditional categories and exposing the contemporary forms. Field ethnographical research materials formed a complex, which testifies to a considerable diversity of blacksmith cult in the frameworks of Buryat ethnic tradition. Everyday and temple ritualism was analyzed in order to trace the historical dynamics of the blacksmith ritual’s transformations. Keywords: blacksmith cult, clan rituals darkha takhikha, guardian genius of blacksmiths, Damdin dorlig khural.

К

узнечное ремесло у бурят имеет длительную историю и многовековые традиции. Вместе с началом применения металла одновременно происходило формирование кузнечного культа, включавшего в себя почитание мастера, инструментария, кузницы и изделий из железа. По представлениям бурят, искусство ковки и сами кузнечные инструменты были даны свыше тэнгриями, поэтому кузнецы занимали особое положение, считались и знахарями, и мудрецами. Их ремесло пользовалось в народе большим уважением, а сами они почитались наравне с шаманами, соперничали с ними и даже иногда их побеждали [16]. Считалось, что мастер-умелец, который имеет дело с огнем и железом, обладает магической силой, поэтому кузнецы входили в избранную элиту, даже сам термин «дархан» имел смысл «вождь рода, предводитель, военачальник, жрец» [6]. В зависимости от специализации и использования металла дарханы делились на мунгэншэ дарханууд – мастера по обработке серебра и тумэрши дарханууд – по обработке железа. Кузнецы изготавливали вооружение для воинов, орудия охоты,

топоры, ножи, котлы, принадлежности для конской сбруи, различные украшения из серебра, предметы, необходимые для домашнего обихода, всевозможные атрибуты к шаманскому костюму. С наступлением индустриализации ручное производство сменилось фабричным поточным, и профессия кузнеца приобрела промышленный характер. Современные кузнецы занимаются, как правило, изготовлением эксклюзивных ювелирных изделий и скульптур, а также ручной художественной ковкой. Большое количество одинаковых фасонных изделий часто изготавливают с помощью штамповки (горячей или холодной). Если в старину основным местом работы была кузница, то теперь в результате индустриализации многие кузнецы работают в цехах предприятий. Часто в кузнечных цехах и кузницах работают бригадой, состав которой зависит от видов работ и применяемого оборудования. Изменился и стандартный набор кузнечных инструментов, например, при ручной ковке современный кузнец использует механический молотобойник. Кузнечные специальности, такие как «технология обработки

Археология. Этнография

22

металлов давлением», «кузнец на молотах и прессах», «кузнец-штамповщик», «художественная обработка металлов», стали доступны любому, им можно обучиться в высших учебных заведениях и колледжах. Мастера ювелирных изделий работают преимущественно в одиночку, изредка кооперируясь в мастерские. Учитывая сакральный характер кузнечного ремесла и довольно сложное представление архетипа кузнеца-дархана у бурят, вызывает интерес состояние кузнечного ремесла в современных условиях. В традиционном бурятском обществе становление человека как кузнеца имело ряд условностей, важнейшей из которых являлось наличие наследственного кузнечного дара дархан удха. Считалось, что чем больше у кузнеца было предков-кузнецов, тем он был могущественнее. Если человек, не имеющий кузнечного происхождения, решит заниматься данным видом ремесла, то заяны его наказывают: он или умирает, или в его семье случается несчастье [16]. За определением «кузнечного» происхождения дархан удха обращались преимущественно к старикам, родственникам, знатокам истории своего края, а чаще всего приглашали шамана или ламу [1]. В зависимости от того, кем считалось переданным кузнечное мастерство – западными или восточными тэнгриями, кузнецы, так же как и шаманы, делились на черных и белых. Тех, кто унаследовал удха от западных 55 тэнгэринов, называют Божинтой сагаан дархан удха. Кузнецы, имеющие свое предназначение от восточных 44 тэнгэринов, называются хара дархашуул. Если кузнец имел происхождение от белых кузнецов, он мог заниматься ювелирным искусством, если он происходил от черных кузнецов, то работал с черным металлом. Однако у кудинских бурят Предбайкалья для того, чтобы быть кузнецом, необходимо иметь удха обязательно от белого кузнечного тэнгрия, без этого быть кузнецом нельзя. В случае если кто-то желает быть кузнецом без этого права, то он брызгает черным кузнечным божествам

Вестник БНЦ СО РАН

и может заняться кузнечным ремеслом. Для кузниц подобных кузнецов особых строгих запретов не существует. Про таких кузнецов говорят нохое дархад – «собачьи кузнецы» [12]. Как считает Н. Б. Дашиева, данное сообщение позволяет предполагать, что кузнечное ремесло как семейно-родовая наследственность представляется в связи с кузнечными родами белого цикла [10]. В современном обществе наследственная передача кузнечного дара – дархан удха – не является приоритетным условием. Любой человек, обладающий талантом, может выучиться на ювелира, кузнеца и работать со всеми видами металла. Приветствуется, если в роду имелись потомственные кузнецы. Тенденции меняющегося мира определили возникновение традиции передачи ремесленного опыта путем ученичества, когда опытные мастера обучают своему ремеслу учеников. Не проводится и обряд посвящения в кузнецы, хотя в старину этот ритуальный обычай имел огромное значение и проводился по-особому. Ученик должен был основательно подготовиться к основному действию, и одним из обязательных условий посвящения в мастера было умение раскидывать искристую окалину с нагретого до белого каления железа – шэрээдэхэ хаяха. Посвящаемый в кузнецы голой ладонью сгонял с поверхности нагретого железа мерцающий от высокой температуры нагар, что считалось священным таинством дарханского удха [13]. Практикующие кузнецы-ремесленники отмечают, что подобные ритуальные практики давно утратили смысл и не используются в профессиональных сообществах. В настоящее время человек, выбравший кузнечество своей профессией, ограничивается проведением обряда почитания места пребывания духов умерших предковкузнецов. На месте нахождения старинной кузницы будущий кузнец проводит моление, в котором участвуют близкие родственники. Коллективное моление направлено на обращение к предку-куз-

Археология. Этнография

нецу о принятии новоявленного мастера, просьбу охранять и оказывать ему помощь. Устанавливается коновязь – сэргэ, которая олицетворяет связь поколений, приглашается лама для чтения молитв. Подношения проводятся в основном молочными продуктами, водкой, изредка мясными блюдами. Даром кузнечного ремесла мог обладать полностью какой-нибудь род – этот дар передавался по наследству, из поколения в поколение; им обладали такие роды, как галзут, баяндай, шоно и др. Семьи, в которых предки были кузнецами, должны были совершать религиозные обряды, связанные с почитанием кузницы, духов предков, иначе всех представителей семьи могло постигнуть несчастье [6]. В старину буряты ежегодно, преимущественно в весеннее время, проводили полагающиеся тайлганы, на которых присутствовали все желающие одноулусники. Мероприятия носили массовый характер и проводились в целях призывания удачи и благополучия, а также для умилостивления духов-предков. Помимо тайлганов устраивались ритуальные ковки. В Боханском районе братья Хабтариевы в специально отведенной «священной» кузнице проводили обряд посвящения в кузнецы и устраивали каждую весну ритуальные ковки. Они ковали на каменной наковальне, которая якобы была спущена с неба их предком – самим Божинтоем, покровителем «белых» кузнецов. Братья-кузнецы приносили жертвоприношение – хурай молочной водкой и продуктами. Для этого они втроем ковали железо, накаливали его добела, затем старший брал железо голыми руками и лизал его, проводил по нему пальцами и нагар разбрасывал во все стороны. Во время камлания они призывали Божинтоя и его детей, обращались к ним с мольбой о даровании счастья, богатства, чадородия, умножения скота и табунов [4]. В настоящее время набирает популярность родовой обряд поклонения кузнечным предкам, называемый дарха та-

23

Вестник БНЦ СО РАН

хиха. Основной целью этого обряда является прошение защиты и процветания рода. Для этого согласуется дата обряда, основные действия связаны с кузнечным инструментом, который приносит с собой наследник кузнеца. На обряде присутствуют и мужчины, и женщины, однако в обрядовых действиях принимают участие только мужчины. Ключевыми предметами являются наковальня и молоток. К наковальне привязывают ленточки – сэмэлгэ по количеству членов семьи. Во время обряда ведущий – старейшина рода или шаман читает воззвания, и каждый из мужчин стучит по наковальне, затем они выходят по очереди на улицу и проводят обряд хаялга или дуhаалга – разбрызгивают водку по четырем сторонам света. Однако право брызгать молоко и водку на огонь предоставляется только ведущему. В завершение праздника все садятся за трапезу [11]. В кузнечных обрядах отмечено две формы – профессиональная и семейно-родовая, что доказывает широкий и общеколлективный мотив кузнечного культа. Каждый бурятский дархан обязан был уметь произносить соответствующие случаю священные призывания, звать на помощь своих духов-хранителей, обращаться к ним, очищать инструменты от влияния злых сил. Согласно религиозным верованиям, искусство ковки и сами кузнечные инструменты даны свыше небожителями. Основными инструментами кузнецов являлись молот, клещи и меха – непременные атрибуты первых легендарных кузнецов, спустившихся, по преданию, с неба на вершину Мундарга в Тункинских горах: «… в правой руке держали клещи. Величиною с луг меха на спине повесив» [16]. Кузнечные инструменты следовало очищать и почитать и в обязательном порядке «оживлять». Агинские мастера в обряде «оживления» кузнечных инструментов обмазывали их кровью и жиром жертвенного барана [2]. Особенно важно было проводить такую церемонию после длительного перерыва в работе или если

Археология. Этнография

24

инструменты долгое время не использовались. Современные кузнецы ограничивают ритуальные процессы тем, что окропляют инструментарий водкой или молоком, возжигают в помещении благовония, угощают огонь, кидая в горнило конфеты и печенье, брызгают молоком или свежезаваренным чаем, предварительно постучав молотком по наковальне. Ритуальные действия проводятся преимущественно накануне праздника Белого месяца Сагаалган, а также 9 и 19 числа по лунному календарю. Во время проведения ритуальных кузнечных обрядов призывали гениевхранителей, которых насчитывается свыше десяти – по локальным группам бурят. По представлениям западных бурят считалось, что первый кузнец на земле Божинтой был сыном Эсэгэ Малаан тэнгри, внуком главы западных добрых божеств Хан Хюрмаста тэнгри, спустился в срединный мир со своими девятерыми сыновьями и одной дочерью. Они были наделены всем необходимым инструментарием и умением, обладали высоким искусством ковки, научив своей профессии бурят и передав им в вечное наследство дар кузнечного мастерства [13]. По мифу сыны Божинтоя, научив земных людей кузнечному ремеслу, возвратились на небо, а их сестра была выдана замуж за семерых сыновей черного небесного кузнеца Хожироя, спущенных Восточными черными тэнгриями на землю после сыновей Божинтоя (белых кузнецов). Семеро сыновей Хожироя стали первыми кузнецами черного цикла, находившимися под покровительством Восточных черных тэнгриев [10]. Здесь прослеживается первичный цикл происхождения белых кузнецов и появления черных. Вот имена белых (светлых) небесных кузнецов: Божинтой – отец, его дети – дочь Эйлик Мулик и девять сыновей: Бужир дархан – дух-хозяин горна, Бажир дархан – духхозяин молота, Аян дархан – дух-хозяин клещей, Хур дархан – дух-хозяин мехов, Хурбакша дархан – дух-хозяин напильника, Сутал дархан – дух-хозяин долота,

Вестник БНЦ СО РАН

Дуйран дархан – дух-хозяин наковальни, Салмин дархан – дух-хозяин белого обряда (очищения), Тарим дархан – духхозяин заклинаний [14]. Кудинские буряты главой кузнецов считают сына неба Заян-Сагаан-Тэнгри Бохо Муя, который, по преданиям, изобрел технологию плавления ковкого железа [16]. Балаганские буряты к первому главному кузнецу относили Дадага харадархана, руководившего 73 младшими хара-дарханами. Тункинские и закаменские буряты считали, что западные кузнецы во главе с Дархан-тэнгри спустились с неба на землю и обучили своему искусству людей на горе Тэбхэр в Восточных Саянах. Они проводили обряды почитания покровителю Дархан-тэнгри и в качестве жертвенного животного сэтэр определяли козла желтоватой масти [6]. У хоринских бурят кузнечным делом ведал представитель восточных тэнгриев Дархан Гужир-тэнгри, по своим функциям это божество представляется Высшим тэнгри, он глава 99 тэнгриев, создатель всего сущего. У агинских бурят этот гений-хранитель называется Тумурши дархан ноен, который имеет многочисленную свиту из 99 кузнецов, 77 раздувающих меха, затем «хозяев» клещей, долота, наковальни, горна. Один раз в год восточные буряты ему и его спутникам совершали жертвоприношение бараном черной масти. Кости барана сжигали, а «освященное» мясо – далга приносили в кузницу. Варили саламат, кропили архи. Наличие столь обширного пантеона мотивировалось тем, что кузнечный культ имел широкое распространение и предполагал столь широкое деление. Первоначально все подношения и молебны в честь гениев-хранителей проводились по шаманистским обрядам. Ритуальной частью управляли преимущественно сами кузнецы, обходясь без присутствия шаманов. С приходом в Бурятию буддизма шаманистские подношения были заменены ламаистскими молениями. Дархан Гу-

Археология. Этнография

жир-тэнгри стал именоваться Махакала Дархан Гужир-тэнгри или Дархан хара Махакала Маха эзы эхэ хатан – кузнец Черный Махакала. Покровитель кузнецов Дархан-тэнгри был включен в пантеон буддийских божеств как Дамдиндорлиг/сахюусан. Дамдин представляет собой божество из буддийского пантеона, это один из почитаемых в ламаизме тибетских царей. Он считается принадлежащим к разряду гневных божеств, принявшим буддийские обеты от Падмасамбхавы, когда тот распространял Учение в Тибете. Его изображают с гневным лицом, в головном уборе «жольбер» в виде железной шляпы, с кузнечным молотом в правой руке и кузнечными мехами, сделанными из человеческой кожи, – в левой, восседающим на коричневом козле со скрученными рогами, охваченным черным огнем [9]. По тибетскому преданию, великий хранитель Дхармы Дхамчен Дорже Легпа имел несколько перерождений, в одном из которых он однажды украл козу у своего соседа и съел ее мясо, после чего надел на себя шкуру козы и стал нападать на людей. Вскоре он погиб, в следующей жизни переродился в местности Ньен и достиг больших успехов в ремесле кузнеца. Спустя еще несколько перерождений, полных греха, он встретился с буддийским монахом Лопсон Пема Джунгней, который направил его на путь истины и связал клятвой хранить Дхарму, возложив тексты обетов на его голову [7]. Персонажей, давших обет или клятву не вредить буддизму и буддистам, называют «дамжан». У бурят большинство автохтонных культов были ассимилированы буддизмом, и в категорию дамжанов и небуддийских защитников религии вошли наиболее «сильные» родовые и племенные [8]. Моления, посвященные Дамдин Дорлиг, проводились либо 9-го, либо 19го, либо 20-го числа каждого месяца. Обряд мог совершать как сам кузнец, так и белый шаман или лама. На наковальню брызгали масло, на меха лили архи. По

25

Вестник БНЦ СО РАН

этим же числам проводили обряд «освящения» кузнечных инструментов. К кузнечным инструментам привязывали разные лоскуты, хадаки. Если ритуал проводил белый шаман, он облачался в белый дэгэл, надевал белые гутулы и даже лошадь у него была белая. Жертвоприношение совершалось молочной «белой» пищей, только изредка бараном, но обязательно белой масти [6]. Божество Дамдин Дорлиг в наши дни почитается бурятами как духпокровитель ювелиров, и не только. Обряд, посвященный покровителю кузнецов, проводился в кузнице – как самим кузнецом, так и шаманом, имеющим кузнечное происхождение. Во время этого обряда брызгали на наковальню масло, лили на мехи архи. Разжигали горнило, брызгали в него масло, кропили чаем, молоком, иногда архи, бросали кусочки саламата [9]. Считалось, что во время многочасового чтения молитв в честь божества к присутствующим является их покровитель Дамдин. Мастера должны были почувствовать его появление тем, что неожиданно ощущали сильные сердечные боли [2]. В настоящее время такой обряд почитания покровителя дарханов проводится в буддийских дацанах и имеет огромную популярность. Во время обряда ламами читается молебен «Умилостивление Черного кузнеца великого защитника Дхармы, давшего самаи, называемое исполнение желаний, посредством четырех активностей» [15]. На алтаре устанавливают фигурку красного козла, расставляют кузнечные инструменты и мехи. Присутствующие миряне подносят угощения молоком, водкой, сладостями. Во время чтения молитв они сидят и молятся, желающие совершают круг гороо. После завершения чтения молитв мужчины подходят к кузнечным мехам и горну и совершают практическую часть ритуала: необходимо раскалить кусок металла, в качестве которого в основном используется монета, после того, как она раскалится от жара, нужно взять ее клещами

Археология. Этнография

26

и ударить по ней три раза молотком и пробойником на наковальне. После ритуальной ковки присутствующие делают подношения молоком и водкой, которыми необходимо окропить пространство вокруг себя, а конфеты и печенье частью разместить на алтаре, частью забрать домой и разделить между членами семьи. Монетки, которые ковались на наковальне, следует беречь, носить в качестве талисмана или оставить в кузнице-мастерской. Немаловажно то, что на молебне могут присутствовать не только кузнецы и ювелиры, но и мастера, чья деятельность связана с творческой ручной работой, – швеи, художники, плотники и др. Присутствие женщин и детей в этом случае не возбраняется, однако на обряд с применением кузнечных инструментов допускаются только мужчины. Дамдинсахюусан позиционируется как сильный семейный гений-хранитель и если его не почитать, он может жестоко покарать, нанести всему роду огромный вред. Для умилостивления родового покровителя представители кузнечного рода должны периодически работать с металлом, стучать на наковальне молотком, т. е. демонстрировать кузнечное дело, а женщины могут брать в руки ножницы, мастерить в разных направлениях – абяа гаргаха (досл. «издавать, воспроизводить звук»). Формирование буддийской бытовой обрядности и связанной с кузнечным промыслом в т. ч. относится к XIX в. путем ассимиляции автохтонных обычаев, осуществляемой, прежде всего, как формирование синкретичного пантеона бурятского буддизма, храмового и бытового ритуала. Новый кузнечный культ в честь Дамдин Дорлиг первоначально зарождается в XVIII в. у хори-бурят, а в XIX в. появляется у прибайкальских, закаменских и тункинских бурят [3]. В непосредственной связи с почитанием кузнечного ремесла было почитание железа и изделий из железа. Само железо – материал, с которым работает кузнец, наделялось сакральным статусом, считалось не только реальной цен-

Вестник БНЦ СО РАН

ностью, так как металл действительно был дорог и повсеместно востребован, но и универсальным оберегом. Изделия из железа часто применялись в качестве талисманов для людей, переживающих какое-либо из важных переходных состояний в жизни: будущих рожениц, больных, невесты и жениха на свадьбе, при посвящении в шаманы и их дальнейшей практике. Различные украшения из серебра считались оберегающими от недобрых помыслов и нечистых сил. Ношение украшений, игравших роль оберега, выполнявших магическую функцию, считалось необходимым как для женщин, так и для мужчин [5]. В свадебных обычаях бурят серебро и олово выступали как пожелание благодати новобрачным. Существовала магическая связь олова с рождением детей: по гаданию на олове, проводимому после совершения молений о чадородии, в воду выливали раскаленный металл и по форме, которую он принимал, узнавали, родится ли ребенок, много ли будет детей. Также при рождении ребенка в его колыбель прятали обереги – монетки, миниатюрные копии ножей, стрел. Также считалось, что кузнечные инструменты обладают способностью защитить человека от злых духов и неприятностей – не теряет своей актуальности обычай оставлять возле больного или спящего человека топор или нож в качестве оберега. По глубокому убеждению дарханов, магией наделялись не только предметы кузнечного ремесла, но и сам процесс; считалось, что когда кузнец берет в руки молот и ударяет им по наковальне, то уже с этого момента происходит «очищение» от всего дурного и враждебного человеку [17]. В воззрениях бурят искры, рассыпавшиеся при ковке раскаленного железа молотом на наковальне, представлялись земным аналогом небесной молнии. Считалось, что они мгновенно устраняют вредоносное воздействие сил злых духов. Даже искры от огнива обладали целительной способностью к разным видам язв – шарха. Кузнецы говорят,

Археология. Этнография

что пепел и угли из горна обладают магической силой и с их помощью можно очиститься и изгнать злых духов. Поэтому при рождении ребенка было принято обмазывать сажей его лоб, такой обычай сохраняется и в настоящее время. У бурят существовал и культ кузницы, где ковалось железо. Считалось, что она обладает особой магической силой. Существовало поверье: духи боятся стука железа и шума кузнечных мехов, боятся кузнецов, следовательно, и людям необходимо относиться к ним с уважением и опаской. Сама кузница считалась местом, в котором необходимо соблюдать строгие правила. Кузнецы обязаны соблюдать по отношению к кузнице следующие запреты: не осквернять своей кузницы и инструментов, не впускать туда женщин и собак, не ковать, по крайней мере в течение трех дней, после смерти родственников [12]. Категорически воспрещалось красть вещи из кузницы, иначе тому, кто посягнул на чужое, кузнецы «отбивали» руки-ноги. Для этого кузнец делал из металла фигурку человека, раскалял ее докрасна и бил по ней молотком до тех пор, пока она не превращалась в бесформенные частицы [6]. К тому же, по представлениям бурят, кузнецы владели способностью колдовать, наносить вред,

27

Вестник БНЦ СО РАН

«съедать» человеческие души, люди их боялись и старались обходить стороной. Все табу по отношению к кузнице, даже заброшенной, строго соблюдаются до настоящего времени. Люди стараются не селиться близ старинных кузниц, обходят их стороной. Бытуют легенды о старинных кузницах, в которых в полночь 29-го числа по лунному календарю загораются огни в окнах и небесные кузнецы гигантского роста раздувают мехи и куют металл, отчего искры, разлетаясь во все стороны, долетают до небес [18]. Многие из подобных поверий сохраняют актуальность, передаваясь из поколения в поколение. Кузнечный культ у бурят утратил свое первоначальное практическое предназначение, массовое освоение кузнечного ремесла как профессии сказалось на сакральности обрядов и ритуалов. Современный кузнечный культ тесно связан с почитанием предков кузнечных родов и перешел на родоплеменной уровень. Помимо культа предков проведение кузнечных ритуальных практик вобрало в себя культ огня и культ металла, которые определяют проведение ритуальных практик и обрядов при работе современного кузнеца.

Литература 1. Бадмаев А. А. Ремесла агинских бурят. – Новосибирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО РАН, 1997. – 160 с. 2. Бадмаев А. А. Кузнечный культ агинских бурят // Народы Сибири: история и культура. – Новосибирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО РАН, 1997. – С. 102–105. 3. Бадмаев А. А. Бурятские кузнецы и шаманы (зарождение и эволюция) // Сибирский этнографический вестник. – 2000. – № 2. – Новосибирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО РАН. 4. Балдаев С. П. Избранное. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1961. – 256 c. 5. Банаева В. А. Металл в обрядах жизненного цикла предбайкальских бурят // Вестник БГУ. – 2009. – Вып. 10. – С. 71–75. 6. Галданова Г. Р. Доламаистские верования бурят. – Новосибирск: Наука, 1987. – 125 с. 7. Галсан Багша. Боги-хранители буддизма. – Улан-Удэ: Изд-во ОАО «Республиканская типография», 2011. – 128 с. 8. Герасимова К. М. Обряды защиты жизни в буддизме Центральной Азии. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1999. – 138 с. 9. Гомбожапов А. Г. Посвящение шамана у агинских бурят // Материалы XXXIX между-

Археология. Этнография

28

Вестник БНЦ СО РАН

народной научной студенческой конференции «Студент и научно-технический прогресс». Археология и этнография. – Новосибирск: Изд-во НГУ, 2001. – С. 74–75. 10. Дашиева Н. Б. Кузнечный культ бурят в свете евразийских традиций // Буряты в контексте современных этнокультурных и этносоциальных процессов. Традиционная культура, народное искусство и национальные виды спорта бурят в условиях полиэтничности. Т. 1. – Улан-Удэ: ИПК ФГОУ ВПО ВСГАКИ, 2006. – С. 223–235. 11. Лыгденова В. В. К вопросу о культе кузнецов у баргузинских и курумканских бурят // Вестник ТГУ. – 2013. – С. 62–66. 12. Михайлов В. А. Религиозная мифология. – Улан-Удэ: Соел, 1966. – 110 с. 13. Михайлов В. А. Традиционные ремесла бурят. Строительство. Металлообработка (XVII– начало XX в.). – Улан-Удэ: Бэлиг, 2006. – 196 с. 14. Санжеев Г. Д. Тайлган бурятских кузнецов // Быт бурят в настоящем и прошлом. – Улан-Удэ: БФ СО АН СССР, 1980. – С. 100–120. 15. Тензин Багша Геше Лхарамба. Дацан «Римпоче багша». Реликвии и хуралы. – УланУдэ: Изд-во дацана «Ринпоче багша», 2010. – 32 с. 16. Хангалов М. Н. Собрание сочинений. Т. I. – Улан-Удэ: Изд-во ОАО «Республиканская типография», 2004. – 508 с. 17. Художественная обработка металла в Бурятии. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1974. – 91 с. 18. Шобонова Е. Л. Времен связующая нить. – Улан-Удэ: НоваПринт, 2013. – 224 с.

УДК 39 ББК 63.5

Б. З. Нанзатов, М. М. Содномпилова ХОРИНСКАЯ СТЕПНАЯ ДУМА В XIX ВЕКЕ (этнический состав и расселение хоринских бурят) Статья является очередной в цикле исследовательских работ, посвященных этническому составу бурятского населения на примере национальных административных единиц Российской империи – Степных дум. Данная статья посвящена исследованию этнического состава и расселению бурят в Хоринской степной думе. Территория расселения хоринских бурят – крупнейший бурятский массив Забайкалья. На основе архивных материалов, опубликованных источников и полевых записей реконструированы этнический состав и территории расселения хоринских бурят в XIX в., составлена карта с указанием административных границ и нахождением крупнейших улусов. Ключевые слова: буряты, Степная дума, этнический состав, картирование.

B. Z. Nanzatov, M. M. Sodnompilova THE QORI STEPPE DUMA IN THE19TH CENTURY (ethnic composition and settlement of Qori Buryats) НАНЗАТОВ Баир Зориктоевич – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник отдела истории, этнологии и социологии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: nanzatov@ yandex.ru. СОДНОМПИЛОВА Марина Михайловна – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник отдела истории, этнологии и социологии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. �� E�� -�� mail�� : sodnom�� pilova@yandex.ru.

Археология. Этнография

29

Вестник БНЦ СО РАН

The article continues a series of research works on the ethnic composition of the Buryat population using a case study of the Steppe Dumas, national jurisdictions of the Russian Em pire. This article studies the ethnic composition and settlement of Buryats in the Qori Steppe Duma. The settlement territory of the Qori Buryats is the largest Buryat territory in Transbaikalia. Based on archival sources, published sources and field research materials we have reconstructed the ethnic composition and settlement areas of the Qori Buryats in the 19th century and compiled a map indicating administrative borders and largest settlements. Keywords: Buryats, Steppe Duma, ethnic composition, mapping.

Введение

Х

ори-буряты представляют собой одно из крупнейших племенных объединений бурят. Этническая история хори тесно связана с Прибайкальем, где проходили ранние этапы этногенеза хори из среды тюрко-монгольского населения области Уч-Курыкан, в монгольское время известной как Баргуджин-Токум. Сложение хори происходило в Приангарье, где в средневековье они были известны как хори-туматы [7, с. 37–39]. Наследием средневековых хори в Верхоленье, очевидно, являются носители этнонима «хоридой» среди верхоленских бурят [13, с. 80]. Этноним хоритумат, по крайней мере в начальный период своего существования, являлся этнонимом единого социального организма. Возник он из парного слова хоритума, этимология которого – тюркская. Праформой этнонима были слова qorï ~ qoru, значение которого – «оберегать, охранять» [2, с. 458, 460], и tuma – «щит» [Там же, с. 585], в сочетании qorïtuma они могли нести смысловую нагрузку «охрана, защита», либо «охранник, защитник» по отношению к индивиду. По-видимому, на одном из отрезков средневековья общность qorïtuma распалась на qorï и tuma. К тому же слово qorï, вероятно, является основой лексемы qorïγan//qurïqan, значение которой «стан, военный лагерь», имеющей параллели в монгольском языке – qoriyan//qoruγan [Там же, с. 458, 460]. В настоящее время хоринские буряты расселены на обширных терри-

ториях Республики Бурятия и примыкающих районах Забайкальского края (Хилокский, Петровск-Забайкальский, Красночикойский, Читинский). В XIX в. хоринские буряты числились в ведомстве Онинской степной конторы, а впоследствии – Хоринской степной думы. После отделения восточного Агинского анклава в самостоятельное ведомство хоринскими бурятами было принято именовать бурят Хоринской степной думы, единственного бурятского ведомства Верхнеудинского округа Забайкальской области. Расселение За хори-бурятами в начале XVIII в. были закреплены огромные пространства к востоку от Байкала: «Поелику хоринские братские люди занимали по правам земли и три звероловных хребта с издревле по рекам Онону, Аге и Ингоде, по впадающим в оные речкам и урочищам при Шакшинском, Яровинском озерах. Потом по грамоте из Сибирского приказа 1703 года марта в 22 день от Чикоя вниз по правую сторону Селенги, по рекам Хилку, Тугную и впадающим речкам (что ныне Тугнуй), Итанце при Байкал море по Кударинской степи, по впадающей же в Селенгу реке Уде и по впадающим в оную речкам Брянь, Курбе, Кудуну и Оне» [3, с. 9]. Однако в записке о границах земли, занимаемой хоринскими бурятами, от 10 июля 1816 г., говорится о том, что значительная часть земель была занята русскими: «По причине многолюдного заселения и завладения русскими земель хоринские брат-

Археология. Этнография

30

ские люди от Верхнеудинска вниз по правую сторону Селенги, по Итанце и по прочим рекам, а равно и по Кударинской степи до самого Байкал моря с давних лет уже кочевий своих не имеют. А через несколько времени по рекам Хилку, Тугную, по впадающей в Тугнуй речке Сулхаре, по впадающей в Селенгу речке Куйтун, в оную впадающим Куналею, Тарбагатаю и по впадающим в реку Уду речкам Брянь, Курбе и прочим урочищам начали разного звания русские люди настраивать свои заимки» [3, с. 9]. Таким образом, в начале XIX в. хори-буряты уступили свои кочевья в долине Итанцы, в низовьях Селенги. В других местах русские волости стали располагаться чересполосно с бурятскими землями. Характерной особенностью землепользования хори-бурят было безраздельное пользование землей всеми хоринцами без выделения отдельных родовых территорий. В соответствии с установившимися порядками хоринские племена расселялись смешанно практически повсеместно в улусах и урочищах. В отличие от бурят Кудинской и Верхоленской степных дум с их архаичным способом расселения строго по племенному принципу, одиннадцать хоринских племен хотя и составляли отдельные административные роды, территориально

Вестник БНЦ СО РАН

выделиться не могли. Существовавшие территориальные подразделения не имели четкой племенной окраски, а отражали сугубо территориально-соседский принцип. После выделения Агинской степной думы из Хоринской степной думы значительная часть хори-бурят получила новую территориальную привязку и стала именоваться агинскими бурятами. Большая часть хори-бурят осталась в составе Хоринской думы в пределах Верхнеудинского округа, где все одиннадцать племен имели собственные административные образования в виде родов, наиболее крупные делились на западный и восточный роды (табл. 1). В настоящей работе при составлении карты расселения хоринских бурят в XIX�� в. нами использованы материалы переписи 1897 г., обработанные С. К. Паткановым [12, с. 606–639]. Картографической основой является карта Забайкальской области, опубликованная с показанием земель по ведомствам при межевом отделении казачьих войск Иннокентием Лузиным примерно в 1850–1960-х гг. Границы управ и административных родов показаны на состояние 1850-х гг. Названия бурятских улусов даны в современной бурятской орфографии, в соответствии с собранным полевым материалом автора.

Бурятские ведомства Верхнеудинского округа, 1897 г. [8, с.18] Административный род Батанай Бодонгуд Галзуд Гучид Барун-Кубдуд Зун-Кубдуд Халбин Харануд Харгана

Административный род Барун-Харгана Зун-Харгана Барун-Хоацай Зун-Хоацай Худай Хэнгэлдэр Цаган Шарайд Без указания рода Итого 53624

Таблица 1

Кол-во человек

3117 1318 5909 1221 3030 5071 2833 7 67

3492 3531 2433 3015 5530 7 989 2165 8889

Археология. Этнография

Собственно хоринские племена были представлены в следующем количестве: Хоацай – 8545, Кубдуд – 8101, Харгана – 7090, Галзуд – 5909, Худай – 5530, Батанай – 3117, Халбин – 2833, Шарайд – 2165, Бодонгуд – 1318, Гучид – 1221, Цаган – 989. Без указания родовой принадлежности по Верхнеудинскому округу отмечалось 5038 бурят. Кроме того, за пределами бурятских ведомств, в двадцати волостях Верхнеудинского округа было расселено 2798 бурят без указания рода, по происхождению преимущественно хори. Таким образом, в Верхнеудинском округе хоринских бурят насчитывалось 53654 человека. Деление хори на две группы и их численность в 1897 г. представлено таблице 2. Таблица 2 Численность хоринских объединений Шаралдай и Нагатай Шаралдай (табан шара галзуудтан) Галзууд 5909 Шарайд 2165 Гучид 1221 Хоацай 8545 Хубдууд 8101 Итого

25941

Нагатай (нагатайн найман) Харгана 7090 Худай 5530 Халбин 2833 Бодонгууд 1318 Батанай 3117 Цаган 989 Итого 20877

По переписи 1897 г. в Верхнеудинском округе насчитывалось 167871 человек, из них 53624 бурят. В ведомстве Хоринской степной думы числилось 49766 бурят, 370 русских, 7 тунгусов, 76 китайцев, 73 еврея, 5 поляков и 38 прочих, среди которых были монголы, калмыки, тибетцы, немцы и др. Список населенных пунктов (улусов, урочищ, деревень и сел) состоял из 655 единиц. Из них большинство были малонаселенными, 533 – имели менее 100 чел. населения, 91 – от 100 до 200 чел., 31 – от 200 до 300 чел., 20 – от 300 до 400 чел., 5 – от 400 до 500 чел., 4 – от 500 до 600 чел. и 1 пункт – более 800 чел. В таблице 3 нами выделено 152 населенных пункта от 100 человек (нумерация населен-

31

Вестник БНЦ СО РАН

ных пунктов оставлена в соответствии с полной таблицей по 655 пунктам). Этнический состав Одиннадцать хоринских племен делятся на две группы, по легендам произошедшие от разных жен Хоридоя. Однако в именах легендарных матерей также кроются два этнонима: шаралдай и нагатай. По нашему мнению, деление хори на шаралдаевцев и нагатаевцев восходит к прежнему делению на две соседствующие этнотерриториальные группы. Шаралдай. Этноним булагатского племени шаралдай произошел от монгольского шаралдай – «сурепка» [17, с. 721] – «желтый цветок». В целом как имя нарицательное шаралдай означает другой термин шара дайда – «желтая степь». Таким образом, носители этнонима скрывали в нем значение «жители желтой степи». Следует отметить, что этноним шаралдай нигде, кроме как у западных бурят, не встречается. Местность Шаралдай находится в верховьях р. Ида, в непосредственной близости от кудинских степей, примыкающих к ней с востока. В XIX в. буряты племени шаралдай составляли два административных рода, входивших в Идинскую степную думу. В середине XIX в. шаралдаевские административные роды на краткое время переходили в состав Кудинской степной думы [10, с. 42, 43]. Упоминание этнонима в хоринской генеалогии может указать на то, что пять шаралдаевских хоринских племен прежде расселялись в пределах булагатского племени шаралдай либо западнобурятские шаралдаевцы – это осколок хоритуматов, сохранившихся в пределах Прибайкалья, а также сохранивших надплеменной этноним. Факт упоминания этнонима в генеалогии хори, судя по всему, указывает на былые связи шаралдаевцев и хори либо напрямую указывает на происхождение из среды хори, т. е. из таких хоринских подразделений, как галзут, шарайт, хубдут, гушит, хуасай. В

Археология. Этнография

32

Вестник БНЦ СО РАН

Таблица 3 Населенные пункты Хориской степной думы (с населением свыше 100 человек) № Населенный пункт дворов бурят русских евреев проч. 1 2 3 4 5 6 7 1 Агалон-Ойбонтуй, ур. 26 137 Алташей, ур. (р. Хилок и 4 65 298 Алташей) 7 Амоголонта, ул. 43 199 8 Ана, ул. (ок. дацана) 113 239 10 Ангир, ур. (р. Курба) 61 289 Анинское (Онинское) 15 74 341 27 10 (Базар) село (р. Она) 16 Арали, ур. (р. Кодун) 23 135 17 Ара-Алтачи, ур. 44 207 1 18 Ара-Киже, ур. (р. Илька) 68 330 Ара-Хонхолой, 20 55 272 ур. (р. Тугнуй) Архалей (Арахлей), улус 26 34 180 (оз. Арахлей) Аря-Ургун-Хундуй, 30 36 145 ур. (р. Хилгосон) 36 При Ацагатском дацане 51 133 м. 42 Бага-Яравна, ур. 25 117 5 43 Бада-Бурта, ур. (р. Хилок) 22 100 45 Баляга-Хайласта, ур. 33 150 47 Бар, ур. 66 289 49 Барун-Ашанга, улус 29 134 Барун-Жибхэсон, 50 51 256 ур. (р. Кижинга) Барун-Нарин-Гутай, 52 56 223 ур. (р. Барун-Гутай) Барун-Ульдурга, 55 68 346 ур. (р. Барун-Ульдурга) Байса-Горхон, 63 35 173 ур. (р. Витим) Байсын-Эбур, ур. (р. Уда 65 64 339 и Она) 67 Бильчир, ур. (р. Ходун) 25 134 69 Билхат, ур. (р. Кижинга) 38 218 72 Битуй, ур. (р. Витим) 25 152 Большой Гутай, 76 75 326 ур. (р. Мусохой) Брянь (Нарин 80 Бурен, Усть-Брянь), 35 159 ур. (р. Тугнуй) 81 Брянь, ур. (р. Брянка) 33 170 10 Зун-Хурай, ур. (р. Зун92 45 174 Хурай) 104 Голобай, ур. (оз. Голобай) 97 523 1 106 Грязнуха, улус 20 110 107 Гуйлун, ур. 23 115

Археология. Этнография

1 113 116 118 119 124 127 133 137 139 148 154 159 165 173 175 184 188 190 196 198 201 202 203 205 207 213 216 217 220 221 222 228 250 265

2 Дабатуй (р. Уда) Дабатуй-Заган, ур. (р. Хилок) Далбагин-Цаган-Майла Далбага-Хухэ-Добо, ур. (р. Хилок) Додо-Жипхэсон, ур. (р. Кижинга) Додо-Шинай, ур. (р. Кижинга) Донно, ур. Дэдэ-Хонхосон, ур. (р. Хилок) Енгорга, ур. (р. Хилгосон) Ехэ-Хундуй, улус (р. Чисан) Жипхэсон, ур (р. Кодун) Заза, ур. (р. Витим, Барг. окр.) Зандин, ур. Зун-Нэмэмйтэй, ур. (р. Хилок) Зун-Ульдурга (ХараГушун), ур. (р. ЗунУльдурга) Иван, улус (оз. Иван) Илька, ур. (р. Уда) Илькин Эрэ, ур. (р. Илька) Кара-Чогой, ур. Кашей, ур. Кокиорто-Булук, ур. Колошна, улус (дер. Колочная) (р. Колочная) Кондинская ст. (р. Конда) Косутой, улус (р. Тугнуй) Кохюртуй, ур. (р. Хилок) Кульская почтовая ст. (р. Уда) Куорка, ур. (р. Кижинга) Курба, ур (р. Уда и Курба) Курбин-Могой-Санило, ур. Курбин-Саяла-Горхон Курбин-Тэгдын-Адаг, ур. Маровка (Марокта), улус Мургунтуй, ур. (р. Хилок) Нарин-Ацагат, ур. (р. Уда)

33

Вестник БНЦ СО РАН

3 53

4 256

95

488

44

219

25

128

114

516

79

384

50

265

21

106

36

163

25

124

64

298

34

165

75

311

23

113

47

207

27 68

132 357

72

301

27 23 28

120 119 108

59

282

26 30 46

107 167 216

37

147

105 50

564 213

67

300

24 25 48

110 117 237

18

105

58

306

5

Продолжение табл. 3 6 7

1

6 4

1

Археология. Этнография

1 267 270 274 276 277 289 297 298 299 300 304 315 319 327 340 341 345 351 353 358 359 360 362 372 373 374 375 377 378 385 387 389

2 Нарин-Горхон, ур. (р. Нарин-Горхон) Нарин-Заган, ур. Нигой, ур. (р. Хилок и Хайцагар) Ново-Курбинская, деревня Ново-Спасское, село (р. Тугнуйская Брянь) Олон-Шибир, ур. (р. Тугнуй) Онгоцотой (Онгостой), ур. (р. Уда) Ондонто-Тохорюгта, ур. Онинская ст. бывш. (р. Зергила) Онохой, ур. (р. Уда) Ортой, ур. (р. Тугнуй) Саган-Шулутай, ур. (р. Тугнуй) Сарантай, ур. (р. Кижинга) Салдам-Залтирай, ур. Сухин-Булаг, ур. Сулхора, ур. Сутай, Байрдаши, Акшинга, ур. (р. Тугнуй) Тагурхай Ойбонт, ур. Талин Булаг, БарунХаргасатуйн Гол, Номто, Шибирь и Галтай, ур. Тасархай-Нарин-Шибир, ур. (р. Уда) Таша, улус (Тассей?, оз. Тассей) Ташеланское (НовоИлькинское) село Тайлут и Курьета, улус, (р. Эгитуй) Тугнуй Аршенгуй, ур. Тугнуй Баярдашей, ур. Тугнуй Галгатай, ур. Тугнуй Каргасутой, ур. Тугнуй Номту-Шэбэр, ур. Тугнуй Сутай, ур. Турхул (р. Заза) Телемба, улус (оз. Телемба) Тэнгэри Болдотская ст., ур.

34

Вестник БНЦ СО РАН

3

4

5

34

164

32

117

31

114

51

296

17

33

192

15

30

143

34

175

29

139

38

200

89 45

375 199

48

242

43

193

20 45 37

108 199 168

103

499

21

100

110

576

57

193

37

164

39

127

31

139

26 24 58 29 27 51 79

116 118 288 128 131 247 355

72

318

23

110

106

Продолжение табл. 3 6 7

6

2

11

1

5

1

Археология. Этнография

1 391 415 416 418 430 433 440 444 447 455 474 475 481 489 492 494 499 515 516 518 522 523 524 525 526 527 530 537 542 546 551 553 555 558 570 571 574

2

Угдан, улус Улзуйто, ур. (р. Чесан) Улзуйто-Шибугуй Улукто, ур. (р. Чесан) Унго, ур. (р. Хилок) Уне-Болх, ур. Усть-Бар, ур. Усть-Орота, ур. (р. Кодун) Усть-Тугнуй, ур. (р. Тугнуй) Усть-Эгитуй, ур. (р. Уда и р. Поперечная) Хабширанга, улус (р. Тугнуй) Хара-Ацагат, ур. (р. Уда) Хара-Шибирь, улус (р. Хара-Шибирь) Хасуртай, село (р. Уда, р. Хасуртай) Хайцагар, ур. (р. Хилок) Хилок, ур. Хилок-Зурин, ур. (р. Хилок) Хон-Жаргалантуй, ур. (р. Уда, р. Жаргалантуй) Хонхолой, ур. (р. Хилок) Хонхолой, ур. Хорго и Заза ур. (р. Заза) Хоргуй, ур. Хоргуй Кундуй, ур. Хоригат, ур. (р. Кижинга) Хоротуя, ур. Хосота-Ацагат, ур. (р. Уда) Хотогор, ур. (р. Ана) Хуба, улус Хульхисон, ур. (р. Кодун) Хундулун-Шибир, улус (р. Зун-Хорай) Хурхэ Хая, ур. Хусото, ур. (р. Хилок) Хусото, ур. (р. Ана) Хучигор, ур. (р. Витим) Цаган-Улун, ур. (р. Уда) Цаган-Хошун, ур. (р. Кижинга) Цолга, ур. (р. Тугнуй, р. Сулхара)

35

Вестник БНЦ СО РАН

3 101 31 27 22 167 30 24 36

4 497 114 139 107 862 123 109 211

70

323

27

143

49

245

69

304

96

470

53

308

75 35

386 167

22

114

38

197

43 32 51 22 25 59 37

215 168 266 114 124 286 163

27

152

26 30 53

115 135 256

25

131

34 68 21 27 33

140 304 103 144 159

24

104

64

273

5

Продолжение табл. 3 6 7 2

3

2

6

5

1

2

Археология. Этнография

1 575 581 585 589 590 591 594 598 602 615 617 621 622 623 628 638 641 642

2 Цолготуй, ур. (р. Хилок) Чесана-Жагасота, ур. (р. Жагастуй) Чесанский Ехэ-Хундуй Чесанский Шабартуй, ур. Чесанский Шинэсун, ур. Читинский улус Шабарта-Ойбонтуй, ур. Шабартуй, улус Шанага, ур. (р. Хила, р. Шанага) Шибиртуй Заган, ур. (р. Хилок) Шибэгэтэ, улус Шилутай-Горхон, ур. (р. Уда) Шин-Далай-Орловой, ур. Шина, ур. (р. Кижинга) Шулут-Булаг, ур. Эгэта, ур. Эдын Додо-гол, ур. Эрхирик, ур. (р. Уда)

36

Вестник БНЦ СО РАН

3 31

4 132

18

115

27 23 20 41 33 23

131 116 100 196 162 116

52

260

97

484

27

101

63

302

24 23 20 19 46 26

132 112 102 111 213 118

позднее время совокупность этих пяти родов в среде хоринцев именовалась табан шара галзуудтан [15, с. 197]. Нагатай. Этноним нагатай принадлежит одной из общностей верхоленских бурят. Формально этот этноним не входит в состав так называемых одиннадцати хоринских родов, но упоминается в генеалогической традиции как имя жены Хоридоя. Из нагатаевской восьмерки ныне известно только шесть племен: харгана, батанай, бодонгут, худай, саган и халбин [Там же, с. 179]. Значение этнонима восходит к монгольскому �� naγa�� , который в современных языках представлен словом: совр. монг. наад, совр. бур. наада – «ближайший, находящийся на этой стороне» [5, с. 255; 17, с. 315], и этногендерному аффиксу -�� tai�� . По-старомонгольски слово наад~наада пишется как naγadu [6, с. 359], в котором -du – аффикс дательноместного падежа, следовательно, корень – naγa. Очевидно, что этноним возник в

5

6

Окончание табл. 3 7

6

31

6

1

эпоху средневековья, когда в монгольских языках еще не произошел процесс стяжения гласных, а также ввиду того, что он употреблялся как имя собственное, без смысловой нагрузки, термин сохранил древнюю (средневековую) форму и представлен как naγatai. Таким образом, семантика этнонима нагатай – «ближний, находящийся по эту сторону». В XIX в. буряты племени нагатай входили в состав хэнгэлдэрского (хенхедурского) административного рода, а впоследствии, после его разделения, вошли в состав Кырминского административного рода [11]. 1. Галзут. Этноним галзууд распространен не только среди хори, но и в Западной Бурятии, в верховьях Куды и Лены. Семантическое значение монгольского слова γaljaγu//галзуу – «бешеный, яростный». Г. Н. Румянцев полагал, что эпитетом галзут могли заменить наименование родового тотема – «конь», «жеребец», считавшегося родоначальником

Хоринская степная дума Забайкальской области (1830–1850-е гг.)

Археология. Этнография 37 Вестник БНЦ СО РАН

Археология. Этнография

38

рода галзут [14, с. 189, 190]. Ц. Б. Цыдендамбаев также предполагал тотемическое происхождение этнонима, но, по его мнению, тотемом была собака, т. е. галзуунохой – «яростная (или бешеная) собака» [15, с. 194–196]. Этноним также широко распространен среди монголов, в основном среди баргутов, а также среди ойратов [9]. Ц. Б. Цыдендамбаевым в составе галзутских хухуров были отмечены осколки различных бурятских и монгольских племен, таких как шоно, олзон, хайтал, харчин, онход, хатагин [15, с. 209–212]. Хухуры – это нохой-урук, шоно, олзон, хайтал, хорчин, онход, дагаанхан, дэлдэгэр, хатагин, шара-нохой, алилхай, монгол, доргошо, сагаатан, жэнхэн, хабагай, эршэм, ногоогод. 1.1. Нохой-урук. Этническое подразделение с подобным этнонимом встречается преимущественно среди западных бурят – кудинских, верхоленских, ольхонских, баргузинских и кударинских. Как полагал М. Маласагаев, сам выходец из этого племени, нохой-уруки – это ответвление хоринцев-галзутов. Для Ц. Б. Цыдендамбаева наличие хухура «нохойурук» у хоринцев Забайкалья послужило доказательством его гипотезы о тотемистическом происхождении этнонима галзут. Между тем, как отмечает Ц. Б. Цыдендамбаев, хухур «нохой» есть в составе хубдутов [Там же, с. 89]. По нашему мнению, носители этнонима нохой могли войти как в состав галзутов, так и хубдутов, а в Западной Бурятии могли сохраниться отдельно от каких-либо крупных хоринских подразделений, так как этноним нохой более древнего происхождения. 2. Шарайт. Хоринский этноним шарайд помимо хори-бурят также встречается среди верхоленских, унгинских и нижнеудинских бурят. По мнению Г. Н. Румянцева и Ц. Б. Цыдендамбаева, «шарайт» происходит от шара – «желтый». Но исследователи разошлись во мнении, что под собой скрывает понятие «желтый». Г. Н. Румянцев считает, что «шара»

Вестник БНЦ СО РАН

скрывает лося – «хандагай» [14, с. 190]. А Ц. Б. Цыдендамбаев настаивает на том, что этноним скрывает тотем – собаку, т. е. буквально шара нохой. Этноним шарайд ~ шарад (поойратски – шард) широко распространен в Монголии, и если в восточной части его носители – буряты, баргуты, то на западе он принадлежит ойратам, причем есть в составе большинства ойратских народов [9]. Хухуры: худанса, ахайд, долоод, дэлдэй, хагшууд, сунид, пуусагад, балтягий. 3. Гушит. Хоринский этноним гушид – γu�� č�� id�� относится к старшей пятерке, немногочислен. В Хоринской степной думе был распространен преимущественно в южном ареале, в небольших количествах гушиты встречались и в долине Уды и ее притоков. Также носители этнонима гушид проживают в одноименном улусе Эхирит-Булагатского района, где в XIX в. они входили в состав бубаевских административных родов Кудинской степной думы [10, с. 47, 54]. Среди агинских хори-бурят гушитов нет, однако они широко распространены на востоке Бурятии. Наиболее многочисленны гушиты в Акшинском и Кыринском районах, прежде они составляли административный род в Онгоцонской управе Урульгинской степной думы [12, с. 580]. По нашему мнению, «тунгусские» гушиты представляют собой раннебурятское население, не покидавшее Байкальский регион и утерявшее связи с ядром хори-бурят, покинувших Прибайкалье в средневековье и вернувшихся в конце XVI – начале XVII в. Г. Н. Румянцев полагал, что этноним является производным от гучин – «тридцать», соответственно значение этнонима – «тридцатники» [14, с. 190]. Ц. Б. Цыдендамбаев утверждал, что этноним имеет значение «внуки», от гучи~гуши – «правнук, потомок в третьем поколении» [15, с. 198]. Наиболее предпочтительной, по нашему мнению, является версия Ц. Б. Цыдендамбаева. Хухуры: хара, шара. 4. Хуацай. Носители этнонима хуасай/ухуасай/хоацай – одни из самых мно-

Археология. Этнография

гочисленных в составе хори-бурят. Как полагал Г. Н. Румянцев, этноним связан со средневековым этнонимом хоас//хоасы//уваз//ухуасы, принадлежащим одному из меркитских племен [14, с. 241, 242]. По мнению Ц. Б. Цыдендамбаева, этноним имеет топонимические корни [15, с. 200, 201]. Хухуры: сагаан-малгай, онгор, тогтор, боохой, боршихо, богтор, хуригахан, бабагар. 5. Хубдууд. Единственная версия этимологии этнонима принадлежит Ц. Б. Цыдендамбаеву, по которой хубдуты – «панцирники» [16, с. 6]. Хухуры: улаалзай, лэглууд, тумэршэн, нохой-уруг, байтай, борюуха, сагалжа, ургаша. 6. Харгана. Происхождение этнонима харгана, по нашему мнению, имеет топонимические корни и, скорее всего, связано с местами расселения хори в древности. Само слово харгана в монгольских языках означает «невысокий кустарник». Одним из таких мест является название одного из крупнейших кудинских улусов, где в XIX в. расселялись харануты. Если сопоставить еще один из хоринских этнонимов – худай, скорее всего сохранивший в своем имени название реки, то наличие местности в долине этой реки не противоречит гипотезе происхождения этнонима одного из хоринских племен в кудинских степях. Кроме того, кудинские степи находятся посередине между местностями Шаралдай и Нагатай. Хухуры: хоохэй (kuokei), хоодой, моотгон, онхот, хоран, тангуд, шигудай, байтай, хушуун, барюухай, батанай, тангад, баатаржан, хоодой. 7. Худай. Этноним худай, по-видимому, имеет топонимические корни от названия р. Куда, по-бурятски Худай. В свою очередь, происхождение гидронима, как полагает Т. М. Михайлов, имеет тюркские языковые корни, от тюркского слова qudai – «бог» [4, с. 152, 153]. Хухуры: залгюр, хонтон, алагуй, худуй, хуугэдэй, хара-тоолэй, бушхэй, римгид, шалхар. 8. Халбин. Г. Н. Румянцев считал возможным отождествлять этноним халбин

39

Вестник БНЦ СО РАН

с этнонимом хангин [14, с. 196]. Ц. Б. Цыдендамбаев раскритиковал возможность фонетической замены -нг на -лб и, соответственно, опроверг эту гипотезу. По нашему мнению, версия, предложенная Г. Н. Румянцевым неверна, так как этноним хангин широко распространен в монгольской среде, представляет собой монгольскую версию этнонима канглы и, соответственно, имеет корень qang. Версия Ц. Б. Цыдендамбаева о связи термина «халбин» с «калбум» – «собака» [15, с. 206] также представляется натянутой. На наш взгляд, термин халбин мог произойти от qala – «укрепленная часть города» [2, с. 410], biŋ – «тысяча» [Там же, с. 101]. Смысл этнонима, скорее всего, скрывает какое-то военное подразделение, связанное с охраной городских поселений, широко распространенных у кочевников Центральной Азии [1]. Хухуры: хуригай, мэнгэй, жирохон, зургууд, гуутар, баригай, мусэн. 9. Бодонгууд. Этноним с бурятского языка переводится как «вепри». Ц. Б. Цыдендамбаев полагал, что этноним имеет тотемические корни [15, с. 207]. Хухуры: будан, оргодой, залайр. 10. Батанай. По мнению Ц. Б. Цыдендамбаева, этноним произошел от имени batunai, где бату – «твердый», -най – фамильярно-ласкательный суффикс [Там же, с. 207, 208]. Хухуры: догшид, захимха, салдан, боохой, хэдэгэнэ, малаахан, шубгэ. 11. Саган. Об этнониме саган упоминалось выше. Необходимо указать на то, что этноним принадлежит древней общности, известной задолго до возникновения булагатов и хори. Хухуры: улинхай, убээгэй, хушууша, будэй, шоно. Заключение Изучение состава и расселения населения Хоринской степной думы представляется важным в контексте изучения этнической истории бурят. Территориально-административное устройство хоринских бурят в определенной степени

Археология. Этнография

40

является уникальным, в силу того что внутренние этнические границы у хоринских племен отсутствуют. Вся территория расселения маркируется как

Вестник БНЦ СО РАН

хоринская земля. Карта расселения отражает огромные пространства Забайкалья в середине �� XIX�� в., принадлежавшие хоринцам.

Работа выполнена при поддержке проекта РНФ 14-18-00552 «Монгольские народы: исторический опыт трансформации кочевых сообществ Азии».

Литература 1. Данилов С. В. Города в кочевых обществах Центральной Азии. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2004. – 202 с. 2. Древнетюркский словарь. – Л.: Наука, 1969. – 676 с. 3. Жалсанова Б. Ц., Курас Л. В. История Хоринской степной думы в документах Государственного архива Республики Бурятия (1825–1904 гг.): [сб. документов, перечень документов]. – Иркутск: Оттиск, 2016. – 596 с. 4. Михайлов Т. М. Заметки о топонимах Усть-Ордынского национального округа // Труды БИОН СО РАН. Вып. 26. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1976. – С. 152–167. 5. Монгол-орос толь. Монгольско-русский словарь / cост. А. Лувсандэндэв. – М.: Гос. изд-во иностр. и нац. словарей, 1957. – 716 с. 6. Монгол хэлний товч тайлбар толь / cост. Я. Цэвэл. – Улаанбаатар: Улсын хэвлээлийн хэрэг эрхлэх хороо, 1966. – 912 c. 7. Нанзатов Б. З. Этническая история западных бурят (VI–XIX вв.): дис. ... канд. ист. наук. – Владивосток, 2002. – 190 с. 8. Нанзатов Б. З. Племенной состав бурят в �� XIX�� в. // Народы и культуры Сибири. Взаимодействие как фактор формирования и модернизации. – Иркутск: Оттиск, 2003. – С. 15–27. 9. Нанзатов Б. З., Содномпилова М. М. Изменения в расселении и этническом составе народов Монгольского Алтая и Прихубсугулья (XX – начало XXI в.) // Вестник БНЦ СО РАН. – 2013. – № 4(12). – С. 21–34. 10. Нанзатов Б. З. Административные образования бурят в Российской империи в XIX веке – Кудинская степная дума (расселение и этнический состав кудинских бурят) // Вестник БНЦ СО РАН. – 2015. – № 1(17). – С. 41–56. 11. Нанзатов Б. З. Верхоленские буряты в XIX веке (этнический состав и расселение) // Известия Иркутского гос. ун-та. Сер. Геоархеология. Этнология. Антропология. – 2016. – № 2. – С. 48–64. 12. Патканов С. К. Статистические данные, показывающие племенной состав населения Сибири, язык и роды инородцев (на основании данных специальной разработки материала переписи 1897 г.). Т. 3: Иркутская губ., Забайкальская, Амурская, Якутская, Приморская обл. и о. Сахалин. – СПб.: Типография «Ш. Буссель», 1912. – 1004 с. 13. Румянцев Г. Н. Родоплеменной состав верхоленских бурят // Записки Бурят-Монгольского научно-исследовательского института культуры. Вып. XII. – Улан-Удэ: Бурят-Монг. гос. изд-во, 1951. – С. 78–108. 14. Румянцев Г. Н. Происхождение хоринских бурят. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1962. – 268 с. 15. Цыдендамбаев Ц. Б. Бурятские исторические хроники и родословные. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1972. – 662 с. 16. Цыдендамбаев Ц. Б. Родословные таблицы бурят на письменном монгольском языке как источник изучения антропонимов // Бурятские антропонимы и топонимы. – Улан-Удэ, 1981. – С. 4–8. 17. Черемисов К. М. Буряад-ород толи (Бурятско-русский словарь) / сост. К. М. Черемисов, Л. Д. Шагдаров. – М., 1973. – 804 с.

Археология. Этнография

41

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 382+61:1 ББК 63.5(2)

М. М. Содномпилова ЭПИДЕМИЧЕСКИЕ ЗАБОЛЕВАНИЯ В ЖИЗНИ МОНГОЛЬСКИХ НАРОДОВ Традиционный образ жизни кочевников-скотоводов не способствовал распространению эпидемических заболеваний. Тем не менее вспышки эпидемических заболеваний среди населения случались и уносили множество жизней. Ряд заболеваний был обусловлен спецификой кочевого образа жизни, другие заболевания распространились с древними миграциями населения с южных субтропических и тропических территорий, а другие привнесены в среду кочевников с освоением Сибири русскими. Ключевые слова: эпидемические заболевания, монгольские народы, верования, обряды, лечение, профилактика.

M. M. Sodnompilova EPIDEMIC DISEASES IN THE LIFE OF THE MONGOLIAN PEOPLES The traditional lifestyle of nomadic cattle herders was not a contributing factor in the spread of epidemic diseases. Nevertheless, epidemic outbreaks did occur among the nomads and took a heavy toll of lives. Some diseases were conditioned by the specificities of nomadic lifestyle, while others spread with ancient migrations of people from southern subtropical and tropical territories. A number of diseases was brought in the nomadic environment by the Russian conquest of Siberia. Keywords: epidemic diseases, Mongolian peoples, beliefs, rituals, treatment, prophylaxis.

Т

радиционный образ жизни кочевников-скотоводов не способствовал распространению эпидемических заболеваний. Тем не менее вспышки эпидемических заболеваний случались среди населения и уносили множество жизней. В �� XIX�� в. монгольским народам были известны оспа, сибирская язва, чума животных (диких и домашних), бешенство, дизентерия, тиф, туберкулез (чахотка), проказа. Основная масса эпидемических заболеваний распространилась в Сибири среди ее коренного населения с началом освоения Сибири, крайне обостряясь во время вспышек эпидемий в западной части Российской империи, в периоды политической нестабильности ] [�� I�� (рево-

люция 1917 г., гражданская война). Так, с 1823 по 1914 г. Россия пережила несколько крупных эпидемий холеры – одна из которых – дальний отголосок пятой пандемии холеры – пришла и в Восточную Сибирь в 1892–1893 гг. В период гражданской войны в начале ХХ в. местное население подвергалось серьезным эпидемическим угрозам, исходившим от массово перемещавшихся по региону войск, беженцев и других временных мигрантов [1, с. 77–79]. Такие заболевания, как скарлатина, тиф, «дали о себе знать» в конце �� XIX�� в. Так, в 1894 г. в Баргузинском ведомстве «в разных концах появилась на детях горловая болезнь, известно несколько случаев смертельных ˂...˃

СОДНОМПИЛОВА Марина Михайловна – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник отдела истории, этнологии и социологии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E�� -�� mail�� : sodnom�� pilova@yandex.ru.

Археология. Этнография

42

Врачом Лазовским было установлено, что это болезнь скарлатина». Позже распространились корь и холера [9, с. 237]. С оспой монгольские народы «познакомились» гораздо раньше – это заболевание периодически заносили в среду кочевников народы соседнего Китая. Источником распространения большинства эпидемических заболеваний были животные, и домашние, и дикие. Заражение происходило в результате контактов с больными животными либо употребления в пищу мяса заболевших животных. Именно с этими заболеваниями, известными в среде монгольских народов с древности, связан корпус разных мифологических представлений, представляющих интерес для исследования, описанного в данной статье. Традиционное мировоззрение сводит происхождение эпидемических и заразных заболеваний к вредоносной деятельности сверхъестественных существ, в окружении которых проживает человек. «Духи болезней делились на ранги и имели разные титулы: тэнгри, нойон, бурхан, хатан и т. д. У хори-бурят эжином чумы считался Боомо-махачи-тэнгри, оспы – hурэгэй бурхан, сибирской язвы у иркутских бурят – Болот Сагаан нойон» [13, с. 20–21]. Согласно верованиям западных бурят-шаманистов, болезни преимущественно распространяют на людей представители группы злых восточных небожителей тэнгри, восточных хатов, которую возглавляет Эрлен-хан, глава загробного мира. Большинство же эжинов (хозяев) болезней – это умершие неестественной смертью шаманы, шаманки или «души» людей, умерших от каких-либо болезней преждевременно или испытавших в жизни трудности и лишения. Распространению болезней по земле способствуют некоторые ветра и туманы, отнесенные традиционным мировоззрением бурят к негативным явлениям природы [23, с. 185]. Малые жанры монгольского фольклора содержат сведения о том, что кочевники понимали, каким образом возможно заражение опасными

Вестник БНЦ СО РАН

заболеваниями. Они полагали, что заразные болезни можно вдохнуть с воздухом: Алах овчин аалиар орох Халдах овчин хамраар орох [20, с. 19]. кает,

Смертельная болезнь незаметно прони-

Заразная болезнь через нос проникает (пер. автора).

Также заразные болезни могли распространяться по воде вниз по течению реки. Эти представления, в отличие приведенных выше примеров, содержат уже некий практический опыт. Эпизоотии Бешенство. Обычными заболеваниями, сопутствующими кочевой культуре, были заболевания домашних и диких животных – сибирская язва, чума, бешенство, чесотка. М. Н. Хангалов зафиксировал разные виды бешенства – шөдөрганзу (от шөдөр – «путы»), когда больное животное кружится на месте, как спутанное, и нохой-ганзу «собачье бешенство», когда заболевают собаки [II]. Бешенство насылает на людей и животных суровое божество Ганзу-тэнгэри. Лечение заболевания обычно сводилось к магическим приемам, хотя есть данные, что лечили (и успешно) пострадавших от укусов бешеных животных ламы. В народе также были известны сведения, что излечить заболевание может особое растение, его корни [26, с. 416]. Предпринимая лечение, прежде всего, совершали особые религиозные обряды и жертвоприношения для умилостивления Ганзу-тэнгэри. Обращались к заянам Ганзушинам, которые, по мнению бурят, находились под покровительством Ганзу-тэнгэри. Буряты полагали, что бешенство, как и ряд других заболеваний, имеет небесное происхождение, поэтому возможно прервать его шествие по земле и отправить обратно на небо. Если бешенством заболевал домашний скот и собаки, то заболевших животных следовало немедленно застрелить, и тогда ган-

Археология. Этнография

зу может подняться обратно на небо [26, с. 416]. Если бешенством заражался человек, то предпринимались особые меры для его излечения. Согласно верованиям бурят, существуют водоемы-озера с особенной, исцеляющей водой. Такие озера известны во многих местностях этнической Бурятии. В число магических водоемов, в частности, входили озеро Байкал, озеро Аля в Аларском ведомстве, озеро Хаара нур в Идинской степной думе. Известно такое озеро и в местности Мэлэ Закаменского района: в горах находится небольшое озеро Хупшын нуур, обладающее особыми магическими свойствами. Больных бешенством везут к таким озерам и купают в воде. Предварительно совершают обряд, обращаясь к духу-хозяину озера и прося о помощи. Лечение проводили и зимой. При этом во льду озера пробивали две проруби и, опустив больного в одну прорубь, вытаскивали через другую [22, с. 117]. Зачастую вода таких озер помогала и при лечении душевнобольных (очевидно, что такому восприятию больных бешенством и душевнобольных способствовало сходство внешних проявлений заболеваний). Больного человека (дэмырээн хун) купали в озере, предварительно закрепив веревками. Иногда аналогичные меры принимались и для лечения больных бешенством животных. Укушенных бешеными животными лечили также и в особых пещерах способом «продергивания». Одна из таких пещер находилась у берега Байкала в Баргузинском округе, другая – вблизи деревни Киреть, недалеко от г. Верхнеудинска. Мистические пещеры имели особое строение: они имели два выхода, один из которых вертикально поднимался на высоту 4–5 саженей и заканчивался вверху узким отверстием. Лечение состояло в троекратном опускании больного до самого дна пещеры – так называемом «продергивании». С больного снимали одежду, обвязывали веревкой или садили на доску. Больные, веря в свое исцеление,

43

Вестник БНЦ СО РАН

терпеливо выносили такое сложное испытание. Лечение проводили под наблюдением ламы, который после процедуры получал и плату, и одежду больного [17, с. 122, 123]. Интересный способ лечения собаки, укушенной бешеной собакой, зафиксировал М. Н. Хангалов: «Если бешеная собака укусит здоровую собаку, то буряты укушенной собаке дают девять маленьких кусков чугуна съесть с хлебом, будто это помогает» [26, с. 416]. Это способ, на наш взгляд, является отражением воззрений, свидетельствующих о былой общности тюрко-монгольских народов. В среде тюрков лечение больного бешенством сводилось к посещению им 40 жилищ, где он получал кусок хлеба (собрав 40 кусков, больной должен был есть по одному куску хлеба в день [�� III�� ]) либо кусал ушки чугунных котлов. В. Я. Бутанаев и Ч. В. Монгуш склонны видеть в этом ритуале и числе 40 (сакральное число) отголоски основной формы деления родственных групп в древнетюркскую эпоху [3, с. 115, 116]. Очевидно, что выздоровлению больного должна была способствовать вся родственная группа, огонь родового очага и его элементы – чугунные котлы, пища (хлеб). В числе способов лечения бешенства, который, возможно, имеет рациональные элементы, следует привести способ, описанный тайшой Баргузинской степной думы Сахаром Хамнаевым в записке, направленной в редакцию «Забайкальского листка» от 22 ноября 1861 г. Он пишет, что лама вылечил больную женщину, пострадавшую от укуса бешеного волка, в течение 7 процедур: «После приема 7 задач женка эта на третий день пришла в чувство и вслед за тем не в долгое время совершенно выздоровела, она и ныне находится в числе живых. Лама же по прибытии к больной прежде всего осматривал самую вершину ее головы, здесь он нашел выросшие красные два волоса, следил за ними и приказал, как только явятся такие волосы, выдергивать их, для этого нарочно сбрил волосы на

Археология. Этнография

44

том месте. Лекарство было составлено из двух предметов: ларза (кабарожья струя), бужик (небольшие, весьма тонкие раковины, они находятся в озерах и тенистых речках); к одной оконечности остроконечная в виде буравчиков, а с другой отверстие шире... Лекарства конечно по примеру вышепрописанного правила по мере надобности увеличиваются... Я удивился, что действие лекарства, состоящего из ничтожных почти предметов, в столь короткое время послужило с пользой против такой жестокой болезни, какая есть укушение бешеных животных, почему я долгом своим поставил себе довести о сем до всеобщего сведения... » [9, с. 88, 89]. Сибирская язва Другим распространенным заболеванием домашних животных была сибирская язва – боомо. Люди заражались сибирской язвой, употребляя в пищу мясо больных или павших животных. Божеством, насылающим на домашний скот сибирскую язву, был Бомон-Харатэнгэри, по другой версии – Болот-Сагаан-нойон. Известен даже образ заболевания: «боомо представляет собой большой каток из всевозможных гадостей, который бежит по росе, заражает траву, а от травы заражается скотина» [8, с. 64]. Духа-хозяина болезни могли видеть некоторые люди, обычно шаманы, которые вели борьбу с этим злом. В число известных шаманов, не раз одерживавших победу над болезнями, входил шаман Барлаг (Гавани-хубун). В старину шаман Барлаг изловил в местности Хажин Хара боомо, привязал его к торокам и два дня пьянствовал по улусам. Боомо дал клятву не вредить одноулусникам шамана [Там же]. Другой легендарный шаман Бохон, уроженец Идинской долины, одержал победу над божеством сибирской язвы Болот-Сагаан-нойоном и тот дал шаману клятву никогда не посещать долину реки Иды. В этой связи полагалось, что сибирскую язву можно вылечить только в опре-

Вестник БНЦ СО РАН

деленной местности, которая выделялась как место, где была одержана победа над божеством-хозяином болезни, – Приольхонье и Идинская долина. Земля и вода здесь считались целебными, помогающими при заболевании сибирской язвой. Буряты верили, что любой захворавший, как только вступит в пределы спасительного места, сразу же выздоравливает. Можно было поступить иначе: «Если же у балаганских бурят кто-нибудь заболеет сибирской язвой, то немедля посылает нарочного в эту местность за водою и камнем. Если больной выпьет привезенную воду и приложит камень к своему телу, он выздоровеет. Иногда сибирскую язву просто выжигают раскаленной докрасна красной медью» [26, с. 455]. Чума В кочевой культуре было известно несколько видов чумы диких и домашних животных. Из диких животных опасность как источник чумы представляли сурки-тарбаганы, которые составляли важную часть рациона кочевников – сурок, запеченный в шкуре, был любимым блюдом монголов и бурят – боодог. Среди заболеваний домашних животных различали чуму КРС – мялзан тахал (монг.), мила (бур.), чуму овец – хорхиро. Буряты воображали духа-хозяина болезни Мила чудовищем, на голове которого было бессчетное, как звезды, количество глаз. Этого духа, так же как и духа-хозяина сибирской язвы, в давние времена победил большой ольхонский шаман [14, с. 90]. С той поры болезнь по левую сторону Ангары не появлялась, но оттого, что одна из дочерей Милы осталась на правом берегу Ангары, там и на острове Ольхон болезни иногда случались. Очевидно, буряты полагали, что водные источники, особенно реки, представляют непреодолимую преграду для эпидемических заболеваний. Также, согласно верованиям бурят, предотвращал болезнь огонь: скот, прошедший процедуру очищения огнем, якобы не болел.

Археология. Этнография

Закаменские буряты считали, что заразная болезнь хорхироо (чума овец) передавалась домашнему скоту от диких животных и насылалась с небес. Пытаясь избавиться от «небесных» заболеваний, предпринимали действия, направленные на возвращение болезни обратно на небо. Чтобы избавиться от хорхироо, разжигали щепки от дерева, разбитого молнией (тэнгэрийн залидhаа) и с наступлением сумерек обходили вокруг дома с криками: «Хорхироо дэгдэ»/«Хорхироо, вознесись». Болезнь «небесного» происхождения можно было осквернить, и тогда она возвращалась обратно на небо: в этих целях закаменские буряты сжигали носовую часть мордочки лисы (полагая, что лиса – нечистое животное) и окуривали этим дымом больного [5, с. 49]. Хакасские шаманы также считали, что некоторые болезни можно было изгнать на небо. Так, например, они убеждали бронхиальную астму покинуть тело больного, убеждая духа болезни, что грязное человеческое тело – не место для пребывания его «белой светлости»: Человеческое тело бывает грязным, Твоя белая светлость всегда чистая! Превратившись в белую птичку, Поднимись в белое небо! Притяни свою голубую пену! Отпусти свои держащие руки, Развяжи свои крепкие путы! [2, с. 81]

Оспа Оспа входила в число наиболее хорошо известных монгольским кочевникам опасных эпидемических заболеваний, унесших множество жизней. Монголы издавна знали, что оспа распространяется от оседлого населения Китая. С освоением русскими Сибири появился и западный путь распространения оспы среди коренного населения этого края. «Оспа, появившаяся с приходом «белых», была названа белым божеством (сагаан бурхан), ибо внесенные в среду автохтонов в процессе колонизации эпидемические заболевания, особенно оспа, произво-

45

Вестник БНЦ СО РАН

дили в XVII�� –�� XVIII�� вв. страшные опустошения» [5, с. 91]. Тункинские буряты полагали, что оспа насылается древним божеством, покровительствующим скотоводству, Белым старцем – Цагаан ебугеном. Это божество, согласно верованиям бурят, могло как помогать людям и животным, так и вредить им [14, с. 101]. В монгольском языке были известны и другие названия оспы – цэцэг өвчин (цветочная болезнь), бодоо, салхни цэцэг (ветряная оспа). У западных бурят оспа получила название хахай. Известно, что калмыцкие врачи выделяли 9 видов оспы. Эти представления разделяли и другие монгольские народы. Полагаем, что в число заболеваний, относящихся к оспе, включались заболевания, имевшие общие черты, прежде всего, во внешнем проявлении заболевания, в его анамнезе. Свидетельством служат сходные обозначения таких заболеваний, как оспа, корь, ветряная оспа: хар цэцэг (черный цветок) – оспа, улаан цэцэг (красный цветок) – корь, салхни цэцэг (ветряной цветок), цаhан ахлц – ветряная оспа. Самой опасной считалась черная, т. е. натуральная, оспа. В XVII в. оспа была опасной эпидемией с высокой вероятностью летального исхода для заболевшего. В Цинской империи предпринимались особые меры, чтобы болезнь не распространялась среди монголов – подданных империи. Поскольку подданные, и в частности сановники, должны были по долгу службы посещать императорский двор, был принят закон, согласно которому монгольские князья, отправляющиеся на новогодный поклон к императору в Пекин, обязательно должны были быть из числа переболевших оспой. Те же, кто не болел оспой, отправлялись вместо Пекина в Жэхэ на облавную охоту с императором [18, с. 24]. В местах распространения эпидемических заболеваний принято было устанавливать специальные знаки, которые оповещали людей о наличии в поселении заболевания. У монголов XIII в. в случае

Археология. Этнография

46

смертельной болезни человека в его юрте выставляли копье, которое обвивали черным войлоком [4, с. 81]. Монгольским народам было неведомо лечение оспы. Они не знали лекарств, действенных против этой болезни. Буряты, согласно сведениям С. П. Крашенинникова, «воспы так боятся, что ежели кто из них занеможет, все сродники ево оставляют и прочь на иное место откочевывают, чтоб и к ним не пришла. Ею очень много татар умирают, и разве сотой встанет, на которого она придет» [16, с. 67]. Калмыки также были беспомощны против этой страшной болезни. Однако они пытались поддержать больного организацией особого питания: больному давали козлятину и просо, сваренное в виде жидкой каши [11, с. 308]. В среде монгольских народов сложились определенные представления о природе этого заболевания и его происхождении. Западные буряты верили, что оспа посылалась на землю восточными небожителями (тэнгри) в целях получения подати душами людей. Hурэгэй бурхан был божеством, насылающим оспу. Каждый улус или семья должна была выплатить восточным небожителям албан – «подать» жизнью своих одноулусников или членов семьи. И если в доме находился больной оспой, то про него говорили «албанда хэбтэ» – «лежит в подати», улаан хуби аба – «получил красный пай» [26, с. 457]. «Когда оспа бывает на людей, то по улусам разъезжают маленькие люди», «тело их величиной с локоть, а лошади их величиной с зайца» [Там же, с. 458]. Традиционные представления бурят о заболеваниях являются частью общей мифопоэтической картины, которая формировалась на всем пространстве Центральной Азии. В этой связи отмечаются компоненты в мировоззрении монголов, бурят, хакасов, тувинцев, обнаруживающие сходство между собой и определенную связь. Так, образы маленьких, невидимых глазу обычных людей человечков подобны «маленьким гостям», приносящим ветряную оспу, невидимым

Вестник БНЦ СО РАН

гостям из страны Оспы в представлениях тюрков Южной Сибири. В мифологии хакасов довольно точно выражено географическое положение мест, откуда стала распространяться оспа и даже климатические особенности этой местности. Согласно преданию, оспа (по-хакасски улуг аалыи – т. е. «большие гости») пришла на землю хакасов из страны, расположенной за Восточными Саянами. Она пришла из другого мира, где травы не вянут и реки не замерзают (т. е. там, где тепло), где находятся пестрые горы и пасется пестрый скот. Народ страны Оспы очень похож на людей Солнечного мира, но только светлый и белоглазый (т. е. глаза без радужной оболочки) [3, с. 117]. В. Я. Бутанаев склонен видеть в этих образах реальных жителей Прибайкалья – алатов, разводивших пегих лошадей в средневековье, сведения о которых фиксируются в китайских летописях. Связь оспы с пестрым скотом, а точнее с чубарой мастью лошадей, обнаруживается в воззрениях монголов. В ХХ в. у монгольских народов фиксируются приметы, согласно которым пегой и чубарой лошади, особенно с тусклыми невыраженными, мелкими пятнами, сопутствует несчастье. Если кто-либо из гостей приезжал на монгольскую свадьбу на лошади пестрой масти, то это считалось плохой приметой, поскольку тогда жизнь молодых может сложиться неудачно [24, с. 107]. Полагаем, что чубарая масть лошади с мелкими бурыми или рыжими пятнами вызывала ассоциации с некоторыми видами тяжелых заболеваний и прежде всего с оспой. Перечень негативных примет, сопутствующих лошадям с неблагоприятной мастью, продолжают пестрые копыта, заостренный хвост и прозрачные – ценхер глаза («сорочьи»). Примечательно, что такие же «белые» глаза были свойственны людям страны Оспы из хакасских преданий. Корь Корь внешне и по некоторым общим признакам течения болезни вызывала ас-

Археология. Этнография

социации с оспой. Поэтому и названия заболеваний имеют сходство: корь называли улаан бурхан (красный бог) или улаан цэцэг (красный цветок). Корь и ветряная оспа были менее опасными и переболеть ими считалось даже полезным. Очевидно, люди осознавали, что иммунитет, приобретенный во время болезни, сохранится на всю жизнь. Процесс вырабатывания иммунитета ассоциировался традиционным сознанием с понятными ему в быту действиями – приготовлением пищи/варкой. Так, народы Алтая считали, что корь как бы «переваривала» тело ребенка, делала его новым. Заболевание корью рассматривалось в качестве своего рода инициации. Выздоровевший воспринимался родными как иное, вновь рожденное существо. Обращаясь к незримо явившейся в дом Корь-äне (Матери-кори), телеуты говорили: Много раз варившая, Много раз творившая, будучи творцом, как соболь, распустивший хвост, Ходишь спокойно по белым дорогам... [25, с. 141].

Хакасы даже специально посещали дома с больными ветряной оспой и приглашали «маленьких гостей» посетить и их жилище, говоря при этом: «Дорогие гости, приходите и к нам домой. Мы все сырые, надо и нам созреть» [3, с. 116]. Вероятно, что аналогичные взгляды разделяли и монголы. Отражением заболевания корью в материальной культуре монголов считалась игра домино, появление которой связывается с чужой землей, с Китаем. Возникновение игры, согласно преданию, связывается с неожиданной смертью двенадцатилетнего сына человека, создавшего домино: несчастный отец делает пластинки домино из костей мальчика, чтобы помнить его всегда, чтобы игра напоминала его любимого сынишку. Иногда в легенде четко указывается причина смерти сына – болезнь корь. По поверьям скотоводов, обозначения очков

47

Вестник БНЦ СО РАН

на пластинках домино напоминают признаки, характерные для этой болезни. В этой связи многие монголы считали эту игру опасной: ойраты боялись, что игра может вызвать заболевание корью. Халха-монголы, наоборот, играют в домино во время эпидемий, чтобы изгнать болезнь [10, с. 103]. При заболевании оспой или подобной ей болезнью соблюдались некоторые ограничения в хозяйственной деятельности. Тувинцы и хакасы опасались, например, повредить/«уколоть» болезнь (т. е. пузырьки на теле больного), в связи с чем запрещали женщинам выполнять работу с использованием острых предметов – иглы, шила [�� IV�� ]. «Маленькие гости», которые приносят ветряную оспу, также «не любят», когда в доме моют, подметают, не любят запаха гари. Специально для них в доме расстилали шелковые одежды [3, с. 116]. Человек, переболевший оспой, «отмеченный» следами болезни, считался в какой-то степени ущербным, не соответствуя более понятиям о совершенстве и красоте человека. В этой связи переболевший оспой не мог принимать участие в некоторых важных обрядовых действиях жизненного цикла. Так, у тувинцев, по наблюдениям Ф. Кона, отливать украшения из олова для свадебного покрывала невесты – баштангы не мог человек, болевший и обезображенный оспой, – украшение могло выйти неудачно [19, с. 252]. Большинство заболеваний эпидемического характера сопровождались высокой температурой тела. Зачастую несведущие люди жар, вызываемый тем или иным заболеванием, относили к отдельной группе болезней – дотор гем. Буряты различали мангар/шара-өбөшөн и халун-өбөшөн (лихорадка и горячки) и очень боялись этих заболеваний, так как считали их очень заразными. Какое заболевание могло скрываться за названием шара-өбөшөн (желтая болезнь), неизвестно. Судя по определению шара – «желтый» и характеру распространения (заразная), можно полагать, что это жел-

Археология. Этнография

48

туха/гепатит. Возможно, что к этой группе заболеваний относили и заболевания желчного пузыря. Эти заболевания также насылали на людей восточные тэнгэрины и черные заяны. По описанию бурят, заяны, т. е. эжины (духи-хозяева) этих болезней – очень могущественные черные духи, они ездят в черных повозках, запряженных лошадьми черной масти, половина лица у них черная, а другая половина белая (хэлтэгэ малан морьтон; хужи хара повозхотон/, с кривыми, с белым пятном на лбу лошадьми, с черной повозкой). Они разъезжают по улусам и распространяют смертельные болезни. Лечение, очевидно, не осуществлялось. Традиционно в период эпидемии буряты делали умилостивительные обряды, посвященные только эжинам этих болезней (духам других заболеваний обрядов не делали). Обращались к ним через черного шамана; во время обряда говорили тихо, шепотом и шепотом же произносили слова молитвы, так как духи этих болезней не любят громкий говор. Обращаются к ним следующим образом: Шибэнжи хэлэшин Шимхэлжи идешин... Шепотом говорящие, Щипками едящие... [26, с. 456]

Из слов молитв ясно, что духи, насылающие шара-өбөшөн и халун-өбөшөн, имеют происхождение от грозных 13 асарангуйских тэнгриев, входящих в группу восточных злых небожителей. Проказа Проказа, или лепра, относится к числу заболеваний, с древности сопутствующих человеческой цивилизации. Основными ареалами распространения этого заболевания были субтропические и тропические зоны Евразии и Африки. Древнейшие цивилизации Китая, Индии, Египта были знакомы с этой болезнью и очень боялись ее – она считалась неизле-

Вестник БНЦ СО РАН

чимой. Проникновению этого заболевания с юга в Центральную Азию и дальше на север способствовали миграции населения. Какому этапу миграции соответствует появление и распространение проказы среди монгольских народов и якутов, у которых эта болезнь также встречалась, точно неизвестно. В этнической Бурятии местом, где была официально зафиксирована проказа, является остров Ольхон и Приольхонье. Как пишет П. Е. Кулаков, о существовании проказы среди бурят Еланцинского ведомства ничего не было известно до исследований 1805 г. Однако старики утверждали, что проказа издавна распространена на острове Ольхон и в прилегающей к нему материковой части. Есть сведения, что Больше-Куркутский улус выселился на новое место, так как на старом часто бывали случаи заражения и смерти людей от проказы. Проказу буряты называли муу убэшэн – «скверная» или «черная болезнь». Прокаженные сразу же при выявлении признаков заболевания выселяются в специально отведенные для них места – отдельные юрты или зимовья, построенные где-нибудь за улусом или скотным двором. Больные не покидают своего места проживания, им не помогают шаманы, и только родственники снабжают их пищей. Ольхонские буряты выявляли проказу по следующим признакам: тело больных покрывается сыпью, шелушится, чернеет; выпадают ресницы, брови, волосы на бороде, усах и голове; руки и ноги начинают отекать и пухнуть; голос делается хриплым; движения затрудняются; от больного исходит запах гниющего и разлагающегося мяса. Никакой медицинской помощи прокаженные до 1895 г. не получали. После того, как про существование проказы в бывшем Ольхонском ведомстве стало известно в Иркутске, туда был командирован врач, который оказал помощь больным, а двух тяжелобольных перевез в Иркутск [12, с. 41, 42]. В Якутии проказа, по наблюдению В. Л. Серошевского, встречается «в ме-

Археология. Этнография

стах болотистых, сырых, среди озер, где народонаселение питается по преимуществу худшими сортами рыб». Распространение этой болезни среди якутов, по мнению исследователя, было преувеличенным. Дело оказалось в том, что «население смешивает эту болезнь с некоторыми формами застарелого сифилиса, проявляющегося в здешнем суровом климате с ужасающей силой: тело и кости гниют, и больной разлагается заживо, как и при проказе... Население страшно боится обеих болезней, и раз они проявились, больных безжалостно удаляют: сифилитиков – в окружные больницы, подозреваемых в проказе – в леса, где у них есть дома, для них выстроенные, и куда в определенные сроки им доставляют пищу. Когда такая колония вымрет, якуты сжигают строение со всем имуществом» [21, с. 248]. Буряты, как уже говорилось выше, распознавали признаки проказы и отличали это заболевание от сифилиса, который они называли «купороской». Сифилис считался незаразной болезнью, и больные им могли оставаться в обществе, пользоваться общей посудой и постелью. Однако не всегда общество могло верно распознать признаки той или иной болезни, поэтому чаще всего в категорию заболевших проказой включались и больные сифилисом, оспой и другими заболеваниями, внешние признаки которых напоминали проявления проказы. Свидетельство этому мы обнаруживаем в воспоминаниях старожилов этнической Бурятии. Так, Б. П. Махатов, описывая историю и быт кударинских бурят, приводит сообщение одного из своих информаторов, детство и молодость которого пришлись на начало ХХ в. Его постигло большое несчастье – заболела мать. «В народе говорили про ее болезнь «муу убэшэн» (дурная или плохая болезнь). Соседи объявили бойкот, никто не стал заходить к нам. Все стали чуждаться нас. Даже невеста под угрозой своих родителей отказалась выйти за меня замуж... Пришлось опять ездить к шаманам. Медицинская помощь,

49

Вестник БНЦ СО РАН

как известно, в то время отсутствовала. Некуда было больше обращаться. Больной зуб и то некому было удалить. Много жертвоприношений я приносил во время болезни матери. Муу эбэшэн в то время считалась неизлечимой. Кое-кто из соседей предлагал матери удавиться. К счастью, однажды приехал в наш улус австрийский военнопленный врач (это был 1916 г.). Я обратился к нему, и он дал хорошее лекарство. Через месяц мать выздоровела» [27]. Этот пример показывает, что признак проказы несведущие буряты могли спутать проявлениями других заболеваний. По отношению к прокаженным общество сразу принимало незамедлительные и довольно суровые меры. Их выселяли за пределы улуса, в специально отведенные места, где для них строилось небольшое жилье. Больные не смели показываться людям на глаза и проводили остаток жизни в тесноте и зловонии своих крошечных жилищ. С непокорными больными, не желавшими подчиняться приговору улуса, жестоко расправлялись: их напаивали допьяна, а затем сжигали вместе с юртой, одеждой и имуществом [12, с. 41, 42]. Туберкулез Чахотка/туберкулез является одним из древнейших заболеваний. Довольно распространенным было это заболевание – унжиг (чахотка), уушигны ханиад (легочный кашель) и у кочевников. Как отмечали врачи, проводившие исследования бурятского сельского населения в начале ХХ в., буряты знают и понимают термин «туберкулез легких» [6, с. 69]. Как известно туберкулезная инфекция поражает не только легкие, она атакует лимфатическую систему, кости. Однако население относило проявления туберкулезной инфекции на иных частях тела к другим заболеваниям. Как отмечают медики, лимфатические железы наиболее тонко реагируют на туберкулезную инфекцию, увеличиваясь и изменяясь по

Археология. Этнография

50

форме. Чаще всего поражаются шейные и подчелюстные железы [6, с. 75]. Такие изменения в человеческом организме замечали и кочевники. Так, например, увеличенные лимфатические железы под челюстью буряты называли хулгана убэшэн (мышиная болезнь). Чаще она отмечалась среди западных бурят, в некоторых местах этнической Бурятии. В Закаменском аймаке эта болезнь встречалась редко. Заболевали ею главным образом молодые, старики не болели. Для исцеления прибегали к магическому приему: похищали у роженицы послед и прикасались им к больному месту, полагая, что хулгана (мышь), оскверненная «нечистым» предметом, покинет больного [5, с. 98]. Врачи, проводившие исследования бурятских детей в Агинском бурятском округе в 1931 г., выявили, что большинство детей улусов инфицированы туберкулезом. Согласно проведенным наблюдениям, буряты отличаются в иммунобиологическом отношении от русских, давая большую чувствительность к туберкулину, однако в то же время они хорошо справляются в обычных условиях с туберкулезной инфекцией, поскольку заболевает теми или иными формами туберкулеза небольшой процент населения. Медики отмечают, что единственным моментом в быте бурятского ребенка, помогающим ему справляться с туберкулезным процессом, является свежий степной воздух, хорошая вентиляция традиционного жилища бурят – юрты [6, с. 87]. Современные же исследования показывают эффективность традиционного питания, особенно молочных продуктов, изобилие которых характеризует кухню кочевников. Особенно полезен при туберкулезе легких кумыс, который рекомендуют пить три раза в день и более. «Кумыс не только лечит болезнь, но и укрепляет организм в целом, делает его невосприимчивым к разным недугам» [5, с. 94]. Может быть, в этом кроется секрет особой устойчивости организма бурят и монголов к туберкулезной инфекции?

Вестник БНЦ СО РАН

Заключение Таким образом, эпидемических заболеваний, с которыми были знакомы монгольские народы, было не так много. Сам образ жизни кочевников предотвращал и появление, и распространение множества эпидемий. Ряд заболеваний имеют древнее происхождение и распространились по центральноазиатской степи и далее на север с южных территорий, сопутствуя древним и средневековым миграциям. Большая часть эпидемических заболеваний, в частности тиф, корь, гепатит, скарлатина, холера и др., появились в среде кочевников в �� XVII�� –�� XIX�� вв. Некоторые заболевания были неотъемлемой частью и негативным следствием традиционных хозяйственных занятий кочевников – скотоводства и охоты. Кочевники были беспомощны против эпидемий и эпизоотий. Они не владели рациональными знаниями о заболеваниях, не имели эффективных лекарственных средств. Лечение, как правило, сводилось к разнообразным магическим приемам, оказывающим положительное воздействие, возможно, лишь на психологическом уровне. Полагаем, что единственным рациональным действием в борьбе с эпидемиями, предпринимаемым в разные исторические периоды, были меры по оповещению населения и купированию эпидемий, которые со временем становятся законодательными. Так, в XVIII�� –�� XIX�� вв. органами местного самоуправления бурят предпринимались следующие меры по купированию эпидемий: согласно пунктам 108, 115 Уложения 1823 г. одиннадцати хоринских родов: ограничение контактов больных людей с населением других отоков (поселений), немедленное оповещение населения, начальства; также к больным приглашали ученых лам-лекарей. Нарушителей этих предписаний строго наказывали [15, с. 78, 79, 105]. Царские власти слабо проявляли заботу о коренных народах Сибири, вошедших в состав Российской империи. Туберкулез, венерические и эпиде-

Археология. Этнография

мические заболевания были постоянными спутниками бурят. Более действенные меры предпринимались в отношении такого страшного заболевания, как оспа. Постепенно развивались практики оспопрививания среди населения, проходили

51

Вестник БНЦ СО РАН

обучение оспенные ученики из числа представителей коренного населения. Некоторые из них за усердное исполнение своих обязанностей награждались серебряными медалями, а нерадивые – наказывались [7, с. 314–317].

Публикация выполнена при поддержке гранта РФФИ 14-06-00312 «Геомедицинская ситуация в Байкальском регионе и вызовы геополитической безопасности России во Внутренней Азии: история и современность».

Примечания I. Только осенью 1919 г. в одном маленьком Хайтольском улусе, где насчитывалось не более 15 дворов, умерло от сыпного тифа 17 человек, в Ертагаевском улусе столько же, в Твороговском улусе – 39, что составило 13 % населения всего улуса [27]. II�� . Согласно воззрениям хакасов, у собачьего бешенства был свой дух-хозяин (адай алиин ээзи), который забирал душу больного, когда его кусала бешеная собака. К нему обращался шаман, собрав предварительно для обряда 40 черных собак, которых привязывал вокруг юрты. Вероятно, что и в мировоззрении бурят имели место представления об особом духехозяине собачьего бешенства, в связи с чем это заболевание выделено в отдельный вид. III. В. Я. Бутанаев и Ч. В. Монгуш подробно описали обряд лечения пострадавшего от укуса бешеной собаки у хакасов и отметили, что сходное лечение бытовало у казанских татар, кыргызов [3, с. 115]. IV�� . В Монгун-тайге тувинка назвала нам три вида болезни, при которых религия запрещала женщинам шить одежды: первый вид – хаван и ыжык (опухоль на любом месте), считалось, что если при этом заболевании женщина шьет иглой и шилом, то болезнь можно уколоть; второй – уланут (корь), при этой болезни также нельзя держать в руках иглу или шило; третий – пыжаар тума (оспа), эта болезнь тоже «не любит» острых предметов» [19, с. 203]. Литература 1. Башкуев В. Ю. Геомедицинская ситуация в Байкальском регионе (конец XIX – первая половина ХХ в.) в документах архивов // Вестник БНЦ СО РАН. – 2015. – № 1(17). – С. 74–90. 2. Бурнаков В. А. Духи среднего мира в традиционном мировоззрении хакасов. – Новосибирск: Изд-во Института археологии и этнографии СО РАН, 2006. – 208 с. 3. Бутанаев В. Я., Монгуш Ч. В. Архаические обычаи и обряды саянских тюрков. – Абакан: Изд-во Хакас. гос. ун-та, 2005. – 200 с. 4. Галданова Г. Р. Семантика архаичных элементов свадьбы у тюрко-монголов // Традиционная обрядность монгольских народов. – Новосибирск: Наука, 1992. – С. 71–89. 5. Галданова Г. Р. Закаменские буряты. Историко-этнографические очерки (Вторая половина XIX – первая половина XX в.). – Новосибирск: Наука, 1992. – 172 с. 6. Гранат Е., Згоржельская Е. Бурятские дети. Труды научной экспедиции наркомздрава и деткомиссии ВЦИКа по изучению состояния здоровья и заболеваемости детей БурятМонгольской АССР / под ред. и с предисловием А. А. Киселя, В. Н. Иванова. – М: Молодая гвардия, 1931. – 159 с. 7. Жамбалова С. Г. Профанный и сакральный миры ольхонских бурят (XIX–XX вв.). – Новосибирск: Наука, 2000. – 400 с. 8. Жамцарано Ц. Путевые дневники 1903–1907 гг. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2001. – 382 с. 9. История Баргузинской степной думы в документах Государственного архива Республики Бурятия (1824–1903 гг.): [сб. документов, перечень документов] / авт.-сост. Б. Ц. Жалса-

Археология. Этнография

52

Вестник БНЦ СО РАН

нова, Л. В. Курас. – Иркутск: Оттиск, 2012. – 351 с. 10. Кабзиньска-Ставаж И. Сезонные игры монголов // Традиционная обрядность монгольских народов. – Новосибирск: Наука, 1992. – С. 100–112. 11. Калмыки / отв. ред. Э. П. Бакаева, Н. Л. Жуковская; Ин-т этнологии и антропологии им. Н. Н. Миклухо-Маклая РАН; Калмыцкий институт гуманитарных исследований РАН. – М.: Наука, 2010. – 568 с. 12. Кулаков П. Е. Остров Ольхон: хозяйство и быт бурят Еланцинского и Кутульского ведомств (бывшего Ольхонского ведомства) Верхоленского округа Иркутской губернии // Записки РГО по отделению статистики. Т. 8. Вып. 1. – СПб., 1898. – 245 с. 13. Михайлов Т. М. Бурятский шаманизм: история, структура, социальные функции. – Новосибирск: Наука, 1987. – 287 с. 14. Нацов Г.-Д. Материалы по истории и культуре бурят. Ч. I. / Введ., пер. и примеч. Г. Р. Галдановой. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1995. – 156 с. 15. Обычное право хоринских бурят: памятники старомонгольской письменности / пер. с монг. – Новосибирск: Наука, Сиб. изд. фирма, 1992. – 312 с. 16. Описание братских мужиков Иркуцкого ведомства // С. П. Крашенинников в Сибири: неопубликованные материалы. – М.; Л.: Наука, 1966. 17. Осокин Г. М. На границе Монголии. Очерки и материалы к этнографии юго-западного Забайкалья. – СПб.: типография А. С. Суворина, 1906. – 304 с. 18. Оюунжаргал О. Ойраты в политике маньчжурской династии Цин. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2015. – 238 с. 19. Потапов Л. П. Очерки народного быта тувинцев. – М.: Наука, гл. редакция восточной лит-ры, 1969. – 401 с. 20. Ринчингийн Чултэмсурэн Эруул амьдрах ухаан. Монгол аман билигт. – Улаанбаатар, 2015. – 231 с. 21. Серошевский В. Л. Якуты. Опыт этнографического исследования. 2-е изд. – М.: Типография № 2, 1993. – 736 с. 22. Содномпилова М. М. Водные экосистемы в мировоззрении монгольских народов // В мире традиционной культуры бурят. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2006. – С. 112–151. 23. Содномпилова М. М. Атмосферные явления в концептуальной и языковой версиях картины мира монгольских народов // В мире традиционной культуры бурят. – Улан-Удэ: Издво БНЦ СО РАН, 2007. – С. 152–202. 24. Содномпилова М. М., Нанзатов Б. З. Зөв зус, или «правильная» масть лошади в коневодческой культуре монгольских народов: символика масти // Вестник БНЦ СО РАН. – 2014. – № 3 (15). – С. 100–116. 25. Традиционное мировоззрение тюрков Южной Сибири. Пространство и время. Вещный мир. – Новосибирск: Наука, 1988. – 234 с. 26. Хангалов М. Н. Собрание сочинений. Т. I. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1958. – 550 с. Интернет-ресурсы: 27. Махатов К. М. Страницы из жизни бурят Кударинской степи. Режим доступа: http:// edge-baikal.ru/node/113.

Историография

53

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 327(517+470) ББК 66.4(5Мо)+(2)

Е. В. Нолев «НОВЫЕ СТРАНИЦЫ» РОССИЙСКО-МОНГОЛЬСКИХ ОТНОШЕНИЙ: КАТЕГОРИИ СОВРЕМЕННОЙ ДВУСТОРОННЕЙ ДИПЛОМАТИИ Исследование посвящено изучению развития российско-монгольских отношений в постсоветский период на основе анализа эволюции дипломатических категорий, зафиксированных в совместных декларациях, и их интерпретаций в трудах отечественных ученых. Анализ официальных документов позволяет изучить дипломатические категории как фиксированные нормы двусторонних отношений и, одновременно, императивы, определяющие вектор развития современных взаимоотношений России и Монголии. Особое внимание уделяется изучению новых категорий внешней политики Монголии: «многоопорная политика», «третий сосед», «нейтральное государство». Ключевые слова: Россия, Монголия, российско-монгольские отношения, дипломатия, внешняя политика.

E. V. Nolev THE “NEW PAGES” OF RUSSIAN-MONGOLIAN RELATIONS: CATEGORIES OF MODERN BILATERAL DIPLOMACY The study inquires into the development of Russian-Mongolian relations in the post-Soviet period based on the analysis of the evolution of diplomatic categories documented in bilateral declarations, and their interpretations in the domestic scholarship. The analysis of the official documents allows to study diplomatic categories as documented norms of bilateral relations and, simultaneously, imperatives, which determine a development vector of modern relationships between Russia and Mongolia. Special attention is paid to the study of new categories of Mongolia’s foreign policy, such as the “multiple-seated policy”, “third neighbor” and “neutral state”. Keywords: Russia, Mongolia, Russian-Mongolian relations, diplomacy, foreign policy.

О

сновой для написания данной статьи послужил доклад «Дипломатические категории современных российско-монгольских отношений в политической практике и историографическом дискурсе», представленный автором на международной научно-практической конференции «Россия и Монголия: история, дипломатия, экономика, наука». Конференция состоялась 19–20 марта 2016 г. в Байкальском государственном университете (г. Иркутск) и была посвящена 95-летию установления

дипломатических связей между Россией и Монголией. Следует отметить, что указанная историческая дата в текущем году является знаковой для монголоведного сообщества. Так, 15 февраля 2016 г. в Институте монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (г. Улан-Удэ) прошел «круглый стол», посвященный 95-летию установления российско-монгольских дипломатических отношений «Россия и Монголия: на пути дипломатического сотрудничества». В качестве одной из основных тем международной

НОЛЕВ Евгений Владимирович – кандидат исторических наук, младший научный сотрудник отдела истории и культуры Центральной Азии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: nolev@ inbox.ru.

Историография

научной конференции «Россия – Монголия: история, вызовы �� XXI�� века, перспективы», проводимой Институтом востоковедения РАН (г. Москва), станет обсуждение установления дипломатических отношений между Советской Россией и Народной Монголией. Данной теме будет посвящена и международная научная конференция Забайкальского государственного университета «Регион в приграничном сотрудничестве» (г. Чита). Конструирование новой системы дипломатических отношений между Россией и Монголией в постсоветский период содержит в своем развитии несколько этапов, обусловленных различными политическими и экономическими обстоятельствами. При этом принятие совместных деклараций, встречи глав государств на высшем уровне, в общественно-политической и научной литературе часто характеризуются как «новые страницы» или «новые шаги» в двусторонних отношениях. В современных условиях создается потребность формирования актуальных критериев изучения международных отношений. Применяемые концептуальные модели демонстрируют различные результаты оценки состояния двусторонних отношений: от признания России «лучшим партнером Монголии» по итогам социологического опроса на протяжении последних лет до констатации ослабления и утраты экономических позиций России в регионе [23, с. 148]. Анализ официальных документов позволяет исследовать дипломатические категории как фиксированные нормы двусторонних отношений и, одновременно, как императивы, определяющие вектор развития сотрудничества России и Монголии. А исследование историографического дискурса позволяет проследить эволюцию содержания данных категорий, различия их смысловой интерпретации и отражение влияния разных факторов на практику международного сотрудничества. Новые реалии формирующихся международных отношений в условиях многоопорной внешнеполитической страте-

54

Вестник БНЦ СО РАН

гии Монголии и концепции «третьего соседа», с одной стороны, и борьбы геополитических интересов за сферы влияния в условиях активизации российской политики в регионе – с другой обусловили необходимость оперативной рефлексии и геополитического прогнозирования в трудах ученых. Изучению российско-монгольских отношений на современном этапе посвящены следующие сборники и монографические исследования: Ганжуров В. Ц. «Россия – Монголия (на трудном пути реформ)» (1997) [11]; Базаров Б. В., Намжил Т. «Монголо-российские отношения на современном этапе (к проблеме регионального взаимодействия во Внутренней Азии)» (2005) [2]; Джагаева О. А. «Развитие российско-монгольских отношений: основные направления, проблемы и перспективы (1921–2005)» (2006) [14]; Лиштованный Е. И. «От Великой империи к демократии: очерки политической истории Монголии» (2007) [19]; Родионов В. А. «Россия и Монголия: новая модель отношений в начале XXI века» (2009) [24]; «Россия и Монголия на пути стратегического партнерства» (2011) [26]; «Современные российско-монгольские отношения: модели и сценарии» (2013) [29]; «Актуальные вопросы современных российско-монгольских отношений» (2014) [1] и т. д. Пониманию особенностей современного этапа российско-монгольских отношений способствует проведение международных конференций, «круглых столов» и семинаров с участием российских и монгольских ученых и политиков: «Россия – Монголия. Сто лет дипломатического сотрудничества» (Улан-Удэ, 2012); «Актуальные проблемы российско-монгольских отношений» (Улан-Удэ, 2013); «Политические образы России и Монголии: текущая ситуация и тенденции» (Улан-Удэ, 2014); «Монголия и великие державы: в поиске оптимальной формулы взаимодействия» (Улан-Удэ, 2015); «Монголия в системе международных отношений: история и современность» (Улан-Удэ, 2015); «Монгольский

Историография

мир в условиях взаимодействия России и Восточной Азии в XX–XXI вв.» (УланБатор, 2015) и т. д. Непреложные еще четверть века назад концепты «нерушимой, вечной дружбы и братского сотрудничества СССР и Монголии», «братской взаимопомощи», «Монголии – шестнадцатой советской республики» в современном историческом дискурсе сменились такими понятиями, как «равноправное и взаимовыгодное сотрудничество», «возвращение России в Монголию» и «стратегическое партнерство». 12 февраля 1991 г. в ходе официального визита премьер-министра МНР Д. Бямбасурэна в Москву была подписана Декларация о дружбе и добрососедском сотрудничестве между РСФСР и МНР, заложившая новые принципы политического и экономического сотрудничества. Ключевая политическая позиция двух стран, отраженная в данном документе, заключалась во взаимном отказе от идеологических подходов к вопросам двусторонних отношений и развитии всесторонних контактов с учетом новых международных реалий, при этом подчеркивалась готовность РСФСР и МНР сохранять и развивать накопленный веками потенциал дружественных отношений, поддерживать двусторонние взаимовыгодные отношения [26, с. 24]. Принципиально новый характер двусторонних отношений был зафиксирован в Договоре о дружественных отношениях и сотрудничестве между Российской Федерацией и Монголией от 20 января 1993 г. Согласно документу, стороны рассматривают друг друга как дружественные государства, при этом подчеркивается, что развитие сотрудничества между странами должно базироваться на равноправных и взаимовыгодных условиях и развиваться на стабильной и долговременной основе [15]. В современной историографии детально изучены сложные обстоятельства двусторонних взаимоотношений, в условиях которых состоялось подписание договора. В частности акцентируется вни-

55

Вестник БНЦ СО РАН

мание на проблеме большой задолженности в контексте развития экономического кризиса, тормозившей процесс сближения двух стран и становления нового механизма сотрудничества [11, с. 91]. Внешнеполитическими факторами, отразившимися на специфике договора, стало стремление Москвы и Улан-Батора к демилитаризации внешнеполитических отношений, изменение внешнеполитических ориентиров, снятие напряженности в отношениях с Пекином. Психологическим фактором стало стремление дистанцироваться в контексте декоммунизации. Договор о дружественных отношениях и сотрудничестве между РФ и Монголией зафиксировал кардинальные изменения характера взаимоотношений – от союзнических к добрососедским, отличающихся меньшей масштабностью и большей прагматичностью, по сравнению с периодом советско-монгольского сотрудничества. Г. С. Яскина отмечала «нейтралистский характер» договора 1993 г., который «фактически уравнял Россию в восприятии Монголии со всеми остальными ее внешнеполитическими партнерами» [31, с. 35]. Вместе с тем В. А. Родионов подчеркивает, что в условиях «затишья» в российско-монгольских отношениях начала 90-х гг. XX в. договор 1993 г. стал шагом вперед, поскольку способствовал расширению правовых основ сотрудничества между РФ и Монголией и отвечал внутри- и внешнеполитическим целям и задачам двух стран [25, с. 135]. По мнению авторитетного монголоведа М. И. Гольмана, «заключение в 1993 г. между Россией и Монголией основополагающего договора о дружественных отношениях и сотрудничестве открыло второй этап наших отношений в постсоветской истории – этап их восстановления и стабилизации» [12]. Период дипломатических отношений с 1993 г. до 2000 г. не получил однозначной оценки в отечественной монголоведной литературе: одни исследователи связывают с ним стагнацию и взаимное «забвение», другие, принимая

Историография

во внимание продолжение встреч на высоком уровне и подписание ряда договоров, говорят о восстановлении и развитии дипломатических отношений в этот период. Но и те и другие единодушны в том, что наступление качественно нового этапа в развитии российско-монгольских отношений в российской историографии принято соотносить с визитом Президента РФ В. В. Путина в Монголию в ноябре 2000 г., который, как отмечает С. Г. Лузянин, «прервал полосу взаимного “забвения”» [20, с. 388]. В ходе визита В. В. Путиным и Президентом Монголии Н. Багабанди была подписана Улан-Баторская декларация (14 ноября 2000 г.), нацеленная на достижение нового, более высокого уровня политических и экономических взаимоотношений [30]. В декларации отношения между Россией и Монголией характеризуются как основанные на сформировавшихся в течение многих десятилетий традициях дружбы и добрососедства. В качестве основополагающих принципов поступательного продвижения российско-монгольского сотрудничества обозначены: соответствие положениям Устава ООН и нормам международного права, принципы уважения суверенитета, взаимной выгоды, территориальной целостности. В статье 12 декларации подчеркивается важность восстановления военного и военно-технического сотрудничества. Статья 15 закрепляет стремление сторон к тесному сотрудничеству в ООН и других международных организациях на основе общности и близости подходов к ключевым проблемам современности. По итогам официального визита Президента Монголии Н. Энхбаяра в Российскую Федерацию в 2006 г. президентами двух стран была подписана Московская декларация (8 декабря 2006 г.) [21]. К обозначенному ранее базовому для российско-монгольских отношений принципу традиционной дружбы в Московскую декларацию был добавлен принцип взаимного доверия между народами. Среди ключевых оснований российско-монгольского сотрудничества на-

56

Вестник БНЦ СО РАН

званы: суверенное равенство, взаимная выгода, территориальная целостность, невмешательство во внутренние дела, соблюдение общепризнанных принципов и норм международного права. При этом при перечислении принципов упоминание о верховенстве норм международного права обозначено в заключение перечня. Именно в Московской декларации впервые говорится о повышении эффективности международных отношений в духе стратегического партнерства, предполагающего вывод многогранных связей между двумя странами на еще более высокий и качественно новый уровень. В дальнейшем категория «стратегическое партнерство» стала базовой идеей новой декларации, подписанной по итогам встречи Президента Российской Федерации Д. А. Медведева и Президента Монголии Ц. Элбэгдоржа, прошедшей в августе 2009 г. в Улан-Баторе [13]. В декларации подчеркивается, что обсуждение состояния и перспектив стратегического партнерства между Российской Федерацией и Монголией главами государств состоялось в духе «полного взаимопонимания и традиционного уважения национальных интересов друг друга». Среди исследователей укрепилось мнение, что подписание данной декларации вывело двусторонние отношения на новую ступень. Новую категорию российско-монгольских отношений авторы коллективной монографии «Россия и Монголия на пути стратегического партнерства» характеризуют посредством следующих параметров: равноправное участие партнеров в обсуждении и принятии общих ответственных решений по вопросам, затрагивающим проблемы обоюдной безопасности; курс на взаимодействие в области реализации национальных стратегий развития; предпочтение долгосрочных договоров и соглашений, имеющих стратегическое значение; взаимное уважение и сочетание прагматизма с учетом интересов друг друга; транспарентность отношений; совместное определение взаимовыгодных объектов сотрудни-

Историография

чества, обмен экономической и другой информацией» [26, с. 355]. Как отметил Председатель Постоянного комитета Великого Государственного Хурала Монголии профессор Улаан Чултэм, выступая на международной конференции «Россия и Монголия: история, дипломатия, экономика, наука», впервые Монголия вступила в стратегическое партнерство именно с Россией. В 2014 г. в общественно-политическом и научном дискурсах большое значение уделялось обсуждению визита Президента России В. В. Путина в Монголию. По итогам встречи глав государств в Улан-Баторе было подписано 15 документов, имеющих большое значение для развития двусторонних отношений и сотрудничества [3, с. 208]. По окончании встречи В. В. Путин отметил, что состоявшиеся переговоры продемонстрировали настрой на укрепление многопланового сотрудничества между нашими странами [16]. Отдельный интерес представляет изучение вариантов интерпретаций исторического контекста взаимоотношений двух стран в официальных документах, что является маркером изменений в атмосфере международных отношений. Так, в предшествовавшем договору 1993 г. совместном заявлении президентов Российской Федерации и Монголии говорится о признании непосредственного давления советских руководителей и Коминтерна как фактора начала массовых репрессий в Монголии, проводимых с участием советских инструкторов. Вместе с осуждением сталинистских репрессий отмечается, что нынешняя Россия за это ответственности не несет [28]. В декларациях 2000 и 2006 гг. основной акцент делается на традициях дружбы и добрососедства. В декларации 2009 г. президенты подчеркивают особый характер традиционно дружественных отношений между двумя странами и народами, окрепшими в совместной борьбе за свободу, независимость и в мирном строительстве, отмечая исторический подвиг борьбы за суверенитет и террито-

57

Вестник БНЦ СО РАН

риальную целостность Монголии в 1921 и 1939 гг. и против фашизма [13]. На встрече в Улан-Баторе в 2015 г. Ц. Элбэгдорж заявил: «Между Монголией и Российской Федерацией существуют традиционные товарищеские и дружеские отношения. Эти отношения прошли испытания временем и вызовами истории. Мы всегда будем помнить исторический подвиг российских и монгольских воинов, которые, не щадя своей молодости, боролись за нерушимость Монголии и ее процветание». В. В. Путин, в свою очередь, отметил: «Общая историческая память, героические страницы прошлого – это, безусловно, хорошая основа для выстраивания современных российскомонгольских отношений в духе взаимного уважения, доверия и дружбы» [16]. Таким образом, очевидна тенденция реабилитации общей исторической памяти в ходе развития международных отношений. В современных геополитических исследованиях большое внимание уделяется изучению концепции внешней политики Монголии, получившей название «многоопорная политика», предполагающей равное партнерское отношение ко всем странам. С целью балансирования сил и интересов двух географических соседей Монголии – России и Китая в рамках многоопорной политики Монголии была сформирована концепция «третьего соседа», основанная на теории «мягкого балансирования». Согласно Концепции национальной безопасности Монголии, «...третьим соседом» могут быть развитые демократические государства, с которыми Монголия может развивать двусторонние и многосторонние партнерские отношения в политической, экономической, гуманитарной и культурной сферах» [32]. В то же время употребление данного термина, получившего нормативное закрепление, предусматривает различные варианты трактовки его содержания. Так, например, бывший премьер-министр Монголии Н. Энхбаяр во время своего визита в США в 2001 г. объяснил употребление

Историография

понятия «третий сосед» по отношению к разным странам на основе принципа функционального разделения. Так, США и Европейский союз выделялись в качестве стратегического «соседа», Япония и республика Корея позиционировались как экономический «сосед», а Индия была названа «соседом» в культурном и цивилизационном плане [19, с. 88]. Нельзя не отметить следующую особенность дипломатического диалога. 29 мая 2015 г. в рамках международного научного «круглого стола» «Монголия и великие державы: в поиске оптимальной формулы взаимодействия» начальник центра изучения России и Центральной Азии Института стратегических исследований Совета национальной безопасности Монголии Г. Базарваань, сравнивая статус международных договоров и деклараций, подчеркнул, что официальным двусторонним документам не всегда придается тождественное значение российской и монгольской сторонами [I]. Так, декларация, согласно мнению ученого, в дипломатической культуре Монголии означает общность намерений, но не гарантирует обязательность их исполнения. Данное обстоятельство актуализирует изучение политической культуры современной Монголии для более объективного понимания ее внешней политики. Подтверждением необходимости детального изучения и адекватного восприятия терминов современной политической культуры Монголии служит и анализ предложенной Президентом Ц. Элбэгдоржем внешнеполитической стратегии «нейтралитета Монголии» [18]. На 70-й Генассамблее ООН Президент Монголии заявил: «Монголия ведет мирную, открытую, многоопорную внешнюю политику. Эта позиция позволила нам заявить Монголию в статусе постоянного нейтралитета. Наши национальные законы и международные договоры, к которым Монголия присоединяется, соответствуют принципам нейтралитета» [22]. Перспектива признания Монголии

58

Вестник БНЦ СО РАН

«постоянно нейтральным государством» обнаруживает ряд вопросов, в т. ч. вопрос о соотношении внешнеполитических концепций «нейтралитета» и «стратегического партнерства». Бывший Чрезвычайный и Полномочный Посол России в Монголии В. В. Самойленко отмечает, что «идея объявления постоянного нейтралитета Монголией больше связана с желанием ее руководства привлечь внимание международного сообщества к своей стране, нежели с решением какихто конкретных, практических задач ее внешней политики» [27]. Рассматривая дипломатические категории Российской Федерации, следует принимать в расчет особенность взаимоотношений двух стран, на которую обратил внимание В. А. Родионов, заключающуюся в асимметричности, вытекающей из несопоставимости политического, военного, демографического, экономического и иных потенциалов России и Монголии. Вследствие этого «место Монголии в системе внешнеполитических приоритетов РФ несопоставимо с местом РФ в системе внешнеполитических приоритетов Монголии» [24, с. 6]. Наглядным подтверждением этому служит информация о взаимоотношениях с Монголией в официальных обзорах МИД России, которая отличается лаконичностью в сравнении с широким кругом интересов РФ в Азиатско-Тихоокеанском регионе [4, с. 97, 98; 5, с. 115, 116; 6, с. 111; 7, с. 108, 109; 8, с. 95; 9, с. 100; 10, с. 118]. Общей характеристикой российско-монгольских взаимоотношений в обзорах МИД является многолетнее устойчивое развитие отношений в духе традиционной дружбы, добрососедства и взаимовыгодного стратегического партнерства. Вместе с тем нельзя не отметить определенный прогресс в развитии монгольского направления внешней политики России на стратегическом уровне. В Концепции внешней политики Российской Федерации 2013 г. укрепление дружественных связей с Монголией рассматривается в качестве отдельного самостоятельного

Историография

направления внешнеполитической деятельности России среди региональных приоритетов [17], чего не было в предыдущих вариантах концепции. В ходе развития современных дипломатических отношений между Россией и Монголией на основе анализа дипломатических категорий фиксируется переход от союзнических к добрососедским отношениям, затем формулировка «дружественные отношения и сотрудничество» сменяется более предметной категорией

59

Вестник БНЦ СО РАН

«стратегическое партнерство». Углубляется понимание приоритетов двустороннего сотрудничества во внешнеполитических стратегиях соседних стран. Происходит смена акцентов интерпретации исторического контекста взаимоотношений двух стран в официальных документах: от отрицания наследия «сталинистских репрессий» в 1993 г. до признания героических страниц совместного советского прошлого в качестве достояния народов двух стран в 2014 г.

Статья подготовлена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда в рамках научно-исследовательского проекта РГНФ – МинОКН Монголии № 15-2103006 «Монгольский мир в условиях взаимодействия России и Восточной Азии в XX–XXI вв.». Примечание I. Международный научный «круглый стол» «Монголия и великие державы: в поиске оптимальной формулы взаимодействия». Режим доступа: http://monpolit.ru/articles/70/. Литература 1. Актуальные вопросы современных российско-монгольских отношений / отв. ред. В. А. Родионов. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2014. – 106 с. 2. Базаров Б. В., Намжил Т. Монголо-российские отношения на современном этапе (к проблеме регионального взаимодействия во Внутренней Азии). – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2005. – 102 с. 3. Базаров В. Б. Визиты В. В. Путина и Си Цзиньпина в Монголию в 2014 г. // Власть. – 2015. – № 1. – С. 205–208. 4. Внешнеполитическая и дипломатическая деятельность Российской Федерации в 2008 г.: обзор МИД России. – М., 2009. – 163 с. // Официальный сайт Министерства иностранных дел Российской Федерации. Режим доступа: http://www.mid.ru/activity/review. 5. Внешнеполитическая и дипломатическая деятельность Российской Федерации в 2009 г.: обзор МИД России. – М., 2010. – 186 с. // Официальный сайт Министерства иностранных дел Российской Федерации. Режим доступа: http://www.mid.ru/activity/review. 6. Внешнеполитическая и дипломатическая деятельность Российской Федерации в 2010 г.: обзор МИД России. – М., 2011. – 185 с. // Официальный сайт Министерства иностранных дел Российской Федерации. Режим доступа: http://www.mid.ru/activity/review. 7. Внешнеполитическая и дипломатическая деятельность Российской Федерации в 2011 г.: обзор МИД России. – М., 2012. – 177 с. // Официальный сайт Министерства иностранных дел Российской Федерации. Режим доступа: http://www.mid.ru/activity/review. 8. Внешнеполитическая и дипломатическая деятельность Российской Федерации в 2012 г.: обзор МИД России. – М., 2013. – 154 с. // Официальный сайт Министерства иностранных дел Российской Федерации. Режим доступа: http://www.mid.ru/activity/review. 9. Внешнеполитическая и дипломатическая деятельность Российской Федерации в 2013 г.: обзор МИД России. – М., 2014. – 165 с. // Официальный сайт Министерства иностранных дел Российской Федерации. Режим доступа: http://www.mid.ru/activity/review. 10. Внешнеполитическая и дипломатическая деятельность Российской Федерации в 2014 г.: обзор МИД России. – М., 2015. – 195 с. // Официальный сайт Министерства иностранных дел Российской Федерации. Режим доступа: http://www.mid.ru/activity/review.

Историография

60

Вестник БНЦ СО РАН

Ганжуров В. Ц. Россия–Монголия (на трудном пути реформ). – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1997. – 107 с.
Гольман М. И. Россия и Монголия: от спада до стратегического партнерства // ЦентрАзия. Режим доступа: http://www.centrasia.ru/newsA.php?st=1413874920.
Декларация о развитии стратегического партнерства между Российской Федерацией и Монголией // Официальный сайт Посольства Российской Федерации в Монголии. Режим доступа: http://www.mongolia.mid.ru/90years_4.html.
Джагаева О. А. Развитие российско-монгольских отношений: основные направления, проблемы и перспективы (1921–2005): автореф. дис. ... д-ра ист. наук. – Волгоград, 2006. – 33 с.
Договор о дружественных отношениях и сотрудничестве между Российской Федерацией и Монголией // Официальный сайт Посольства Российской Федерации в Монголии. Режим доступа: http://www.mongolia.mid.ru/90years_1.html.
Заявления для прессы по итогам российско-монгольских переговоров 3.09.2014 // Официальный сайт Президента Российской Федерации. Режим доступа: http://kremlin.ru/ events/president/transcripts/46552.
Концепция внешней политики Российской Федерации (утверждена Президентом Российской Федерации В. В. Путиным 12 февраля 2013 г.) // Официальный сайт МИД РФ. Режим доступа: http://archive.mid.ru/brp_4.nsf/0/6D84DDEDEDBF7DA644257B160051BF7F.
Сосорбарам М. Элбэгдорж предложил новую стратегию государства. Режим доступа: http: // asiarussia.ru/articles/9059/.
Лиштованный Е. И. От Великой империи к демократии: очерки политической истории Монголии. – Иркутск: Изд-во ИГУ, 2007. – 198 с.
Лузянин С. Г. Восточная политика Владимира Путина. Возвращение России на «Большой Восток» (2004–2008 гг.). – М.: АСТ: Восток – Запад, 2007. – 447 с.
Московская декларация // Официальный сайт Посольства Российской Федерации в Монголии. Режим доступа: http://www.mongolia.mid.ru/90years_3.html.
Бямбажав Н. Президент в национальном дээле – Монголия в международном деле. Режим доступа: http://asiarussia.ru/news/9301/.
Нолев Е. В. Современная отечественная историография российско-монгольских отношений: в поисках новых концептуальных моделей // Власть. – 2015. – № 9. – С. 144–149.
Родионов В. А. Россия и Монголия: новая модель отношений в начале XXI века. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2009. – 228 с.
Родионов В. А. Эволюция подходов руководства России и Монголии к двусторонним отношениям // Вестник Волгоградского госуниверситета. – 2010. – Сер. 4: История. – № 2 (18). – С. 133–140.
Россия и Монголия на пути стратегического партнерства / отв. ред. Р. Б. Рыбаков, Л. Хайсандай. – М.: Институт востоковедения РАН, 2011. – 440 с.
Самойленко В. В. Нейтралитет: актуальная потребность или рудимент прошлого? 11.12.2015 // Сайт МГИМО-Университет. Режим доступа: http://http://mgimo.ru/about/news/ experts/neytralitet-aktualnaya-potrebnost-ili-rudiment-proshlogo/.
Совместное заявление президентов Российской Федерации и Монголии // Россия и Монголия на пути стратегического партнерства / отв. ред. Р. Б. Рыбаков, Л. Хайсандай. – М.: Институт востоковедения РАН, 2011. – 440 с.
Современные российско-монгольские отношения: модели и сценарии / отв. ред. В. А. Родионов. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2013. – 248 с.
Улан-Баторская декларация // Официальный сайт Посольства Российской Федерации в Монголии. Режим доступа: http://www.mongolia.mid.ru/90years_2.html.
Яскина Г. С. Монголия: смена модели развития. Политические и экономические реформы. – М.: ИВ РАН, 1994. – 173 с.
Монгол Улсын үндэсний аюулгүй байдлын үзэл баримтлал батлах (Концепция национальной безопасности Монголии) // Официальный сайт Правительства Монголии. Режим доступа: http://www.mfa.gov.mn.

История

61

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 94(47+57) ББК 5(2)+5(5Кит)

В. Ю. Башкуев РОССИЙСКО-КИТАЙСКОЕ МЕДИЦИНСКОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XX В. Рассматриваются аспекты российско-китайского сотрудничества в области медицины в первой половине XX в. Выделяются геополитические аспекты взаимодействия и осевые регионы, в которых осуществлялась деятельность российских медицинских учреждений, происходил контакт российской и китайской медицинских систем. Автор концентрирует внимание на борьбе с эпидемиями в Северо-Восточном Китае и на медико-санитарной помощи СССР западной провинции Синьцзян. Ключевые слова: КВЖД, Маньчжурия, чума, холера, эпидемии, геополитика, Синьцзян, медико-санитарная помощь, медпункты.

V. Yu. Bashkuev THE RUSSIAN-CHINESE MEDICAL COOPERATION IN THE FIRST HALF OF THE 20TH CENTURY The article considers aspects of Russian-Chinese cooperation in the field of medicine in the first half of the 20th century. Geopolitical aspects of interaction and pivotal regions, where Russian medical institutions operated and the contact between the Russian and Chinese medical systems occurred are singled out. The author concentrates on fighting epidemics in northeast China and on Soviet medical and sanitary assistance to the western province of Xingjian. Keywords: Chinese-Eastern Railroad, Manchuria, plague, cholera, epidemics, geopolitics, Xingjian, medical and sanitary assistance, medical posts.

Введение

И

сторический опыт сотрудничества России и Китая в области медицины сегодня представляет собой обширное, но малоизученное исследовательское поле. Одной из причин, без сомнения, является принципиальное несоответствие медицинских систем. Заложенный Петром I европейский курс развития России определил и эволюционное направление российской медицины. Образцом для нее стали достижения европейских врачей. В Китае же тысячелетиями развивалась кардинально отличавшаяся от европейской традиционная медицинская система. Поэтому при отсутствии посредников в лице полноценно

образованных в обеих системах врачей взаимодействие между российской (европейской) и китайской (традиционной) медициной было затруднено. Такие возможности появились только в конце XIX – начале XX в., когда Цинская империя начала выход из многовековой изоляции, а Россия, стремившаяся расширить свое геополитическое влияние на северо-восток Китая, столкнулась там с серьезными эпидемиологическими вызовами. Важный геополитический ход Российской империи – строительство КВЖД (1898–1903) – ввел в политико-экономическую «Большую игру» непредсказуемый и деструктивный эпидемический фактор. Прокладывая магистраль по китайской территории, Россия вступа-

БАШКУЕВ Всеволод Юрьевич – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник отдела истории, этнологии и социологии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: seva91@yahoo.com.

История

62

ла в тесный контакт с эндемическими очагами опасных болезней. В непосредственной близости от сибирских городов возникали эпидемии. Так, летом 1899 г. в китайском городе Инкоу (южная Маньчжурия) произошла вспышка бубонной чумы. Быстрые, слаженные действия международного контингента врачей, направление в район русских противочумных отрядов и разработка многоступенчатой системы противоэпидемических барьеров позволили локализовать болезнь в ее очаге и избежать заноса на российскую территорию. Однако уже в 1902 г. на КВЖД разразилась эпидемия холеры, а эпидемия легочной чумы в Маньчжурии в 1910–1911 гг. стала бедствием катастрофических масштабов. Огромное значение противоэпидемических мероприятий в Северо-Восточном Китае для безопасности России и большой объем накопленной научной и практической информации нашли полноценное отражение в медицинской периодике той эпохи. В свою очередь, эти научные материалы вместе с документами региональных архивов легли в основу современных исторических исследований. Историк медицины П. Э. Ратманов изучил практически каждую эпидемию чумы и холеры в зоне КВЖД, а также выделил и проанализировал примеры российско-китайского медицинского сотрудничества. На наш взгляд, на сегодня им был сделан основной задел в отечественной историографии российско-китайского взаимодействия в области медицины. Российско-китайское медицинское сотрудничество в СевероВосточном Китае в первой трети XX в. Изучая историографию российскокитайских связей в области медицины, можно сразу определить, что их основным катализатором были эпидемии. Они в первую очередь поражали китайское население, которое, по мнению российских врачей, проживало в антисанитарии

Вестник БНЦ СО РАН

и суеверной темноте. Действия китайских властей по ликвидации эпидемий были не только неадекватны масштабам угрозы, но часто попросту курьезны. Так, вместо карантина во время чумы 1899 г. в Инкоу китайская администрация распорядилась начать внеочередное празднование Нового года, так как, по поверьям, демоны болезни должны были уйти, узнав, что прозевали его наступление [3, с. 147]. Таким образом, во избежание проникновения чумы в пределы Российской империи и для защиты своих людей русским врачам, так или иначе, приходилось оказывать помощь китайцам и идти на контакт с их специалистами. Среди китайских медиков встречались такие, что были способны на равных сотрудничать с русскими и другими иностранными врачами. Например, доктор У Ляньдэ (1879–1960), выпускник Кембриджского университета и организатор первой в Китае противочумной службы, представлял собой пример сочетания западного образования, знания китайских традиционных медицинских канонов и упорства в деле модернизации китайской медицины по европейскому образцу [4, с. 103]. Он был одним из тех посредников, благодаря которым стал возможен диалог не просто медицинских систем, но тысячелетних, основанных на принципиально разных философских фундаментах культур. У Ляньдэ родился в Малайзии в китайско-малайской семье и сформировался под влиянием английской культуры. После получения степени доктора медицины в колледже Эммануэль в Кембридже он изучал тропическую медицину в Ливерпуле и Халле, а затем в парижском Институте Пастера. С 1907 г. находился на китайской службе; в 1908 г. стал заместителем директора Имперского военно-медицинского колледжа в Тяньцзине. Когда в 1910 г. в Маньчжурии вспыхнула эпидемия легочной чумы, У Ляньдэ получил от правительства распоряжение возглавить пораженные районы страны. Борьба с чумой в Маньчжурии сделала

История

63

его всемирно известным. Он стал первым врачом, введшим в китайскую практику кремацию и вскрытие трупов. Позднее У Ляньдэ являлся президентом Китайской медицинской ассоциации (до 1920 г.), принимал участие в создании Харбинского медколледжа (1926) и служил директором Национальной карантинной службы в Шанхае (1931–1937 гг.). После ввода японских войск в Китай в 1937 г. У Ляньдэ вернулся в Малайзию, где занимался научными исследованиями и открыл частную клинику для неимущих. Пребывание в Харбине во время маньчжурской чумной эпидемии 1910– 1911 гг. оказало на У Ляньдэ большое культурное влияние. Он, по-видимому, был очарован укладом русского Харбина и сравнивал его с Москвой. Борясь с чумой в Маньчжурии, доктор У Ляньдэ находился в постоянном контакте с русской администрацией КВЖД и российскими властями на Дальнем Востоке. После эпидемии он был представлен Приамурскому генерал-губернатору Н. Л. Гондатти в Благовещенске. За заслуги в борьбе с эпидемией имперское российское правительство наградило У Ляньдэ орденом Святого Станислава II степени [4, с. 103, 104]. Персонал Маньчжурской противочумной станции был интернациональным. Хотя этнических русских врачей не было (большинство составляли китайцы), с У Ляньдэ работали несколько русскоговорящих врачей. Одним из них был австрийский доктор Роберт Поллитцер (1885–1968), выпускник Венского университета. Бывший австро-венгерский военнопленный, Поллитцер знал русский язык и был в команде У Ляньдэ наиболее ценным сотрудником, обеспечивавшим научную коммуникацию и доступ к редким русскоязычным источникам. Врачи с европейскими дипломами были проводниками универсальных медицинских знаний, что позволило наладить на противочумной станции эффективное сотрудничество. Взаимодействие У Ляньдэ с русскими врачами возобновилось в период

Вестник БНЦ СО РАН

чумной эпидемии 1920–1921 гг. в Маньчжурии. В серии научных статей, опубликованных в британских и американских научных журналах на английском и в эмигрантском журнале в Берлине – на русском языке, У Ляньдэ проанализировал смертность от чумы во всей Маньчжурии и на русском Дальнем Востоке. Российские авторы ограничились только полосой отчуждения КВЖД [Там же, с. 104]. Важным событием в истории медицинского сотрудничества России и Китая была совместная противочумная экспедиция 1923 г. в Забайкалье. Связь вспышек чумы и естественных ареалов обитания тарбагана в Забайкалье и Маньчжурии прослеживалась русскими врачами с начала �� XX�� столетия. В 1907 г. В. А. Барыкин провел вскрытие павшего от чумы тарбагана. Сразу после чумной эпидемии 1910–1911 гг. профессор Д. К. Заболотный и студент Л. М. Исаев на границе Монголии, Забайкалья и Маньчжурии выделили возбудителя чумы от больного тарбагана. Однако экспедиция У Ляньдэ в том же сезоне не смогла выявить чуму у тарбаганов. К тому же в последующие 10 лет вспышек чумы у грызунов и людей в Маньчжурии не наблюдалось. У Ляньдэ много лет интересовался российскими исследованиями роли тарбаганов в эпидемиологии чумы. В 1921 г. доктор Кван Цзен-мин из Маньчжурской противочумной станции был командирован в Забайкалье для изучения бактериологического материала, полученного от тарбаганов противочумным отрядом Читинской бактериологической лаборатории. В мае 1923 г. У Ляньдэ и Маньчжурской противочумной станции представился шанс изучить природный очаг чумы среди тарбаганов в Забайкалье. Там было зарегистрировано два случая смерти от бубонной чумы среди охотников на тарбаганов. Одновременно в районе забайкальского села Соктуй появилась эпизоотия среди тарбаганов. Получив эти новости, У Ляньдэ командировал туда двух сотрудников – докторов Р. Поллитцера и Кван Цзен-мина.

История

64

Российскую часть экспедиции возглавил начальник противочумного отряда В. В. Сукнев (1893–1946). Совместная экспедиция совершила несколько выездов в степь на ловлю тарбаганов. Во время одного из них студент Павлов в присутствии доктора Р. Поллитцера произвел вскрытие павшего от чумы тарбагана. Впоследствии в читинской лаборатории из органов этого грызуна была выделена культура чумной палочки. Российской стороной были предоставлены убедительные доказательства роли тарбаганов в качестве разносчиков чумы. Четыре штамма были вывезены в Харбин и там проанализированы в сравнении с эталонами культуры Yersinia�� pes�� tis. Соответствие было полным, а у зараженных ими морских свинок развились типичные симптомы чумы. Таким образом, в ходе совместной экспедиции удалось доказать существование природного чумного очага среди тарбаганов, обосновать локализацию вспышек чумы в местах обитания тарбаганов и выделить из них штамм Y. pestis, соответствующий эталонным [4, с. 105]. Отдельным исследовательским сюжетом является сотрудничество в области военной медицины. Русские врачи оказывали медицинскую помощь раненым на территории Китая во время Ихэтуаньского восстания (1898–1901), русско-японской войны (1904–1905). После вывода русских войск из Китая в 1906 г. на его территории остались части Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи (ОКПС). В 1908 г. в округе был сформирован первый в пограничных войсках окружной госпиталь в Харбине. После 1920 г. лечебные учреждения Заамурского округа ОКПС отошли китайцам. Вместе с ними на китайскую службу перешли и некоторые русские врачи. А. И. Карташев (1870–1929), выпускник Харьковского университета и участник русско-японской войны, после 1920 г. несколько лет был главным врачом китайского госпиталя охранных

Вестник БНЦ СО РАН

войск Особого района Восточных провинций. На китайской военной службе он дослужился до звания подполковника. В Харбине же в 1920-х гг. работали и другие русские врачи-эмигранты – А. М. Жуковский и А. Я. Приходько. Помимо службы в китайских военно-медицинских частях они занимались преподаванием в гражданских и военных медицинских училищах [5, с. 81, 82]. В 1920-х гг. Китай находился в состоянии междоусобной войны между Гоминьданом (юг страны) и северными милитаристами (Чжан Цзолинь, чжилийская клика, аньфуистская клика). В этой борьбе за власть полезным оказался боевой опыт бывших белогвардейцев. В армии Чжан Цзолиня действовало крупное подразделение русских эмигрантов – дивизия под командованием К. П. Нечаева. В ней служили и русские военные врачи, осуществлявшие медицинское обслуживание войск, медицинское освидетельствование добровольцев и т. д. Во время короткого перемирия в 1926 г. в Шаньдуне начал организовываться русский военный госпиталь. Врачами русского отряда работали П. М. Дмитриевский, выпускник Казанского университета, Б. А. Рубинский, выпускник Московского университета, И. Н. Ярцев и другие. Несмотря на плохое снабжение и условия труда, они продолжали оказывать помощь раненым и больным. После ухода со службы Б. А. Рубинского в 1928 г. И. Н. Ярцев остался единственным врачом русского отряда. Вскоре под давлением старших офицеров, обвинивших его в большевизме, он был вынужден уволиться из госпиталя, и русская воинская часть осталась вообще без врачей. Б. А. Рубинский вернулся к гражданской медицинской службе, заведовал амбулаторией Харбинского политехнического института и работал врачом гимназии [Там же, с. 83]. В 1932 г. на КВЖД снова разразилась эпидемия, в этот раз – холеры. Чумная эпидемия 1920–1921 гг. была последней эпидемией в Маньчжурии, с которой бо-

История

65

ролись русские врачи. С 1924 г. КВЖД находилась в совместном советско-китайском управлении. Руководство медицинской службой дороги сменилось на китайское, однако долгое время среди железнодорожных врачей преобладали русские специалисты. В начале 1930-х гг. китайских врачей на КВЖД было всего четверо [6, с. 156]. В июне 1932 г. в Харбин стали поступать сведения о масштабной эпидемии холеры в Центральном Китае. Холера появилась и в районе полосы отчуждения Южно-Маньчжурской железной дороги. К середине лета стало понятно, что эпидемия распространяется в направлении КВЖД. На станциях Чаньчунь и Цицикар появились первые больные; для борьбы с холерой там были образованы врачебнообсервационные эпидемические отряды. Однако к середине июля 1932 г. эпидемия добралась до Харбина. В городе было сформировано 10 противохолерных отрядов, два из которых были укомплектованы исключительно русскими врачами для работы с десятками тысяч русских харбинцев. Из-за параллельно произошедшего стихийного бедствия – небывалого разлива р. Сунгари холера в Харбине приняла большие масштабы. Глава комитета по борьбе с эпидемией японский военный врач Ишикура обратился с призывом к населению добровольно записываться на работу. Призыв нашел отклик у русских специалистов. В прививочных отрядах работали врачи Л. Р. Барсуков и И. Н. Ярцев, в фудзянском госпитале – доктора В. П. Завалишин и В. Т. Кривченко. Один из городских летучих холерных отрядов возглавлял доктор Г. Г. Кругляков. Всего на работу добровольно записались около 60 русских врачей [Там же, с. 158]. Маньчжурская холера 1932 г. еще раз показала уязвимость КВЖД перед эпидемической угрозой. Решать эту проблему пришлось интернационально. Понадобилась мобилизация всех медицинских сил: японских, китайских и русских, чтобы ликвидировать эпидемию, леталь-

Вестник БНЦ СО РАН

ность которой варьировала от 100 до 38 %. Слухи о рукотворном японском происхождении холеры оказались несостоятельными [Там же, с. 160]. Советская медико-санитарная помощь Синьцзяну в 1930-х – 1940-х гг. Отдельная глава в истории российско-китайского медицинского сотрудничества разворачивалась на дальнем западе Китая, в провинции Синьцзян. Эта преимущественно мусульманская провинция веками являлась беспокойным фронтиром Срединной империи, регулярно сотрясалась уйгурскими и дунганскими восстаниями, а в XIX – начале XX�� в. была ареной «Большой игры» европейских великих держав. Советский Союз упрочил торговоэкономические и политические связи с Синьцзяном, несмотря на вооруженный конфликт с Китайской Республикой в 1929 г. на КВЖД. В 1933 г. к власти в Синьцзяне пришел дубань (генерал-губернатор) Шэнь Шицай, проводивший курс на сближение с СССР. Москва направила в провинцию значительную финансово-экономическую и военную помощь. В Синьцзяне работали сотни советников и специалистов [2, с. 239], 8 консульств, при которых были открыты первые советские медицинские учреждения. Твердо придерживаясь принципа территориальной целостности и стабильности Китая, советское руководство открыто заявило о нежелательности какой-либо советизации Синьцзяна [8, с. 164]. Это было связано с тем, что после оккупации Маньчжурии Японией в 1931 г. путь через Синьцзян оставался единственным маршрутом для военной помощи китайскому правительству [7, с. 63]. Любая дестабилизация обстановки в провинции сыграла бы на руку Японии. По мнению Р. А. Мировицкой, главной геополитической задачей Советского Союза в Синьцзяне было не допустить

История

66

создания на территории провинции второго Маньчжоу-Го [2, с. 239]. По состоянию на март 1934 г. сеть медицинских организаций в Синьцзяне включала 5 медпунктов и персонал из 8 врачей и 5 фельдшериц. Советские медицинские учреждения располагались в наиболее крупных городах провинции – Урумчи, Кульдже, Чугучаке, Кашгаре и Шара-Сумэ. В Урумчи при советском генконсульстве находился центральный медпункт. Подчинялись советские медпункты Общесоюзному бюро заграничной санитарной информации НКЗ РСФСР (ОБЗСИ). Отчеты, письма и докладные записки, отложившиеся в документах ОБЗСИ в ГАРФ, позволяют в деталях восстановить особенности работы советских медиков в Синьцзяне в первой половине 1930-х гг. Хирург В. И. Сапожников был командирован в Урумчи в начале 1933 г. в качестве заведующего медпунктом советского генконсульства. Застав медпункт в состоянии развала и бедности, он немедленно приступил к его реконструкции. С большими трудностями Сапожникову удалось построить амбулаторию с аптекой при ней, две хирургические палаты и изолятор, обзавестись инвентарем, перевязочными средствами и бельем. Основной проблемой являлся поиск финансовых средств, так как дотации на реконструкцию медпункта не было [1, ф. А-482, оп. 35, д. 592, л. 77]. Вскоре советскому медучреждению пришлось в буквальном смысле пройти испытание огнем. В начале 1934 г. Урумчи был осажден повстанцами дунганского генерала Ма Чжуина. В этот период большую роль в укреплении авторитета советской медицины среди гарнизона и гражданского населения города сыграло наличие в консульском медпункте квалифицированного хирурга и оборудованной операционной. После снятия осады обстановка в Урумчи оставалась тяжелой. К массе раненых военных и гражданских добавились эпидемии оспы и сыпного тифа; в консульском медпункте ощущался дефи-

Вестник БНЦ СО РАН

цит самых необходимых лекарств и материалов. Оказавшись за линией фронта, Урумчи сразу превратился в главный эвакопункт китайской армии. В советском генконсульстве была единственная на 600 км операционная. В этой связи В. И. Сапожников писал в ОБЗСИ: «И вот вам обстановка работы: оспа, сыпняк, осада, голод и непрерывный поток раненых. Работали дни и ночи: я, жена моя и весь мой персонал сильно измотались, так как за весь месяц не было дня отдыха … Мне приходилось оперировать как Амбруазу Парэ в 16 веке, без наркоза, под крик оперируемого – это тяжело». В сложнейшей ситуации советские медики развернули хирургический лазарет на 30 коек, оказывали бесплатную медицинскую помощь, делились перевязочными средствами с китайскими военными. Часть медикаментов пришлось продать китайцам, так как нечем было платить заработную плату медицинскому персоналу. В. И. Сапожников просил ОБЗСИ срочно прислать наркоз, камфару, кофеин, новокаин, перевязочные материалы [Там же, л. 128, 128 об.]. После осады Урумчи авторитет советской медицины в Синьцзяне сильно вырос. В письме директору ОБЗСИ проф. В. M. Броннеру от 30.05.1934 г. В. И. Сапожников отмечал, что основной его установкой по приезде в Синьцзян было продвижение советской медицины в массы местного населения, и в этом направлении он с самого начала выстраивал работу медпункта. Рост квартальных показателей посещаемости амбулатории в 1933–1934 гг. свидетельствовал об очевидных успехах в выполнении задачи. Если в III квартале 1933 г. амбулаторию посетили 1554 чел., то в IV квартале – 1842 чел. и в I квартале 1934 г. – уже 2775 чел. Областями, наиболее эффективно демонстрировавшими местному населению мощь советской медицины, были хирургия и венерология. По мнению В. И. Сапожникова, именно хирургия создала настоящую популярность советским медучреждениям. Сле-

История

67

ды войны еще долго ощущались в северном Синьцзяне. Неразорвавшиеся боеприпасы, найденные кочевниками или солдатами китайского гарнизона, часто становились причинами серьезных ранений, требовавших срочного хирургического вмешательства. Советский медпункт проводил срочные операции таких больных, не потеряв ни одного пациента. Молва о чудодейственном лечении быстро распространилась по округе и люди начали ложиться на обычные операции – удаление грыжи или аппендицита, не говоря о малой хирургии, производившейся амбулаторно. В советское медучреждение стали приезжать больные из других городов Синьцзяна. Особо востребованной медицинской услугой являлось лечение сифилиса современными препаратами. В тот период сифилис был очень распространен среди населения Синьцзяна [1, ф. А-482, оп. 35, д. 573, л. 121]. Плата за противосифилитическое лечение в советской амбулатории была намного ниже, чем у частнопрактикующих китайских врачей. Поэтому местные жители предпочитали обращаться с этой проблемой к советским медикам [Там же, л. 117]. Для выполнения поставленных задач советскому медицинскому учреждению в Урумчи требовалось расширение штатов и помещений, и В. И. Сапожников обратился к Генконсулу СССР в Синьцзяне Г. А. Апресову с докладной запиской, которая затем была переправлена в НКИД и Наркомздрав РСФСР. По линии Наркомздрава пришло сообщение о командировании в Урумчи еще одного врача и фельдшерицы, которую Сапожников попросил заменить квалифицированной операционной сестрой. Эти кадры планировалось использовать для открытия второй амбулатории в центре китайской части Урумчи (первая находилась в мусульманской части города) [Там же, д. 592, л. 78]. На протяжении года В. И. Сапожников убеждал Шэнь Шицая в необходимости открытия европейской клиники

Вестник БНЦ СО РАН

в Урумчи, и в марте 1934 г. дубань обратился к нему с просьбой построить и оборудовать образцовую правительственную больницу, а также взять на себя ее руководство. После консультации с Г. А. Апресовым это предложение было принято. Первая городская больница в Урумчи начала работу 1 августа 1934 г. Она была рассчитана на терапевтических и хирургических больных [Там же, д. 573, л. 118]. Параллельно велось строительство второй правительственной больницы и подготовка к реконструкции китайского военного госпиталя. При первой городской больнице В. И. Сапожников открыл курсы медсестер для китаянок, быстро завоевавшие популярность. Квалифицированные медицинские кадры всегда были в дефиците, усугублявшемся необходимостью совмещать работу в советских консульских медучреждениях и китайских правительственных больницах. Персонал медпункта в Урумчи состоял из заведующего В. И. Сапожникова (хирург), второго врача Е. А. Этингер (отоларинголог), акушерки-фельдшерицы Н. В. Жидковой, фельдшера Бедарева, также исполнявшего обязанности заведующего аптекой, завхозапереводчика Толокнева, уборщицы-переводчицы Пашешниченковой и дворникакучера Халитова [Там же, л. 119]. Часть штата нанималась из местных русскоговорящих жителей, основной костяк состоял из кадров Наркомздрава РСФСР. В вопросе обеспечения кадров для открывающихся китайских больниц правительство Синьцзяна всецело полагалось на Наркомздрав РСФСР. По словам В. И. Сапожникова, «китайцы выписывают врачей как инициаторов лечебного дела, которые должны его создать и наладить». Между тем некоторые медики, которых в Москве завлекли синьцзянским «раем для врача-специалиста», по прибытии в Урумчи были шокированы реальным положением дел до такой степени, что некоторое время не могли приступить к работе. Тем не менее, как

История

68

отмечал доктор Сапожников, «…всем вновь приезжающим в нашу благословенную страну свойственно первое время становиться на дыбы и заявлять, что они немедля поедут обратно, но потом [они] привыкают и работают хорошо» [1, д. 592, л. 9об.]. Организационную структуру советской медицинской сети в Синьцзяне в конце 1930-х гг. иллюстрирует стенограмма межведомственного совещания по вопросам медицинского обслуживания учреждений СССР за границей, датированная 22 декабря 1938 г. На тот момент консульские медпункты работали в Урумчи, Кульдже, Чугучаке, Кашгаре и Шара-Сумэ. Медицинские кадры по-прежнему были в дефиците. При положенных по штату двух врачах и двух фельдшерицах-акушерках Урумчинский консульский медпункт располагал лишь одним врачом и одной фельдшерицейакушеркой. Специалисты – гинеколог, зубной врач, венеролог, психиатр – вели прием советских граждан лишь несколько часов в неделю в порядке общественной нагрузки, так как основным местом их работы были китайские больницы [Там же, ф. 8009, оп. 10, д. 64, л. 194]. В таких условиях Урумчинский консульский медпункт за 11 месяцев 1938 г. принял 3592 больных; врач осуществлял выезды по вызовам, проводил прививки, делал инъекции и т. д. Велась большая санитарно-просветительная работа, особенно по вопросам эпидемий. Штат медпункта в Кульдже состоял из врача и акушерки. На момент работы совещания там была лишь фельдшерицаакушерка и оформлялся врач. Объем работы в Кульдже был небольшим, так как советская колония активно пользовалась медпомощью специалистов, состоявших на китайской службе. В Чугучаке по штату полагалось иметь одного врача и одну акушерку, однако на момент совещания там работал только врач, акушерка только оформлялясь. Чугучакский медпункт состоял из пяти кабинетов, среди них гинекологиче-

Вестник БНЦ СО РАН

ский, перевязочный и физиотерапевтический. В Кашгаре медпункт по штату должен был иметь врача и акушерку, однако в декабре 1938 г. там работала только акушерка. Врач уехал в ноябре и ОБЗСИ подыскивал нового. Квалификация акушерки была высокой, так что она могла временно замещать врача. Медицинский пункт в Шара-Сумэ на момент совещания пустовал – штатные врач и акушерка выбыли, а ОБЗСИ направил для оформления нового врача. Обычной кадровой практикой ОБЗСИ был подбор врачей участкового типа для работы в консульских медпунктах. Кандидат должен был быть универсальным специалистом по типу старого земского врача, способным самостоятельно производить небольшие хирургические операции и оказывать медицинскую помощь по всем специальностям [Там же, л. 196]. Специалисты же в основном направлялись в китайские больницы в соответствии с установкой Кремля на всестороннюю военно-экономическую помощь Китайской республике в условиях японской агрессии. В фондах ГАРФ сохранились документы, проливающие свет на специфику работы советских врачей-специалистов на китайской службе. В отчете венерологической амбулатории Урумчинской больницы за 1937–1939 гг. дается подробная информация о борьбе с венерическими болезнями. За неполные два года заведующему К. Р. Аствацатурову удалось эффективно организовать работу. За 22 месяца было принято 62030 больных (из них 11792 первичных), а ежедневный прием вырос с 10–15 человек в день в феврале 1937 г. до 250–300 в 1939 г. Популярность амбулатории среди местного населения была стабильно высокой, что объясняется качеством и доступностью лечения, наличием отдельного приема для больных женщин и хорошим отношением медперсонала. Так, если в 1937 г. было принято 650 женщин, то в 1938 г. их количество

История

69

возросло до 1076. Также значительно увеличился приток повторных пациенток [1, ф. 8009, оп. 10, д. 78, л. 21]. Изза отсутствия в г. Урумчи гарнизонной клиники советская венерологическая амбулатория и стационар пользовались большой популярностью у китайских военных, составивших 24,6 % всего приема первичных больных (2901 человек) [Там же, л. 10]. Тяжелая ситуация с заболеваемостью венерическими болезнями сохранялась и в 1940-х гг. В отчете амбулатории в г. Аксу отмечено, что из принятых за полтора года (с 1 января 1941 г. по 1 июня 1943 г.) 93476 посетителей кожно-венерологических больных было 52333. Наибольшая обращаемость в амбулаторию была по поводу свежего и врожденного сифилиса. Причины высокой заболеваемости люэсом и гонореей виделись в «… полной санитарной безграмотности населения, нищете, безработице, наличии законных домов терпимости …, а также проституток-одиночек на базаре» [Там же, оп. 34, д. 6, л. 58об.]. Распространенность сифилиса и гонореи в Синьцзяне была индикатором степени социально-экономического развития региона. В начале 1930-х гг. В. И. Сапожников писал: «Синьцзян и Урумчи не рай, а дикая и варварская китайская провинция, причем самая отсталая» [Там же, д. 592, л. 8]. Если к 1940-м гг. ситуация в центре изменилась к лучшему, на периферии все обстояло гораздо сложнее. С другой стороны, именно венерологическая медпомощь позволяла прочно завоевать доверие неграмотных и суеверных дехкан. В отчете амбулатории в Аксу отмечалось: «Часто крестьяне говорят, что если бы не Советский Союз, мы бы сгнили от сифилиса» [3, ф. А-493, оп. 35, д. 6, л. 59]. С началом Великой Отечественной войны отношение синьцзянского дубаня Шэнь Шицая к СССР стало постепенно ухудшаться. Этому способствовало общее направление политики Чан Кайши, сменившего ориентиры с СССР на США после того, как в декабре 1941 г.

Вестник БНЦ СО РАН

И. В. Сталин отказался объявлять войну Японии. Кроме того, нападение Германии на СССР и неблагоприятный для Советского Союза ход военных действий в начальный период серьезно поколебали уверенность дубаня в способности Москвы противостоять Гитлеру [8, с. 174]. Режим максимального благоприятствования для советских организаций в Синьцзяне неуклонно сворачивался. Шэнь Шицай предпочел укрепление отношений с Чунцинским правительством. В 1943 г. Советское правительство постановило отозвать из Синьцзяна всех инструкторов, советников и специалистов, работавших на китайское правительство, закрыть и вывезти в СССР заводы, свернуть деятельность «Совсиньторга» [Там же, с. 180]. В феврале 1944 г. синьцзянские власти установили жесткий полицейский режим в отношении местных жителей, посещавших советские консульские медпункты. Им строжайше запретили обращаться за помощью к советским врачам. Вскоре кабинеты советских консульских амбулаторий опустели. Немногие местные жители, проникавшие в медучреждения, вылавливались полицией на выходе и отправлялись за решетку [1, ф. 8008, оп. 34, д. 6, л. 32]. Однако такие действия синьцзянских властей, направленные против недавнего союзника, продлились недолго. Коренной перелом в ходе войны, смена руководства провинции и разворот Чан Кайши к СССР к 1945 г. снова изменили ситуацию к лучшему. В фондах ГАРФ сохранилась техническая документация на строительство медицинского городка в Урумчи с современными клиниками и медицинским университетом, относящаяся к началу 1950-х гг. Она прямо свидетельствует о долгосрочных планах СССР на сотрудничество с Китаем в Синьцзяне, что требует дальнейшего изучения. Заключение Активное сотрудничество России и Китая в области медицины по исто-

История

70

рическим меркам продолжается совсем недолго. Несмотря на это, взаимодействие началось в чрезвычайно активный для обеих держав исторический период. Сменяющие друг друга геополитические авантюры, падение старых и строительство новых империй, кровавые междоусобицы, мировые войны – такой исторический фон породил массу точек соприкосновения в области защиты человеческой жизни и помощи пострадавшим при социальных и природных катаклизмах. Основной тенденцией российско-китайского медицинского сотрудничества в первой половине XX в. было то, что «осевые» регионы взаимодействия находились либо непосредственно в Китае, либо в трансграничном пространстве двух стран. На наш взгляд, это объяснялось геополитическими причинами. В начале �� XX�� в. Китай воспринимался Россией как архаичное, отсталое государство, близкая и легкая цель геополитической экспансии. Медицина являлась одним из средств нейтрализации геополитических рисков, прежде всего эпидемий, угрожавших российским концессиям в Северо-Восточном Китае, пограничным регионам Сибири и Дальнего Востока. Для Китая же вмешательство российских медиков представляло существенную помощь в борьбе с эпидемиями и возможность модернизировать свою медицинскую систему посредством контактов с представителями европейской медицины. Впоследствии революционная катастрофа в России вытолкнула в Китай массу квалифицированных и опытных русских врачей, профессионально обогатив медицинскую когорту соседней страны. В фокусе российско-китайского медицинского взаимодействия в силу указанных выше причин всегда находились геополитически важные с точки зрения обеих стран регионы. В первой трети XX столетия это был северо-восток Китая с зоной КВЖД; в 1930–1940-е гг. вектор

Вестник БНЦ СО РАН

взаимодействия переместился на запад, в Синьцзян, подчиняясь изменениям международной обстановки и расклада сил на геополитической доске Евразии. Научная и медико-санитарная помощь СССР Синьцзяну оказывалась масштабно и системно. Медицинские учреждения выполняли функции проводников советского влияния, а также собирали в регионе важную для эпидемиологической безопасности СССР информацию. Через этот канал из Советского Союза в Синьцзян осуществлялся экспорт медицинского знания, экспертизы, практик и организационных моделей здравоохранения. Однако в отличие от Монгольской Народной Республики и Тувы, где активно велась похожая деятельность, советские врачи в Синьцзяне выступали не в роли агентов советизации, а как пропагандисты современной медицины и санитарной гигиены, эксперты-организаторы, помогавшие китайцам создать национальную систему здравоохранения. Их «цивилизаторская миссия» ограничивалась прикладными медицинскими аспектами, из которых был сознательно изъят агрессивный идеологический компонент, так как основной геополитической задачей было недопущение сползания Синьцзяна в сферу влияния Японии, а не создание на территории провинции новой социалистической республики. Таким образом, на государственном уровне основными катализаторами российско-китайского медицинского взаимодействия в первой половине XX в. были геополитические, а не гуманистические интересы. Сотрудничество в самой гуманной из областей человеческого знания в естественном, свободном от политики смысле, состоящем в спасении человеческих жизней, осуществлялось непосредственно вовлеченными в него людьми: врачами, медсестрами и санитарами – и подчинялось соображениям человечности.

История

71

Вестник БНЦ СО РАН

Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ, проект № 16-01-00248 «Европейская медицина в контексте социалистической трансформации монгольских народов: конфликт и взаимодействие (1920-е – 1970-е гг.)». Источники и литература 1. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). 2. Мировицкая Р. А. Китайская провинция Синьцзян в советско-китайских отношениях (1930–1940-е годы) // Китай в мировой и региональной политике. История и современность. – 2010. – № 15. – Т. 15. – С. 237–247. 3. Ратманов П. Э. Из истории борьбы русских врачей с эпидемией чумы в Маньчжурии в 1899 г. // Дальневосточный журнал инфекционной патологии. – 2009. – № 14. – С. 146–149. 4. Ратманов П. Э. Из истории российско-китайского медицинского сотрудничества: доктор У Ляньдэ и противочумная экспедиция в Забайкалье // Дальневосточный медицинский журнал. – 2015. – № 4. – С. 102–107. 5. Ратманов П. Э. Русские врачи на военной службе в Китае // Военно-медицинский журнал. – 2009. – № 6. – С. 81–82. 6. Ратманов П. Э. Эпидемия холеры на линии Китайской Восточной железной дороги в 1932 г. // Дальневосточный журнал инфекционной патологии. – 2009. – № 15. 7. Рябченко Н. П. Советско-китайское сотрудничество в антияпонской войне: этапы и проблемы // Россия и АТР. – 2015. – № 3. – С. 61–70. 8. Соколов В. В. Секретная миссия В. Г. Деканозова в Урумчи (Синьцзян) в 1942 году // Новая и новейшая история. – 2011. – № 3. – С. 162–180.

УДК 94(517.3) ББК 83.3(Мо)

Л. В. Курас ПАНМОНГОЛИЗМ В ТРАНСНАЦИОНАЛЬНОЙ ИСТОРИИ МОНГОЛЬСКОГО МИРА ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ ХХ ВЕКА Рассматривается процесс становления панмонголизма как идеологии монгольских народов и использование этой идеи различными политическими силами для достижения собственных геополитических интересов. Ключевые слова: Вл. Соловьев, монгольский мир, панмонголизм, Синьхайская революция, Богдо-гэгэн, бурятские демократы, атаман Семенов.

L. V. Kuras PAN-MONGOLISM IN THE TRANSNATIONAL HISTORY OF THE MONGOLIAN WORLD IN THE FIRST QUARTER OF THE 20TH CENTURY The article traces the process of the making of Pan-Mongolism as an ideology of the Mongolian peoples and the use of this idea by various political forces for achieving their own geopolitical goals. КУРАС Леонид Владимирович – доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник отдела истории и культуры Центральной Азии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: kuraslv@yandex.ru.

История

72

Вестник БНЦ СО РАН

Keywords: V. Solov’ev, Mongolian world, Pan-Mongolism, Xinhai Revolution, Bogdogegen, Buryat democrats, ataman Semenov.

В

российско-монгольской историографии никогда не поднималась проблема изучения революционного процесса всего монгольского мира в целом, хотя в этом процессе много общего. И самое важное – это общая идея панмонголизма [11; 15–22; 24; 25; 27–29]. В начале XX в. идея панмонголизма проявлялась в деятельности бурятских национальных демократов [25; 37] и правительства автономной Монголии во главе с VIII Богдо Джебцзундамба-хутухтой [6–8; 38–40]. После подписания в 1915 г. Кяхтинского тройственного соглашения идея начала перерастать в идеологию, а позднее – в государственную политику. Фактически панмонголизм «стал новым оформлением центральноазиатской кочевой тенденции к политическому объединению». При этом в основе идеологии панмонголизма находились, прежде всего, «антикитайские настроения монгольского населения, вызванные колонизаторской политикой Пекина, а также чувство религиозного единства, на основе которого формировалось национальное самосознание монгольских народов» [33]. И хотя проблема панмонголизма уже может стать поводом для самостоятельного историографического анализа, в российской и монгольской историографии рассматриваются лишь отдельные аспекты феномена панмонголизма, касающиеся революции 1921 г., хотя здесь и присутствует оценочное суждение места и роли революции 1921 г. в истории Монголии ХХ в. [13; 36; 41], атамана Г. М. Семенова и барона Ф. Р. Унгерна в революционных событиях России и Монголии [16; 23], степени участия бурятских демократов в революции и национальногосударственном строительстве [5; 10]. Но при этом единство революционного процесса монгольского мира на базе панмонголизма в историографии не прослеживается.

При рассмотрении проблемы мы обращаем особое внимание не только на этноконфессиональный, но и на историко-географический фактор проблемы. То есть единство революционного процесса монгольского мира мы рассматриваем лишь относительно бурят и монголов в силу не только этнической, конфессиональной и исторической, но и географической близости народов. Появлением самого понятия «панмонголизм» мы обязаны основателю русского символизма Вл. Соловьеву, который в 1900 г. – последнем году жизни философа – написал трактат «Повесть об антихристе». В трактате философ предсказывал наступление всеобщего одичания или периода нового варварства. Выросший на традициях французского модернизма, он не знал Востока и потому относился к нему настороженно, преследуемый навязчивой мыслью об угрозе с Востока. В своих пророчествах Вл. Соловьев опирался на записки французских миссионеров, побывавших в конце XIX в. в Тибете. Тогда просвещенная Европа стремилась подчинить себе богатую ресурсами Азию. Поэтому миссионеры всячески проводили мысль о готовящемся походе китайских и маньчжурских воинов под флагом буддизма на Россию и остальной мир. Эти измышление Вл. Соловьев принял за аксиому и дал негативную оценку панмонголизму, рисуя ужасающие картины нашествия с Востока: Япония на основе панмонголизма покоряет Россию и Европу, а Америка и Австралия признают вассальную зависимость от Богдо-хана. Идея панмонголизма как единение монголоязычных народов начинает расцветать после победы Синьхайской революции 1911 г., принесшей независимость Монголии. Пришедшие к власти в Китае после Синьхайской революции республиканцы претендовали на территорию бывшей империи Цин.

История

73

Китай стал именоваться «республикой пяти национальностей». Между тем политика Богдо-хана была направлена на объединение Монголии, что вызывало недовольство и противодействие китайского правительства. Правительство Богдо-хана вооруженной силой поддерживало процесс консолидации Монголии в Кобдоском, Алтайском округах, в южной и Внутренней Монголии. Однако по условиям Кяхтинской конференции 1915 г. монгольские регионы оставались под сюзеренитетом Китая, Внешняя Монголия пользовалась широкой автономией, Внутренняя Монголия и другие регионы, населенные монголами, оставались под прямым китайским управлением. Богдо-гэгэн отрекся от титула «Великий хан Монголии», что означало отказ от идеи объединенной Монголии. Итак, в период с 1911 г. и до кяхтинских соглашений 1915 г. идея монгольской консолидации успешно воплощалась в жизнь: подданство Богдо-гэгэна приняли почти все регионы, населенные монгольскими народностями: от Хингана до р. Или и от Урянхая до Ордоса и, по справедливому мнению Е. А. Белова, «панмонгольское движение 1911–1915 гг. не носило реакционного характера. Разделенный народ, находящийся под властью другого государства, естественно, стремился к объединению и созданию своего собственного независимого государства» [8]. После 1915 г. идея политического объединения Монголии частично утратила популярность. В годы революции и гражданской войны она получает «второе дыхание», что связывается с именем забайкальского атамана Г. М. Семенова. Свой интерес к Монголии он объясняет в своих мемуарах в посвященном ей разделе [3]. Монгольский и бурятский языки будущий атаман знал с детства. В 1911 г. он попадает в Монголию для проведения маршрутных съемок, после чего был оставлен при 6-й сотне полка, охранявшего российское консульство в Урге. Его коман-

Вестник БНЦ СО РАН

дировка по времени совпадает с бурными политическими событиями, когда Монголия обретает независимость. Г. М. Семенов близко сходится со многими монгольскими политическими деятелями [Там же, с. 9, 10]. С особой теплотой он вспоминал видного представителя ламского духовенства Чжожен-гэгэна, характеризуя ламаизм как «одну из гуманнейших религий». Весной 1917 г. Г. М. Семенов пишет докладную записку на имя военного министра и министра военно-морского флота А. Ф. Керенского. В ней он предлагает создать в Забайкалье конный монголо-бурятский полк с целью предотвращения революционизации масс. Воспитание в семье, образ жизни в забайкальской казачьей станице, учеба в Оренбургском казачьем училище, командировка в Монголию, участие в поимке хунхузов на границе с Маньчжурией в феврале 1914 г. и в боевых действиях на фронтах Первой мировой войны – все это подготовило внутреннее неприятие атаманом революционных идей, разрушавших, по его мнению, порядок, мощь, экономические устои государства. Поэтому его решение о формировании добровольческих частей «из туземцев Восточной Сибири» не было спонтанным. Именно эта идея стала первым практическим шагом атамана Г. М. Семенова в его геополитических амбициях объединения бурят и монголов в единое государство – «Великую Монголию». В июле 1917 г. Г. М. Семенов получает от А. Ф. Керенского полномочия комиссара по образованию добровольческой армии для Иркутского и Приамурского военных округов и необходимую сумму денег. Позднее его полномочия были расширены и распространились на весь Дальний Восток, включая полосу отчуждения КВЖД. Одновременно он был назначен командиром конного монголо-бурятского полка с местом формирования на станции Березовка (пригород Верхнеудинска) Забайкальской железной дороги. Уже в августе 1917 г. Г. М. Семенов создает Особый Маньчжурский отряд (ОМО), до

История

74

70 % состав которого составляли китайские хунхузы и 30 % – монголы и буряты. В августе–сентябре 1917 г. он предпринял первую экспедицию против зарождавшихся в Забайкалье советов рабочих и солдатских депутатов. После падения первой Советской власти в Забайкалье атаман Г. М. Семенов, одержимый идеей объединения монгольских племен, развернул активную работу по созданию панмонгольского государства, опираясь на японскую военщину и лидеров бурятского национального движения. Уже в сентябре 1918 г. он приступил к созданию органов местного самоуправления. Его связи с иностранными государствами, в частности с Японией, поддерживались через посредничество представителей оккупационных войск. Идея атамана Г. М. Семенова о создании национальных военных формирований находит понимание у лидеров Бурятского национального комитета (Бурнацком), который в 1918 г. был переименован в Бурятскую национальную думу (Бурнардуму). Осенью 1918 г. руководитель Бурнардумы Э.-Д. Ринчино начинает принудительный призыв в ряды бурят-монгольской бригады «Зоригто-Батор». Э.-Д. Ринчино писал Даши Сампилону, одному из лидеров бурятского национального движения, что «как постоянную силу придется держать не менее двух конных полков. Призывать нужно будет до 35 лет, призванных после шестимесячного обучения придется распускать. Западный фронт не должен нас интересовать. Туда нечего посылать людей. Из иркутян необходимо образовывать пехотные части. Полки наши несут охранно-караульную службу, но ни в коем случае полицейскую» [32, с. 124– 125]. Решение проблем, связанных с вооружением и экипировкой национальных бурятских формирований, взял на себя Г. М. Семенов. В процессе укрепления собственной власти в Забайкальской области атаман Г. М. Семенов перестает признавать Верховного правителя адмирала А. В. Колчака и приступает к реализации идеи создания панмонгольского

Вестник БНЦ СО РАН

государства. По времени его действия совпали с успехами бурятского национального движения и осуществлением милитаристских планов Японии, хотя в верхнем эшелоне японской власти не было единства по этому вопросу. Сторонниками объединения монголоязычных народов под эгидой Японии выступали милитаристские круги «страны восходящего солнца» [Там же]. 2 мая 1919 г. премьерминистр Хара Такаси произнес речь «О государственной политике в чрезвычайное время». Доклад стал военно-политической программой Японии на Дальнем Востоке. По словам премьера, «ХХ век должен стать веком распространения теории национального объединения цветных народов и отказа от чужой цивилизации. Япония в качестве самой передовой силы в Азии призвана стать во главе освободительного движения цветных народов, в первую очередь народов Азиатского континента, под девизом освобождения и единения под стягом нашей империи». Эта программа была призвана оправдать интервенцию на советском Дальнем Востоке, которая стала непопулярной как в народе, так и в парламенте, а также обосновать положение о неизбежности войны под лозунгом освобождения азиатских народов [14, с. 40, 41]. У милитаристов имелись серьезные оппоненты в лице буржуазно-либеральных кругов, которые в рассматриваемый период имели перевес в правительстве Японии. Об этом красноречиво свидетельствуют материалы допросов одного из функционеров Бурнардумы Баярто Вампилуна. Из материалов допросов следует, что «Даурское правительство», созданное Бурнардумой при поддержке Г. М. Семенова, послало делегацию в Пекин для выяснения японской точки зрения на проблему монгольского объединения, которое японское командование пыталось осуществить на Дальнем Востоке. Советник японского посла незамедлительно принял делегацию и заявил следующее: «Вы, монголы, народ отсталый, малокультурный и малочисленный, из

История

75

вашей затеи объединения ничего не выйдет. Это не входит в политику японского правительства. Мое правительство вас не поддержит. Оставьте эту несбыточную идею, вернитесь домой и сидите смирно. А что касается обещаний поддержки в этом деле со стороны нашего военного командования, то оно, в военных целях, на свой риск, действует совершенно самостоятельно и безответственно» [1, л. 30]. У лидеров бурятского национального движения в годы гражданской войны был свой взгляд на проблему панмонголизма, способствовавший единению бурятской интеллигенции и обусловленный тем, что надеждам на получение автономии для бурят у Сибирского правительства А. В. Колчака не суждено было сбыться. Более того, к самой идее бурятской автономии колчаковская администрация отнеслась крайне отрицательно, усмотрев в ней попытку разрушения унитарного государства. Министр внутренних дел колчаковского правительства В. Н. Пепеляев на ходатайство бурят об утверждении их органа местного самоуправления наложил следующую резолюцию: «Выпороть бы вас» [12, с. 19]. В письме Э.-Д. Ринчино Даши Сампилону подчеркивалось: «Старый Нацком полагал, что Маньчжурия и Восточная Монголия будут находиться всецело в сфере ведения Японии, Монголия, южная, северная и западная с включением бурят, образует самостоятельное буферное государство. Причем буряты должны переселиться в Халху или передвинуться к границам Забайкалья с обменом земель» [32, c. 124, 125]. Эти мысли Э.-Д. Ринчино обусловлены вполне реальными успехами национального движения бурят, когда в течение двух лет Бурнацком автономно руководил органами местного самоуправления и добился признания вначале от Советской власти, а потом от «Правительства Забайкальской области» атамана Семенова. При этом у руководства Бурнардумы по этому поводу не было эйфории. Э.-Д. Ринчино, к примеру, относился с известной долей скепсиса и

Вестник БНЦ СО РАН

даже недоверия к народам Центральной Азии. В том же письме он писал: «Монголы и другие народы Центральной Азии слишком примитивны и изъедены буддийским клерикализмом и мало годятся как активный материал для создания этого государства» [Там же]. Именно поэтому лидеры бурятского национального движения искали опору у атамана Г. М. Семенова и японских оккупационных войск. Э.-Д. Ринчино писал: «Самое важное и существенное в выполнении нашей программы – это установление контакта с Японией и Семеновым. Для меня Семенов существует постольку, поскольку за ним стоят японцы и их сокровенные задачи и планы на территории Сибири, Маньчжурии, Монголии. Семенов представляет силу постольку, поскольку за ним стоят японцы. Это, кажется, ясно для всякого. А посему вся задача, повидимому, заключается в том, чтобы контакт был установлен непосредственно с японцами, а контакт с Семеновым – уже производный, имеющий меньше значения» [Там же, с. 124]. Таким образом, в руководстве Японии и у лидеров бурятского национального движения не было единства в вопросе создания панмонгольского государства. Тем не менее при поддержке атамана Г. М. Семенова в начале февраля 1919 г. на забайкальской станции Даурия состоялось совещание панмонголистов, на котором было принято решение о проведении съезда и выработаны основные направления его работы. Совещание разослало приглашение князьям Барги, Внутренней и Внешней Монголии. В условиях отсутствия единства взглядов на проблему создания государства панмонголистов в Японии и прохладных отношений с Англией, Францией и особенно США японские милитаристские круги старались завуалировать свою заинтересованность в развитии панмонгольского движения. Тем самым атаман Г. М. Семенов получил карт-бланш. Съезд панмонголистов, на котором присутствовали 16 делегатов, начал свою работу 25 февраля

История

76

1919 г. в Чите. Бурят Забайкалья представляли Д. Сампилон, Н. Дылыков, Э.-Д. Ринчино, Вампилун, Цыдыпов, Бимбаев. Съезд проходил под председательством Нэйсе-гэгэна (хутухты) Внутренней Монголии Ничи-Тойна Менду Баира. Открыв съезд, председатель напомнил, что во времена Чингисхана все монгольские племена составляли одно целое, а затем с ослаблением монголов одни племена попали под власть Китая, другие – под власть России. Именно сейчас, подчеркнул Нэйсе-гэгэн, настал удобный момент для нового объединения всех монгольских племен в одно государство [30, с. 5]. Следует отметить, что не все делегаты съезда были настроены столь оптимистично. Б. Вампилун вспоминал: «Я пробовал было возражать против избрания монгольского правительства, не имея ни территории, ни финансов, ни каких-либо реальных сил. Вообще каких-либо объективных данных, говорящих за объединение монголов. Намдак Дылыков, представитель цугольских бурят, рукой под столом толкнул мне в колено и шепнул мне на ухо – не возражать. В антракте я вышел в коридор гостиницы, где ко мне подошел Дылыков и сказал следующее: “Теперь время трудное, переменчивое, нам необходимо молчать, провожать дни, целее будешь”» [1, л. 30]. Съезд принял решение об образовании независимого федеративного Велико-Монгольского государства, в состав которого должны были войти Внутренняя и Внешняя Монголия, Барга и земли забайкальских бурят. Делегаты избрали правительство, которое получило название «Даурское», ибо его «штаб-квартира» находилась на станции Даурия. Избранный столицей нового государства, г. Хайлар был оккупирован китайскими войсками. Новое государство создавало регулярную армию, в которую намечалось призвать 20 тыс. человек из Внутренней Монголии, тысячу из Барги и 3 тыс. из Забайкалья. Через барона Унгерна атаман Г. М. Семенов выделил Бурнардуме беспроцентную ссуду в размере 2 млн

Вестник БНЦ СО РАН

руб. керенками для материального обеспечения и обучения будущих воинских частей [22, с. 53]. Заем новому правительству была готова предоставить и Япония, но без придания этому широкой огласки. В работе съезда приняли участие атаман Г. М. Семенов, его помощник Волгин, переводчик Шадрин и майор японских оккупационных войск Судзуи. Японская пресса с восторгом писала о результатах съезда, особенно выделяя заслуги атамана Г. М. Семенова: «… Япония должна поддержать Семенова и помогать ему во всех отношениях и всеми средствами. Япония должна снабжать его всем, что ему понадобится для осуществления такого политического плана, так как это единственный путь решения вопроса о Восточной России» [31]. За особые заслуги в деле создания панмонгольского государства решением съезда Г. М. Семенов получил звание ««гыцун-вана», т. е. «святейшего князя», и приглашение стать первым советником нового правительства. Однако деятельность атамана Г. М. Семенова была небескорыстна: он предложил новому правительству подписать соглашение, по которому Временное правительство обязалось поставить ему выгодные концессии на разработку полезных ископаемых на территории «Великой Монголии». И буряты, и монголы оценили это соглашение как кабальное, но, учитывая почти безвыходное положение правительства, находящегося на чужой территории, решили его подписать. Тогда же по предложению Э.-Д. Ринчино в договор был внесен пункт о том, что соглашение теряет силу при несоблюдении хотя бы одного его пункта, что давало монголам возможность аннулировать соглашение. По свидетельству Э.-Д. Ринчино, когда Г. М. Семенову была представлена монгольская редакция текста соглашения, он сильно поморщился, но все же подписал [32, с. 233]. На съезде была избрана делегация для участия в Версальской мирной конференции и составлен текст декларации для обнародования на одном из ее заседаний. В декла-

История

77

рации обосновывалась идея панмонгольского движения и необходимость образования «отдельного полноправного Монгольского государства». К правительственной декларации Нэйсэ-гэгэн как правитель нового государства приложил и собственную, в которой подчеркивал, что если монгольский вопрос на конференции не будет «вырешен, то все равно не будем сложа руки ждать…, а будем до последней капли крови вести войну, чтобы полностью получить первоначальные свои коренные земли». В этот период панмонголистам был свойственен романтизм, и лидеры бурятского национального движения были убеждены, что мировое сообщество с пониманием и одобрением встретит новое политическое образование. В статье «Великие державы и независимость Монголии» Э.-Д. Ринчино писал: «Успех монгольского революционно-национального движения и объявление Монголии независимой федеративной республикой будет, несомненно, иметь большое значение в политической и экономической жизни Дальнего Востока и Центральной Азии. Но нас в настоящий момент интересует не эта сторона вопроса, а другая, а именно: насколько практически осуществима идея независимости Монголии, декларированная общемонгольской конференцией». Он следующим образом обосновывал необходимость вхождения бурят в состав нового государства: «Монгольский аймак бурят, бывший в российском подданстве, тоже вследствие неоднообразия в религии и обычаях утратил свои права уже лет с 600 и теперь не имеет возможности отстоять свои экономические интересы, и каждый бурят ожидает уже давно того случая, когда будет возможность обеспечить себе спокойное проживание» [32, с. 120, 599, 600]. В заключение он делает вывод о том, что «великие державы, каждая во имя собственных интересов поддержит требования монгольских патриотов на парижской мирной конференции…». Однако послы союзных держав отказали делегации в визе на въезд во

Вестник БНЦ СО РАН

Францию, а Япония, которая подпитывала панмонгольское движение и делала на него ставку в своей внешнеполитической деятельности, не рискнула открыто поддержать устремления панмонголистов. Планам атамана Г. М. Семенова и лидеров бурятского национального движения не суждено было сбыться [Там же, с. 266]. Была и еще одна причина, по которой у панмонгольского государства не было будущего. Основным противником образования Великой Монголии выступало руководство Внешней Монголии, которое, во-первых, предвидело реакцию ведущих держав мира, а во-вторых, справедливо опасалось потери собственной государственности. Еще перед началом конференции руководство Монголии прислало делегатам письмо, в котором выражало сочувствие начатому делу и давало обещание присоединиться к новому общемонгольскому государству, если оно будет утверждено Версальской конференцией и особенно Северо-Американскими Соединенными Штатами и Японией. Попытка разрешить эти противоречия была предпринята на конференции панмонголистов в Чите в мае 1919 г., где было принято решение направить в Ургу к Богдо-хану делегацию, соблазнив его обещанием трона общемонгольского хана. В случае несогласия последнего Даурское правительство было готово направить во Внешнюю Монголию военную экспедицию. Не имея возможности вмешаться в развитие панмонгольского движения, правительство А. В. Колчака послало ноты правительствам Англии, Франции и САСШ. Тем не менее при поддержке атамана Г. М. Семенова новое государство предпринимает ряд шагов, направленных на реализацию решений съезда и укрепление статуса государства. В этой связи руководство Бурнардумы установило тесный контакт с Временным правительством Монголии и получило от штаба монгольских войск 1 млн руб. керенками на условиях поставки скота и сырья [2, д. 1, л. 136, 137]. Начался призыв на военную службу бурят

История

78

Агинского, Баргузинского, Селенгинского и Хоринского аймаков. Вместе с бурятами призывались и тунгусы-буддисты. Бурнардума разослала циркулярное распоряжение по всем аймачным думам: «Ввиду предстоящего призыва в цагда народная дума предлагает воспретить хошунным управам выдачу паспортов на отлучку лицам призывного возраста, а равно не увольнять в отпуска должностных лиц и не принимать ухода со службы последних без уважительных причин» [2, д. 14, л. 1]. Для подготовки национальных кадров младших командиров была создана Даурская школа прапорщиков, которую закончил будущий генераллейтенант Маньчжоу-Го Уржин Гармаев [4]. Задачи национальных вооруженных формирований наиболее точно охарактеризовал товарищ министра финансов Даурского правительства Б. Вампилун, которые «заключались в осуществлении панмонгольских идей» [1, л. 23]. С началом мобилизации бурят в ряды монголобурятской бригады «Зорикто батор» у хоринских бурят разворачивается теократическое движение, которому в российской историографии дается негативная оценка [9; 34; 35]. Между тем теократическое движение и деятельность его лидера ламы Лубсан-Сандана Цыденова не следует рассматривать одномерно. С одной стороны, лидер теократов провозгласил себя ламой Дарма-Рынзый – царем трех миров (неба, земли и области «невидимого»), выступал против национальной государственности, не признавал власть Бурнардумы, уклонялся от уплаты налогов и выполнения повинностей, а с другой – выступал против происков атамана Г. М. Семенова, пытался спасти бурятскую молодежь от призыва в цагда. При этом он использовал лозунг «единения с русским революционным народом», что находило понимание у известной части бурятского населения и до известной меры дезавуировало панмонгольские устремления атамана Г. М. Семенова. В начале мая 1919 г. сторонники Цыденова избрали «правительство тео-

Вестник БНЦ СО РАН

кратического государства» в составе президента, его товарища и семи министров. В «государство» вошли 11 балагатских обществ, его территория занимала долины Чесана, Кижинги, Кодуна и часть Хоринского аймака. Местонахождение кельи Цыденова было объявлено столицей «государства». По приказу атамана Г. М. Семенова управляющий Верхнеудинским уездом полковник Коровин-Пиотровский с 10 по 19 мая 1919 г. ликвидировал «государство», арестовал «президента» Цыденова и его министров прямо в его «ставе» и отправил всех в Верхнеудинскую тюрьму. Правительство теократического государства просуществовало лишь несколько дней ]. Волны [�� I�� теократического движения прокатились и по другим аймакам. Осенью 1919 г. «Великое Монгольское государство» фактически распалось. Нэйсэ-гэгэн под напором партизан с остатками своих войск – чохарами – был вытеснен в район Троицкосавска, перешел на территорию Внешней Монголии, где был арестован китайскими властями и в начале 1920 г. расстрелян. Однако панмонгольское движение не прекратило своего существования и находилось под плотной опекой атамана Г. М. Семенова. Не обращая внимания на недовольство лидеров Бурнардумы, атаман использует бурятские военные формирования по своему усмотрению. Попытка одного из лидеров бурятского национального движения Д. Сампилона протестовать против отправки бурятских цагда в сторону Нерчинска для борьбы с партизанской армией Журавлева, а затем на Иркутский фронт привели к его гибели. Таким образом, детище атамана Г. М. Семенова – Даурское правительство «Великой Монголии» – просуществовало семь месяцев (февраль-сентябрь 1919 г.). Японцы быстро убедились в несостоятельности нового государства, да и обстановка стремительно менялась: Красная Армия перешла в наступление, и к концу 1919 г. территория Западной и Восточной Сибири была освобождена от

История

79

колчаковцев. В конце года у атамана Г. М. Семенова родился план прямого вторжения в Монголию. С одной стороны, он не оставлял надежды склонить Богдогэгэна на свою сторону и укрепиться в Монголии, с другой – остро встал вопрос об уходе от стремительно наступающей Красной Армии. Осенью 1920 г. окончательно стало понятно, что идея атамана Г. М. Семенова по созданию федеративного «Велико-монгольского государства» не имеет будущего. Пониманию во многом способствовали успехи советских войск на Восточном фронте, размах партизанского движения в Забайкалье и рост недовольства политикой забайкальского атамана. В конце 1919 – начале 1920 г. началось наступление Красной Армии на Восточном фронте, которая совместно с партизанами изгнала колчаковские войск. Это, в свою очередь, способствовало росту национального движения в Монголии и созданию Монгольской народной партии, которая установила связь с российскими большевиками и представителями Коминтерна, возглавив революционную борьбу аратства. Это движение осуществлялось в обстановке оккупации китайскими милитаристами и русскими белогвардейцами во главе с бароном Унгерном. 1–3 марта 1921 г. состоялся I съезд

Вестник БНЦ СО РАН

МНП, наметивший курс на вооруженное восстание. Монгольские партизанские отряды были объединены в Монгольскую народную армию (МНА) во главе с Сухэ-Батором. 13 марта было избрано Временное народное правительство, а 18 марта МНА освободила Маймачен. Учитывая тот факт, что части барона Р. Унгерна значительно превосходили силы Временного народного правительства, оно обратилось к правительству РСФСР с предложением о совместной борьбе против белогвардейцев. В конце мая – начале июня 1921 г. началось совместное наступление частей Красной Армии, Народно-революционной армии ДВР и МНА, и 6 июля 1921 г. столица Монголии Урга была освобождена от белогвардейцев. 10 июля было сформировано постоянное Народное правительство в составе Бодо (премьер-министр и министр иностранных дел), Сухэ-Батора (главком и военный министр), Данзана (министр финансов), Магсаржава (министр юстиции) и Пунцагдоржа (министр внутренних дел). Таким образом, проблема транснациональной истории революционного процесса монгольского мира в первой четверти ХХ в., несомненно, выходит за рамки локального процесса, в котором не последнюю роль играл панмонголизм.

Проект № 0338-2015-0001 «Бурятская этничность в политических проектах: от Российской империи до современной России» в рамках Комплексной программы СО РАН № II.2 «Интеграция и развитие».

Примечание I. До 1997 г. личный архив лидера теократов Лубсан-Сандана Цыденова хранился в Управлении ФСБ России по Республике Бурятия. В настоящее время архив находится на хранении в Центре восточных рукописей и ксилографов Института монголоведения, буддологии и тибетологии Сибирского отделения Российской академии наук. Источники и литература 1. Архив Управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Республике Бурятия (УФСБ РФ по РБ). Д. 2923 с. Л. 30.

История

80

Вестник БНЦ СО РАН

Государственный архив Республики Бурятия (ГАРБ). Ф. 305. Оп. 1. Д. 1. Л. 136–137.
Атаман Семенов. О себе. Воспоминания. Мысли и выводы. – Дайрен, 1938
Базаров Б. В. Генерал-лейтенант Маньчжоу-Го Уржин Гармаев. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2001. – 38с.
Базаров Б. В. Бурятские национальные демократы в монгольских революциях первой четверти ХХ века // Монголын 1921 оны хувьсгал ба орчин Yеийн tyyхийн судалгаа (Олон улсын эрдэм шинжилгээний хурлын илтгэлийн эмхтгэд). 2011 оны 7 дцгаар сарын 6–7. – Улаанбаатар: Соембо принтинг ХХК-й хэвлэв, 2012. – С. 178–181.
Батсайхан О. Независимость Монголии 1911 года и Богд Хан // Россия и Монголия на рубеже XIX�� –�� XX�� веков: экономика, дипломатия, культура: сб. науч. трудов. – Улан-Батор–Иркутск: БГУЭП, 2013. – С. 156–160.
Батсайхан О. VIII Богдо Жавзандамба-хутухта – руководитель и отец Монгольской национальной революции 1911 года // Вестник БНЦ СО РАН, 2013. – № 3(11). – С. 121–137.
Белов Е. А. Россия и Монголия (1911–1919 гг.) / отв. ред. С. Л. Тихвинский. – М.: ИВ РАН, 1999. – 230 с.
Дарибазарон Э. Ч. Теократическое движение в Хоринском ведомстве Бурятии (1919– 1926 гг.). – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2008. – 180 с.
Жабаева Л. Б. Об участии бурятских демократов в событиях монгольской революции 1921 года // Монголын 1921 оны хувьсгал ба орчин еийн �� Y�� tyy�� хийн судалгаа (Олон улсын эрдэм шинжилгээний хурлын илтгэлийн эмхтгэд). 2011 оны 7 дцгаар сарын 6–7. – Улаанбаатар: Соембо принтинг ХХК-й хэвлэв, 2012. – С. 56–63.
Жабаева Л. Б. Об участии Э.-Д. Ринчино в панмонгольском движении // Проблемы истории и культуры кочевых цивилизаций Центральной Азии. Т. 4. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2000. – С. 127–137.
Звягин С. П. Бурятский суд в 1918–1919 гг. // Проблемы истории культурно-национального строительства в Республике Бурятия. – Улан-Удэ: ИПК ВСГАКИ, 1998. – С. 55–67.
История Монголии. ХХ век. – М.: ИВ РАН, 2007. – 448 с.
Кузнецов С. И. Исполнительная власть в Японии: личность и история (1885–1945 гг.). – Иркутск: Изд-во ИГУ, 1998. – 128 с.
Кузьмин С. Л. Панмонгольское движение 1919–1920 гг. и монгольская государственность // EURASIA. STATUM ET LEGEN. – 2015. – № I(IV). – С. 97–107.
Курас Л. В. Атаман Г. М. Семенов и барон Р. Ф. Унгерн в монгольской революции 1921 г. // Вестник БГУ. Сер.: Востоковедение. – 2011. – № 8. – С. 167–172.
Курас Л. В. «Великое Монгольское государство» атамана Семенова: государство, которого не было // EURASIA. STATUM ET LEGEN. – 2015. – № I(IV). – С. 84–96.
Курас Л. В. «Велико-монгольское государство» в геополитических амбициях атамана Семенова // Россия между прошлым и будущим: исторический опыт национального развития: мат-лы Всерос. науч. конф., посв. 20-летию Института истории и археологии УрО РАН (г. Екатеринбург, 4–5 марта 2008 г.). – Екатеринбург: Уральское отделение РАН, 2008. – С. 426–532.
Курас Л. В. Атаман Г. М. Семенов и панмонголизм // Международный конгресс востоковедов. Т. 2. – М.: Ин-т востоковедения РАН, 2004. – С. 205–207.
Курас Л. В. Атаман Семенов и «монгольский вопрос» // Монголчуудын аж ахуй, эдийн засгийн тууж. – Улаанбааатар: Соембо принтинг ХХК-д хэвлэв, 2006. – С. 340–354.
Курас Л. В. Атаман Семенов и национальные военные формирования // История «белой» Сибири. – Кемерово: Кузбассвузиздат, 1999. – С. 43–46.
Курас Л. В. Атаман Семенов и панмонгольское движение. Вып. 3. // Сибирь: век ХХ. – Кемерово: Кузбассвузиздат, 2001. – С. 52–56.
Курас Л. В. Барон Р. Ф. Унгерн в монгольской революции 1921 г.: российская историография проблемы // Монголын 1921 оны хувьсгал ба орчин Yеийн tyyхийн судалгаа (Олон улсын эрдэм шинжилгээний хурлын илтгэлийн эмхтгэд). 2011 оны 7 дцгаар сарын 6–7. – Улаанбаатар: Соембо принтинг ХХК-й хэвлэв, 2012. – С. 188–192.
Курас Л. В. Геополитические амбиции атамана Семенова: политика создания федеративного «Велико-монгольского государства» // Гуманитарный вектор. – 2011. – № 4.

История

81

Вестник БНЦ СО РАН

Курас Л. В. Коммунисты и бурятские национальные демократы в 1917 – начале1918 г. // Власть. – 2012. – № 5. – С. 146–150.
Курас Л. В. Панмонголизм в воззрениях атамана Семенова // Власть: общенац. науч.полит. журн. – 2010. – № 8. – C. 31–34.
Курас Л. В. Панмонголизм и атаман Семенов // Владимирцовские чтения-IV. – М.: Ин-т востоковедения РАН, 2000. – С. 68–74.
Курас Л. В., Бабаков В. В. Панмонголизм как социокультурный фактор (первая четверть ХХ века) // Вестник БГУ. Сер. 4: История. – 1997. – Вып. 1. – С. 32–42.
Наками Т. Семенов и монгольские войска // Проблемы истории и культуры кочевых цивилизаций Центральной Азии. Т. 4. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2000.
Очиров С. Б., Раднаев Д.-Н. Т. Э.-Д. Ринчино. Размышления о жизни и последних днях // Неизвестные страницы истории Бурятии (Из архивов КГБ). – Улан-Удэ, 1991.
Революционный Восток. – 1934. – № 6.
Ринчино Э.-Д. Документы. Статьи. Письма. – Улан-Удэ, 1994. – С. 124–125.
Халудоров Т. В. Политические аспекты идеологии панмонголизма: автореф. дис. ... канд. ист. наук. – М., 2005. – 23 с.
Хаптаев П. Т. Бурятия в годы гражданской войны. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во,
– 264 с.
Хаптаев П. Т. Октябрьская социалистическая революция и гражданская война в Бурятии. Ч. 1, 2. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1964. – С. 337 с.
Хишигт Н. Место и значение революции 1921 г. в истории Монголии ХХ века // Монголын 1921 оны хувьсгал ба орчин еийн Y�� tyy�� хийн судалгаа (Олон улсын эрдэм шинжилгээний хурлын илтгэлийн эмхтгэд) (2011 оны, 7 дцгаар сарын 6–7). – Улаанбаатар: Соембо принтинг ХХК-й хэвлэв, 2012. – С. 18–23.
Цэцэгма Ж. Бурятские национальные демократы в революционном движении монгольских народов в первой трети ХХ в.: автореф. дис. ... д-ра ист. наук. – Улан-Удэ, 2006. – 46 с.
Батсайхан О. Монголын суулчийн эзэзн хаан Богд Жавзандамба хутанг: Амьдрал бв домог // Последний император Монголии Богдо Жавзандамба-хутухту: жизнь и легенда. – Улан-Батор, 2011.
Батсайхан О. Монголын суулчийн зщээн хаан VIII�� Богд Жавзандамба хутвгт. – Улаанбаатар, 2008.
Батсайхан О. 1911 оны ундэсний хувьсгал ба Монголын суулчийн эзэн хаан Богдо Жавзандамба хутагт. – Улаанбаатар, 2008.
Хишигт Н. Монголын хувьсгал: 1921 (Монголын ундэсиий ардчилсан хувьсгалын туухийг нэхэн судлахай). – Улаанбаатар, 2011. – 299 с.

Социология

82

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 316.2(571.54) ББК 60.59(29.54)

А. О. Бороноев СТАНОВЛЕНИЕ СОЦИОЛОГИИ В БУРЯТИИ (некоторые факты начального этапа) Представлены общие итоги развития российской социологии с 60-х гг. XX в. Показывается значение нового прочтения истории отечественной социологии и пути приобретения ею своей идентичности. Особое внимание уделяется становлению социологии в регионах, факторам этого процесса. На основе архивных данных и воспоминаний автора представлен начальный этап развития социологических исследований в Бурятии, что дополняет публикацию Ц. Ц. Чойропова. Ключевые слова: социология, социологические школы, возрождение социологии, социологическое образование, социология в Бурятии, Д. Д. Лубсанов, институционализация, Ц. Ц. Чойропов.

A. O. Boronoev THE MAKING OF SOCIOLOGY IN BURYATIA (Some Initial Stage Facts) The article presents the general results of the development of Russian sociology since the 1960s. The significance of revisiting the history of Russian sociology and the ways it acquired its identity is demonstrated. Special attention is paid to the making of sociology in the regions and to the factors of this process. The initial stage of the development of sociological studies in Buryatia is described on the basis of archival data and personal account of the author. This supplements the book by Ts. Ts. Choiropov. Keywords: sociology, sociological schools, revival of sociology, sociological education, sociology in Buryatia, D. D. Lubsanov, institutionalization, Ts. Ts. Choiropov.

С

оциологическая наука в России имеет свою интересную и увлекательную историю. Зародившись еще в дореволюционный период, она получила достаточно бурное развитие, не уступающее по глубине теоретических разработок западной социологической мысли. Этот процесс становления оказался свернутым после установления Советской власти. И лишь полвека тому назад началось возрождение социологии, выразившееся в робком признании ее возможностей как отдельной общественной дисциплины. Полноценное признание

как самостоятельной научной дисциплины социология получила только после 1989 г. И теперь, по прошествии двадцати пяти с лишним лет, можно подводить итоги современной истории российской социологии. Главные результаты институционализации отечественной социологии за эти годы состоят в том, что сформировались все уровни организации и презентации, осуществлены фундаментальные исследования, характеризующие ее как синтетическую науку (П. Сорокин), влияющую как на понимание социальных

БОРОНОЕВ Асалхан Ользонович – доктор философских наук, профессор, почетный профессор СанктПетербургского государственного университета. E-mail: pavlovasoc@mail.ru.

Социология

процессов, так и на развитие социальной эпистемологии [9]. Осуществляются серьезные эмпирические исследования, которые в сочетании с теоретико-методологическими поисками позволили представить сложные процессы, происходящие в структуре общества, в общественном сознании, в ценностных ориентациях, в динамике гражданской, этнической, структурной идентичности и т. д. Важным достижением современной российской социологии является соблюдение национальных традиций, обращение к истокам отечественного обществоведения. Включение в научный дискурс идей М. М. Ковалевского, Н. И. Кареева, Н. М. Михайловского, Е. В. де Роберти, А. С. Лаппо-Данилевского, П. А. Сорокина, К. М. Тахтарева, В. М. Хвостова и др. существенно дополнило теоретикометодологический багаж науки, так как опора исключительно на марксистскую историографию обедняет и принижает значимость социологического знания. Как отмечает Н. С. Тимашев, «российская социология, возможно, лучшая из всех возможных иллюстраций фундаментальных теорий социологии знания, в которой научная мысль рассматривается как функция социальной ситуации в ее целостности» [6, с. 464]. Чрезвычайно важным фактором в идентификации отечественной социологии является возвращение идей М. М. Ковалевского, его коллег и учеников в систему отечественного социологического знания. М. М. Ковалевским, как известно, была создана своя школа социологии, вне политических противостояний, на основе принципов позитивизма, теории многофакторности и историзма, которая определяла системный подход к социальным процессам. Об этом его ученик, выдающийся американский социолог Н. С. Тимашев, писал: «Острота конфликта между бюрократией и интеллигенцией сдерживала подъем чисто научной социологии в России, но не сделала его невозможным. Данную тенденцию с честью

83

Вестник БНЦ СО РАН

преодолел М. М. Ковалевский, самый выдающийся российский социолог, ... и построил свою систему не на политических размышлениях, но на тщательном исследовании истории социальных, политических, правовых и экономических институтов» [Там же, с. 466]. Возвращение идей М. М. Ковалевского в нашу социологию дало возможность приобретения ею своей идентичности, способствовало развитию отечественных историко-антропологических и феноменологических традиций. В социологическую школу М. М. Ковалевского входили А. С. Лаппо-Данилевский, Е. В. де Роберти, Н. И. Кареев ] и его ученики [�� I�� П. А. Сорокин, К. М. Тахтарев, Н. Д. Кондратьев, Н. С. Тимашев, П. И. Люблинский, Я. М. Магазинер и др. Именно они своими теоретическими подходами способствовали развитию идей своего учителя. По мнению современного исследователя истории российской социологии А. Н. Медушевского, «российская социологическая традиция как часть мировой социальной мысли имеет ряд важных особенностей, вызванных ее формированием, структурным местом в общей системе мировой гуманитаристики и практической включенностью в социальную трансформацию. Среди них – холистический взгляд на социальный феномен и его кризисы, концепция отношений общества и государства, общее суждение о преступлении и наказании, интегральная концепция личности» [8, с. 108]. Она повлияла «на становление ряда ключевых направлений мировой социологии: на общую теорию социальной и культурной динамики и социальной мобильности, культурную антропологию, теорию социального выбора, бихевиоризм, институционализм и на такие направления современной социальной мысли, как социология культуры, история, право, криминология и политическая социология» [Там же, с. 112]. Исследование истории идей отечественной социологии, вклада наших предшественников в развитие мировой социологии явилось важным фак-

Социология

тором значимости российского социологического движения, несмотря на действия, которые тормозили этот процесс. Возвращению традиций школы М. М. Ковалевского способствовал ряд мероприятий. Это – конференции, проведенные в Санкт-Петербургском университете, посвященные 145-летию и 150-летию со дня его рождения, ежегодно проводимые «Ковалевские чтения», издания его трудов. Становление отечественной социологии шло по пути не только возрождения старых традиций, но и ввода в научный дискурс работ европейских и американских мыслителей, развития собственной социологической мысли, развертывания крупных исследований и разработки методических приемов и способов получения эмпирического материала. Происходило усиление прикладного значения социологического знания. И важным в этом процессе стало развитие профессионального образования и появление сообщества социологов не только в центральных городах, но и практически во всех регионах нашей страны. О достижениях российской социологии на пути возрождения свидетельствуют ряд публикаций [2; 4; 5]. Таким образом, за период возрождения социологии и развития социологического образования в нашей стране сделано очень много по преодолению ее отставания от западного обществоведения. В результате отечественная социология на сегодняшний день по праву стала частью мировой социологии. Социология в регионах имела свои исторические особенности развития и свои базы для развертывания исследований в вузах или институтах Академии наук. Конкретно этот процесс зависел от консерватизма или открытости местных властей, наличия в них лидера этого «движения». Так, развитие социологии в Уфе связано с именем Н. Аитова, в Новосибирске – Т. Заславской, В. Шубкина, Л. Когана, в Барнауле – С. Григорьева, в Перми – З. Файнбурга, в Иркутске – В. Х.

84

Вестник БНЦ СО РАН

Харнахоева, в Ленинграде – В. Рожина, В. Ядова, А. Здравомыслова, в Москве – Г. Осипова, Б. Грушина и др. Подобные лидеры – организаторы социологических исследований, которые считали, что социологические знания являются важным фактором познания общественных отношений и развития демократических принципов в повседневной жизни и в управлении, работали и в других регионах (областях и республиках). Становление социологии в Бурятии тесно связано с именем Д. Д. Лубсанова. Именно он выступил организатором социологической группы при Бурятском институте общественных наук СО РАН (БИОН СО РАН). Как отмечает известный бурятский социолог Ц. Ц. Чойропов, «в начальный период социологические исследования в Бурятии развивались преимущественно на основе традиционных наук – философии, политической экономии, истории, этнографии, филологии, литературоведения и др.» [11, с. 3]. Трудности начального этапа были сопряжены в первую очередь с нехваткой профессиональных кадров, приходилось переучивать на социологов историков, философов, журналистов, которым в условиях жесткого дефицита времени пришлось буквально на ходу «овладевать основами теории и практики новой науки, осваивать приемы и методы конкретно-социологических исследований» [Там же, с. 5]. Два других социологических центра Бурятии образовались чуть позже на базе кафедр общественных наук Восточно-Сибирского технологического института и Бурятского государственного педагогического института. Особенностью работы первых бурятских социологов стали сами условия и требования времени, выражавшиеся в необходимости соблюдать требования идеологии ЦК КПСС и постоянном контроле со стороны партийных органов. Тем не менее именно тогда был наработан бесценный опыт организации и проведения конкретных социологических исследований. Следует отметить, что «в

Социология

советской социологии имелись довольно устойчивые представления о критериях научности и ненаучности знания, нормах и методике социологической работы, что обеспечивало парадигмальную общность социологии. При всех своих несовершенствах и идеологизированности советский марксизм был твердой почвой для большинства российских социологов, сохранял единство их коммуникативного языка; общезначимость основных категорий, базировавшихся на понятийном аппарате исторического материализма; единство методики, основанной на статистическом подходе. Исследования, которые в силу своего повышенного профессионализма выбивались из этих рамок, не приводили к теоретико-методологическому расколу в сообществе, а, напротив, служили развитию социологии» [10, с. 6, 7]. Так называемые хоздоговорные исследования, которые проводились по заказу предприятий республики, партийных и государственных органов, стали первым опытом получения, обработки и анализа эмпирического материала. Как известно, составление планов социального развития трудовых коллективов, городов, районов и их реализация было чрезвычайно важным результатом развития отечественной социологии 60– 80-х гг. XX�� в. Об этом пишет Н. И. Боенко, вспоминая свой опыт работы в НИИКСИ [3]. Через реализацию этого проекта советская социология была весьма функциональной, затребованной властью и обществом, и примером, как утверждают отечественные и зарубежные социологи, для западной социологии (Г. С. Батыгин, Р. Альберг). Социологи Бурятии работали в тесном сотрудничестве с исследователями из Новосибирска и Ленинграда. Так, например, одним из первых масштабных социологических исследований в нашей стране стал проект комплексного изучения села Бурятии на основе методологии и методики изучения социалистической деревни Сибири, разработанной Т. И. Заславской. Проект был реализован в 1982–1984 гг.

85

Вестник БНЦ СО РАН

Творческое сотрудничество с лениградскими социологами началось в 70-е гг. прошлого столетия. Инициатором сотрудничества бурятских и ленинградских социологов был Даши Дашипылович Лубсанов. Будучи директором БИОН СО РАН, умея мыслить стратегически и масштабно, он осознавал необходимость такого сотрудничества, активно участвовал во всех первых социологических семинарах, симпозиумах и конференциях, которые проводились в городах СССР, в частности в Ленинграде. Впервые мы познакомились с ним в феврале 1966 г., на первом Всесоюзном симпозиуме по социологии «Опыт проведения конкретных социологических исследований в СССР». Это было большое событие для возрождающейся в стране социологии. В его работе приняли участие свыше 600 ученых социологов и представителей других наук [1]. Симпозиум, проведенный в Ленинграде, был признанием достижений ленинградской социологии, во главе которой стоял В. П. Рожин – декан философского факультета, председатель оргкомитета и основной докладчик [II]. Даши Дашипылович приехал раньше с целью познакомиться с опытом работы университетской социологической лаборатории, и хотел встретиться со мной. Не найдя меня сразу, в открытке, посланной из гостиницы 15.02.1966 года, писал: «Ищу Вас, но безуспешно. Хотелось бы с Вами познакомиться, поговорить о будущих делах. Буду рад, если Вы найдете время и созвонитесь со мной… Еще лучше, если встретимся на симпозиуме». После этой встречи наше общение, научное и личное, продолжалось до конца его жизни (1993), т. е. почти 30 лет. Все эти годы Д. Д. Лубсанов целенаправленно ратовал за развитие социологических исследований в республике, интересовался опытом работы ленинградских социологов, их методиками и публикациями. Так как я хорошо знал ленинградских социологов, работал с ними, то имел возможность, что называется из первых рук, добывать те материалы, которые были необходимы социологам секции БИОН.

Социология

Например, в том же году (1966) Д. Лубсанов мне писал: «Большая просьба. Как тебе известно, на XXIII�� съезде т. Толстиков рассказал об опыте составления и внедрения плана социального развития в Ленинграде. Нечто подобное хотим начать и у нас в республике. Мы (т. е. Бурятский филиал и ОК КПСС) будем весьма признательны тебе, если добудешь материалы по этому вопросу (брошюры, планы, программы, методики исследования и составления плана и т. д.)» [III]. Даши Дашипылович был в курсе социологических начинаний в Ленинграде, Москве, Новосибирске и в других центрах и пытался внедрить их в работу сформировавшейся в БИОНЕ по его инициативе секции социологии. Социологи Бурятии, благодаря усилиям Д. Д. Лубсанова, были обеспечены методическими материалами и могли их использовать в своих исследованиях. В статье «Актуальные проблемы конкретно-социологического исследования духовных процессов в Бурятии», опубликованной в 1972 г., он подводит некоторые итоги и называет основные тематики исследований: социальные проблемы труда, его влияние на формирование сознания и поведения личности; социальные проблемы развития сибирских народов и национальных взаимоотношений в эпоху социализма; социальные проблемы занятости, миграции населения, проблемы изучения социальной структуры сельского населения и профессиональной ориентации молодежи; проблемы, связанные с управлением социальными процессами, прежде всего с прогнозированием социального развития производственных коллективов [7, с. 7]. Д. Д. Лубсанов как руководитель института и социологического направления региона уделял огромное внимание подготовке профессиональных социологов. Он подчеркивал важность обучения и переподготовки энтузиастов этого важного дела, необходимость вооружения их совершенной методикой и техникой исследования, значимость создания нор-

86

Вестник БНЦ СО РАН

мальных условий для творческой и плодотворной работы. При его активном участии в 70–80-х гг. в регионе были защищены первые социологические диссертации Е. А. Голубева, Л. К. Санхядовой, Э. О. Доболовой, Г. И. Балханова, Ю. Б. Рандалова и др. По мнению Ц. Ц. Чойропова, «важный этап социологических исследований, начатый в 1965 г. Д. Д. Лубсановым на базе БИОН БФ СО СССР, завершился в 80-х гг. ХХ в., получив дальнейшее развитие в виде создания ряда социологических групп в ВСГТУ и других вузах Улан-Удэ. Важным результатом этого этапа стали качественные, профессионально-квалификационные изменения в составе социологов» [11]. Безусловно, этот этап отличается не только изменением состава социологов, но и качеством исследований, их фундаментальностью. Этот вывод подтверждают современные поиски бурятских социологов и их публикации. Сегодня для социологов региона важно сохранить тот тонус творчества, научной и общественной активности, который был заложен в 60–70-х гг. ХХ в., в частности Д. Д. Лубсановым, его единомышленниками и учениками. Здесь можно полностью согласиться с призывом директора Социологического института РАН акад. М. К. Горшкова, который пишет, что сегодня «важно сделать все, чтобы обеспечить преемственность социологического знания в России». Ц. Ц. Чойропов в своей интересной и своевременной работе «Социологическая наука в Бурятии: становление, современное состояние и перспективы развития», изданной в 2014 г., проследил процесс становления бурятской социологии, дал характеристики ее современному состоянию. В работе также представлены данные о представителях современного социологического сообщества Бурятии. Приятно узнать, что в республике с небольшим населением работают около 20 докторов наук по социологическим специальностям, защищено за последние

Социология

87

годы свыше 200 докторских и кандидатских диссертаций и ведутся активные исследования по нескольким весьма актуальным для региона (и не только) темам. Несомненно, большую роль в подготовке профессиональных социологических кадров играет диссертационный совет, работающий с 1991 г. под председательством И. И. Осинского [IV]. Традиции бурятской социологии, заложенные в 70-х гг. прошлого столетия, продолжают сохраняться. До сих пор не теряют своей актуальности и значимо-

Вестник БНЦ СО РАН

сти исследования известных бурятских социологов, начавших свою научную деятельность в те годы. Это Ю. Б. Рандалов, И. И. Осинский, Ц. Ц. Чойропов, Г. И. Балханов, В. И. Затеев. Появились новые исследователи, среди них известны З. А. Данилова, Э. Д. Дагбаев, П. А. Чукреев, И. Г. Балханов. Ознакомившись с работой Ц. Ц. Чойропова, я счел необходимым внести некоторые уточнения, связанные с начальным этапом социологического «движения» в Бурятии, которые остались в моей памяти и архиве.

Примечание I. Н. И. Кареев, несмотря на приверженность к русской этической школе социологии, придерживался нейтральной позиции в борьбе течений в отечественной социологии начала XX в., примыкая к академическому, научному направлению М. М. Ковалевского. II. О В. П. Рожине см. подр.: Бороноев А. О. В. П. Рожин и становление Ленинградской (Санкт-Петербургской) социологической школы // Вспоминая философский факультет… – СПб. – 2015. – С. 179–185. III. Из архива А. О. Бороноева. IV. Деятельность совета подробно представлена в работе Ц. Ц. Чойропова. Литература 1. Беляев Э. В., Саганенко Г. И., Дмитриев Ю. А., Голод С. И. Всесоюзный симпозиум социологов // Вопросы философии. – 1966. – № 10. – С. 156–165. 2. Бороноев А. О. Социология и социологическое образование в Санкт-Петербургском государственном университете: к 25-летию факультета социологии. – СПб.: Изд-во СПб. унта, 2014. – 263 с. 3. Боенко Н. И. Социальное планирование как объект исследования и реализации в работе ленинградских научных институтов НИИКСИ и ИСЭП (1960–1980 гг.) // Социология в Ленинграде – Санкт-Петербурге во второй половине �� XX�� века: межвуз. сб. / под ред. А. О. Бороноева. – СПб.: Изд-во СПб. ун-та, 2008. – 367 с. [Серия «Российская социология». Вып. 4] 4. Вехи российской социологии. 1950–2000-е годы / под ред. Ж. Т. Тощенко, Н. В. Романовского. – СПб.: Алетейя, 2010. – 664 с. 5. Вишневский Ю. Р., Зборовский Г. Е., Шапко В. Т. Уральские социологи в общероссийском социологическом пространстве / Рос. об-во социологов, Урал. отд-е, Урал. гос. техн. ун-т – УПИ им. первого Президента России Б. Н. Ельцина, Гуманитар. ун-т (г. Екатеринбург). – Екатеринбург: Изд-во УГТУ–УПИ, 2008. – 71 с. 6. Ковалевский М. М. Социология. Теоретико-методологические и историко-социологические работы / отв. ред., предисл. и сост. А. О. Бороноев. – СПб.: Изд-во Русской христианской гуманитарной академии, 2011. – 688 с. 7. Лубсанов Д. Д. Актуальные проблемы конкретно-социологического исследования духовных процессов в Бурятии // Из опыта конкретно-социологических исследований: труды БИОН БФ СО АН СССР. Вып. 17. – Улан-Удэ, 1972. – С. 3–19. 8. Медушевский А. Н. Российская социологическая мысль: ключевые концепции в свете когнитивной теории // Мир России. – 2015. – № 3. – С. 108–132. 9. Новые идеи в социологии: монография / отв. ред. Ж. Т. Тощенко. – М.: ЮНИТИ-ДАНА, 2013. – 479 с. [Серия «Magister»]

Социология

88

Вестник БНЦ СО РАН

Теория и методология в практиках российских социологов: постсоветские трансформации / Институт социологии РАН; отв. ред. Л. А. Козлова; ред.-сост. Н. Я. Мазлумянова, И. А. Шмерлина. – М.: Научный мир, 2010. – 480 с. Режим доступа: http://www.isras.ru/files/ File/Publication/Predislovie_KozlovaLA.pdf.
Чойропов Ц. Ц. Социологическая наука в Бурятии: становление, современное состояние и перспективы развития. – Улан-Удэ: Изд-во ВСГУТУ, 2014. – 92 с.

УДК 316.4(517.3) ББК 60.55(5Мо)

Д. Д. Бадараев КОЧЕВОЕ СКОТОВОДСТВО В ПРОЦЕССАХ СЕЛЬСКО-ГОРОДСКОЙ МИГРАЦИИ В МОНГОЛИИ Рассматриваются особенности влияния модернизационных процессов на изменяющиеся векторы кочевого скотоводства в Монголии. На основе статистических данных и результатов социологических исследований показаны социально-экономические параметры актуальных вопросов скотоводства как результат перемещения аратов в центральные районы, в сторону столицы страны. Отмечается необходимость регулирования актуальных процессов, связанных с развитием скотоводства с целью оптимизации использования пастбищных угодий и обеспечения продуктовой безопасности. Ключевые слова: кочевое скотоводство, сельско-городская миграция, модернизация, Монголия.

D. D. Badaraev NOMADIC CATTLE BREEDING IN THE PROCESSES OF RURAL AND CITY MIGRATION IN MONGOLIA The article considers the impacts of modernization processes on the changing vectors of nomadic cattle breeding in Mongolia. Topical issues of cattle breeding as a result of migration of the arats to central regions and towards the capital are shown on the basis of statistical data and results of sociological research. The need of regulation of the actual processes connected with the development of cattle breeding for optimization of the use of pastures and ensuring food safety is highlighted. Keywords: nomadic cattle breeding, rural and city migration, modernization, Mongolia.

Т

радиционная культура кочевников является основой национальной культуры монгольских народов, наследуемой многими поколениями начиная с самых древнейших времен. Уникальная культура сезонного передвижения вслед за пастбищными животными стала основой особого образа жизни

монгольских скотоводов со своеобразным кочевым менталитетом и восприятием мира. Кочевничество в процессе эволюционного развития сформировало устойчивую номадическую культуру со специфическими особенностями, способную функционировать и сохранять свои свойства и признаки в условиях мо-

БАДАРАЕВ Дамдин Доржиевич – кандидат социологических наук, старший научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: damdin80@mail.ru.

Социология

дернизации современного монгольского общества. Трансформация, начавшаяся в 1990-е гг., привела к изменению ценностных основ монгольского общества, что отразилось на кочевом скотоводстве и образе жизни и мышлении монгольских аратов. Новая формация, основанная на ценностях демократии, рыночной экономики и плюрализма власти, интенсифицировала социальные процессы мобильности, миграции и урбанизации. Усугубляющиеся процессы социального неравенства привели к поляризации и дифференциации монгольского общества. Во всех этих процессах активными участниками стали монгольские скотоводы, составляющие, по данным органов статистики, около 10 % всего населения страны. В современной Монголии доминирует частично модернизированный традиционный пастбищно-кочевой тип скотоводства. Как показывают полевые исследования, направление кочевок скотоводов в отдельных районах Монголии зависит от расположения гор и водных источников, особенностей почв, величины осадков, температуры воздуха, метеорологических условий и травостоя. В каждой местности преобладают определенные направления кочевок. Типологизацией монгольских кочевок занимались российские и монгольские ученые. Так, А. Д. Симуков выделил следующие шесть типов: хангайский, степной, западномонгольский, убурхангайский, восточный и гобийский [6]. Н. И. Денисов считал, что в соответствии с традиционным делением страны на хангайскую, степную и гобийскую зоны существует всего три типа кочевок [3]. Однако если А. Д. Симуков в своей слишком дробной классификации обычную смену пастбищ, характерную для ограниченных местностей, отнес к кочевкам, то Н. И. Денисов не учел специфику кочевок в степях Восточной Монголии. Н. Жагварал на основе тщательного изучения характерных особенностей и традиций экономики Монголии, ее при-

89

Вестник БНЦ СО РАН

родных условий, смены пастбищ в различных районах страны пришел к выводу, что существует пять типов кочевок: хэнтэйский, хангайский, гобийский, западный и восточный [5]. Наиболее характерны для монголов кочевки с северо-востока на юго-запад или с северо-запада на юго-восток, т. е. в меридиональном направлении; это кочевки хангайской или смешанной зоны, большинство скотоводов степной зоны в летний период пасут скот в хангайской, а в зимний – в степной зонах. В степях Восточной Монголии, в котловине Больших озер, в районе монгольского Алтая население кочует с запада на восток, т. е. в широтном направлении. Классическая форма монгольских кочевок в зависимости от их протяженности делится на два типа: близкие и дальние. В горной и лесостепной зоне (Хангае, например) кочуют на близкое расстояние, в долине Больших озер кочевки относительно дальние; еще более продолжительны они в Гобийской зоне. Согласно данным органов статистики, население Монголии в феврале 2015 г. достигло 3 млн чел. Городское население составляет 66,4 %, сельское – 33,6 %; в столице – Улан-Баторе живут 1 млн 363,0 тыс. чел.; занятое население насчитывает 1 млн 110,7 тыс. чел., ЭАН – 1 млн 206,6 тыс. чел. (476,1 тыс. в УланБаторе). Впервые, по данным за 2014 г., поголовье монгольского скота достигло 51,9 млн голов, из них лошадей – 3,0 млн, КРС – 3,4 млн, верблюдов – 0,3 млн, овец – 23,2 млн, коз – 22,0 млн голов. По предварительным данным 2015 г., количество скота превышает 60 млн голов. Численность животноводов составила 293,6 тыс. чел. (10 % от всего населения), а число их семей – 149,7 тыс. Численность частных домохозяйств, имеющих более 1000 голов скота, достигла 6808, тогда как в 2010 г. их было 2406 [7, с. 377]. На современном этапе стратификацию скотоводов Монголии можно производить по нескольким основаниям:

Социология

90

– по количеству имеющегося в домохозяйстве поголовья скота; – по уровню доходов, исходя из показателей прожиточного минимума; – по субъективной самоидентификации с каким-либо социальным слоем. Традиционно популярным и объективным показателем обеспеченности арата является поголовье скота. По объективным данным социологических исследований середины 2000-х гг., аратыскотоводы в зависимости от имеющегося поголовья скота делятся на зажиточных (12 % – имеющие свыше 201 головы скота), средних (19 % – 101–200 голов скота), бедных (54 % – до 100 голов скота) и крайне бедных (31 % – до 50 голов скота) [4, с. 52]. В структуре основных отраслей ВВП лидирует горнорудная промышленность, затем оптово-розничная торговля. Сельское хозяйство, где львиную долю занимает скотоводство, замыкает тройку отраслей-лидеров экономической деятельности Монголии (табл. 1). Применительно к переходному периоду монгольского общества наиболее ярко выраженной является внутренняя миграция из сельской местности в города и крупные населенные пункты страны. По данным статистики, в 1990 г. прибыло в Улан-Батор 5157 чел., убыло – 2102, а в 2012 г. – 57300 и 19500 соответственно. По демографическим прогнозам, к 2020 г. население Улан-Батора составит 1 555,7 тыс., а к 2040 г. – 2 387,1 тыс. [8] Основные причины сельско-городской миграции: низкий уровень жизни населения в сельской местности; высокий

Вестник БНЦ СО РАН

уровень безработицы; низкие закупочные цены и ограниченные возможности реализации товаров, продуктов и сырья животного происхождения; негативные последствия влияния природно-климатических катаклизмов на поголовье скота – дзуд (бескормица), распространение инфекционных заболеваний животных; ограниченная доступность образовательных, социальных и медицинских услуг; низкий уровень развития инфраструктуры (отсутствие электричества, средств связи и транспорта). Нерегулируемая сельско-городская миграция подрывает основы традиционного кочевого хозяйства и влечет за собой целый ряд негативных демографических, экономических, социальных, экологических и других последствий. Уменьшение численности молодежи в сельской местности и миграция семей в города ведет к дисбалансу производительных сил в агропромышленном секторе; замедляется развитие сельскохозяйственного производства и снижается объем сельского рынка, уменьшается и без того низкая плотность сельского населения, наблюдается опустынивание обширных территорий, скотоводы оставляют ранее обжитые кочевья [1, с. 278]. Сельско-городская миграция сопряжена с различными социальными процессами, изменением образа жизни и быта монгольских скотоводов-кочевников. С данным типом миграции тесно связано усиление урбанизации, которая, в свою очередь, сопряжена с другими социальными проблемами общества переходной экономики – безработицей, бед-

ВВП Монголии по отраслям экономической деятельности за 2011–2014 гг., в %* Отрасль Горнорудная промышленность Оптово-розничная торговля Сельское хозяйство Обрабатывающая промышленность

2011 21,8 22,1 10,2 8,6

2012 17,8 19,9 11,2 9,0

2013 15,9 18,4 13,4 10,7

Статистический ежегодник Монголии. – Улан-Батор, 2015. – С. 218.

2014 17,6 16,4 14,0 10,6

Таблица 1

Социология

ностью, перенаселенностью городских территорий, массовым самовольным захватом земли и строительством незаконного жилья в пригородах (юрточные микрорайоны), нехваткой объектов инфраструктуры. По неофициальным данным, если учитывать количество незарегистрированных жителей, то в столице проживают 64,2 % населения страны, кроме того, 79,5 % прибывших из сельской местности мигрантов живут в юрточных микрорайонах [8]. На Улан-Батор приходится около 50 % промышленного производства, 62 % хозяйственных единиц, 57,2 % использования транспорта, 87% обучающихся в вузах, 61 % врачей, 44 % койко-мест в медицинских учреждениях. Плотность населения в столице достигает 291,9 чел. [9], тогда как средний показатель по стране составляет 1,8 чел. на 1 кв. км. Для мигрантов из худона возникают многочисленные проблемы с оформлением регистрационных документов, постановкой на учет в органах занятости и социальной защиты населения, медицинских учреждениях, дошкольных и школьных образовательных учреждениях. Трудности социокультурной адаптации, низкий уровень жизни большинства приезжих приводят к различным формам девиантного поведения, ухудшается криминогенная обстановка, привносятся формы худонской культуры в пригородах урбанизированных районов, заметны процессы рурализации городского пространства. Специфической особенностью, характеризующей положение монгольских скотоводов, является немалое количество скотоводов, относящихся к городскому населению в пределах административнотерриториальных границ столицы страны – г. Улан-Батора. Вторичный анализ результатов выборочного социологического исследования по проблемам социальной дифференциации скотоводов г. Улан-Батора, проведенного сектором социологии и социальной психологии

91

Вестник БНЦ СО РАН

Института философии Академии наук Монголии, демонстрирует сложившуюся ситуацию как ответ на модернизационные изменения в современном монгольском обществе [10, с. 107]. Так, по данным 2014 г., в 9 микрорайонах столицы проживают 2798 семей скотоводов, которые содержат в общей сложности 385,4 тыс. голов скота, из которых лошадей – 33900 голов, КРС – 76600, овец – 158900, коз – 115900, верблюдов – 154 головы [7, с. 373, 374]. Данное явление объясняется активными миграционными процессами из сельской местности, начиная с 1990-х гг., в центральные районы страны. Пиковые показатели были отмечены в 1990 г., когда количество семей скотоводов в г. УланБаторе составило более 3 тыс., а в последующие годы наблюдается постепенное уменьшение количества. Основными факторами такого положения являются многочисленные причины социально-экономического характера, подталкивающие скотоводов активно перемещаться в столицу страны. Развал коллективных форм хозяйствования и приватизация скота, открывшиеся возможности свободного передвижения аратов привели к усилению миграционных потоков из сельской местности. С другой стороны, процессы реномадизации также имеют место в данном процессе, поскольку городские жители, у которых в переходный период резко снизились уровень и качество жизни, вынуждены браться за традиционный вид хозяйствования. Небезосновательно можно считать, что скотоводство стало опорой и важнейшей деятельностью для многих монголов, позволившей преодолеть кризисные этапы начала 1990-х гг. Скотоводство, по крайней мере, обеспечивает натуральные продукты собственного производства, а в некоторых случаях дает возможность продавать излишки продуктов по рыночным ценам и пополнять семейный бюджет. В таблице 2 представлена стоимость 5 видов домашнего скота

Социология

92

и наиболее востребованных продуктов и сырья животного происхождения в Монголии по данным 2014 г. Близость к столичному мегаполису позволяет скотоводам реализовать имеющиеся возможности активного включения в рыночные процессы купли-продажи, минуя посредников – чейнджей. К примеру, если 1 кг говядины в Улан-Ба-

Вестник БНЦ СО РАН

торе стоит 7500–15000 тугриков, то посредники закупают мясо у сельских скотоводов за 3200–6000 тугриков (разница доходит до 2,5 раза). То же самое касается покупки продуктов и товаров первой необходимости, которые в столице стоят намного дешевле, чем в отдаленных аймаках, где они продаются с большими коммерческими накрутками. Кроме того,

Таблица 2 Рыночная стоимость скота и производных продуктов и сырья животного происхождения в Монголии в 2014 г.* Наименование Лошадь, взрослая особь Баран, взрослая особь Коза, взрослая особь Верблюд, взрослая особь КРС, взрослая особь Козий пух, кг Шкура КРС, более 2 м

Шкура лошади

Овечья шкура с шерстью

Козья шкура с пухом

Распределение крайних ценовых показателей по аймакам и в столице г. Улан-Батор Max – Баян-Ульгийский Min – Хубсугульский г. Улан-Батор Max – Дархан-Ульский Min – Баян-Ульгийский г. Улан-Батор Max – Южногобийский Min – Завханский г. Улан-Батор Max – Среднегобийский Min – Селенгинский г. Улан-Батор Max – Среднегобийский Min – Баян-Ульгийский г. Улан-Батор Max – Дархан-Ульский Min – Сухэбаторский г. Улан-Батор Max – Селенгинский, Орхонский Min – Среднегобийский г. Улан-Батор Max – Центральный, Гобиалтайский Min – Баянхонгорский, Гобисумбэрский, Восточногобийский г. Улан-Батор Max – Кобдосский, Среднегобийский, Баянхонгорский, Убсунурский Min – Восточный, Убурхангайский г. Улан-Батор Max – Баян-Ульгийский Min – Убсунурский, Дархан-Ульский, Восточный, Сухэбаторский

Статистический ежегодник Монголии. – Улан-Батор, 2015. – С. 357–359.

Стоимость, тыс. тугр. 807 1 055 735 193 209 153 97 117 69 – 1 380 729 1 058 1 333 700 70 74 55 54 51 29 30 30 22 6 7 4 19 24 16

Социология

93

живущие в пригороде скотоводы и члены их семей имеют возможности трудоустройства и подработки в столице, что также является значимым источником пополнения бюджета семьи. Скотоводы становятся активными участниками городской жизни и получают возможности пользования всеми благами цивилизации и социальной инфраструктуры. «Обратная сторона медали» в этом процессе заключается в ряде негативных моментов. Так, несмотря на близость к благам цивилизации и столичному рынку, скотоводы ограничены в своих возможностях, поскольку в пригороде столицы в большей степени заняты именно скотоводством. Всеобщую озабоченность вызывает нехватка пастбищных угодий в пригороде Улан-Батора, как основа ведения скотоводства и всей жизнедеятельности скотовода. Имеются и другие проблемы, связанные с ветеринарным контролем и поставкой на продуктовый рынок качественных мясо-молочных продуктов. Кража скота также относится к насущным проблемам скотоводов, проживающих в пригороде столичного мегаполиса с 1,5-милионным населением (124 зарегистрированных случая в 2014 г. – прирост на 11 % по сравнению с 2013 г.). Соответственно, в условиях жесточайшей рыночной конкуренции, возникающей между ними самими и приезжими из других сельских аймаков, доходы не всегда соответствуют тем усилиям и затратам, которые несут скотоводы в круглогодичном процессе по содержанию приемлемого для уровня жизни семьи количества скота. Исходя из структуры доходов столичных скотоводов, можно показать значимость источников для бюджета их семьи: 95 % скотоводов получают доходы

Вестник БНЦ СО РАН

от занятия скотоводством (продажа скота и его производных: козий пух, мясо, шкуры, шерсть), 53,4 % имеют зарплату, 24,2 % – пенсии и социальную поддержку, 13,8 % – частное производство, 11,4 % – земледелие, 12,4 % – материнские, детские пособия, 10,4 % – помощь родственников, 9,4 % – помощь родственников, проживающих за рубежом, 5,4 % – почасовую оплату, 3,4 % пользуются дарами природы (охота, собирательство). Данные демонстрируют львиную долю доходов столичных скотоводов именно от скотоводства, что подтверждает особую значимость данного источника для их жизнедеятельности. По мнению скотоводов, количество скота менее 20 голов не обеспечивает даже продуктового минимума семьи, тогда как при поголовье численностью более 40 голов можно рассчитывать на удовлетворение продуктовых потребностей, а 41–70 голов покрывают расходы и на одежду [10, с. 112]. Сопоставление данных таблицы 3 с результатами обследования Мирового банка, по которому наличие менее 100 голов скота является нерентабельным, показывает, что более 50 % столичных скотоводов являются бедными. Для обеспечения уровня минимального размера оплаты труда среднестатистической семье скотовода из 5–6 человек необходимо иметь свыше 200 голов скота. По субъективной самоидентификации, 80,9 % столичных скотоводов относят себя к среднему слою, 17,8 % – к слою ниже среднего, 1,3 % – к высшему слою. 34,6 % участников исследования отметили, что у них в семье нет ни одного члена, который имеет оплачиваемую работу, 40,6 % указали, что у них в семье только один работающий, 19,5 % – 2

Таблица 3 Соотношение численности семей столичных скотоводов с количеством поголовья скота Количество скота, голов Численность семей скотоводов, %

1–50

5–100

101–150

151–200

более 200

48

12,1

6,7

1,3

31,9

Социология

члена, 5,4 % – 4 члена семьи [10, с. 113]. Данные цифры показывают доминирующую роль скотоводства в жизнедеятельности столичных животноводов. Таким образом, в современных условиях кочевое скотоводство насквозь пронизано модернизационными процессами, в основе которых параллельно сочетаются ценности успеха, состоятельности, материального богатства, с одной стороны, и традиционные ценности, связанные с кочевой культурой и образом жизни монгольских кочевников – с другой. Культурно-цивилизационной особенностью Монголии в процессе урбанизации выступает рурализация городского пространства, превращающая столицу в микшированное пространство города и деревни, особенно проявляющееся в пригороде и в юрточных микрорайонах, жители которых в большей массе являются выходцами и мигрантами из сельской местности. Актуальной проблемой скотоводов в пригороде являются вопросы бедности и безработицы, экологической и ветеринарной безопасности, доступности учреждений социальной сферы и т. д. В процессе мигрирования скотоводов в центральные районы и при наличии столь большого количества столичных скотоводов необходимо совершенствование технологий ведения скотоводства и системы сертификации по качеству экологической продукции сельского хозяйства; рациональное использование пастбищных и сенокосных угодий с со-

94

Вестник БНЦ СО РАН

блюдением национальных традиций животноводства со сменой пастбищ; экологический мониторинг состояния растительных ресурсов, почв, обводненности пастбищ перенаселенных территорий; обучение работников сельского хозяйства основам ведения экологически безопасных производств (создание учебных центров в районах и сомонах) с использованием как номадных приемов, так и современных методов [2, с 112]; развитие системы социальной помощи и поддержки для социально незащищенных категорий сельского населения с низкими адаптационными возможностями; обеспечение массовой доступности учреждений социальной сферы – дошкольных и общеобразовательных учебных заведений, амбулаторно-поликлинической сети, объектов культурно-массовой направленности и др. Процессы миграции и урбанизации в современном монгольском обществе демонстрируют высокую территориальную мобильность населения. Основные причины и факторы миграционных потоков обусловлены традиционными формами кочевого образа жизни и современными рыночными, экономическими и демографическими процессами, ускоряемыми глобализацией. Резонно возникает дилемма цивилизационного характера, связанная с сохранением традиционного кочевого образа жизни в условиях модернизации монгольского общества.

Работа выполнена в рамках гранта РГНФ №15-31-01327 «Кочевничество и миграции: модернизационные изменения поведения номадов Монголии».

Литература 1. Бадараев Д. Д. Миграция и урбанизация: взаимовлияние глобальных процессов (сравнительный анализ г. Улан-Удэ и г. Улан-Батор) // Социально-политические системы в сравнительном контексте: цивилизации и идентичности / под ред. А. С. Железнякова и Т. Н. Литвиновой. – М.: ИС РАН, 2013. – С. 276–285. Режим доступа: http://www.isras.ru/publ.html?id=2938. 2. Батуева Д. Ж., Волошин А. Л., Чимэддорж Ц. К стратегии развития традиционного животноводства на территориях Монголии и России (Республика Бурятия) // Даяаршил ба монгол туургатан. – Улаанбаатар, 2013. – 281 с.

Социология

95

Вестник БНЦ СО РАН

Денисов Н. И. Животноводство Монгольской Народной Республики. – Улан-Батор,
– 226 с.
Дорждагва Т. Некоторые вопросы социальной стратификации современного монгольского общества // Социально-стратификационная дифференциация российского общества: матер. междунар. науч. конф. В 2 т. Т. 1. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2006. – С. 50–56.
Жагварал Я. Аратство и аратское хозяйство. – Улан-Батор, 1974. – 138 с.
Симуков А. Д. Монгольские кочевки // Современная Монголия. – М. – 1934. – № 1. – С. 45–57.
Статистический ежегодник Монголии. – Улан-Батор, 2015. – С. 357–359.
Амартувшин Л. Улаанбаатар хот дахь хун амын шилжилт ходолгооний хандлагын шинжилгээ [Изучение миграционных тенденций населения г. Улан-Батор]: доклад на 8-ой междунар. конф. «Монголия на перекрестке внешних миграций» (г. Улан-Батор, МГУНТ, 04.06.2014) (на монг. яз.).
Баасангэрэл Ж., Болормаа С. Хотжилт ба боловсролын асуудал (Улаанбаатар хотын жишээн дээр) [Урбанизация и вопросы образования (на примере г. Улан-Батор)]: доклад на 8-ой междунар. конф. «Монголия на перекрестке внешних миграций» (г. Улан-Батор, МГУНТ, 04.06.2014) (на монг. яз.).
Цэцэнбилэг Ц., Монхбат Н. Улаанбаатар хотын малчдын нийгмиин ялгарал [Социальная дифференциация скотоводов г. Улан-Батор] // Философии, эрхийн судлал. – Улаанбаатар, 2015. – ХХХ боть. – С. 106–114 (на монг. яз.).

УДК 316.752 ББК 60.56

А. В. Винокурова ЦЕННОСТЬ РОДСТВА В СТРУКТУРЕ ЦЕННОСТНЫХ ОРИЕНТАЦИЙ СОВРЕМЕННОЙ СЕМЬИ Показана актуальность применения ценностного подхода к изучению семьи. Рассматриваются тенденции изменения ценностных ориентаций семьи в контексте общественных преобразований. Основное внимание уделено анализу места и роли ценности родства в структуре ценностных ориентаций современной российской семьи. Представлены результаты эмпирического исследования ценностных ориентаций семей Приморского края. Ключевые слова: семья, семейные ценностные ориентации, внесемейные ценностные ориентации, родство, родительство, супружество.

A. V. Vinokurova THE VALUE OF KINSHIP IN THE STRUCTURE OF VALUE SYSTEM OF A MODERN FAMILY In this article the author shows the topicality of application of the value approach in family studies. The article considers changing tendencies of value system change in a modern family within the context of societal transformations. The main attention is paid to the analysis of place and role of kinship value in the value system structure of a contemporary Russian family. The results of empirical study of value orientations of families in the Primorsky krai are provided. ВИНОКУРОВА Анна Викторовна – кандидат социологических наук, доцент кафедры социальных наук Дальневосточного федерального университета (г. Владивосток). Е-mail: vinokurova77@mail.ru.

Социология

96

Вестник БНЦ СО РАН

Keywords: family, family value systems, non-familial value systems, kinship, parenthood, marriage.

У

словием существования и развития любого общества является наличие некоего набора идеальных образований, рассматриваемых в виде ценностных ориентаций. Особое влияние на их формирование оказывает семья, так как в семье человек приобретает свой первый жизненный опыт, получает первую социальную информацию, влияющие в дальнейшем на отбор, принятие или отторжение ценностей и идеалов общества. Следовательно, семья является той непосредственной средой, где происходит становление и развитие системы ценностных ориентаций личности. Данное обстоятельство обусловливает необходимость применения ценностного подхода к изучению семьи, поскольку ценностные ориентации семьи служат фундаментом формирования ценностных ориентаций конкретной личности, которые в дальнейшем оказывают воздействие на жизнедеятельность общества, обусловливают саму возможность его успешного функционирования. Семья представляет собой сложное и потому многозначное социальное образование. Она сочетает в себе свойства социального института и малой группы. Выбор какого-либо одного подхода для исследования семьи не позволяет раскрыть всех ее аспектов и особенностей, поэтому представляется оптимальным сочетать институциональный и микрогрупповой социологические подходы. Следовательно, принимаемое нами определение семьи должно соединять в себе разнокачественные проявления семейной универсальности. В соответствии с вышесказанным под семьей мы понимаем исторически конкретную систему взаимоотношений между людьми, связанных узами родства, родительства, супружества, общностью быта и взаимной моральной ответственностью, социальная необходимость в которой обусловле-

на потребностью общества в физическом и духовном воспроизводстве населения. В современном социуме эта система характеризуется особой динамичностью и не только регулируется обществом, но и поддерживается имманентными ей ценностными ориентациями. Исходя из того, что семья представляет собой единство отношений «родство – родительство – супружество», в структуре ее ценностных ориентаций можно выделить три основных компонента. Один из основных компонентов ценностных ориентаций семьи – направленность на родство, родственные узы. Если говорить о более подробных характеристиках традиционных родственных отношений, то в них с достаточной очевидностью прослеживается зависимость жены от мужа, а детей от родителей. Такое положение находит свое отражение в основном принципе семейных взаимодействий – это иерархизм и неравенство членов семьи. Подобная взаимосвязь, когда благополучие каждого определяется благополучием всей семьи, способствует упрочению многообразных родственных связей. В традиционной семье главенствующее место занимает сохранение ее целостности. Следовательно, на первый план выдвигаются ориентации на ценности долга, семейной ответственности, детей как залога благополучной старости родителей, авторитета родителей и старших родственников. Соответственно, основным содержанием ценностных ориентаций в такой семье является их преимущественная направленность на кровное родство, поддержание родственных уз. В то же время многими авторами отмечается, что значимость ценностных ориентаций родства неуклонно снижается. В частности, отмечается, что из системы родства исключаются отношения двоюродного родства, отношения между

Социология

дядями, тетями, даже братьями и сестрами и т. д. [3] Также в подтверждение данного мнения можно указать на сведения, имеющиеся в отчете Росстата об итогах выборочного исследования «Семья и рождаемость», где отмечается, что сложная трехпоколенная семья в России хоть и является фактически распространенной (16,5 % опрошенных указали на подобный образ жизни), но это совершенно не соответствует ценностным предпочтениям абсолютного большинства населения [2]. Уменьшение ценности родства зафиксировано в исследовании, проведенном под руководством Л. В. Карцевой. Согласно полученным ею данным, с одним или двумя родственниками проживали лишь 12 % супружеских пар. При этом позитивное восприятие такого типа семейных отношений характерно для пожилых супружеских пар, семей, живущих в удаленных от города населенных пунктах, и семей, стиль жизни которых соответствует строгим канонам ислама или христианства [3, с. 89]. Указанные тенденции также были выявлены и в ходе проведенного нами исследования относительно ценностных ориентаций семей, проживающих в Приморье. В качестве предмета исследования рассматривались мнения и суждения супругов, свидетельствующие о трансформации ценностных ориентаций семей Приморского края. Респондентами выступали супруги, состоящие в зарегистрированном браке. Исследование носило разведывательный характер. Оно проводилось в феврале – марте 2013 г. Выборка целевая, квотная. В качестве квотируемых признаков были выбраны пол и возраст. Выборочная совокупность пространственно локализована в пределах муниципальных образований Приморского края, таких как Владивостокский и Находкинский городские округа. Объем выборки составил 274 человек. Цель исследования состояла в выявлении ценностных ориентаций семей Приморского края в контексте трансфор-

97

Вестник БНЦ СО РАН

мационных процессов, происходящих в российском обществе. В качестве одной из основных гипотез нами была обозначена следующая: в системе ценностных ориентаций семей Приморского края имеет место девальвация ценности родства. Для проверки этой гипотезы в анкете респондентам предлагалось ответить на следующий вопрос: «Выберите одно наиболее подходящее суждение, характеризующее Ваше отношение к семье». Результаты исследования показали, что большинство респондентов (45,7 %) выбрали вариант «главное – поддержание своеобразия каждого члена семьи, воспитание самостоятельной творческой личности, самореализация каждого члена семьи». Менее популярным оказалось суждение «главное – это воспитание ответственной, нравственной личности. Дети – это то, ради чего необходимо жить», его выбрали 32,6 % опрошенных. Что касается варианта «главное – это сохранение целостности семьи, успешная передача ресурсов последующим поколениям», то его поддержали 21,7 % респондентов. Следовательно, для основной части приморских семей наиболее характерными являются принципы функционирования, связанные с доминированием таких семейных отношений, как индивидуализм, независимость, права личности, личные достижения, свобода выбора и т. п. Все это, как уже было отмечено нами выше, в наименьшей степени соответствует ценностным ориентациям родства. Снижение ценностных ориентаций родства можно зафиксировать в количественном и качественном измерении. Количественно это подтверждается результатами ответов на вопрос: «Проживают ли с вами Ваши родственники?» Исследование показало, что 4,3 % семей, принимавших участие в опросе, – расширенные, т. е. в их состав входит не только одна пара с детьми или без детей, но и ближайшие родственники; 95,7 % семей – нуклеарные.

Социология

Мы полагаем, что незначительный процент расширенных семей в Приморском крае является результатом достаточно устойчивого и длительного процесса, вызванного увеличением подвижности населения, массовой урбанизацией, эмансипацией взрослых детей от традиционной власти родительского авторитета. Эти экономические и социальные изменения привели к формированию установки на обустройство жизни отдельно от родителей. Качественный аспект снижения ориентаций родства определяется тем, что такой тип семейных отношений, как совместное проживание с родственниками, совершенно не соответствует ценностным предпочтениям абсолютного большинства опрошенных. Это подтверждается результатами ответов на вопрос: «Если Ваши родственники проживают с Вами (или предположим, что ваши родственники проживали бы с Вами), то как Вы могли бы оценить данный тип семейных отношений?» Значительная часть респондентов (91,3 %) совершенно или в основном не одобряют такой вариант семейных отношений, а позитивное восприятие характерно лишь для 8,7 % опрошенных. Таким образом, ценностные ориентации родства для большинства семей, проживающих в Приморском крае, в целом не характерны и теряют свою значимость. Это коррелирует с результатами исследований, проведенных другими авторами в разных регионах Российской Федерации: определяется четкая тенденция к индивидуализации семейных отношений, несмотря на то, что российское общество является в своей основе традиционным и коллективистским. На основании всего вышеизложенного можно заключить, что исторические тенденции, присущие процессу модернизации общества, привели к прекращению стабильности и устойчивости расширенной семьи с преобладанием ценностей родства. Суть произошедших с семьей изменений мы определяем как

98

Вестник БНЦ СО РАН

преобразование горизонтальных отношений с установлением равноправия и эмоционального созвучия мужа и жены, с одной стороны, и появлением новых вертикальных отношений, исключающих зависимость детей от родителей – с другой. Изменились не только межличностные отношения супругов, родителей и детей, отношения с родственниками, но и сам облик семьи, структура ее ценностных ориентаций. Это означает, что в большинстве семей преобладает направленность прежде всего на эмоциональные отношения и интересы. Семья для человека становится сферой удовлетворения потребностей в общении, эмоциональном контакте, признании, самореализации. Безусловно, проблема изменения ценностных ориентаций семьи имеет самые разнообразные последствия как для самой семьи и ее членов, так и для общества в целом. Позитивной тенденцией является смещение ориентаций на супружество, становление «брачной семьи», превращение ее в самую интимную группу, обладающую близко разделяемым чувством солидарности и отвечающую глубоким, взаимно требовательным личным потребностям. В то же время семейные изменения включают и некоторые негативные для социального воспроизводства явления, связанные с постепенной переориентацией населения с ценностей семьи с несколькими детьми, основанной на стабильном браке, на ценности внесемейные, отражающие устремления людей к индивидуальным достижениям во внесемейной сфере жизнедеятельности, прежде всего к статусным. Таким образом, изменения в сфере семейных отношений сопровождаются возрастанием сложности, разнообразия и противоречивости в ценностных ориентациях. Вовремя получить хорошее образование, достигнуть высокого уровня квалификации и соответствующего материального статуса, чтобы самостоятельно и достойно содержать семью, дать детям образование, самому испы-

Социология

99

тать удовлетворение и удовольствие от того, что ты имеешь прочное социальное положение, – вот основные приоритеты, определяющие этапы жизненного пути человека в современном обществе. В то же время люди по-прежнему ценят семью как неотъемлемую часть своей индивидуальной судьбы. Общечело-

Вестник БНЦ СО РАН

веческая значимость семьи, безусловно, сохраняется. Отношения «муж – жена», «родители – дети», «братья – сестры» и т. д. остаются естественными и жизненно необходимыми для каждого человека. Ценностные ориентации на семью, родство, супружество уникальны и не могут быть заменены никакими другими.

Литература 1. Карцева Л. В. Молодая семья в социальной структуре города // Вестник Казанского государственного ун-та культуры и искусств. – 2011. – № 7. – С. 87–89. 2. Краткие итоги выборочного обследования «Семья и рождаемость» // GKS.RU: официальный сайт Федеральной службы государственной статистики. Режим доступа: http://www. gks.ru/free_doc/2010/family.htm. 3. Шугаева Н. А. Особенности структуры ценностей на различных этапах семейной жизни // Современные исследования социальных проблем (электронный научный журнал). – 2012. – № 7. – Режим доступа: http://sisp.nkras.ru/e-ru/issues/2012/7/shugaeva.pdf.

УДК 316.3(517.3) ББК 60.55(5Мо)

Ж. Пурэвханд АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ГОРОДСКОЙ И СЕЛЬСКОЙ СЕМЬИ МОНГОЛИИ В 1990-х гг. с переходом на рыночную систему в Монголии произошли большие изменения в обществе, политике, экономике, культуре, образовании, трудовой сфере и семейных отношениях. Перемены в экономике, политике, в духовной жизни, в социальной системе оказали определенное влияние на форму семьи, отношения в семье, типы семьи, на жизненные нормы. В связи с этим изменились семейные отношения, а также начало изменяться отношение к браку. Поэтому мы поставили своей целью изучить состояние и типы семьи, определить состояние, типы и изменения в городской и сельской семье путем индексирования, сравнения статистических материалов, анализа и сравнения результатов социологических исследований. Ключевые слова: городская семья, сельская семья, семейное положение, типы семьи.

J. Purevkhand CURRENT ISSUES OF URBAN AND RURAL FAMILIES IN MONGOLIA Since 1990 the shifts toward the democracy and the market economy led to social reforms in politics, economy, culture, education, employment and family relations. Those economic, ПУРЭВХАНД Жаргалсайхан – магистр, младший научный сотрудник отдела социологии и социальной психологии Института философии Академии наук Монголии. E-mail: j.puujee@yahoo.com.

Социология

100

Вестник БНЦ СО РАН

political, mental and social changes of the system had heavily influenced family relations, as well as family structure, types, and the norms of life. Therefore, we attempt to research that state of urban and rural family, their structure and types. Keywords: urban families, rural families, marital status, family style.

С

емья как неотделимая часть любой социальной структуры проявляется в виде микросреды, определяющей сущность самого общества. Будучи социальной ценностью, обеспечивающей стабильность в обществе, семья образует основу для полноценного существования человеческого индивида. Лишь в лоне (среде) семьи человек в полной мере социализируется и, достигнув совершеннолетия и создав новую семью, находит собственное место в обществе. Процессы глобализации и радикальные общественные изменения, проходившие в Монголии с 1990-х гг., оказали влияние на институт семьи и характер семейных отношений. Изменения в экономике, политике, духовной сфере и обществе в целом повлияли на характер и структуру семьи в Монголии. Х. Гундсамбуу в своем труде «Современные вопросы монгольской семьи» [2] отмечал на основе данных переписи населения, что наблюдается переход от расширенной (патриархальной) семьи к простой, браки становятся поздними, пропорции мужского и женского населения в продуктивном возрасте нарушаются, дети стали жить отдельно от родителей, снижается рождаемость, увеличивается количество гражданских и нелегитимных браков, бездомных детей и сирот. А исследователь Т. Бурэнжаргал в труде «Социология семьи» [1] пишет, что повышается средний возраст бракосочетания, падает рождаемость, растет количество разводов, одиноких матерей, понижается жизненный уровень в семьях, увеличивается число семей пенсионного возраста, инвалидов и неполных семей. Вышеперечисленные тенденции продолжаются и в настоящее время, что показывает статистика с 2003 г. В статье я предприняла попытку показать тенденции изменений

и типологию городской и сельской семей Монголии. Брак и семейное положение Семья – это ценность, которая должна постоянно находиться в центре общественного внимания и которая является фактором стабильного существования общества. И хотя брак и семейные отношения являются личным делом двух персон, существование института брака и семьи обусловлено обществом. По статистическим данным 2015 г., в нашей стране зарегистрировано 17,5 тыс. браков и 3,8 тыс. разводов. Количество бракосочетаний, по сравнению с предыдущим годом, возросло на 1 %, тогда как количество разводов – на 3 % [Там же]. В 2014 г. 17332 пары заключили брак, что на 12 % больше, чем в предыдущем году, а 3750 пар развелись, что на 9 % выше прошлогоднего показателя. По состоянию на 2013 г., 42,6 % заключивших брак и 57,5 % разведенных составляли городские жители. В графике 1 приводится статистика бракосочетаний по городу и селу в 2011–2014 гг. Из графика следует, что количество бракосочетаний в последние годы имело возрастающую тенденцию. Однако в 2014 г. количество бракосочетаний, по сравнению с 2013 г., снизилось на 3,1 пункта. Из графика 2 следует, что количество разводов выше среди городского населения. Среди большинства разведенных пар (49 %) за указанный период преобладают пары с более чем 10-летним стажем совместной жизни (гр. 3). Из динамики бракосочетаний и разводов последних лет наблюдается общая тенденция их роста, при этом для городских жителей характерно более низкое количество браков

Социология

101

Вестник БНЦ СО РАН

График 1

Бракосочетания по городу и селу в 2011–2014 гг., % [3] 70 60

55,5

50

57,3

56,1 44,5

54,2 42,7

43,9

45,8

40 30 20 10 0 2011

2012 Rural

2013

2014

Urban

Количество разводов по городу и селу в 2011–2014 гг., % [Там же]

График 2

70

50

61,6

55,4

60

44,6

40

58,3

38,4

41,7

2012

2013

62,1

37,9

30 20 10 0 2011

Rural

и высокое – разводов. По-видимому, это связано с происходящими изменениями в образе жизни городских жителей. По состоянию на 2014 г., в Монголии зарегистрировано 823412 семей, из них 42,8 % проживают в городе, а 57,2 % – на селе. На графике 4 можно проследить тенденцию изменения соотношения городских и сельских семей.

2014

Urban

Количество семей, следуя за общим увеличением населения, имеет тенденцию к росту, причем рост количества городских семей преобладает над ростом сельских. Это, с одной стороны, связано с процессами урбанизации, а с другой – с ростом уровня жизни населения нашей страны, различающегося не только между городом и селом, а и между аймаками.

Социология

102

Вестник БНЦ СО РАН

График 3 Количество разводов в зависимости от совместно прожитых лет в 2012–2014 гг. [3] 1800 1600 1400 1200 1000 800 600 400 200 0 1–3

Up to 1 year

4–6

2012

7–9

2013

10 and above

2014

Соотношение городских и сельских семей за 1969–2014 гг., % [Там же] 80

77,3

74,7

График 4

70,2 60,3 57,2

39,7

20

22,7

25,3

1969

1979

1989 Urban

Прослежена специфика распределения семей в зависимости от местности (гр. 5). При росте удельного веса городских семей с 1999 г. наблюдается его стабильное снижение в западных, восточных, центральных и Хангайском регионах, что связано с миграцией в города. Более 88 % общего числа семей имеют 5 и менее членов, их удельный вес, по сравнению с исследованиями 1998 и

42,8

29,8

1999

2010

2014

Rural

2003 гг., увеличился. Удельный вес семей из 6 и более членов, по данным вышеуказанных исследований, снизился по сравнению с 1998, 2003 и 2008 гг. на 27, 18 и 12 % соответственно. В 2008 г. удельный вес семей из 2–4 членов возрос, по сравнению с 1998 г., на 51 %, с 2003 г. – на 61 % и 2008 г. – на 68 %, т. е. 77 % семей имеют из 3–5 членов.

Социология

103

Вестник БНЦ СО РАН

График 5

Распределение семей по регионам (1969–2014) [3] 50 45 40 35 30 25 20 15 10 5 0 2014

2010 Western region

2005 Khangai region

Типы семей По мере расширения сферы семейной коммуникации люди выбирают тип семейной жизни сообразно своим интересам. Образ жизни является общей моделью поведения человека, приспособленным к его биологическим, социальным и эмоциальным потребностям. В этой связи можно выделить такие типы семей, как совместно проживающие, бездетные, находящиеся в пробном, неполном, повторном, однополом браке или заключившие брачный контракт. Мне бы хотелось остановиться на неполной семье. К неполной семье относятся семьи, возглавляемые женщинами или мужчинами, которые живут с детьми. По данным органов национальной статистики, число семей, возглавляемых женщинами, за последние 10 лет увеличилось на 24,0 тыс. и составило в 2005 г. 70328 единиц. Число семей, возглавляемых

1999 Center area

1989

1979

Eastern region

1969 Rular

женщинами, в 2014 г. достигло 80 838 по всей стране, а число городских семей, возглавляемых женщинами, снизилось на 708 единиц, достигнув отметки 22,8 тыс. 83,19 % неполных семей возглавляют женщины, и лишь 16,81 % – мужчины. Из этого следует, что количество неполных городских семей в 3 раза меньше сельских. По данным нашего исследования, в структуре семьи пребладают семьи до 3 членов. Однако каждый второй отнес себя к семье из 4–6 членов. В исследовании монгольских семейных отношений, проведенном в 2010 г., 32,0 % респондентов отнесли себя к семье из более чем 7 членов, тогда как в нашем исследовании эта доля составила 1,5 % (гр. 6). Однако в национальном масштабе среднее количество членов семьи составляло 4 человека, что означает снижение по сравнению с предыдущим исследованием. По материалам переписи населения 2000 г., в семейной структуре 63 %

Социология

104

составляла простая семья, 27,8 % – сложная семья, 2,7 % – смешанная и 6,5 % – нуклеарная. В 2012 г. по инициативе студентов кафедры социологии и социальной работы Улан-Баторского университета было проведено социологическое исследование «Семейное положение». По результатам этого исследования 63,9 % составляют простую семью, 25,2 % – смешанную, 7,7 % – сложную семью и 3,2 % составляют люди, которые живут одни [гр. 7]. Доля простой городской семьи меньше, чем доля проживающих в сельской местности, и, напротив, доля смешанных

Вестник БНЦ СО РАН

городских семей больше доли сельских. Родители сельских новобрачных при заключении брака обычно выделяют им новую юрту и селят по соседству. А в городах имеется прямая зависимость от ограниченных экономических и финансовых возможностей семей. Хотя наблюдается общая тенденция роста бракосочетаний и разводов, специфика города, в отличие от села, заключается в низком числе бракосочетаний и высоком – разводов, что, очевидно, связано с утратой традиционной модели поведения у горожан.

График 6

Число членов семьи, % 58,5 1,5

0

40 10 3 to member

20

30 large families to 4–6

40

50 More than 7

60

График 7

Типология семьи, % Single family

3,2

Matrifocal

7,7

Extended

25,2

Nuclear

63,9 0

10

20

30

40

50

60

70

Литература 1. Бурэнжаргал Т. Социология семьи. – Улан-Батор: Изд-во Монг. гос. ун-та, 2005. – 154 с. 2. Гундсамбуу Х. Современные вопросы монгольской семьи // Социология. – 2003. – № 3. – С. 42–46. 3. Национальный статистический комитет. Официальный сайт. Режим доступа: http://1212.mn/contents/stats/contents_stat_fld_tree_html.jsp, http://1212.mn/statHtml/statHtml.do.

Социология

105

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 159.923.2(571.54) ББК 60.55(2Р54)

И. Н. Дашибалова ИНТЕРПРЕТАЦИОННАЯ ОПТИКА ВИЗУАЛЬНОЙ СОЦИОЛОГИИ В ИЗУЧЕНИИ БУРЯТСКОЙ ЭТНИЧНОСТИ Изучение и создание визуальных источников, отражающих процессы социальной интеракции, практики различных сообществ и социальных групп, становится актуальным трендом гуманитарных исследований. Активная систематизация идей задала сравнительно новое направление в российской социологии – визуальную социологию. В статье представлен анализ теоретических подходов визуальной социологии в западной и российской науке, выделение ее предметного поля, основных категорий, уточняющих и расширяющих визуальный социологический анализ повседневности. Конкретно исследовательской задачей является социологический анализ репрезентации бурят в документальном кинематографе как источнике социального знания изменяющейся реальности. Ключевые слова: визуальная социология, кинодокументы, репрезентация, бурятская этничность, социальная реальность, кинодискурс, этнический актор, экранная идентичность.

I. N. Dashibalova THE INTERPRETIVE OPTICS OF VISUAL SOCIOLOGY IN THE STUDY OF BURYAT ETHNICITY The study and creation of visual sources, reflecting the processes of social interaction, practices of different communities and social groups becomes a relevant trend of the humanities. Active systematization of the ideas posed a relatively new trend in Russian sociology – visual sociology. This article is an analysis of the theoretical approaches of visual sociology in Western and Russian science, highlighting its subject field, main categories, clarifying and expanding the visual sociological analysis of everyday life. Specifically, the research objective is the sociological analysis of representation of Buryats in the documentary film industry as a source of social knowledge of the changing reality. Keywords: visual sociology, film documents, representation, Buryat ethnicity, social reality, cinema discourse.

В

настоящее время в социальноантропологических науках отмечается исследовательский интерес к визуальным данным, конструирующим социальную реальность и выраженным в таких формах, как фотография, кинофильм, реклама, социальная карта, карикатура, открытка, плакат, теле-, видео-, web-изображение и др. В комплексе эти визуальные материалы получили наименование технотронных источников.

Визуальные образы в современном информационном обществе приобретают массовый лавинообразный характер, задают нормы социального взаимодействия и регулируют социальные практики. Данные источники информации обеспечивают богатую почву для интерпретации социальных явлений. Рядом исследователей означенный процесс трансформации роли текстового дискурса и доминантности изображений в пере-

ДАШИБАЛОВА Ирина Николаевна – кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: dashibalonirinagmail.com.

Социология

106

даче информации обозначается как «графическая эпоха электронного человека» [9, с. 216], «визуальный поворот» [10, с. 28; 11, с. 149]. Изучение и создание визуальных источников, отражающих процессы социальной интеракции, практики различных сообществ и социальных групп, становится актуальным трендом теоретической социологии. Активная систематизация идей задала сравнительно новое направление – визуальную социологию. С одной стороны, в академической науке идет процесс становления теоретических подходов, институционализация новой дисциплины, издание специализированных журналов, профессионализация университетских курсов по визуальным исследованиям. С другой – данное направление, особенно в российской социологии, пока сохраняет маргинальный статус в силу разночтения границ предметной области и продолжающегося формирования концептуального языка. На современном этапе визуальная социология как отрасль социологического знания получила широкое международное распространение. В 1981 г. была создана International Visual Sociology Association�� [Международная ассоциация визуальной социологии]. В 1986 г. в США стал издаваться научный журнал «Visual Sociology». На всемирных социологических конгрессах секции по визуальной социологии ведут начало с 1978 г. (Упсала). Одной из первых специализированных международных конференций стала «Визуальная антропология», прошедшая в 1989 г. в Амстердаме. Целью данной работы является описание становления дисциплины, обзор существующих концепций визуальной социологии, выделение ее предметного поля, основных категорий, уточняющих и расширяющих визуальный социологический анализ повседневности, задающих направление исследовательской программы. Конкретной исследовательской задачей, вытекающей из означенной цели, является социологический анализ

Вестник БНЦ СО РАН

репрезентации бурят в документальном кинематографе, который формирует социальное знание об изменяющейся реальности. В мировой науке проблему визуальной социологии как методологической дисциплины в том или ином ракурсе разрабатывали ведущие западные социологи, философы и социальные антропологи Р. Арнхейм, В. Беньямин, П. Штомпка, Ж. Бодрийяр, П. Бурдье, И. Гофман, Р. Барт, М. Фуко, Г. Дебор, Г. Беккер, С. Зонтаг, М. Маклюэн, С. Пинк и др. Наиболее примечательные исследования в российской визуальной социологии осуществлены такими учеными, как Е. Рождественская, О. Бойцова, В. Семенова, А. Усманова, А. Горных, В. Круткин, Т. Дашкова, П. Романов, Е. Ярская-Смирнова и др., которые вносят значительный вклад в институционализацию данной социологической дисциплины. Методологическими предпосылками визуальных исследований с 1970-х гг. стали парадигмы понимающей социологии: символический интеракционизм, этнометодология, феноменология, социальный конструкционизм, постструктуралистские и постмодернистские теории. В качестве теоретической основы визуальной социологии на вооружение также берутся методы смежных дисциплин – семиологический анализ, герменевтический анализ, дискурс-анализ. Одной из весомых фигур в исследовании визуальной культуры традиционно считают В. Беньямина, родоначальника Франкфуртской школы. Ключевыми работами, в которых была выдвинута концепция изменения социальных функций искусства ХХ в. на примере фотографии и кино, являются «Краткая история фотографии» (1931), «Произведение искусства в эпоху технической воспроизводимости» (1936). Методология В. Беньямина легла в основу многих визуальных исследований, анализирующих процессы массового потребления с развитием фотографии и кинематографа в современном обществе, трансформации про-

Социология

107

изведения искусства в инструмент пропаганды, функционирования визуальной культуры как проводника той или иной идеологии. Значительное влияние на концептуальный язык и развитие методов визуального анализа оказала постструктуралистская теория П. Бурдье. В работе «Общедоступное искусство: опыт о социальном использовании фотографии» (1965, русское издание осуществлено в 2014 г.) он впервые ставит вопрос легитимности социологического исследования фотографирования как социальной практики в силу его массовости, регулярности, повторяемости, групповой и социальной обусловленности. Анализируя фотографии социальных слоев французского общества, П. Бурдье определяет социальные функции фотографирования: коллективной репрезентации, семейной интеграции, групповой солидарности, тонкого механизма воспроизводства социального пространства [4, с. 149–153]. В масштабном исследовании «Различение: социальная критика суждения вкуса» (1979) социолог, используя наблюдения и глубинные интервью, визуализировал социальное поле культурного потребления классов и социально-профессиональных групп (1217 человек из 15 групп) по 26 позициям: мебель, интерьер, еда, автомобили, одежда, музыка, кино, живопись и т. п. Исследователь постулирует понятие вкуса как основу формирования классовых различий. Он приходит к выводу о связи между социальными различиями и распределением практик потребления в социальном пространстве: «Пространства предпочтений в питании, одежде, косметике организуются согласно той же фундаментальной структуре, что и социальное пространство, детерминированное объемом и структурой капитала» [3, с. 47]. Таким образом, исследование стилей жизни различных классов, социальных и профессиональных групп представляет одну из стратегий анализа визуальных данных в социологии.

Вестник БНЦ СО РАН

Классическими трудами по визуальному анализу являются «Третий смысл» (1970), «Фотографическое сообщение» (1976), «Камера обскура» (1981) французского семиолога Р. Барта, автора таких концептов как stadium и punctium – процедур расшифровки значений образов. Интерпретация визуальных сообщений, по Барту, прочитывается как система знаков, их денотивное и коннотативное прочтение. Денотацию он определяет как то, что изображено на снимке, в кинокадре. Коннотацией является ассоциация, которую вызывает образ. Наиболее сложным, как видим, в анализе является прочтение коннотивных кодов, метод определения которых состоит в следующем: «код коннотативной системы образуется либо некоей всеобщей символикой, либо риторикой определенной эпохи, одним словом тем или иным набором стереотипов (схем, красок, графических черт, жестов, выражений, способов группировки элементов)» [2, с. 206]. Денотация и коннотация образуют stadium визуального анализа, punctium – «будучи или нет частью какого-либо контекста, он является приложением – это то, что добавляется к фотографии и, тем не менее, уже в ней есть» [1, с. 18]. Концептуальными понятиями, вошедшими в словарь визуалистики, стали также категории Барта: кто снимает (operator), та или тот, кого фотографируют (spectrum), те, кто рассматривает фотографии (spectator) [Там же, с. 5]. К герменевтическому направлению исследований визуальных аспектов общества относят работы И. Гофмана «Представление себя в повседневной жизни» (1959), С. Зонтаг «О фотографии» (1977), которые перефокусируют анализ визуальных сообщений на контекст создания образа: автор, социальная роль снимающего, ситуация съемки, цели, намерения, стереотипы, мотивы, знания, классовые, расовые, половые позиции фотографа и т. д. Становится важным в визуальном анализе не только расшифровать социальные значения и диспозиции сни-

Социология

108

мающихся, но и понять субъективные установки автора снимка. По мнению П. Штомпки, герменевтический анализ фотографического образа желательно дополнять интервью с автором снимка, использовать проксемическую интерпретацию (выражение лица, мимику, пластику, положение рук и т. п.) [12, с. 81, 82]. Развитие идей визуальной социологии было качественно дополнено методологией «ока власти» (в некоторых переводах – «глаз власти») М. Фуко. Дискурсивный анализ, предложенный французским социологом, при рассмотрении визуальных практик надзора, паноптического контроля и наказания в дисциплинарных социальных институтах (больница, тюрьма, школа, фабрика и др.) расширяет видение проблемы власти и социальных отношений. Постмодернистская методология визуальных исследований (М. Маклюэн, Ж. Бодрийяр, Ф. Джеймисон, Г. Дебор, Э. Чаплин, С. Пинк и др.) исходит из тотальности имитации, образности как нового способа отношения к реальности. Для словаря визуалистики продуктивными являются постмодернистские концепты: «общество потребления», «общество спектакля», «антропология чувств», а также исследовательские техники: «фотовыявление», «визуальная репрезентация», «видеоинтервью» и др. Итак, анализ основных концепций западной визуальной социологии позволяет выделить следующие направления исследований: герменевтический, семиологический, постструктуралистский, дискурсивный, постмодернистский анализ, которые вместе с тем не исчерпывают все увеличивающуюся широту визуальных исследований. Теории визуальной социологии обогащаются оригинальными эмпирическими исследованиями российских авторов, открывающих наряду с американскими и европейскими социологами и антропологами новые аспекты визуальной культуры: гендерные исследования женских образов в массовом искусстве (Т. Дашко-

Вестник БНЦ СО РАН

ва), картографирование как конструкт и технология власти (Г. Орлова), функции семейных фотоальбомов (О. Бойцова), визуальные знаки городского пространства (О. Запорожец), репрезентации гендера (А. Усманова), антропология этнографического (документального) кино (В. Круткин) и т. д. В российской науке начиная с 2000-х гг. наблюдается рост исследовательских проектов по визуальной антропологии и визуальной социологии. Наиболее известными центрами, инициирующими интерес к исследовательскому полю визуальной социологии, являются Европейский университет в СанктПетербурге, Национальный исследовательский университет Высшей школы экономики (Москва), Российский государственный гуманитарный университет (Москва), МГУ им. М. В. Ломоносова (Москва), Институт социологии РАН (Москва), Удмуртский государственный университет (Ижевск). Дискуссии и дебаты по определению границ предмета визуальной социологии, методологии и методов визуального исследования разворачиваются на страницах таких научных изданий, как «�� INTER�� », «Журнал социологии и социальной антропологии», «Журнал исследований социальной политики», «Антропологический форум», «Неприкосновенный запас», «�� Laboratorium» и др. Существующий багаж исследований в рамках визуальной социологии позволяет определить следующие основные направления по визуальной реконструкции общества как социологической проблемы: 1) визуальная антропология как реконструкция этнических, религиозных и других сообществ; 2) визуальная социология города; 3) визуальная дискурсивная интерпретация социальных фотографий; 4) социальная феноменология микроконтекстов повседневной жизни; 5) визуальные исследования СМИ. Каковы границы предметной области визуальной социологии? По мнению О. Запорожец, визуальная социология

Социология

109

изначально двойственна в своих дисциплинарных границах: «это изучение социального посредством визуального и самого визуального как социального конструкта. Основной оптикой социологических штудий долгое время было изучение визуальных форм как материального отпечатка социальности, с помощью которых анализировались и реконструировались социальные порядки и практики» [5, с. 12]. В связи с междисциплинарным характером визуальных исследований важнейшим принципом институционализации визуальной социологии является демаркация предметов «визуальная социология» и «визуальная антропология». В чем состоит существенное отличие данных научных направлений и имеет ли смысл их разграничивать? Конструктивистский подход к визуальным исследованиям социальной реальности предлагают Е. Р. Ярская-Смирнова и П. В. Романов. Исследователи настаивают, что визуальная антропология (с социологических позиций) не образует точной предметной области, «она выступает обобщенным названием совокупности стратегий исследования визуальных систем и их использования разными социокультурными группами» [8, с. 8]. На наш взгляд, специфика самих визуальных материалов предопределяет неизбежность заимствования смежных методов, принципов культурологических, семиологических подходов в социологические исследования. Если указанные выше исследователи доминируют в основном к культуральному объяснению предмета визуальной социологии как деконструкции символических кодов и смыслов визуальной культуры, то российский социолог А. А. Давыдов раскрывает противоположный системный подход, основанный на естественнонаучной парадигме и количественном анализе визуальных данных: «Эмпирический анализ визуальных данных в системной социологии проводится с помощью визуальной аналитики,

Вестник БНЦ СО РАН

основанной на математической, естественнонаучной, компьютационной и социально-инженерной методологических парадигмах» [6, с. 46]. Визуальная культура является явным, но одновременно крайне сложным для интерпретации языком коммуникации между автором текста о данной культуре и тем, для кого предназначен текст. Ключевым понятием теоретического анализа визуальных сообщений является термин «репрезентация». Согласно В. Л. Круткину, «репрезентация – это выражение смыслов с помощью языка, в частности, средствами иконических образов … фильмы и фотографии всегда касаются двух вещей – культуры тех, кого снимают, и культуры тех, кто снимает. Как результат рассматриваемые изображения репрезентируют идеологию» [7, с. 96–98]. Таким образом, обобщение концепций визуальной социологии позволяет выделить следующие эвристические возможности новой парадигмы: 1) развитие подходов, идей, понятий, методов социологической теории в контексте «четвертой парадигмы», исследовательской модели, имеющей дело с информационными источниками (data intensive science); 2) мультидисциплинарный статус визуальной социологии обеспечивает углубление интерпретативной методологии, смещение исследовательского фокуса на микроанализ повседневности; 3) медийная специфика визуальных объектов социологического анализа (Интернет, кинематограф, СМИ, реклама, компьютерная графика) предопределяет перспективы исследования информационного общества; 4) в зависимости от выбранной методологии и ориентации исследователя на применение конкретных исследовательских техник (фотонаблюдение, картографирование) расширяется эмпирическая база качественных исследований (например, в биографических исследованиях, нарративных интервью, изучение субкультур);

Социология

110

5) динамика институционализации визуальной социологии как разрабатываемой теории формирует инновационные исследовательские проекты; 6) обеспечиваются дополнительные возможности презентации полученных данных социологического исследования. Исследовательское поле визуальной социологии бурятской этничности тесно переплетено с исторической, этнографической и антропологической традициями изучения бурят. Вместе с тем существенным различием является определение социально-конструирующих механизмов фиксации бурят в визуальных документах. Иными словами, если с этнографической точки зрения изучается, что представляет собой традиционная культура бурят, то социологический и социально-антропологический взгляд раскрывает, как создается, распространяется и влияет на социальные процессы визуальное знание о бурятской культуре. Объемной базой источников изучения бурятской этничности являются кинодокументы советского и постсоветского периодов. Данные визуальные материалы широко представлены кинохроникой в виде киножурналов, кинолетописей, документальных фильмов, спецвыпусков. Основным документальным киноисточником, отражающим социальную структуру бурятского общества в советский период, является киножурнал «Восточная Сибирь», выпускавшийся с 1939 по 2003 г. и насчитывающий 1288 киносюжетов, снятых в БурАССР (БМАССР), Агинском и Усть-Ордынском бурятских автономных округах. Данная совокупность кинодокументов (КД) позволяет количественно и качественно описать в кинохронике приемы демонстрации бурятского этноса и идеологический месседж о социальной структуре бурятского общества. На основе сплошного просмотра КД, с помощью статистического анализа киносюжетов нами были выделены иконические коды конструирования бурятской

Вестник БНЦ СО РАН

этничности и составлена тематическая выборка киножурнала за весь период съемок. Данная совокупность киноисточников содержит важные сведения о производстве КД (год, звук, цвет, название, продолжительность сюжета, тип киножурнала, тайм-код, наличие титров на бурятском языке, номер сюжета, номер журнала), об авторстве (режиссер, оператор), о географическом местоположении, административном районе и типе населенного пункта, отрасли хозяйства, организации (предприятии), персоналиях, профессиональном статусе героев съемки и наличии этнических атрибутов. Видимая история трансформации бурятского общества на протяжении ХХ в., представленная в КД, позволяет не только определить исчезнувшие или изменившиеся материальные объекты (например, функционировавшие колхозы и промышленные предприятия и конституируемые ими практики), но и проанализировать модификацию современных социальных отношений на основе исследования визуальных образов. В контексте современной политической киноантропологии составленная киноопись документов на основе фильмографии, посвященной фиксации бурят, обосновывает визуальный анализ в определении межкультурного взаимодействия и его эпистемический потенциал. Полагаем, что невозможно ограничиваться только констатацией угнетения колонизируемой культуры в демонстрируемом межкультурном преобразовании, чтобы представить ее ущемление, гораздо продуктивнее в визуальном анализе достичь идентификации, когда «другой» (с точки зрения господствующей культуры) становится «мы». Примером замещения или «изобретения традиции» является визуализация государственных праздников, которые в советский период представляли наиболее насыщенный объект социальной жизни. В частности, в юбилейные даты – годовщины образования БурАССР, были сняты спецвыпуски, в которых спартакиада физкультур-

Социология

111

ников имеет комбинированный формат спортивного национального праздника Сурхарбан, имевшего исконное название «Эрын гурбан наадан». Стереотипной кинофиксацией профессиональной структуры бурятского общества можно считать съемки овцеводов (чабанов), которые визуально презентировали этнос. Всего было снято 117 сюжетов киножурнала «Восточная Сибирь», посвященных чабанам, не считая документальных фильмов (сравним – о врачах было снято 16 сюжетов). Данная профессиональная группа, с одной стороны, получила легитимную поддержку, с другой – отождествляла традиционное занятие в условиях социалистических форм хозяйствования. Таким образом, киноисточники выражают идеологическое отражение социальной стратификации, визуальную политику включения, исключения и редактирования этнических традиций. Одной из ключевых сфер жизнеобеспечения этноса является жилище. Кинодокументы донесли до нас процесс изменения традиционного жилища бурят – гэр и переход к благоустроенному типу городского жилья. Научно-критическое значение имеет дискурс-анализ закадрового текста, сопровождающего комментарий к киносюжету. Важен контекст осуществлявшейся государственной жилищной и социальной политики. Если в 1920-е гг. визуализацию бурят, живущих в гэрах, обозначала идеологическая рамка «архаики и отсталости», то в 1960-е гг. переселяющихся бурятских стариков в г. Улан-Удэ, согласно оптимистическому тону диктора, ожидают отдельные «светлые» квартиры. Такое обозначение трансформации традиционного уклада закономерно вписывалось в характер производимых КД как визуального средства массовой информации в советский период. Документальные ленты и кинохроника наряду с обширными визуальными инсталляциями этнических групп являются инструментом социальных измене-

Вестник БНЦ СО РАН

ний современного общества. Бурятский этнос столкнулся с государственными интересами социальной трансформации и пристального «ока власти» во всех сферах публичной и частной жизни. Обладая мощнейшим идеологическим зарядом, документальное кино советского периода обращено к экспозиции момента «невозврата», поэтому будет всегда ценно для перманентных внутриэтнических саморефлексий. Регулярно смотрящий на киноэкран зритель видел себя в качестве объекта социальных изменений. В советской кинофиксации бурят запечатлелось устойчивое замещение традиционного общества инокультурным опытом, закрепившееся в сознании нескольких поколений. Диахрония кинематографического видения бурят определяется стереотипными образами, которые выражали паноптическое влияние киноиндустрии. Сопереживая предлагаемым образам современников, разглядывая самого себя в хронике, зритель-бурят приобретал интеркультурное зрение. Таким образом, феномен смотрения приобрел устойчивость, экранная идентичность породила некритическое восприятие советского визуального дискурса у этнических акторов. Значимость кинематографических образов бурят, несмотря на то, что они – продукт ушедшей эпохи, высока, в связи с их диахронным характером. Зрительбурят продолжает оставаться активным субъектом визуального межкультурного опыта. Отсеивая идеологические смыслы в кинематографическом артефакте и учитывая интенциональность воспринимающего, мы можем определить сходную структуру изображения бурят в современных изображениях. Существующий феномен амбивалентности этнического самосознания бурят появился не в одночасье, и пониманию формирования представления о своей этнической группе способствует, в том числе, изучение влияния визуальных документов, имевших массовое распространение. Итак, с теоретико-методологической точки зрения кинодокументы со-

Социология

112

ветского и постсоветского периодов позволяют выстроить интереснейшее поле визуального анализа. Поскольку архивы содержат большое количество киноисточников, возможна реализация детерминационного анализа с помощью статистических пакетов, в которых операциональными понятиями выступают категории, выделенные в качестве иконических кодов киносюжета или кинофильма (пол, национальность, профессия, населенный пункт и т. д.). Сходным методом выделения частотности категорий является контент-анализ КД, выделяющий абсолют-

Вестник БНЦ СО РАН

ное число упоминаний (съемок) интересующих нас объектов. Вместе с тем визуальный анализ предполагает изучение герменевтики, расшифровки кадрового и закадрового пространства, поэтому данный метод (и в целом визуальные исследования) относится к качественным. На наш взгляд, приемлемы эти два разнородных метода с учетом необходимой контекстуальности как триангуляция, т. е. сочетание различных методологий как количественного, так и качественного направления.

Литература 1. Барт Р. Camera lucida. Комментарий к фотографии. – М.: Ad Marginem, 1997. – 53 с. 2. Барт Р. Фотографическое сообщение // Система моды. Статьи по семиотике культуры. – М., 2003. – С. 205–212. 3. Бурдье П. Различение: социальная критика суждения / пер. О. И. Кирчик // Экономическая социология. – 2005. – Т. 6. – № 3. – С. 25–48. 4. Волков В. В., Хархордин О. В. Бурдье: Фотографирование и суждение вкуса // Теория практик. – СПб.: Изд-во Европейского университета в СПб., 2008. – С. 145–160. 5. Запорожец О. Н. Визуальная социология. Контуры подхода // Inter (Интеракция, интервью, интерпретация). – 2007. – № 4. – С. 12–32. 6. Давыдов А. А. Конкурентные преимущества системной социологии. – М., 2008. – 285 с. 7. Круткин В. Л., Власова Т. А. Исследования визуальных аспектов культуры. – Ижевск, 2009. – 144 с. 8. Круткин В. Л., Романов П. В., Ярская-Смирнова Е. Р. Интеллектуальное поле визуальной антропологии // Визуальная антропология: новые взгляды на социальную реальность: сб. науч. ст. – Саратов: Научная книга, 2007. – С. 7–18. 9. Маклюэн М. Понимание медиа: внешние расширения человека. – М.; Жуковский: КАНОН-Пресс Ц, Кучково поле, 2003. – 464 с. 10. Мещеркина-Рождественская Е. Ю. Визуальный поворот: анализ и интерпретация изображений // Визуальная антропология: новые взгляды на социальную реальность / под ред. Е. Р. Ярской-Смирновой, П. В. Романова, В. Л. Круткина. – Саратов: Научная книга, 2007. – С. 28–42. 11. Усманова А. Визуальный поворот и гендерная история // Гендерные исследования. – 2000. – № 4. – C. 149 – 176. 12. Штомпка П. Визуальная социология. Фотография как метод исследования. – М.: Логос, 2007. – 168 с.

Филология

113

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 398 ББК 82(2Р54)

Е. Н. Кузьмина, И. В. Силантьев, Г. Е. Солдатова ВКЛАД А. Б. СОКТОЕВА В РАЗВИТИЕ СИБИРСКОЙ ФОЛЬКЛОРИСТИКИ Статья посвящена памяти основателя академической серии «Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока», чл.-кор. РАН А. Б. Соктоева. Авторы дают оценку вклада А. Б. Соктоева в создание и развитие сибирской фольклорной серии и фольклористики в целом. Ключевые слова: академическая серия, А. Б. Соктоев, народы Сибири, организация науки, сибирская фольклористика, комплексное издание.

E. N. Kuz’mina, I. V. Silant’ev, G. E. Soldatova THE CONTRIBUTION OF A. B. SOKTOEV TO THE DEVELOPMENT OF SIBERIAN FOLKLORE STUDIES The article is written in the memory of the founder of the academic series “The Folklore Monuments of the Siberian and Far Eastern Peoples” corresponding member of the Russian Academy of Sciences A. B. Soktoev. The authors assess the contribution of A. B. Soktoev to the making and development of the Siberian folklore series and Folklore Studies on the whole. Keywords: academic series, A. B. Soktoev, peoples of Siberia, organization of science, Siberian Folklore Studies, comprehensive edition.

А

лександр Бадмаевич Соктоев вошел в историю сибирской фольклористики как основатель фундаментальной академической серии «Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока», которая издается в новосибирском Академгородке, в Институте филологии Сибирского отделения РАН. Теперь это широко известный науке проект комплексной публикации фольклора на языках народов сибирскодальневосточного региона, не имеющий аналогов в мировой фольклористической практике. В 33 выпущенных к настоящему времени томах [3] серия сохранила для истории и культуры духовное наследие сибирских этносов: эпические сказания эвенков, якутов, бурят, алтай-

цев, хакасов, шорцев; мифы, предания и сказки алтайцев, бурят, якутов, тувинцев, нанайцев, удэгейцев, манси, русских; обрядовые и лирические жанры русского, якутского и белорусского фольклора; памятники народного творчества долган, ненцев, юкагиров, шорцев. Идея создания серии [I] зарождалась в 1970-х гг. на фоне дискуссии о публикации больших «залежей» неопубликованных материалов, хранящихся в научноисследовательских учреждениях Сибири и личных коллекциях собирателей. Еще в 1969 г. на Всесоюзной конференции фольклористов Сибири и Дальнего Востока в г. Улан-Удэ речь шла о необходимости периодического издания (журнала), где должны были публиковаться наи-

КУЗЬМИНА Евгения Николаевна – доктор филологических наук, профессор, ведущий научный сотрудник Института филологии СО РАН. E-mail: evgenik@ngs.ru. СИЛАНТЬЕВ Игорь Витальевич – доктор филологических наук, профессор, директор Института филологии СО РАН. E-mail: silantev@post.nsu.ru. СОЛДАТОВА Галина Евлампьевна – кандидат искусствоведения, ведущий научный сотрудник Института филологии СО РАН. E-mail: g.soldatova@ngs.ru.

Филология

114

более выдающиеся фольклорные тексты. В 1977 г. в г. Якутске на конференции фольклористов Советского Союза выступил директор Бурятского института общественных наук, доктор филологических наук В. Ц. Найдаков, который сообщил о выводах комиссии, занимавшейся вопросами издания. Были названы главные проблемы на пути создания журнала: отсутствие фольклористической школы или научного центра, способного координировать издание, и отсутствие методологических подходов, единых принципов публикации фольклора. Необходимость создания научно-фольклористического центра, организующего работу фольклористов по подготовке и публикации материалов, стала очевидной, равно как и целесообразность обращения за помощью к руководству Сибирского отделения Академии наук СССР, находящегося в новосибирском Академгородке. В 1981 г. по поручению руководства Бурятского филиала СО АН СССР на заседании президиума Сибирского отделения выступил заместитель директора Бурятского института общественных наук, доктор филологических наук Александр Бадмаевич Соктоев. Он представил президиуму план научного проекта по подготовке и изданию двуязычной серии «Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока». Будучи горячим сторонником сохранения и публикации фольклорного достояния народов Сибири, обладая несомненным даром убеждения, Александр Бадмаевич сумел заразить своей увлеченностью членов президиума и заручиться их поддержкой в вопросе организации упомянутого издания в новосибирском Академгородке. Президиум решил создать специальный сектор для осуществления данного проекта на базе Объединенного института истории, филологии и философии СО АН СССР. Руководителем проекта и заведующим сектором был назначен А. Б. Соктоев [II]. Благодаря личным качествам А. Б. Соктоева – яркому организаторскому та-

Вестник БНЦ СО РАН

ланту, оптимизму, творческому горению, умению сплачивать людей с разными характерами, а также глубокому уважению к особенностям национальных культур, стало возможным привлечь к создаваемой серии специалистов разного профиля: филологов-фольклористов, лингвистов, этнографов, этномузыковедов, музейных работников, культурологов и т. д. Соктоев изначально мыслил будущее издание как комплексное и междисциплинарное, оно должно было стать новым словом в публикации фольклора и определить пути развития сибирской фольклористики. Для того чтобы планируемое многотомное издание стало действительно серией, необходимо было разработать единые подходы к ее публикации, позволяющие подать разнородный в жанровом и этническом отношении материал. Разработка принципов, решение методологических задач и всех сложных вопросов стали уделом специально созданного органа – главной редколлегии серии [III]. В ее состав вошли крупные ученые, специалисты в разных областях гуманитарной науки: фольклористы В. М. Гацак, Н. В. Емельянов, Х. Г. Короглы, Б. Н. Путилов, Ю. И. Смирнов, этнограф Н. А. Алексеев, этномузыковеды Э. Е. Алексеев, И. И. Земцовский. Главным редактором издания стал академик А. П. Деревянко, а А. Б. Соктоев и В. М. Гацак – его заместителями. Главная редколлегия серии обозначила цель проекта – издание выдающихся в художественном отношении фольклорных произведений народов Сибири и Дальнего Востока, определила принципы отбора, подачи и перевода текстов, правила их комментирования, акцентировала необходимость сочетания филологического, музыковедческого, этнографического подходов. Каждый том включает впервые публикуемые тексты, как из новейших записей, так и из архивных коллекций, привлекаются также источники, ставшие раритетными, ныне труднодоступными.

Филология

115

Каждая книга серии в то же время неповторима по своему наполнению и содержит некоторые новшества, продиктованные особенностями публикуемых фольклорных явлений. Тексты непременно должны подаваться в соответствии с их синкретической природой, максимально близко оригиналу – комплексно. Иными словами, фольклорное произведение в академической публикации должно предстать не только в виде вербального текста, но также в звуковом формате и, если оно поется, – в нотных записях. Лишь в таком случае обеспечивается достаточно полная картина для понимания и толкования каждого фольклорного образца. В 1983 г. сформировался коллектив сектора фольклора, в котором стала работать, в частности, одна из авторов статьи – Е. Н. Кузьмина, тогда еще молодой фольклорист из Бурятии, ныне – заведующая сектором фольклора народов Сибири Института филологии СО РАН, заместитель главного редактора серии. Уже в первые годы своей работы сектор стал научно-координационным центром подготовки проекта, где решались проблемы разного плана и уровня. Среди самых трудных оказалась проблема шрифта, пригодного для публикации текстов на более чем тридцати языках народов Сибири и Дальнего Востока. Такого шрифта тогда просто не было. Поэтому специально для серии были разработаны шрифтоносители с национальными знаками, и в первых томах стала использоваться дополненная ими гарнитура В. В. Лазурского. Постепенно функции сектора расширялись, квалификация сотрудников повышалась, накапливался опыт, и со временем редакторская подготовка томов стала осуществляться полностью в секторе, а члены главной редколлегии исполняют роли экспертов, определяя готовность тома к печати. Важнейшей проблемой в подготовке серии стало фоноприложение. Главная редколлегия решила сопровождать

Вестник БНЦ СО РАН

публикацию томов грампластинками со звучащими образцами фольклора, с голосами народных певцов и сказителей. Однако звукозаписи, имеющиеся в распоряжении составителей томов к началу работы над серией, были немногочисленны. В то время фольклористы обычно использовали архивные или собственные рукописные материалы. Аудиозаписи были не очень хорошего качества, зачастую они делались только для того, чтобы точнее расшифровать услышанные сказки или песни, и после расшифровки сама фонограмма стиралась, чтобы на эту же пленку можно было записать еще что-нибудь. Магнитофонные записи выполнялись на бытовой аппаратуре, были фрагментарны и не соответствовали техническим требованиям, предъявляемым к фонозаписям для грампластинок. Таким образом, чтобы воплотить идею комплексной публикации фольклора, нужны были новые записи. Для сбора новых материалов и получения технически качественных фонозаписей и фотоиллюстраций по инициативе А. Б. Соктоева были организованы комплексные экспедиции. В них работали фольклористы, лингвисты, этнографы, фотограф, этномузыковеды и звукорежиссер. С 1984 по 1991 г. под руководством А. Б. Соктоева было проведено 10 комплексных экспедиций: в Хакасскую автономную область, Тувинскую АССР, Горно-Алтайскую автономную область (1984), Бурятскую АССР, Иркутскую и Читинскую области (1984), Хабаровский и Приморский края (1985), Якутскую АССР (1986, 1987), Алтайский, Красноярский края и Иркутскую область (1988), Магаданскую область и Чукотский автономный округ (1989), Хакасскую автономную область (1990), Усть-Ордынский бурятский автономный округ (1990), на Камчатку (1991) [IV]. Экспедиционные отряды должны были зафиксировать с помощью современной техники живое звучание фольклора из уст лучших сказителей, певцов, знатоков народного поэтического и му-

Филология

116

зыкального творчества. Записи фольклора велись у всех коренных и переселенческих этносов Сибири и Дальнего Востока, от Урала до Камчатки, в течение десятков лет (с 1984 по 1991 г., в 1994 г., затем с 2000 г. по настоящее время). В них приняли участие помимо сотрудников сектора фольклора и составителей томов десятки сотрудников региональных институтов и учреждений культуры. Собранные в результате комплексных экспедиций материалы стали крупнейшей источниковой базой по фольклору не только для публикаций в серии «Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока», но и для исследований фольклора этнических культур региона в будущем. Организация комплексных экспедиций, предпринятая А. Б. Соктоевым, стала, по определению заместителя главного редактора серии В. М. Гацака, «выдающимся фольклористическим экспериментом современности» [5, c. 7]. Новые записи активно вовлекались в процесс подготовки томов. Большое количество аудиозаписей позволило существенно улучшить качество подготовки текстов, поднять уровень текстологической работы. До этого фольклористами зачастую допускалась очистка текстов от «лишних» слов, оговорок, диалектизмов и т. п., создание «улучшенного» текста, более «правильного» и «гладкого». Точная расшифровка текста памятника дала возможность отказаться от литературно-художественного перевода, создавая перевод адекватный, научно-фольклористический, точно передающий не только смысл, но и все нюансы текста [V]. Во время подготовки рукописи авторы-составители сталкивались со многими проблемами, которые необходимо было обсудить с опытными фольклористами. С этой целью, а также наверняка и с дальним прицелом А. Б. Соктоев инициировал проведение сектором фольклора регулярных школ-семинаров, участниками которых были составители томов, преимущественно из региональных институтов, и члены главной ред-

Вестник БНЦ СО РАН

коллегии. На семинарах авторы встречались с ответственными редакторами томов, с членами главной редколлегии. Во время этих встреч не только снимались вопросы, но и находились новые интересные решения, оттачивалась методика подготовки томов. Главная редколлегия на своих заседаниях обсуждала насущные вопросы издания – теоретические и практические, включая издательско-полиграфические. Ведущие фольклористы выступали на семинарах с докладами. Вся эта фольклористическая «кухня», по сути коллективный научно-творческий процесс, в котором вращались и маститые, и начинающие исследователи, изучающие разные культуры и традиции, без сомнения, стимулировала развитие научного потенциала фольклористики Сибири. Издание серии «Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока» – комплексной публикации устно-поэтических произведений в виде словесного текста, нотной записи, фонограммы, сопровождаемых комментариями историко-культурного, этнографического, хореологического, лингвистического характера, фотоиллюстрациями, исследовательскими статьями, словарями и указателями – стало мощнейшим информационным взрывом в сибиреведении и фольклористике. Известный американский ученый, профессор Университета Юго-Восточной Аляски Ричард Дауэнхауэр назвал серию наиболее впечатляющим из всех издательских гуманитарных проектов России XX в. [8] Первый том серии «Эвенкийские героические сказания» вышел в 1990 г. В трудные 1990-е, в период социальной и финансовой нестабильности, А. Б. Соктоев умел находить выход из самых сложных ситуаций. Он стал директором Института филологии СО РАН, который выделился из состава Объединенного института истории, филологии и философии СО АН СССР. К этому моменту Соктоев-руководитель уже сформировал коллектив сотрудников сектора фолькло-

Филология

117

ра – не только профессионалов, но и энтузиастов, готовых работать, невзирая на материальные трудности и общественные катаклизмы. Тома выходили несмотря ни на что. Некоторые книги, изданные в те годы, сейчас легко опознаются по нескольким слоям бумаги в одном томе – желтой и серой, разной плотности и т. п. В этот период комплексные экспедиции не проводились, они возобновились с 2000 г., уже после смерти А. Б. Соктоева. Масштабная и разнообразная деятельность большой команды по подготовке томов серии, возглавляемая и вдохновляемая А. Б. Соктоевым, включала: – проведение научно-практических школ-семинаров авторских коллективов и главной редколлегии; – привлечение к выполнению проекта не только сибирских фольклористов, но и лучших специалистов-гуманитариев всей страны; – организация комплексных экспедиций с участием фольклористов, лингвистов, музыковедов, этнографов, звуко-

Вестник БНЦ СО РАН

режиссера и фотокорреспондента – подготовила почву для создания и развития сибирской фольклористической школы. И в этом процессе очевиден большой личный вклад А. Б. Соктоева. Фундаментальный гуманитарный междисциплинарный проект, у истоков которого стоял А. Б. Соктоев, получил общественное и государственное признание. Группе фольклористов за разработку концепции серии и реализацию ее в 18 томах присуждена Государственная премия РФ 2001 г. в области науки и техники, Александру Бадмаевичу – посмертно. Главная редколлегия серии «Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока» в память о величайшем вкладе основателя серии в развитие сибирской фольклористики, исполняя его волю и желание, приняла решение помещать в каждом томе, начиная с очередного 19-го, опубликованного в 2000 г., надпись: «Серия основана членом-корреспондентом Российской академии наук А. Б. Соктоевым».

Примечания I�� . Об этапах создания и развития серии «Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока» см. также в работах Е. Н. Кузьминой [1; 2], С. П. Рожновой [5], Г. Е. Солдатовой [6]. II. Документы: постановление президиума Сибирского отделения АН СССР № 266 от 31 марта 1981 г. и решение бюро РИСО АН СССР от 21 октября 1981 г. «Об организации издания серии «Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока». III. Во всех документах она обозначена как «Редакционная коллегия серии». IV. О комплексных экспедициях и формировании архива сектора фольклора Института филологии СО РАН см. также публикации Г. Е. Солдатовой [6] и Е. Л. Тирон [7]. V�� . Принципы текстологической работы над фольклорными памятниками освещены в методической брошюре для авторов-составителей томов [4]. Литература 1. Кузьмина Е. Н. Серия «Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока» – гуманитарный проект III тысячелетия // Поиски и открытия: роль научно-исследовательских институтов в становлении гуманитарного знания. – Казань: ИЯЛИ, 2015. – С. 168–172. 2. Кузьмина Е. Н. Шаги сибирской серии // Филологические чтения памяти А. Б. Соктоева: сб. статей. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2010. – С. 25–31. 3. Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока. Аннотированный каталог опубликованных томов 1990–2008 гг. / Е. Н. Кузьмина, С. П. Рожнова, Ю. В. Лиморенко, А. А. Гриневич, О. В. Федюкова, Е. И. Исмагилова. – Новосибирск: Наука, 2010. – 62 с.

Филология

118

Вестник БНЦ СО РАН

Принципы и порядок подготовки томов серии «Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока» / Н. А. Алексеев (отв. ред.), В. М. Гацак, Е. Н. Кузьмина, С. П. Рожнова, Г. Е. Солдатова. – Новосибирск, 2003. – 20 с.
Рожнова С. П. Александр Бадмаевич Соктоев: феномен научного лидера // Филологические чтения памяти А. Б. Соктоева: сб. статей. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2010. – С. 3–13.
Солдатова Г. Е. Этномузыковедение в серии «Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока»: историографический аспект // Сибирский филологический журнал. –
– № 2. – С. 29–39.
Тирон Е. Л. О задачах сектора фольклора народов Сибири Института филологии СО РАН // мат-лы науч.-теорет. конф. «Музыкальная жизнь города как художественная и социальная проблема». – Новосибирск: Наука, 2011. – С. 114–119.
Dauenhauer Richard. Памятники�� фольклора�� народов�� Сибири�� и�� Дальнего�� Востока�� [Folklore Monuments of the Peoples of Siberia and the Far East. Edited by A. P. Derevianko, V. M. Gatsak, and A. B. Soktoev. – Novosibirsk: Nauka.]. – Novosibirsk: Nauka. // Canadian-American Slavic Studies. – 1996. – Vol. 30. Issue 1. – P. 81–88.

Буддология

119

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 294.3 ББК 86.35

Л. Е. Янгутов СЮАНЬСЮЭ, ЛЮЦЗЯЦИЦЗУН И СОЧИНЕНИЕ СЭН ЧЖАО «ЧЖАО ЛУНЬ». Ч. 2. ЛЮЦЗЯЦИЦЗУН И СОЧИНЕНИЕ СЭН ЧЖАО «ЧЖАО ЛУНЬ»* Продолжение статьи, опубликованной в предыдущем номере. Рассматривается учение люцзяцицзун (шесть школ, семь направлений), в котором нашли отражение первые попытки китайцев постижения проблемы пустоты, а также сочинения Сэн Чжао, объединенные под названием «Чжао лунь», в которых дается оценка шести школ и семи направлений. Ключевые слова: форма, пустота, корень, праджня, сознание, люцзяцицзун, даосизм.

L. E. Yangutov XUANXUE, LIUJIAQIZONG AND SEN ZHAO’S ESSAY “ZHAO LUN”. PART 2. LIUJIAQIZONG AND SEN ZHAO’S ESSAY “ZHAO LUN” This paper continues the article published in the previous issue. It considers the Liujiaqizong teaching (six schools, seven directions), which reflects the first attempts of the Chinese to understand the problem of emptiness and essays by Sen Zhao united under the title “Zhao lun”, which assesses six schools and seven directions. Keywords: form, emptiness, root, prajna, consciousness, Liujiaqizong, Taoism.

Д

еление этих течений на шесть школ и семь направлений (люцзяцицзун) предложил буддийский монах Тань Цзи, живший в период династии Сун (420–479) эпохи Южных и Северных царств. Об этом он написал в своем сочинении «Лю цзя ци цзун лунь» («О шести школах и семи направлениях»). Труд был утерян, но сохранились ссылки на него в сочинении «Сюй фа лунь» («Дополнение к учению о дхармах») буддийского монаха Бао Чана эпохи Лян (502–557) Южных и Северных Царств и в сочинении «Чжао лунь шу» («Коммен тарии к сочинениям Сэн Чжао») монаха Юань Каня эпохи Тан. В последнем говорится: «Лянский монах Бао Чан создал произведение “Дополнение к учению о

дхармах” в 160 цзюанях, монах Тань Цзи из сунского монастыря Чжуан Янь создал трактат “О шести школах и семи направлениях”». В обоих пишется о шести школах, которые делятся на семь направ лений. Первое направление – бэнь у цзун (отсутствие корня), второе – бэнь у и цзун (различение отсутствия корня), третье – цзи сы цзун (акцентирование на внешних явлениях), четвертое – ши хань цзун (содержание сознания), пятое – хунь хуа цзун (иллюзорные превращения), шестое – синь у цзун (отсутствие сознания), седьмое – юань хуй цзун (возникновение через причинность). Изначально их было шесть, однако первая разделилась на два: «отсутствие корня» и «различение отсутствия корня» [14, c. 217].

Янгутов Леонид Евгафович – доктор философских наук, профессор, заведующий отделом философии, культурологии и религиоведения Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: yanguta@ mail.ru. * Из монографии Л. Е. Янгутова. Традиции Праджняпарамиты в Китае. Глава 2: «Становление Праджняпарамиты в Китае». – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2007. – С. 60–94.

Буддология

120

Попытки адекватного толкования идей Праджняпарамиты осуществлялись адептами шести школ и семи направлений сквозь призму традиционных взглядов и представлений, а также в русле современной им идеологической и философско-мировоззренческой ситуации, о которой говорилось выше. Шесть школ и семь направлений по сути своей представляли окольный путь постижения праджни, использующий принципы и понятия сюаньсюэ для облегчения понимания ее концепции пустоты. При этом понятия сюаньсюэ, как было уже отмечено, использовались не только в качестве эквивалентов буддийских, но и в их собственном значении, которое включалось в контекст Праджняпарамиты, отчего ее учению о пустоте придавались специфические оттенки онтологии сюаньсюэ. Наиболее ярко эти оттенки проявились в концепции двух первых направлений – бэнь у цзун (отсутствие корня) и бэнь у и цзун (различение отсутствия корня). Термин «бэнь у» (отсутствие кор ня) в первоначальный период распространения буддизма в Китае был очень популярным у переводчиков буддийской литературы. Он рассматривался и как другое название праджни, и как эквива лент понятию «истинная таковость», и как характеристика природы дхарм. С периода Вэй и Цзин термином «бэнь у» стали переводить понятие пустоты. В этом значении он использовался и в кон цепциях двух направлений школы бэнь у [9, . 170, 171]. В обоих �� c�� направлениях утверждалось, что корень (бэнь), составляющий изначальную природу сущего (ю), отсутствует (у). Отсутствие изначальной природы отождествлялось ими с пустотой. Их мнения расходились в обос новании самой сути отсутствия корня. Первое направление – бэнь у цзун возглавил, как уже говорилось, Дао Ань. Он обратил внимание на утверждение Ван Би о том, что «корень», являющийся началом «наличия», формируется из «отсутствия», выдвинул его в качестве

Вестник БНЦ СО РАН

своего главного аргумента. Но при этом Дао Ань делает акцент не на соотношениях «отсутствия» и «наличия», как это было представлено в учении Ван Би, а на сути «отсутствия», которое он рассматривает в праджняпарамитском контексте. Согласно его логике, если «корень» формируется из «отсутствия» (и у вэй бэнь), а отсутствие предшествует проявленному множеству всего наличия, тогда изначальная природа всех дхарм должна быть пустой [14, с. 224]. Отсутствие здесь отождествлялось с пустотой. Для Дао Аня важно было понять через категорию «отсутствия» природу пустоты, которая в конечном итоге понималась как отрицание проявленных характеристик «наличия». Проявленные характеристики «наличия» отрицались как не имеющие своей собственной природы – «корня». Иначе говоря, пустота как «отсутствие корня» рассматривается как пустота (отсутствие) изначальной природы всех дхарм. Пустота изначальной природы всех дхарм – как пустота (отсутствие) самих дхарм (внешних явлений). Поэтому через пустоту изначальной природы дхарм постигается пустота самих дхарм. Лидеры другого направления – бэнь у и цзун – Чжуфашэнь и Чжуфатай, как и Дао Ань, придерживались мнения о том, что изначальная природа вещей пуста, но, в отличие от него, не были последовательными в отрицаниях проявленных характеристик «наличия». Свое внимание они заострили на положении о том, что «наличие» рождается в «отсутствии», а потому допускали возможность того, что в пустоте может родиться множество различия. Основатель школы саньлунь Цзи Цзан (549–632), сопоставляя эти два направления, писал: «Дао Ань смысл корня отсутствия видел в том, что отсутствие предшествует множеству проявлений, пустота является началом внешних видов, а учитель дхармы Шэнь (Чжуфашэнь. – Л. Я.), объясняя отсутствие корня, утверждал, что нет дхарм формы (явлений), «наличие» прежде пребывало

Буддология

121

в «отсутствии», поэтому из «отсутствия возникает «наличие» [14, с. 223]. Идеологи направления синь у цзун (отсутствие сознания), основателем которого был Чжиминьду, понятие пустоты связывали с отрицанием сознания как реально сущего, а потому выдвинули концепцию отсутствия сознания. Согласно их воззрениям, под «пустотой» необходимо понимать отсутствие сознания (синь у). Сознание в этом контексте рассматривалось как нереальное, не имеющее постоянной основы, а потому нереальными объявлялись духовные проявления, составляющие содержание сознания. Сконцентрировавшись на отрицании сознания и его проявлений, Чжиминьду упустил из сферы своего внимания проблему пустоты внешних явлений, на которой настаивал Дао Ань, поэтому его учение подразумевало, что внешние явления обладают реальным существованием. Этот аспект учения Чжиминьду вызывал резкие возражения со стороны Дао Аня и других представителей течений люцзяцицзун. В противовес концепции «отсутствия сознания», направление цзи сы цзун (акцентирование на внешних явлениях), возглавляемое Чжи Даолинем, делало акцент на пустоте внешних явлений. Они считали, что формы/явления (сэ) не тождественны собственной природе. Формы/явления не имеют самости (цзы), не обладают природой собственного существования и, хотя имеют внешний вид, тем не менее пусты. Через пустоту формы/явления постигается истинная природа. Здесь Чжи Даолинь расходится во взглядах не только с Чжиминьду, но и с Дао Анем. Дао Ань полагал, что через отсутствие корня, а не через отсутствие внешнего вида постигается природа дхарм. Говоря об отсутствии корня, Дао Ань отрицал изначальную природу дхарм, считая, что через постижение пустоты изначальной природы постигаем пустоту дхарм. Или, как утверждает он сам, «опираясь на истинную таковость, постигаем природу дхарм», в то время как Чжи Даолинь считал, что, наоборот,

Вестник БНЦ СО РАН

«через дхармы постигаем сокровенное» [Там же, с. 242, 243]. Противоположность позиций Дао Аня и Чжи Даолиня отразила противоположность позиций Ван Би и Го Сяна. Если первый, исходя из принципа «гуй у» (ценить отсутствие), акцентировал внимание на отсутствии как субстанциональной основе сущего, то второй, делая упор на наличие «чун ю», придавал решающее значение отдельным вещам как имеющим собственную природу, тождественную ей самой. Позиция Дао Аня, соответствующая позиции Ван Би, в праджняпарамитской интерпретации приобретала смысл «делать упор на пустоту изначальной природы дхарм», а Чжи Даолиня – соответствующая принципам Го Сяна – имела смысл «делать упор на пустоту внешних явлений /форм». Принцип акцентирования на одном через игнорирование другого лег в основу другой оппозиции – направления синь у цзун (отсутствие сознания), направлений ши хань цзун (содержание сознания) и хунь хуа цзун (иллюзорные превращения). Их мнения расходились во взглядах на природу сознания. В отличие от синь у цзун, адепты ши хань цзун и хунь хуа цзун настаивали на реальности сознания как духовной субстанции. Направление ши хань цзун (содержания сознания), представленное Юйфакаем, отрицало воспринимаемые сознанием явления внешнего мира, т. е. содержание того, что воспринимало сознание. Для обозначения сознания Юйфакай использует не иероглиф «синь», как это делал Чжиминьду, а иероглиф «ши». Дело в том, что в буддийских текстах понятие сознания передавалось такими терминами, как «читта», «виджняна» и «манас». По словам О. О. Розенберга, «различные названия элемента сознания – читта, манас, виджняна – выражают только различные тонкости анализа: читта – единая форма сознания, виджняна – то же сознание, но рассмотренное с точки зрения его содержания, манас – содержание предыдущего момента» [8, с. 153].

Буддология

122

В китайских переводах «читта» соответствовала иероглифу «синь», «виджняна» – иероглифу «ши», «манас» – иероглифу «и». Очевидно, ко времени деятельности шести школ и семи направлений указанные выше эквиваленты были уже выработаны и Юйфакай использовал иероглиф «ши» для обозначения конкретного содержания сознания. Излагая позицию Юйфакая, Цзи Цзан приводит следующую аналогию: «Три сферы – это пристанище длинной ночи. Сознание видит глубокий сон. Все то, что оно видит во сне, кажется реальным. Затем происходит пробуждение, длинная ночь заменяется рассветом. Заблуждения сознания (ши) исчезают, все три сферы оказываются пустотой. В это время нет ничего, из чего бы что-то рождалось, нет ничего, из чего бы что-то не рождалось» [14, с. 238]. Иллюзия реальности внешнего мира составляет здесь содержание сознания. Иллюзия подобна сновидению, это она, а не само сознание, по сути, и является пустотой. А поскольку иллюзия составляет содержание сознания (ши), постольку пустотой объявляется содержание сознания (ши), включающее в себя иллюзию внешних проявлений, а само сознание (синь) рассматривается обладающей реальностью духовной субстанцией. Ведь когда человек просыпается, с исчезновением его снов не исчезает само сознание, видевшее эти сны. Пробуждение от сна ассоциируется с просветленностью сознания. В просветленном сознании нет места ни рождению, ни не-рождению. Дао И – глава направления хунь хуа цзун (иллюзорных превращений) усилил аргументацию реальности духовной субстанции. По свидетельству Ань Чэна, монах Дао И считал, что «все дхармы подобны иллюзорным превращениям (хунь хуа). А поскольку они подобны иллюзорным превращениям, постольку составляют условную истину. Дух сознания (духовная субстанция сознания) подобен истинному существованию, не является пустотой. Это абсолютная истина. Если

Вестник БНЦ СО РАН

дух (духовная субстанция) будет тождественным пустоте, то каким образом можно осуществлять учение? Кто будет совершенствовать Дао? Каждый может стать святым (достичь состояния Будды), поэтому знаем, что дух (духовная субстанция) не является пустотой» [Там же]. Идея неуничтожимости духа стала одной из наиболее обсуждаемых тем в китайском буддизме. Причиной для ожесточенных споров вокруг этой проблемы стала буддийская идея о перерождении, понимаемая не как переселение души, поскольку буддизм отрицал ее наличие, а комбинация дхарм, обусловленная кармическим воздаянием. Китайцам трудно было понять эту идею, поэтому многие последователи буддизма полагали, что в основе всех перерождений лежит неуничтожимая духовная субстанция, представления о которой своими истоками восходят к глубокой древности. Согласно воззрениям китайцев, восходящим к эпохе Чжоу, каждая личность включает в себя семь «земных» душ (по) и три небесные души (хунь). Основу иероглифического изображения «по» и «хунь» составляет графический элемент «гуй», основные значения которого – «душа умершего», «умерший», «принадлежащий умершему», «душа предка», «дух», «местное, низшее божество», например шан гуй – «дух горы», шуй гуй – «дух реки». В иероглифическом изображении «по» элемент «гуй» сочетается с графемой «бай», которая помимо своего основного значения «белый» олицетворяет знак траура. Значение ритуального цвета траура графемы «бай» восходит к иньскому периоду. В иероглифе «хунь» элемент «гуй» сочетается с «юнь», древние значения которого – «говорить», «гласить». Сочетание иероглифов «юй» (дождь) и «юнь» составляет иероглиф «облако». Как полагали древние китайцы, земные души «по» возникают при зачатии ребенка, уходят в землю вместе с умершим телом и превращаются в нечистую силу – гуй. Небесные души «хунь» появляются при рождении ребенка, а после смерти

Буддология

123

превращаются в духов «шэнь». Основные значения шэнь – это добрый дух, святой, душа. По словам О. Городецкой, «в целом семантика по и хунь, степень их принадлежности конкретному индивидууму довольно расплывчаты. Целью чжоусских погребальных действий было, во-первых, уничтожение вредоносности гуй, а во-вторых, объединение трех шэнь в единую духовную субстанцию рода – лин, которому живые потомки затем приносили поминальные жертвы и который воплощался в табличке с посмертным именем почивших предков. В отличие от хунь и по, лин принадлежал мертвому» [3, с. 135]. «Лин» – это та самая конкретная духовная субстанция, которой поклоняются и которой приносят жертвы. В отличие от «лин», «шэнь» само по себе не имеет субстанциональной основы, способной иметь конкретное имя. Свое имя и субстанциональную основу «шэнь» получают в «лин». В памятнике «Чжоу шу» (Чжоусские писания), составленном в IV–III вв. до н. э., говорится: «То, что люди не могут именовать, называется “шэнь”. В смерти письменно завершенный называется лин. Среди хаоса остающийся неущербным называется лин. В пределе знающих бесов и духов называется лин. Без движения создающий имя называется лин. Питающий пристрастие к жертвоприношениям бесам и духам называется лин» [Там же]. Интересно, что иероглифическое изображение «лин» связано с шаманским ритуалом. Оно состоит из трех частей: в самом низу расположен графический элемент «шаманка», имеющий также значение «танцовщицашаманка» (у), в середине три рта «коу», на самом верху «дождь» (юй). Идеографический смысл иероглифа, очевидно, таков: шаманка в своем ритуальном танце и заклинаниях (три рта) вызывает дождь. Заклинание дождя – это одна из самых главных ритуальных функций шаманов. Очевидно, этим подчеркивается функциональная значимость лин как духовной субстанции умершего – быть объ-

Вестник БНЦ СО РАН

ектом ритуального поминовения и жертвоприношения [Там же, с. 136]. Характерный пример такого понимания духа был изложен в сочинении Моу-цзы «Ли хо лунь» («Трактат о разрешении сомнений»), созданном, как уже отмечалось, на самом раннем этапе распространения буддизма. В трактате оппонент буддизма уверяет: «Путь Будды утверждает, что человек после смерти вновь рождается, а я не верю в правдивость этих утверждений». В ответ на это апологет буддизма приводит в пример один из похоронных ритуалов китайцев, согласно которому нужно было выкрикивать имя умершего, чтобы его душа вернулась назад, после чего он задает вопрос: «Если (человек) умер, то кого же в данном случае зовут?» Оппонент отвечает: «Зовут его дух». Тогда Моу-цзы вновь спрашивает: «Если дух возвращается, то (человек) оживает, а если дух не возвращается, то куда он девается?», на что оппонент отвечает: «Превращается в душу умершего (в дьявола)». Тогда Моуцзы делает заключение: «Это действительно так, в то время, когда тело умершего гниет, дух не уничтожается. Тело подобно корням и листьям пяти злаков. Корни и листья вырастают, затем с необходимостью погибают, а семена неужели могут исчезнуть?» [6, л. 5а–5б]. Дао И, несомненно, находился под влиянием подобной интерпретации теории перерождения, поскольку она была весьма характерной для раннего периода истории буддизма в Китае. Об устойчивости подобных взглядов в этот период говорят и отмеченные ранее аргументы против буддизма конфуцианских чиновников Цай Мо, Хэ Чэнтяня и Фань Чжэня. И, наконец, седьмое направление юань хуй цзун (возникновение через причинность), которое представлял Юйдасу, идею пустоты обосновывало посредством буддийской концепции причинности. Пустота здесь отождествлялась с отсутствием. Ань Чэн об этом пишет следующее: «Седьмой Юйдасу сочинил трактат “О двух истинах возникновения

Буддология

124

через причинность”. В нем говорится: поскольку возникло через причинность, постольку существует (ю) – это условная истина. Поскольку [причина] разрушается, постольку отсутствует (у) – это абсолютная истина. Это подобно тому, что, соединив камни и дерево, строим дом. Но дом не имеет изначальной сущности. Поэтому существование (ю) – это только имя (мин), а отсутствие (у) – это реальность» [5, с. 238]. Шесть школ и семь направлений, таким образом, представляли собой различные аспекты понимания центральной идеи Праджняпарамиты о пустоте. Новая для китайского менталитета религиозная идея о пустоте осознавалась через призму традиционного мышления. Такому осознанию во многом способствовал выработанный монахом Чжу Фая метод «гэ и». Этот метод был создан благодаря использованию идей и понятий учения сюаньсюэ в постижении праджняпарамитских идей представителями шести школ и семи направлений. Метод «гэ и», повторяем, – это метод понимания буддийских текстов через традиционные китайские идеи. Это метод сознательного поиска схожих черт между буддийскими и китайскими учениями, использование традиционных терминов и понятий для перевода буддийских. Но это не механическое использование китайской терминологии, а целенаправленный поиск эквивалентов буддийским понятиям, идеям и выработка определенных стандартов применения этих эквивалентов при передаче содержания буддийских текстов. Такой метод постижения облегчал понимание буддийских текстов, но не давал точного представления о них, не раскрывал их глубинной сути. «Шесть школ и семь направлений» явились важной вехой в постижении истинной сути праджняпарамитского учения и его окончательном становлении в Китае. Их адепты не только постигали суть Праджняпарамиты, но и совершенствовали язык, понятийный аппарат, способный наиболее адекватно передать смысл буддийских текстов.

Вестник БНЦ СО РАН

Становление Праджняпарамиты способствовало привлечению внимания китайцев к Абхидхарме, поскольку Праджняпарамита никогда не противостояла Абхидхарме, а составляла с ней неразрывную связь. Эта связь вытекала из буддийской теории «двух истин о параматхасатье (абсолютной истине) и самвритисатье (условной истине), рассматривающей их как неразрывное единство. Праджняпарамита, отрицающая всякую вербальность, соответствовала уровню параматхасатьи, а рациональное описание потока сознания, представленного Абхидхармой, отражало уровень самвритисатьи. Понятия, суждения и выводы Абхидхармы, в свою очередь, широко использовались в праджняпарамитском учении как дополнительное средство постижения Праджни. Уже в процессе перевода праджняпарамитской литературы переводчики выделяли в ней устойчивые количественные сочетания буддийских терминов, отличающихся от терминов, переведенных методом гэ и. Это понятия «у инь» (пять скандх), «ши эр жу» (двенадцать аятан), «у гэнь» (пять индрий), «у ли» (пять вишайя) и другие, принадлежащие абхидхармической традиции. Они получили название «ши шу» [10, с. 168]. В текстах Праджняпарамиты понятия «ши шу» использовались для обоснования пустоты внешнего мира. Поэтому не случайно Дао Ань, как уже отмечалось, будучи адептом Праджняпарамиты, был инициатором новых переводов абхидхармической литературы. Дальнейшее постижение праджняпарамитского учения связано с переводческой школой Кумарадживы. Ее значимость в становлении праджняпарамитской традиции в Китае определяется не только совершенствованием метода переводов праджняпарамитских сутр на китайский язык, но и в их творческом осмыслении, выразившемся в комментариях к ним. Среди большого количество учеников и помощников Кумарадживы были и наиболее талантливые, чьи имена вошли в историю распространения буддизма в

Буддология

125

Китае, – это Сэн Жуй, Чжао и Дао Шэн. Сведения о Сэн Жуе встречаются в «Гао сэн чжуань» (Жизнеописание высоких монахов), «Лян гао сэн чжуань» (Жизнеописание высоких монахов эпохи Лян), в сочинении Цзи Цзана «Чжун гуань лунь чжу» (Комментарии к шастре срединности). Сэн Жуй был наиболее близким учеником Кумарадживы, выполнял обязанности секретаря, пропагандировал сутры, переведенные учителем. Он придавал большое значение и практике медитации. Свою известность Сэн Жуй приобрел не столько как переводчик буддийской литературы, сколько как редактор переводов и комментатор. Комментарии в школе Кумарадживы писались не только к сутрам, но и к шастрам. Напомним, что в период деятельности переводческой школы Кумарадживы с санскрита на китайский язык стали переводиться и шастры. Сэн Жуй, как и его учитель, был приверженцем учения мадхьямиков, поэтому среди его комментариев, написанных, главным образом, в виде предисловий, есть и комментарии к переводам шастр Нагарджуны: «Шиэр мэнь лунь» (Шастра двенадцати врат), «Чжун лунь» (Шастра срединности), «Да чжи ду лунь» (Праджняпарамита шастра). Сэн Жуй не мог не обратить внимание на попытки объяснения сути Праджняпарамиты, представленные в концепциях шести школ и семи направлений. Он выделил из них шесть течений, назвав их шестью школами (цзя), не упоминая при этом о семи направлениях (цзун). Напомним, что деление этих течений на шесть школ и семь направлений (люцзяцицзун) предложил буддийский монах Тань Цзи, живший в период династии Сун (420– 479) эпохи Южных и Северных царств. Наибольшую известность как комментатор и просветитель идей Праджняпарамиты приобрел Сэн Чжао. Его перу принадлежат сочинения «Цзун бэнь и» (Смысл основ (учения) школы), «У чжэнь кун лунь» (О неистинности пустоты), «Баньжо у чжи лунь» (Праджня не имеет знания), «У бу цянь лунь» (О неиз-

Вестник БНЦ СО РАН

менности вещей), «Непань у мин лунь» (О безымянности Нирваны), которые были объединены под общим названием «Чжао лунь». Сэн Чжао принадлежит также комментарий к «Вималакиртисутре», имеющий название «Вэймоцзе цзин чжу». Сочинения Сэн Чжао приобрели большую известность и популярность среди приверженцев буддизма, стали ярким отражением философского мироощущения буддистов эпохи Восточная Цзинь. Характерной особенностью сочинений Сэн Чжао явилось то, что они не представляли собой строгий комментарий к той или иной сутре. Эти сочинения явились в большей степени самостоятельным творчеством, в котором отразились попытки популярного изложения истин Праджняпарамиты, в первую очередь концепции пустоты, с позиций традиционного даосского мировосприятия. Однако в сочинении Сэн Чжао использование даосских параметров в истолковании буддийских истин отличается от использования этих параметров в концептуальных разработках адептов шести школ и семи направлений. У Сэн Чжао мы обнаруживаем более творческий подход к учению даосизма, осознанные заимствования ряда его положений, попытки более доходчивого изложения сути праджняпарамитского учения по аналогии с учением даосизма. Сэн Чжао (светское имя Чжан) родился в 348 г., в период Восточной Цзинь, в окрестностях Чанъаня. Родом был из бедной семьи, зарабатывал на пропитание перепиской книг, что способствовало приобщению к даосской философии, а позже к буддизму. Сочинения, написанные Сэн Чжао, получили высокую оценку его учителя Кумарадживы. Главная цель этих сочинений – пропаганда праджняпарамитского учения, разъяснение трудных для китайского восприятия его ключевых положений. Ко времени творческой деятельности Сэн Чжао сутры Праджняпарамиты уже имели более совершенные переводы, ее основные

Буддология

126

принципы, благодаря усиленным поискам, спорам и дискуссиям адептов шести школ и семи направлений, нашли всестороннюю разработку. Весьма важным был и тот факт, что Сэн Чжао уже имел возможность познакомиться с содержанием сочинений Нагарджуны и Арьядевы, в которых получили детальную и систематическую разработку философские и сотериологические положения Праджняпарамиты. Иными словами, китайцы получили возможность познакомиться с истинами Праджняпарамиты в том виде, в каком они были представлены в санскритских текстах. Перед буддийскими миссионерами встала задача донести эти истины до широких масс последователей буддизма. Сэн Чжао, взявший на себя ответственность решения этой задачи, не мог обойти молчанием предшествующие попытки объяснения праджняпарамитских истин, не высказать своего критического мнения относительно их. В сочинении «О неистинности пустоты» Сэн Чжао, как и Сэн Жуй, подвергнул анализу предыдущие представления о пустоте, но, в отличие от последнего, Сэн Чжао выделил три, назвав их школами (цзя), не упоминая, как и Сэн Жуй, о направлениях (цзун). Это школы синь у цзя (отсутствие сознания), цзи цзя (акцентирование на внешних проявлениях), бэнь у цзя (отсутствие корня). Сэн Чжао концентрирует свое внимание на понимании пустоты как отрицании корня, который олицетворяет пустоту изначальной природы дхарм, на отрицании сознания как реально сущего, а также на отрицании реальности внешних явлений, игнорируя отрицание реальности содержания сознания, иллюзорных превращений, а также обоснование пустоты через возникновение через причинность. Нельзя сказать, что Сэн Чжао не был знаком с последними тремя учениями, тем более его сотоварищ Сэн Жуй выделил шесть школ. В своем критическом анализе он выделил самые главные аспекты онтологического отрицания бытия как реально сущего – его изначальную при-

Вестник БНЦ СО РАН

роду, внешние явления и сознание, воспринимающее внешние явления. Остальные три школы не имели принципиального значения в плане отрицания тех или иных сторон бытия. Школы ши хань цзун и хунь хуа цзун выступили как оппозиции школе синь у цзун, школа юаньхуйцзун дополнила аргументацию школы бэнь у цзун. Поэтому свое внимание Сэн Чжао заострил на учении первых трех школ. Его критика учения этих трех школ – это критика попыток одностороннего решения проблемы пустоты. Сэн Чжао считал, что школа отсутствия корня концентрирует внимание на «отсутствии», полагая, что отсутствие тождественно пустоте, поэтому пустота, как и «отсутствие», лежит в основе всех вещей. Однако отсутствие существования не есть истинное «наличие». Иными словами, пустота существующих вещей не есть истинное существование вещей, а пустота пустоты не является истинной пустотой. Ошибочность учения о том, что «отсутствие», отождествляемое с пустотой, является основой всех вещей, и исходит, по его мнению, из неверного толкования содержания праджняпарамитских сутр о том, что «дхармы не существуют и не несуществуют» [14, т. 1, с. 223]. Ошибку школы синь у цзун (отсутствия сознания) Сэн Чжао видел в том, что она предполагает существование тьмы вещей, которая пребывает в «отсутствии». Это, он считает, является большой ошибкой, поскольку упускается из виду пустота вещей. Акцентируя внимание на отсутствии сознания, адепты допускают наличие «тьмы вещей». Здесь Сэн Чжао не был оригинальным. Подобное обвинение выдвигали и современники адептов школы синь у цзун [Там же, с. 235]. И, наконец, ошибкой учения школы цзи сэ цзун (акцентирование на внешних явлениях), по мнению Сэн Чжао, является упущение адептами этой школы того факта, что форма и пустота взаимосвязаны – и телесно/сущностно (ти), и функционально (юн). Они обладают взаимо-

Буддология

127

зависимым существованием. Это две стороны одного и того же. «Тьма вещей» имеет условное существование, их природа пуста. Неизменная пустота содержится в тьме вещей, имеющей условное существование. Чжи Даолинь – лидер школы цзи сэ цзун не достиг такого понимания. Хотя он и пытался соединить форму и пустоту, но не смог постичь их сущностную/телесную и функциональную взаимосвязь. В итоге пришел к выводу об отличии формы и пустоты «сы фу и кун». Сэн Чжао обвинил школу цзи сэ цзун в том, что она разрушила принцип условности существования формы. Природа проявления формы/вещей пуста, не истинна. Поэтому говорится, что данная форма должна стать формой. Изначальная природа формы/вещей пуста, является лишь условным существованием, поскольку существует благодаря причинности [14, т. 1, с. 246]. Обвинив предыдущие учения в крайности и категоричности, Сэн Чжао обращает внимание на то, что понятие пустоты не допускает крайности утверждения и крайности отрицания. Это демонстрируется им на примере единства абсолютной и условной истин. Сэн Чжао пишет: «В шастре «Да чжи ду лунь» [«Праджняпарамита-шастре»] говорится, что все дхармы обладают внешним видом, они не могут обладать внешним видом. В шастре «Чжун лунь» [«Шастра срединности»] говорится, что все дхармы пусты и не несуществуют». Это абсолютная истина. Тот, кто ищет суть не-существования и не не-существования, не говорит об абсолютной истине как об избавлении от тьмы вещей, затыкании ушей и закрытии глаз для того, чтобы наступило безмолвие и пустота». Ссылаясь на шастру «Да чжи ду лунь», Сэн Чжао спрашивает, обладают ли отличиями абсолютная истина и условная истина? И отвечает на этот вопрос: «Не обладают» [13]. Забегая вперед, отметим, что тема единства абсолютной и условной истин станет одной из самых главных тем школ китайского буддизма.

Вестник БНЦ СО РАН

Другой аспект абсолютной истины, согласно которому абсолютная истина не опирается на слова и знаки, ее постижение тождественно постижению Праджни, характеризовал Праджню как мудрость, не обладающую вербальными характеристиками. Этот аспект понимания Праджняпарамиты, перекликающийся с даосским утверждением о том, что «знающие не говорят, а говорящие не знают», и позднедаосским (сюань сюэ) о том, что слово рождено в мысли, но не отражает ее подлинную суть, составлял важнейшую часть учения Праджняпарамиты. Поэтому не удивительно, что Сэн Чжао уделил большое внимание этой проблеме. Он посвящает ей специальное сочинение под названием «Баньжо у чжи лунь» [«Праджня не обладает знаниями»]. Под знанием Сэн Чжао понимает дискурсивное знание. Поэтому, говоря о том, что Праджня не обладает знанием, он имел в виду то, что Праджня не относится к такому знанию, которое можно передать обычным путем, через слова, мысли и знаки. Праджня свободна от обыденного знания, от различных идей и понятий, но она является высшим знанием, когда речь идет о постижении реальной природы вещей. В этом смысле Праджня является абсолютным, полным, всеобъемлющим знанием – сарваджня. Таким образом, Праджня, с одной стороны – это не-знание, с другой стороны – это абсолютное, полное, всеобъемлющее знание. Чем же отличаются эти знания? Незнание характерно простым людям, оно свойственно думающему (дискурсивному) сознанию. Думающее сознание сковано идеями, понятиями, словами и знаками. Поскольку оно сковано, постольку и ограничено. Ограниченное сознание не может быть полным и всеобъемлющим. Совершенномудрый не обладает думающим сознанием. Поэтому его сознание не сковано словами, знаками, идеями и понятиями, а потому оно не ограничено. А поскольку не ограничено, постольку не имеет никаких границ, нет пределов. По-

Буддология

128

этому он может одновременно и полностью охватить все дхармы. Для простого человека на уровне его дискурсивного сознания всегда есть то, что ему известно. Но когда есть, что известно, тогда есть и то, что неизвестно. Сознанию совершенномудрого, свободного от дискурса, нет ничего, что известно, и нет ничего, что неизвестно. Сознание совершенномудрого – это сознание постигшего абсолютную истину. Сочинение Сэн Чжао «Баньжо у чжи лунь» по сути своей является сочинением, поясняющим содержание теории двух истин, а именно один из ее аспектов – представление о невербальном характере постижения Праджни, ставшем ключевым в учении школы чань. Следующий объект внимания Сэн Чжао – это иллюзорность внешнего мира. Сэн Чжао находился под большим влиянием сочинений Нагарджуны, которые переводились в творческой лаборатории Кумарадживы. Об этом свидетельствуют его частые ссылки на шастры «Да чжи ду лунь» и «Чжун лунь». Свое доказательство иллюзорности внешнего мира Сэн Чжао строит в русле аргументаций Нагарджуны, которые хорошо известны под названием «негативной диалектики». Эти доказательства Сэн Чжао отразил в сочинении «У бу цянь лунь» [«О неизменности вещей»)], в котором через обоснование неизменности вещей отрицает такие важнейшие характеристики внешнего мира, как движение и время. В сочинении «Непань у мин лунь» [«О безымянности Нирваны»] Сэн Чжао обращает внимание на традиционную для китайской философии проблему соотношения имен (кит. мин) и реалий (кит. ши). Проблема решается в буддийском контексте. И имена, и реалии в равной степени пусты, а потому не имеют отношения друг к другу. Подробные сведения о жизнедеятельности и творчестве Сэн Чжао отражены в диссертационном исследовании Е. Ж. Баяртуевой [2]. И, наконец, заканчивая изложение о деятельности учеников Кумарадживы, их роли в становлении буддийских, в т. ч. и

Вестник БНЦ СО РАН

праджняпарамитских, традиций в Китае, нельзя не упомянуть имя Дао Шэна. Дао Шэн (355–434) – шраман эпохи Цзинь, один из самых талантливых учеников Кумарадживы, известен, главным образом, как автор знаменитого тезиса о мгновенном достижении состояния Будды (кит. «дунь у чэн фо»). Этот тезис, несомненно, сыграл огромную роль в истории китайского буддизма, определил основные принципы становления его сотериологии, обусловившие, в свою очередь, главное направление развития философии его школ. Однако значение и роль Дао Шэна в становлении в Китае философских и сотериологических концепций буддизма не исчерпываются лишь этим тезисом. Дао Шэн (Чжу Даошэн) известен также и как Шэн Гун. Его мирское имя – Вэй, родился в Цзюй Лу (современная провинция Хэбэй). С детства Дао Шэн отличался способностями и смышленостью. Под влиянием известного в то время монаха Чжу Фатая (320– 387) ушел в монахи. В период правления Ань-ди (397–401) – императора династии Цзинь, прибыл в Лу Шань, где примкнул к школе Кумарадживы, получившей к тому времени широкую известность и популярность. До этого учился у прославленного Хуй Юаня. Дао Шэн сумел в школе Кумарадживы постигнуть глубинную суть учения Нагарджуны, обратив пристальное внимание на положение теории двух истин школы мадхьямиков, в котором утверждалось, что мысли, слова и знаки не отражают Истину, они так же пусты, как и весь феноменальный мир. Истина постигается непосредственно, целиком и полностью. Глубокие размышления на эту тему привели его к мысли о том, что состояние Будды достигается внезапно и мгновенно. Этот тезис стал краеугольным в дальнейшем развитии сотериологического учения буддизма на китайской почве. Кроме того, Дао Шэн выдвинул и другой немаловажный для сотериологической практики китайских буддистов тезис о невозможности воздаяния за добро (Шан бу шоу бао) [15. т. 2,

Буддология

129

с. 48]. В период деятельности Кумарадживы и его учеников основное внимание переводчиков и комментаторов буддийских текстов продолжало сосредоточиваться на праджняпарамитской литературе. Вместе с тем в Китай проникали и переводились отдельные главы других сутр. Ранее уже было сказано, что Чжи Чаню помимо сутр из праджняпарамитской серии принадлежат переводы сутр из «Ратнакуты» (кит. Бао цзи), «Автамсаки» (кит. Хуаянь), «Вайпулья» (кит. Фандэн). Привлекали внимание «Вималакирти-сутра» (Вэймо цзин), «Саддхармапундарика-сутра» (Фа хуа цзин), «Нирвана-сутра» (Непань цзин). Кумараджива перевел «Вималакирти-сутру» и «Саддхармапундарика-сутру». Дао Шэн был одним из тех, кто не только обратил внимание на эти сутры, но и попытался глубоко вникнуть в их сотериологическое содержание, в особенности в содержание «Саддхармапундарика-сутры» и «Нирвана-сутры». Он был одним из первых, кто попытался творчески соединить философию Праджняпарамиты с сотериологическими концепциями этих сутр. Помимо комментариев к сутрам Праджняпарамиты им были написаны комментарии к «Вималакирти», «Саддхармапундарике» и «Нирване». Особое значение он придавал «Нирвана-сутре». В начальный период творческой деятельности Дао Шэна еще не был известен ее полный текст. В Китай проникали лишь отдельные части, в которых утверждалось, что все сущее обладает природой Будды. Дао Шэн был одним из первых, кто проявил интерес к этому положению и стал его горячим сторонником. Он утверждал, что все люди, включая и тех, кто грешен и не верит Будде, обладают природой Будды. Это утверждение показалось для его современников слишком еретическим, и он был изгнан из монахов, выслан из столицы Восточной Цзинь – Цзянькана (совр. Нанкин). Однако впоследствии, когда большая часть текста «Нирвана-сутры» была переведена на китайский язык, Дао Шэн был реа-

Вестник БНЦ СО РАН

билитирован, вернулся в столицу, в монастырь Лу Шань, стал одним из самых авторитетных толкователей и проповедников «Нирвана-сутры». Ему принадлежат сочинения «Шан бу шоу бао» [«Добро не получает воздаяния»], «Дунь у чэн фо и» [«О смысле внезапного просветления»], «Эр ди и» [«О смысле двух истин»], «Фо син дан ю лунь» [«Природа Будды содержится в данный момент»], «Фа шэнь у сэ лунь» [«Тело дхармы не имеет формы»], «Фо у цзинту лунь» [«Будда не имеет чистой земли»] и др., которые, к сожалению, были утеряны [16, т. 2, с. 48–51]. В этих сочинениях, обрывки которых сохранились в произведениях более поздних буддистов, а также в сочинениях Сэн Чжао, Сэн Жуя и в творчестве самого Кумарадживы, были намечены основные принципы буддийской сотериологии и философии, которые определили дальнейшее направление их развития, обусловившее становление в Китае таких школ, как тяньтай, хуаянь и чань. И, наконец, в заключение главы необходимо отметить, что если усилия первых буддийских миссионеров, направленные на перевод буддийской литературы, поиски и разработки методов ее перевода, подготовили почву для переводческой деятельности Кумарадживы и его учеников, сумевших более точно отразить содержание буддийских канонов, в т. ч. и праджняпарамитских, а усилия адептов шести школ и семи направлений, направленные на толкование и поиски истинного смысла этих канонов, подготовили почву для учеников Кумарадживы, сумевших наиболее адекватно истолковать основные принципы Праджняпарамиты и махаянской сотериологии, то деятельность Кумарадживы и его учеников подготовила, в свою очередь, почву для творческого осмысления этих принципов, выразившегося в создании собственно китайских концепций в рамках праджняпарамитских традиций. Создание собственных концепций ознаменовало оформление в Китае собственных буддийских школ.

Буддология

130

Вестник БНЦ СО РАН

Литература 1. Дао дэ цзин // Чжуцзы цзичэн. Т. 3. – Пекин, 1956. 2. Баяртуева Е. Ж. Становление письменной традиции мадхьямики в Китае: автореф. дис. …канд. ист. наук. – Улан-Удэ, 2001. – 24 с. 3. Городецкая О. Дух и тело в погребальных традициях Древнего Китая // Проблемы Дальнего Востока. – 2005. – № 2. – С. 133–143. 4. Из истории китайской философии. Становление и основные направления (даосизм, буддизм, неоконфуцианство) / отв. ред. В. Г. Буров. – М.: Институт философии АН СССР. 1978. – 112 c. 5. Китайская философия: энциклопедический словарь. – М.: Мысль, 1994. – 652 с. 6. Моу-цзы. Ли хо лунь [О понимании и заблуждении] // Хунминцзи. Сыбубэй-яо. – Шанхай, 1936. 7. Петров А. А. Ван Би. 226–249 гг. Из истории китайской философии. М. – Л.: Изд-во АН СССР, 1936. –136 с. 8. Розенберг О. О. Труды по буддизму. – М.: Наука, 1991. – 296 с. 9. Тан Юнтун. Лисюэ, фосюэ, сюаньсюэ [Учение о ли, буддизм, сюаньсюэ]. – Пекин, 1991. 10. Тан Юнтун. Хань Вэй лян Цзинь Наньбэй чао фоцзяо ши [История буддизма в период Хань, Вэй, двух Цзинь, Северных и Южных царств]. Т. 1, 2. – Пекин, 1963. 11. Торчинов Е. А. Рационализм в раннесредневековой мысли Китая: философия сюань сюэ // Рационалистические традиции и современность. Китай. – М.: Восточная литература, 1993. – 207 с. 12. Торчинов Е. А. Даосизм. Опыт историко-религиоведческого описания. – СПб.: Андреев и сыновья, 1993. – 310 с. 13. Чжао лунь [Сочинения Сэн Чжао] // Да чжэн синь сю да цзан цзин. Цзин 1858, цзюань 45. 14. Чжунго фоцзяо чжэсюэ ши [История философии китайского буддизма] / ред. Жэнь Цзиюй. Т. 1, 2. – Пекин, 1981. 15. Чжунго фоцзяо байкэ цюаньшу [Энциклопедия китайского буддизма] Т. 2. // ред. Лай Юнхай. – Шанхай, 2000. 16. Чжунго фоцзяо [Китайский буддизм]. Т. 2. – Пекин, 1982.

УДК 1(031)+221 ББК 87.3м(5Кит)+86.3

Ч. Ц. Цыренов ПОНЯТИЙНЫЙ АППАРАТ РАННЕГО КИТАЙСКОГО БУДДИЙСКОГО СОЧИНЕНИЯ «СУТРА В 42 ЧЖАНАХ» На основе авторского перевода выполнен анализ понятийного аппарата «Сутры в 42 чжанах». Выявлены традиционные китайские и новые для раннесредневекового Китая метафоры, использованные в исследуемом сочинении. Ключевые слова: китайский буддизм, «Сутра в 42 чжанах», Восточная Хань (25– 220 гг. н. э.), понятийный аппарат.

Ch. Тs. Tsyrenov THE CONCEPTUAL SYSTEM OF THE EARLY CHINESE BUDDHIST WRITING “SUTRA IN 42 SECTIONS”

Буддология

131

Вестник БНЦ СО РАН

The author on the basis of the author's translation presents the analysis of the conceptual system of “Sutra in 42 sections” and identifies traditional Chinese metaphors and metaphors new for the early medieval China, used in the “Sutra in 42 sections”. Keywords: Chinese Buddhism, “Sutra in 42 Chang”, the Eastern Han (25 to 220 AD.), the conceptual system.

«С

утра в 42 чжанах» считается самым ранним китайским каноническим сочинением, в котором изложены догматы буддизма хинаяны по самосовершенствованию в миру и при уходе из мирской жизни, а также по совершению благодеяний и отказу от страстей. В настоящее время оно также является важной частью современного китайского и японского буддизма. До сих пор существуют различные мнения по вопросу об аутентичности и времени создания данного сочинения. В настоящее время большинство китайских и зарубежных ученых считают, что «Сутра в 42 чжанах» не является подделкой, но все же единодушного мнения на этот счет до сих пор нет. Данное сочинение было предметом исследования и переводов как в западной, так и в отечественной буддологической литературе [3; 4; 6]. На русский язык оно было переведено российским ученым-буддологом А. В. Чебуниным в 2009 г. [4], а английский перевод был выполнен западным буддологом Робертом Шарфом в 1996 г. [6]. «Сутра в 42 чжанах» состоит из одного цзюаня (свитка) и включает 42 коротких раздела. Самое раннее упоминание сохранилось в корейском буддийском каталоге «Лицзан» (13 в. н. э.), в китайском раннесредневековом каталоге «Чу саньцзан цзицзи» (6 в. н. э.) и в сочинении буддиста Моу-цзы (170–? гг.) под названием «Ли хо лунь» из китайской буддийской антологии начала V в. н. э. под названием «Хун мин цзи» [5]. В настоящее время известно о пяти версиях этого сочинения: 1. Версия «Лицзан» (丽藏), названная так по корейскому буддийскому ка-

талогу. Считается наиболее ранним текстом. 2. Версия «Сун Чжэньцзун чжу» (宋真宗注), досл. «Комментарии Чжэньцзуна [династии] Сун». Этот вариант имеет незначительные расхождения с версией «Лицзан». 3. Версия «Баолиньчуань» (宝林传), досл. «Наследие Драгоценного леса» – одно из собраний чаньских текстов династии Тан (618–907 гг. н. э.). В этом варианте встречаются явные вставки философских концепций школы Чань, отсутствующие в предыдущих вариантах [3, с. 26]. 4. Версия «Сун люхэта» (宋六和塔), досл. «Пагода Люхэта [династии] Сун», вырезанная на камне в 1159 г. Этот вариант почти полностью идентичен списку «Баолиньчуань». 5. Версия «Мин Ляотун бучжу Сун Шоусуй-чжу» (明了童补注宋守遂注) – «Дополнительный комментарий Мин Ляотуна на комментарий монаха Шоусуя династии Сун». Шоусуй (1072–1147 гг. н. э.) – южнокитайский буддийский монах эпохи Сун (960–1279 гг. н. э.). По вопросу об истинности «Сутры в 42 чжанах» есть 4 точки зрения. 1. По китайской буддийской традиции считается, что «Сутра в 42 чжанах» – это самое раннее переведенное с санскрита каноническое сочинение. 2. Историки считают, что «Сутра в 42 чжанах» подделана китайскими буддистами после династии Цзинь (265– 416 гг. н. э.). 3. Ученые-буддологи считают, что существует 2 варианта перевода «Сутры в 42 чжанах», ранний (ханьский) перевод

ЦЫРЕНОВ Чингис Цыбикдоржиевич – кандидат исторических наук, научный сотрудник отдела философии, культурологии и религиоведения ИМБТ СО РАН. E-mail: chts17@mail.ru.

Буддология

132

Вестник БНЦ СО РАН

уже утерян, а поздний вариант, дошедший до нашего времени, принадлежит кисти южнокитайского монаха эпохи Троецарствия по имени Чжи Цянь (III в. н. э.). 4. Более поздние историки буддизма считают, что нынешний вариант «Сутры в 42 чжанах» создан по мотивам перевода ханьского периода. Мы считаем, что наиболее близки к истине третья и четвертая версии, но окончательно решить этот вопрос сейчас не представляется возможным по объективным причинам. В данной статье мы не будем подробно рассматривать время создания и авторство «Сутры в 42 чжанах». Скажем лишь, что ее авторами-переводчиками считаются индийские монахи Кашьяпа Матанга и Чжу Фалань [1, c. 478, 479]. Здесь мы рассмотрим это сочинение как религиозно-философское и художественное произведение ранней китайской буддийской мысли, его понятийный аппарат и метафорические средства выражения важных категорий. Концепты «душа», «сознание» выражены в параграфах № 13 и 34. Концепт

«тело» упоминается параграфах 20, 21, 36 и 40. Особенно примечателен параграф № 36, в котором говорится о важности воплощения в теле мужчины, при этом он должен родиться в «срединной стране» и к тому же во время прихода Будды. Необходимо отметить, что выражение «срединная страна» в данном случае следует понимать не как традиционное китайское значение (срединное государство 中国), а как индобуддийское выражение, встречающееся в сочинении буддийского мыслителя и основателя школы йогочара по имени Асанга (IV в. н. э.) под названием «Уровни шраваков» («Шравака бхуми»):

Концепт «Душа, сознание» 13. Один монах-шрамана спросил Будду: «Какие нужны причины и условия, чтобы обрести знание о прошлой жизни, а также понять и постичь Учение?» Будда изрек: «Если очистить сознание и сосредоточить волю, то можно понять и постичь Учение. Это как протереть зеркало – если удалить пыль, становится ясно. Если прервать страсти и избавиться от желаний, то непременно обретешь знания о прошлой жизни». 34. Один монах-шрамана ночью декламировал сутру, проповеданную Буддой Кашьяпой. Его голос был грустный и напряженный, а интонация – упавшей, словно он собирался покинуть мир. Будда спросил у него: «Чем ты занимался прежде, в миру?» Шрамана ответил: «Я любил играть на цитре». Будда спросил: «Если струна слишком слабо натянута, что будет?» Шрамана ответил: «Она не будет звучать». «А что будет, если струна натянута слишком туго?» Шрамана ответил: «Звук будет слишком слабый». «А что будет, если найти золо-

Концепт «Тело» 20. Будда изрек: «Нужно знать, что наше тело состоит из четырех великих элементов. Каждый из них имеет свое имя, но все они не имеют собственную сущность. Если даже собственная сущность отсутствует, то все о стальное подобно миражу». 21. Будда изрек: «Человек, следуя за своими чувствами и страстями, стремится к известности и славе. Когда известность и слава приходят, тело уже сломлено. Человек стремится к вечной мирской славе, но не постигает Путь. Напрасно он прилагает усилия и труд! Это подобно воскурению благовония – хотя люди ощущают запах, а палочка становится пеплом. Огонь же, угрожающий телу, идет вслед за этим». 36. Будда изрек: «Даже если человек избежит плохих перерождений и обретет форму человеческого существования – это трудно. Даже если он обретет человеческое существование, трудно избежать рождения женщиной и родиться мужчиной. Даже если родился мужчиной, трудно иметь со-

не, ми,

Рождение человеком, в срединной страВ полноценном теле, Неотягощенность крайними злодеянияНаличие веры в достоверные объекты.

Термин «срединная страна» означает такое место, где распространено слово Дхармы и где есть, по крайней мере, четверо членов Сангхи [2, c. 372].

Буддология

133

Вестник БНЦ СО РАН

тую середину в натяжении струн?» Шрамана ответил: «Все ноты будут ровные». Будда промолвил: «Шрамана, который изучает Путь, также подобен этому. Если сознание уравновешено, то Путь можно обрести. Но если оно напряжено в постижении Пути, то напряжение утомляет тело. Если свое тело утомлено, то в мыслях появляется раздражение. Если в мыслях появляется раздражение, то осуществление Пути ухудшается. Если осуществление Пути ухудшается, то грехи неизбежно прибавляются. Но если сознание чисто и умиротворено, то Путь не потеряется».

вершенными шесть корней. Даже если имеешь совершенные шесть корней – трудно родиться в Срединной стране. Даже если родился в Китае – трудно родиться во время прихода Будды. Даже если родился во время прихода Будды – трудно встретить постигшего Путь. Даже если встретил постигшего Путь, трудно пробудить веру в сознании. Даже если в сознании пробудил веру, трудно направить сознание на просветление. Даже если направил сознание на просветление, трудно достичь состояния вне совершенствования и вне просветления». 1. Плохие сферы перерождения – это ад, животные и голодные духи. 2. Шесть чувств, обусловливающих восприятие, – зрение, слух, обоняние, вкус, осязание и сознание. 40. Будда изрек: «Монахи-шраманы, осуществляющие Путь, не должны уподобляться быкам, вращающим жернова. Хотя тело осуществляет Путь, но сознание Пути не осуществляет. Если сознание осуществляет Путь, то зачем стараться осуществлять Путь?»

Концепты «истинный путь» и «ложь» нашли свое отражение в параграфах № 13, 17, 39. Истинный путь буддийского учения в параграфе № 17 сравнивается с факелом, рассеивающим темноту в комнате, а в 39 – с медом, который сладок

как в середине, так и по краям. Концепт «ложь» и «страсть» раскрывается через образ пыли на зеркале (сознании, досл. синь – сердце), которое изначально было чистым и отражало все явления без искажений.

Концепт «Истина» 17. Будда изрек: «Человек, который постиг Путь, подобен тому, кто, держа факел, входит в темную комнату. Ее темнота сразу рассеивается, и остается только свет. Если познать Путь и увидеть истину, то омрачение сразу исчезнет, а просветление останется навечно». 39. Будда изрек: «Если человек изучает Путь Будды, то все, что Будда говорит, он во все это должен верить и всему этому должен следовать. Это подобно меду, который и в середине, и по краям – везде сладок. Мое Учение также подобно этому».

Концепт «Ложь» 13. Один монах-шрамана спросил Будду: «Какие нужны причины и условия, чтобы обрести знание о прошлой жизни, а также понять и постичь Учение?» Будда изрек: «Если очистить сознание и сосредоточить волю, то можно понять и постичь Учение. Это как протереть зеркало – если удалить пыль, становится ясно. Если прервать страсти и избавиться от желаний, то непременно обретешь знания о прошлой жизни».

Тема блага и зла нашла свое отражение в параграфах № 6 и 10. Так, в параграфе № 10 о благе говорится как об огне, который не исчерпывается при зажигании сотен тысяч других факелов для рассеивания тьмы и приготовления

пищи. Образ факела встречается также и в параграфе № 17. В 6 параграфе сказано о том, что нет необходимости осуждать злых людей, стремящихся помешать претворению добра.

Буддология

134

Вестник БНЦ СО РАН

Концепт «Благо» 10. Будда изрек: «Видя, как человек благоденствует Пути, и помогая ему в этом, наслаждаясь добром, обретаешь благодать, которая весьма велика». Один монах-шрамана спросил: «Можно ли исчерпать эту благодать?» Будда ответил: «Подобно одному факелу с огнем на несколько сотен тысяч человек, каждый из которых своим факелом приобретает огонь из этого факела, чтобы приготовить пищу и рассеять тьму. Поэтому все факелы будут подобны этому первому факелу. Благо от благоденствия Пути также подобно этому».

Концепт «Зло» 6. Будда изрек: «Когда злой человек услышит о добре и придет чтобы помешать этому, нужно остановить себя. Не нужно гневаться и осуждать его. Он пришел навредить, но вредит он только себе».

В параграфах № 15, 17, 19 приводятся высказывания Будды о просветлении. В них говорится о важной роли терпения и самонаблюдения. Образ факела встречается также и в параграфе № 10. Про-

цесс овладения буддийским учением и отбрасывания грязных мыслей сравнивается с долгим и трудным процессом ковки железа, в ходе которой устраняется грязь и окалина.

Концепт «Просветление» 15. Один монах-шрамана спросил Будду: «Что является могущественным? И что является самым просветленным?» Будда ответил: «Умение переносить унижения является могущественным, поскольку не содержит в сердце зла, но еще более увеличивает спокойствие и силу. Умеющий терпеть не имеет зла, поэтому неизбежно люди уважают его. Полное уничтожение загрязнения сознания и его чистота, незапятнанная и незагрязненная, является самым просветленным. С того времени, когда еще не было неба и земли, и вплоть до сегодняшнего дня, среди всего, что существует в десяти сторонах света, нет того, чего нельзя было бы увидеть, и нет того, чего нельзя было бы услышать, ибо это сознание обрело полную мудрость. Такое сознание можно назвать просветленным». 17. Будда изрек: «Человек, который постиг Путь, подобен тому, кто, держа факел, входит в темную комнату. Ее темнота сразу рассеивается, и остается только свет. Если познать Путь и увидеть истину, то омрачение сразу исчезнет, а просветление останется навечно». 19. Будда изрек: «Если созерцать Небо и Землю, то возникнет мысль о непостоянстве. Если созерцать мир, то также возникнет мысль о непостоянстве. Но если созерцать свое внутреннее ощущение души, то это и есть высшее просветление. Кто имеет подобные знания, тот быстро обретет Путь».

Концепт «Омрачения» 3. Будда изрек: «Тот, кто сбривает усы и волосы, становится шраманом и принимает законы буддийского учения, должен отбросить мирское богатство, довольствоваться подаянием, есть один раз в день и ночевать под деревом. Он должен быть осторожным, чтобы не перебрать лишнего, ибо то, что омрачает человека, это привязанности и страсти». 13. Один монах-шрамана спросил Будду: «Какие нужны причины и условия, чтобы обрести знание о прошлой жизни, а также понять и постичь Учение?» Будда ответил: «Если очистить сознание и сосредоточить волю, то можно понять и постичь Учение. Это как протереть зеркало – если удалить пыль, становится ясно. Если прервать страсти и избавиться от желаний, то непременно обретешь знания о прошлой жизни». 35. Будда изрек: «Подобно тому, как человек кует железо, отбрасывая грязь и окалину, и создавая вещь, и вещь эта становится прекрасной, так и человек, изучающий Путь, отбрасывает грязные мысли из сознания, и деяния его становятся чисты».

Буддология

135

Вестник БНЦ СО РАН

Тема добродетели и прегрешений упоминается в параграфах № 4, 5 и 8. В них говорится о 10 благих и неблагих

деяниях, а также о важности раскаяния в неблагих деяниях и их исправлении.

Концепт «Добродетель» 4. Будда изрек: «Живые существа считают десять деяний добрыми и десять деяний считают злыми. Какие это десять деяний? Это три деяния тела, четыре деяния речи и три деяния сознания. Три деяния тела – это убийство, воровство и прелюбодеяние. Четыре деяния речи – это двуязычие, ругань, ложь и лесть. Три деяния сознания – это зависть, гнев и сомнение (глупость). Таковы эти десять деяний, которые не ведут на путь мудрецов и называются десятью злыми действиями. Если прекратить эти злые деяния, то это будет называться десятью добрыми действиями». 8. Будда изрек: «Когда злой человек вредит добродетельному человеку, это как плевать в небо – плевок не достанет неба, но упадет обратно. Или как поднимать пыль против ветра – пыль не достанет другого, но осядет на самого себя. Добродетель нельзя уничтожить, а зло неизбежно уничтожит себя».

Концепт «Прегрешения» 4. Будда изрек: «Живые существа считают десять деяний добрыми и десять деяний считают злыми. Какие это десять деяний? Это три деяния тела, четыре деяния речи и три деяния сознания. Три деяния тела – это убийство, воровство и прелюбодеяние. Четыре деяния речи – это двуязычие, ругань, ложь и лесть. Три деяния сознания – это зависть, гнев и сомнение (глупость). Таковы эти десять деяний, которые не ведут на путь мудрецов и называются десятью злыми действиями. Если прекратить эти злые деяния, то это будет называться десятью добрыми действиями». 5. Будда изрек: «Если человек имеет множество прегрешений, но не раскаивается и на этом его сердце становится спокойным, то грехи поглощают его тело, так же как вода попадая в море, постепенно становится глубоким и широким океаном. Если человек имеет прегрешения, но осознал и понял свою неправоту, исправил зло на добрые деяния, то грехи его сами исчезнут, так же как пот во время болезни постепенно уменьшает ее».

Концепты «жизнь» и «смерть» упоминаются в параграфах № 12, 21 и 38. Необходимо отметить, что до прихода буддизма в Китай тема смерти была

очень слабо освещена в китайской письменной культуре. Очень примечательно сравнение длительности жизни с периодом между выдохом и вдохом.

Концепт «Жизнь» 38. Будда спросил одного монаха-шраману: «Из каких периодов состоит жизнь человека?» Он ответил: «Это период времени в несколько дней». Будда изрек: «Ты не понимаешь Учение». И еще спросил другого монаха-шраману: «Из каких периодов состоит жизнь человека?» Он ответил: «Это период времени между приемами пищи». Будда сказал: «И ты не понимаешь Учение». И он спросил третьего монаха-шраману: «Из каких периодов состоит жизнь человека?» Он ответил: «Это период времени между выдохом и вдохом». Будда изрек: «Прекрасно! Ты понимаешь Учение». 12. Будда изрек: « Человек имеет 20 затруднений: 1. Трудно бедному совершать пожертвования, 2. Трудно богатому следовать Пути, 3. Трудно отказаться от жизни и умирать».

Концепт «Смерть» 21. Будда изрек: «Человек, следуя за своими чувствами и страстями, стремится к известности и славе. Когда известность и слава приходят, тело уже сломлено. Человек стремится к вечной мирской славе, но не постигает Путь. Напрасно он усилия и труд проявляет! Это подобно воскурению благовония – хотя люди ощущают запах, благоухающая палочка становится пеплом. А огонь, угрожающий телу, идет вслед за этим». 12. Будда изрек: «Человек имеет 20 затруднений: 1. Трудно бедному совершать пожертвования, 2. Трудно богатому следовать Пути, 3. Трудно отказаться от жизни и умирать».

Буддология

136

Вестник БНЦ СО РАН

Тема богатства и бедности раскрыта в параграфах № 12, 22. В № 22 богатство метафорически обозначается через образ неразумного ребенка, стремящегося слизнуть языком сладкий мед с лезвия ножа. В № 12 в числе 20 затруднений

упоминается трудность, поставленная на второе место, а именно для богатого человека следовать Пути. Что касается бедности, то в том же 12 параграфе указывается, что бедному человеку трудно совершать пожертвования.

Концепт «Богатство» 12. Будда изрек: «Человек имеет 20 затруднений: 1. Трудно бедному совершать пожертвования, 2. Трудно богатому следовать Пути». 22. «Богатство и страсть притягивают человека, и человек не может отбросить их. Это подобно меду на острие ножа. Привлекательная еда, неспособная утолить голод. Ребенок слизывает этот мед, и в результате получает страдание от порезанного языка».

Концепт «Бедность» 12. Будда изрек: «Человек имеет 20 затруднений: 1. Трудно бедному совершать пожертвования; 2. Трудно богатому следовать Пути».

В данном фрагменте монах-шрамана в своем вопросе упоминает две фундаментальные категории буддийской философии, а именно термины «причина» (кит. инь, инд. хету) и «условие» (кит. юань, инд. пратьяя). Причины и условия – основные факторы, создающие карму. В буддийской литературе причину часто сравнивают с семенами растения, а

условия – с почвой, солнечным светом, влагой и т. д. Из ответа Будды на этот вопрос следует, что причина заключается в «очищении сознания (синь 心)», а условие – в «сосредоточении воли (чжи 志)». При одновременной реализации этих двух факторов, по мысли автора «Сутры в 42 чжанах», возможно постижение сути буддийского Учения.

Концепт «Причина» 13. Один монах-шрамана спросил Будду: «Какие нужны причины и условия, чтобы обрести знание о прошлой жизни, а также понять и постичь Учение?» Будда ответил: «Если очистить сознание и сосредоточить волю, то можно понять и постичь Учение. Это как протереть зеркало – если удалить пыль, становится ясно. Если прервать страсти и избавиться от желаний, то непременно обретешь знания о прошлой жизни».

Концепт «Следствие/результат» 7. Будда изрек: «Один человек услышал, что я придерживаюсь Пути и осуществляю великую благодетель. Тогда он пришел и стал ругать Будду. Но Будда молчал и не отвечал ему. Когда он остановился, [я] спросил его: “Если Вы приносите подарок кому-нибудь, а тот человек не принимает его, подарок возвращается к Вам?” Он ответил: “Возвращается”. Тогда Будда изрек: “Сегодня вы ругали меня, но я не принял это, поэтому Вы сами сохранили это зло, ибо оно вернулось к Вам, как эхо следует как отклик на возглас, как тень следует за формой, и никогда не избежать этого. Нужно быть осторожным, чтобы не совершать зло».

Все вышесказанное можно резюмировать следующим образом: во-первых, определено, что в китайском буддийском сочинении «Сутра в 42 чжанах» нашли свое отражение основные положения индийского буддизма хинаяны; во-вторых, установлено, что автор исследуемого сочинения использовал как традиционные

яркие китайские метафоры (возглас и эхо, форма и тень, зеркало), так и новые для раннесредневекового Китая (факел, мед на остром лезвии ножа, ароматическая палочка и т. д.); в-третьих, необходимо отметить, что «Сутра в 42 чжанах», будучи важным источником сведений о раннесредневековом китайском буддиз-

Буддология

137

ме, должна стать предметом дальнейших углубленных историко-текстологических

Вестник БНЦ СО РАН

и религиозно-философских исследований.

Статья написана при финансовой поддержке Российского научного фонда в рамках научно-исследовательского проекта «Буддизм в социально-политических и культурных процессах России, Внутренней и Восточной Азии: трансформации и перспективы», № 14-18-00444.

Литература 1. Кобзев А. И. Кашьяпа Матанга // Духовная культура Китая: энциклопедия. В 5 т. / гл. ред. М. Л.Титаренко; Ин-т Дальнего Востока. – М.: Восточная литература, 2006; Т. 2: Мифология. Религия / ред. М. Л. Титаренко, Б. Л. Рифтин, А. И. Кобзев, А. Е. Лукьянов, Д. Г. Главева, С. М. Аникеева. – М.: Восточная литература, 2007. – 869 с. – С. 478–479. 2. Пабонка Ринпоче. Освобождение на вашей ладони / пер. с англ. С. Хоса; науч. ред. А. Терентьев. Кн. I. – М.: Фонд «Сохраним Тибет», 2014. – 616 с. 3. Тан Юнтун. Хань Вэй лян Цзинь Нань Бэй чао фоцзяо ши (Буддизм периода династий Хань, Вэй, двух Цзинь, Южных и Северных династий). – Пекин: Бэйцзин дасюэ чубаньшэ, 2011. – 563 с. 4. Чебунин А. В. История проникновения и становления буддизма в Китае. – Улан-Удэ: ИПК ФГОУ ВПО ВСГАКИ, 2009. – 278 с. 5. Янгутов Л. Е. Традиции Праджняпарамиты в Китае. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2007. – 274 c. 6. Sharf Robert. The Scripture in Forty-two Sections (Sishier zhang jing), in Religions of China in Practice, edited by Donald S. Lopez, Jr. – Princeton: Princeton University Press, 1996. – Р. 360–371.

УДК 2-1+ 243.4 ББК 86.35

Д. В. Аюшеева ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ТИБЕТСКОГО БУДДИЗМА С ДРУГИМИ КОНФЕССИЯМИ Рассматривается взаимодействие тибетского буддизма с разными религиозными традициями. Анализируется программа Далай-ламы XIV�� , основанная на развитии межрелигиозного понимания и позволяющая перейти к новой форме диалога, которая поможет лучше понять ценности других вероисповеданий и таким образом оказать противодействие религиозному фанатизму и фундаментализму. Ключевые слова: межрелигиозный диалог, тибетский буддизм, христианство, ислам, нравственные ценности.

D. V. Ayusheeva THE INTERACTION OF BUDDHISM WITH OTHER CONFESSIONS The article considers the interaction of Buddhism and various religious traditions. The auАЮШЕЕВА Дулма Владимировна – кандидат философских наук, доцент, старший научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: dulmaayush@yandex.ru.

Буддология

138

Вестник БНЦ СО РАН

thor analyzes the Dalai Lama 14th program based on the development of understanding between religions and allowing to transfer to another form of dialogue, which will help to better understand values of other confessions, thus opposing religious fanaticism and fundamentalism. Keywords: interreligious dialogue, Tibetan Buddhism, Christianity, Islam, moral values.

Н

а современном этапе тибетский буддизм не только активно взаимодействует с западной культурой, но и показывает восприимчивость к различным конфессиональным контактам. Вот уже на протяжении полувека тибетские духовные представители в диаспоре и их западные последователи во главе с Далай-ламой ведут постоянный межрелигиозный диалог как одно из характерных явлений современности, указывающее на растущую потребность человечества осознать и почувствовать себя единой человеческой семьей. Как известно, историческое развитие многочисленных духовных традиций шло в некой культурной изолированности, которую на современном этапе сохранить практически невозможно. В связи с этим сегодня все большую значимость приобретает межрелигиозный диалог, который должен решить непростую задачу – искренне признать полноценность других традиций. Еще Плутарх говорил: «Не существует разных богов у народов северных и южных, не существует богов варваров и греков. Но, как солнце, луна, небо, земля и море, они едины для всех людей. Несмотря на множество разнообразных имен, которыми их называют, также есть только единый Логос, который царствует над всем миром, есть единое провидение, управляющее миром. Повсюду действуют одни и те же силы, а изменяются лишь их имена» [5]. Преисполниться духом религиозного плюрализма важно и потому, что все больше наблюдается тенденция к поляризации современного мира. Внутри религий прослеживается склонность очернять другие духовные традиции, противостояния и противоречия возникают также внутри одной конфессии; все активнее делятся на два противоборству-

ющих лагеря верующие и неверующие люди. Разногласия на религиозной почве можно разделить на два типа. Во-первых, существуют конфликты, связанные с религией, в которых религиозные различия выступают одним из факторов, но основной причиной является борьба за политические, экономические, этнические или институциональные полномочия. В подобных столкновениях религиозные разногласия лишь предлог, настоящая же проблема кроется в имущественном неравенстве или диспропорции полномочий. В особенности это касается конфликтов, которые развязывают во имя религии люди, не отличающиеся искренностью. Во-вторых, противостояние может быть вызвано различием в вероисповедании и, особенно, разнообразием существующих религиозных доктрин. Участники таких конфликтов зачастую искренни в своей приверженности той или иной вере. Это происходит скорее изза недостатка общения с последователями других вероисповеданий и незнания подлинных духовных ценностей других традиций. Важнейшим событием, которое сделало межрелигиозный диалог явлением общечеловеческого масштаба, без сомнения, считается Всемирный парламент религий (ВПР), состоявшийся в 1893 г. в Чикаго, США. Хотя христианские конфессии составляли там большинство, вклад других религиозных направлений в работу ВПР также признан значительным. Слово «парламент» подчеркивало равенство всех религий, участвующих в этой встрече. ВПР в своей работе уделил большое внимание роли религий в укреплении мира и решении социальных вопросов. ВПР пробудил интерес к изуче-

Буддология

139

нию мировых религий, и именно поэтому многие университеты в США и Западной Европе открыли факультеты и кафедры сравнительного религиоведения. Кроме изучения религий остро ощущалась необходимость установления контактов между представителями разных вероисповеданий в форме межрелигиозного диалога. Очень значительным, в частности, оказалось то, с каким вниманием были восприняты выступления индуистского учителя Свами Вивекананды и буддийского монаха Анагарика Дхармапала. Каждый из них представлял религию, о которой американцы знали крайне мало или плохо ее понимали. Каждый из этих деятелей призывал к диалогу и взаимному уважению. Вивекананда отметил, что звонивший на заседании открытия колокол звучал как «похоронный звон по фанатизму» [1]. Как считают американские религиоведы, именно созыв парламента в 1893 г. послужил толчком к распространению восточных религий в США. Считая себя последователем Свами Вивекананды, Далай-лама XIV старается воплотить его мечту о построении гармоничных отношений между религиями во всем мире: участвует в деятельности второго Всемирного парламента религий и выступает с программной речью в Кейптауне и Мельбурне в 1993 г. Много времени и внимания Далай-лама уделяет знакомству с мировыми религиями и приводит два основных довода в поддержку необходимости уважать другие традиции. Первый: эти традиции уже стали источником утешения и духовного развития миллионов людей, послужили созданию системы нравственных принципов и в будущем также продолжат приносить человечеству пользу. Второй: несмотря на непреодолимые доктринальные различия, учения других религий формируют надежную основу для нравственной жизни своих последователей. Доктрины сами по себе сблизить невозможно, однако, по его мнению, на их основе можно создать схожие нравственные системы [6, с. 210]. Это возможно,

Вестник БНЦ СО РАН

поскольку центральная нравственная идея всех духовных традиций – любовь, сострадание и всеобщее братство, и цель у них одна – совершенствование человечества и стремление сделать людей более сострадательными и ответственными. По мнению лидеров различных религий, сострадание – это естественная способность любого человека испытывать заботу о другом существе и чувствовать взаимосвязь с ним. Соответственно, не существует различий между верующими и неверующими людьми, а также представителями разных национальностей. Далай-лама выделяет в этой связи три подхода. «Первый – теистический, в котором этические учения опираются на концепцию Бога, поощряя человека брать за образец божественное сострадание. Последователей призывают «возлюбить ближнего своего», как того хочет Бог. Второй – подход нетеистических религий, например буддизма, где этика зиждется на фундаменте понимания закона причинно-следственной связи и основополагающего равенства всех существ в их врожденном стремлении к счастью. В силу этого закона, если человек не желает себе зла, то должен воздержаться от причинения вреда другим. Третий подход – нерелигиозный, или светский, в нем не апеллируют к религиозным понятиям, а примат сострадания утверждается с опорой на здравый смысл, общий для всех жизненный опыт и результаты научных исследований, показывающие, насколько глубоко мы зависим от доброты окружающих» [Там же, с. 144]. Таким образом, несмотря на доктринальные различия, во всех религиозных системах подчеркивается важность сострадания как основополагающей духовной ценности. И поэтому, на наш взгляд, у мировых религий есть все возможности для объединения, чтобы совместными усилиями способствовать духовному совершенствованию человечества. Несмотря на актуальность межрелигиозного диалога, нельзя сказать, что его развитие исторически всегда шло гладко.

Буддология

140

До сих пор в среде некоторых религий существуют представления, что такой диалог может приводить к ослаблению избранной человеком веры, что он может быть использован крупными религиями для оказания давления на религиозные меньшинства и т. д. Некоторые религиозные деятели, участвующие в диалоге, замечают неприязненное отношение к себе со стороны собратьев по вере, для которых такая деятельность является неприемлемой. В крайних случаях это рассматривается даже как измена по отношению к избранной вере. Не всегда существует взаимопонимание по вопросу о самом предмете диалога: будет ли речь идти о выработке общего понимания трансцендентной реальности (так сказать, некой универсальной теологии), или усилия будут сконцентрированы на выработке общих этических принципов без опоры на какую-либо теологию, или же в центр внимания должны быть поставлены насущные нужды человечества, а все различия отставлены в сторону перед лицом серьезных проблем. По-разному решается также вопрос о том, кто должен являться участником такого диалога религий: должны ли это быть религиозные руководители или рядовые верующие; как быть с теми, кто считает себя верующим, но не принадлежит к какой-либо традиции; могут ли монотеисты участвовать в диалоге с политеистами и т. д. Обилие нерешенных вопросов не является препятствием на пути к межрелигиозному диалогу. Тем более что во всем мире уже накоплен большой опыт деятельности различных организаций (как международных, так и региональных), которые в той или иной мере строят свою деятельность на основе межрелигиозного диалога. Характерно, что если на заре межрелигиозного диалога ключевым словом была «терпимость», то теперь ключевым словом стало «сотрудничество» [1]. Такое сотрудничество

Вестник БНЦ СО РАН

предлагает программа Далай-ламы, основанная на развитии межрелигиозного понимания, включающая четыре основных направления: диалог между учеными-философами, диалог между людьми, посвятившими себя серьезной религиозной практике, совместные паломничества к святым местам, саммиты лидеров мировых религий. Рассмотрим, что предлагает каждое из направлений. Первое направление – это встречи ученых-философов различных традиций и обсуждения на академическом уровне сходств и различий между вероисповеданиями на доктринальном и философском уровне. Очевидно, что религии существенно различаются, и открытый научный диалог между ними особенно полезен. Когда достигнуто более глубокое понимание доктринальных расхождений, можно перейти к вопросу о назначении различных воззрений в этих традициях. Все они, несмотря на различия в содержании и контексте, преподаны с общей целью – сделать людей счастливее, прививая им сострадание и основополагающие нравственные ценности, поэтому цель разных форм диалога между религиями – углубленное понимание собственных традиций и их большой ценности. По мнению Далай-ламы, «самый эффективный диалог это не обмен умными рассуждениями, а откровенный разговор участников с позиции их вероисповедания, то есть обмен опытом» [4, с. 7]. Ярким примером таких встреч является состоявшийся в сентябре 1994 г. в Лондоне Семинар Джона Мейна – ежегодное духовное мероприятие в честь ирландского монаха Джона Мейна, основоположника общества, практикующего христианскую медитацию. На этом Семинаре представители Международного общества христианской медитации попросили Далай-ламу прокомментировать несколько отрывков из канонических текстов Евангелия. Он предложил собственную, буддийскую, интерпрета-

Буддология

141

цию Священного Писания. Это было погружение в изучение параллелей между христианством и буддизмом. По признанию участников Семинара, эта встреча помогла лучше и по-новому понять рассказы и тексты Писания, углубить их собственную веру и прояснить ее суть в процессе сравнения с буддизмом, несмотря на имеющиеся очевидные разногласия и неясные моменты. Это стало возможным только потому, что диалог носил исследовательский, а не декламационный характер. Отец Лоренс Фримен сказал по этому поводу: «Когда я слушал ваши комментарии к нашим Священным Писаниям, меня поразил тот факт, что ваша мудрость, интуиция и чувство истины, полученные в лоне буддизма, дали нам возможность глубоко и ясно увидеть многие моменты наших священных текстов и осознать их по-новому» [4, с. 102]. Этот диалог между буддийской и христианской традициями указывает на их большое сходство и на возможности для взаимного обогащения, особенно в сфере этики и духовной практики, например в практике сострадания, любви, медитации и развития терпимости. Даже в случае метафизики, где наблюдаются фундаментальные расхождения, диалог помогает их преодолеть, если иметь в виду, что наличие таких различий помогает принять их причину и полезность. Хотя христианская и буддийская метафизические точки зрения, «по-видимому, отстоят далеко друг от друга, обе могут способствовать развитию людей в равной степени добродетельных, духовно зрелых и этически подготовленных. Поэтому различия не должны нас разделять» [Там же, с. 56–60]. Семинар, названный мэром городка Энфельд «мультикультурным, мультирасовым, мультирелигиозным» [Там же, с. 12], продемонстрировал, что различные религиозные традиции могут вступать в откровенный диалог, чтобы не просто выявить поверхностные сходства, но и совместно искать истину.

Вестник БНЦ СО РАН

В этом же направлении проходит исламо-буддийский диалог, основная цель которого для каждой из сторон состоит в том, чтобы больше узнать о верованиях и культурных ценностях другой. Библиотека тибетских работ и архивов в Дхарамсале (Индия) заняла лидирующую позицию в выполнении этой задачи. Сотрудники библиотеки начали программу обмена журналами и книгами с различными университетами исламских стран, с которыми установил контакт ученик Далай-ламы А. Берзин. Также они учредили программы сотрудничества с институтами центральноазиатских исламских республик, чтобы вести дальнейшее изучение истории взаимодействия между буддистами и мусульманами, и это говорит о существовании широких перспектив для улучшения взаимоотношения и сотрудничества [2]. Второе направление – это встречи с практикующими, обладающими опытом глубоких внутренних переживаний. «Парадоксальным образом по достоинству оценить другие религии способны лишь те, кто сам обладает большим духовным опытом в лоне своей традиции. Без такого опыта просто не с чем соотнести глубину духовного постижения человека, принадлежащего к другой религии» [6, c. 179]. К такому выводу пришел Далайлама, благодаря личным встречам с христианским монахом из бенедиктинского монастыря Монсеррат, расположенного неподалеку от Барселоны, в горах, находившимся в уединении пять лет. Эти встречи на Его Святейшество произвели большое впечатление, он прочувствовал силу созерцательной практики в христианстве. Общение с индуистским практикующим Свами Ранганатананда, джайнистским учителем ачарьей Тулси, матерью Терезой, Томасом Мертоном, иудейскими раввинами, особенно практикующими каббалу, например с рабби Залманом, с западноафриканским суфийским мастером доктором Диало и многими другими мастерами духовных

Буддология

142

практик открыло глубину и мудрость разных религиозных воззрений, дало ясное представление о ценности этих учений и многовекового опыта созерцательных практик. «Когда мы видим таких людей, полных душевной теплоты и полностью посвятивших себя труду на благо других, то это служит прямым свидетельством тому, что их религиозная традиция обладает равным потенциалом и служит тем же целям, что и наша собственная. Такие наблюдения очень полезны для достижения более глубокого взаимопонимания» [6, c. 179]. Несколько лет назад имел место христианско-буддийский обмен между монахами. Участники встречи не только совместно принимали участие в буддийских ритуалах и церемониях, но и провели двухдневную конференцию, посвященную сравнительному анализу монашеской традиции в буддизме и христианстве. «Когда настоятель христианского монастыря в присутствии почти тысячи тибетских монахов рассказывал об Уставе монашеской жизни святого Бенедикта, о его возникновении и развитии, те были поражены невероятным сходством устава с правилами в буддийских монастырях, по которым они живут сами» [Там же, с. 179, 180]. Многие христиане, которые имеют духовный сан и проводят большую часть времени в уединении, молясь и размышляя о Боге, заинтересованы в том, чтобы учиться методам сосредоточенности и медитации у буддизма. В Дхарамсалу приезжало много католических священников, аббатов, монахов и монахинь, чтобы учиться этим методам, увезти знание о них с собой, для привнесения их в свои традиции. Буддийские монахи преподавали в католических семинариях курсы развития сосредоточенности и любви, так как в буддизме достаточно методов развития любви и сострадания, которые могут быть применены в рамках их собственной религии, чтобы помочь христианам следовать им на более глубоком уровне.

Вестник БНЦ СО РАН

Точно так же многие буддисты заинтересованы в том, чтобы учиться у христиан социальному служению. Многие христианские традиции уделяют особое внимание тому, чтобы их монахи и монахини занимались преподавательской деятельностью, работали в больницах, заботились о пожилых людях, о сиротах и т. д. Христиане обладают определенным опытом, который буддисты могут перенять, так же и в опыте буддистов есть то, чему могут поучиться христиане. Такой обмен состоялся между Далайламой, несколькими группами тибетских монахов и высокопоставленными еврейскими лидерами в Дхарамсале. Встречи и беседы были сердечными, искренними и вдохновляющими. Раввины рассказали о тайном эзотерическом еврейском учении: об основе, пути и плоде, о системе медитации и традиции текстов-объяснений, в которых для каждого утверждения приводится четыре уровня значения. Участники встреч нашли сходство с буддийскими учениями. Особый интерес тибетцев вызвал опыт сохранения евреями своей культуры и религии на протяжении почти двух тысяч лет изгнания и то, как они справляются с трудностями [3]. Третье направление – совместные паломничества к святым местам других религий. Подобные паломничества Далай-лама начал в 1975 г. в одном из индийских городов, в котором были христианские церкви, мусульманские мечети, индуистские, буддийские, сикхские храмы. Следуя этой традиции, Его Святейшество с его иудейскими друзьями совершил паломничество в Иерусалим в 1994 г. В рамках серии христианско-буддийских диалогов под общим названием «Путь мира», организованных Международным обществом христианской медитации, теперь возглавляемым отцом Лоренсом Фрименом, в Италии, во Флоренции и дважды в Северной Ирландии были организованы затворничества, посвященные медитации о мире. В свою очередь, Далай-лама организовал встре-

Буддология

143

чу в Бодхгае – священном месте для буддистов всего мира, на которой присутствовали буддийские и христианские монахи и монахини, а также практикующие миряне. В течение трех дней они обсуждали точки соприкосновения буддизма и христианства и по нескольку часов проводили в совместном созерцании под священным деревом. Четвертое направление – проведение представительных собраний духовных лидеров. Большой вклад внес покойный Папа Римский Иоанн Павел Второй, который в 1986 г. провел в Ассизи, в Италии, межрелигиозный молебен о мире, несмотря на критику некоторых представителей католической церкви. Эта встреча собрала глав всех христианских конфессий, включая англиканскую церковь, а также лидеров восточных православных церквей. Из буддистов приняли участие Далай-лама, буддийский монах из Камбоджи, глава камбоджийских буддистов, а также индуисты, китайцы. По словам Далай-ламы, подобные саммиты мировых религий обладают большим символическим значением. «Это событие стало замечательным примером для миллионов верующих в самых разных частях света, дало им понять, что необходимо устанавливать контакты и молиться о мире и счастье всего человечества, такие встречи служат наглядным свидетельством многообразия духовных традиций» [6, с. 181, 182]. В ходе конференции духовные лидеры обсуждали общие для всех религий темы, такие как нравственность, любовь и сострадание. Это хороший пример сотрудничества, согласия и взаимного уважения, которое испытывали разные религиозные лидеры по отношению друг к другу. Не так давно по приглашению имама Северной Калифорнии Далай-лама

Вестник БНЦ СО РАН

участвовал в конференции, посвященной диалогу между исламом и буддизмом, где заявил, что, по всей видимости, ему придется стать «защитником ислама», настолько укоренилось в последнее время в средствах массовой информации и общественном сознании мнение, что ислам – это религия, проповедующая ненависть и насилие. Признавая, что каждую религию можно упрекнуть в несовершенстве, которое проявляется в уклонении религиозных институтов от истинного пути и неподобающем поведении отдельных верующих, он считает несправедливым выделять только ислам, особенно подчеркнув, что «не существует такого понятия, как религия ненависти». Далай-лама исходит из того, как было упомянуто выше, что всех людей объединяет заложенная в них самой природой религия доброты, цементирующая человеческие сообщества. Начало буддийско-исламского диалога было положено: после конференции его пригласили великий муфтий Египта шейх Али Гомаа из университета АльАзхар, имам Сенегала для продолжения открытого диалога [7, с. 96, 97]. Таким образом, представленная программа позволяет перейти к новой форме диалога, в котором каждый способен понять и принять мнение противоположной стороны, который также поможет лучше понять другие вероисповедания и таким образом оказать противодействие религиозному фанатизму и фундаментализму. Такая форма диалога углубляет понимание собственной религии и одновременно побуждает к знакомству с мировоззрением других духовных традиций и, возможно, заимствованию у них тех или иных инструментов, которые помогут достичь новой глубины в освоении собственной религиозной практики.

Работа выполнена при поддержке Российского научного фонда в рамках научно-исследовательского проекта № 14-18-00444 «Буддизм в социально-политических и культурных процессах России, Внутренней и Восточной Азии: трансформации и перспективы».

Буддология

144

Вестник БНЦ СО РАН

Литература 1. Бадаев С. Межрелигиозный диалог и современность. Режим доступа: http://www.religio.ru/relisoc/161.html. 2. Берзин А. Исламо-буддийский диалог. Режим доступа: http://www.berzinarchives.com/ web/ru/archives/study/islam/general/islamic_buddhist_dialog.html. 3. Берзин А. Тибетско-еврейский диалог: краткий отчет. Режим доступа: http://www.berzinarchives.com/web/ru/archives/approaching_buddhism/modern_adaptation/recommendations/ learning_from_jewish_experience/tibetan_buddhist_jewish_dialogue.html. 4. Благое сердце. Беседы с Далай-ламой об учении Иисуса / пер. с англ. В. Г. Новикова. – Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2006. – 184 с. (Сер. «Эра Водолея»). 5. Великие и выдающиеся люди о Боге. Режим доступа: http://antonsite9.narod.ru/Yami/ Nomokonov_Bog.htm. 6. Далай-лама. Мое путешествие в мир духовных традиций. Об основополагающем родстве вероисповеданий / пер. с англ. Е. Гордиенко и В. Ивановой; под общ. ред. Н. Иноземцевой и Ю. Жиронкиной. – М.: Фонд «Сохраним Тибет», 2014. – 240 с. 7. Турман Р. Зачем нам Далай-лама? Его «деяние истины» в интересах Тибета, Китая и всего мира / пер. с англ. Н. Иноземцева; ред. пер. Ю. Жиронкина. – М.: Фонд «Сохраним Тибет», 2012. – 311 с.

УДК 294.3 ББК 86.39

Е. А. Нагуслаева БУДДИЗМ В КИТАЕ В 50–70-Е ГГ. ХХ В. Анализируется положение буддизма после образования КНР и установления власти Коммунистической партии Китая в 1949 г. Представлена периодизация развития буддизма в Китае после 1949 г., выделяются три этапа, которым дается подробная характеристика. Рассматривается деятельность Буддийской Ассоциации Китая, основные принципы и направления деятельности, а также ее место и роль в социальной и политической жизни страны, освещается деятельность главы ассоциации Чжао Пучу, его вклад в развитие буддизма рассматриваемого периода. Также анализируется отношение партийных органов к буддизму в период правления Мао Цзэдуна и после него, дается характеристика религиозной политики КПК. Затрагивается роль китайского буддизма и Буддийской сангхи во внешнеполитической деятельности правительства Китая. Ключевые слова: буддизм, религия, Китай, КПК, община, сангха.

E. A. Naguslaeva BUDDHISM IN CHINA IN THE 1950S–1970S The article analyzes the position of Buddhism in China after the declaration of the People’s Republic of China and setting up of the authority of the Communist Party of China in 1949. In the presented periodization of the development of Buddhism in China after 1949 three stages are marked out and thoroughly characterized. The article considers the activity of the Buddhist Association of China, the main principles and directions of its activity and its place and role in the social and political life of the country. It also deals with the activity of the Association’s НАГУСЛАЕВА Елизавета Альбертовна – магистрант Института Азии и Африки Московского государственного университета. E-mail: nageliz@icloudcom.

Буддология

145

Вестник БНЦ СО РАН

head, Zhao Puchu and his contribution into the development of Buddhism in the period under study. The article also analyzes the attitude of party bodies to Buddhism during and after Mao’s rule and characterizes policy of the Communist Party of China toward religion. The role of Chinese Buddhism and of Buddhist sangha in the foreign policy of the Chinese government is also considered. Keywords: Buddhism, religion, China, Communist Party of China, community, sangha.

К

онец первой половины ХХ в. – это точка отсчета нового периода китайской истории. С установлением власти Коммунистической партии Китая (КПК) в 1949 г. изменения стали происходить и в политической, и в социальной жизни общества. Эти изменения коснулись и деятельности религиозных кругов. Деятельность буддийской общины и представителей других официальных религий практически полностью формировалась под влиянием политической ситуации в стране. В третьей четверти ХХ в. наблюдалось стремление КПК к установлению контроля над религиозной сферой, как важной частью жизни общества. С этой целью правительство санкционировало создание религиозных организаций пяти официальных вероисповеданий, учредило Департамент по делам религии. Вплоть до начала культурной революции КПК использовала религию, преимущественно буддизм, в качестве инструмента в распространении и усилении своего влияния на своих граждан. В 1983 г. в статье «Реформирование, катастрофа и возрождение: 30 лет китайского буддизма» (变革，厄难，复兴: 中国佛教三十年 biange, e’nan, fuxing: zhongguo fojiao sanshi nian) буддийский монах Миншань из провинции Цзянсу изложил свой взгляд на периодизацию развития буддизма Китая при коммунистическом режиме с 1949 г. В ней он выделил три этапа: 1. 1949–1966 гг. – период реформ, во время которого буддизм был видоизменен из-за норм, введенных новым правительством КНР. 2. 1966–1976 гг. – период кризиса, связанного с культурной революцией.

С 1978 по н/в – период возрождения, в течение которого буддизм обретает силу [10, с. 179]. Следует отметить, что для определения последнего этапа своей периодизации преподобный Миншань использовал слово复兴 fuxing (возрождение, обновление), которым принято называть эпоху обновленчества в китайском буддизме конца XIX – начала ХХ в. [14, с. 1] Таким образом, становится возможным говорить о втором возрождении-обновлении китайского буддизма в последней четверти прошлого века. В этой статье рассмотрена история буддизма и Буддийской сангхи Китая на протяжении 50–70-х гг. прошлого столетия, т. е., согласно периодизации Миншаня, анализируются первые два этапа развития китайского буддизма при коммунистической власти в КНР. Одной из центральных фигур в истории буддизма Китая второй половины ХХ в. был Чжао Пучу 赵朴初 (1907–2000) [3, с. 153]. Он родился при династии Цин, начало его общественно-религиозной деятельности совпало с периодом возрождения китайского буддизма первой половины ХХ в. во времена правления партии Гоминьдан в, а ее расцвет наступил после создания КНР. Чжао Пучу был одним из учеников преподобного Тай Сюя 太虚 (1889 – 1947), выдающегося религиозного и политического деятеля Китая [5, с. 33], с которым он познакомился в 30-х гг. прошлого века в Шанхае. По словам Дэн Цзимэя, известного китайского исследователя, Чжао Пучу выражал Тай Сюю безмерное уважение и уже тогда проникся его идеей гуманистского буддизма. Он активно участвовал в деятельности буд-

Буддология

146

дийских реформаторов и даже возглавлял секретариат Шанхайской буддийской ассоциации [15]. В период антияпонской войны (1937–1945) Чжао Пучу участвовал в патриотическом движении, оказывал помощь китайским беженцам и бездомным [13]. С конца 40-х гг. все более очевидной становится ориентация Чжао Пучу на идеи буддистов-реформаторов нового направления, вдохновителем и теоретиком которого стал монах Цзю Цзань. Его идеи заключали в себе сочетание буддийской и марксистской философии. Он пытался создать модель будущего устройства китайского буддизма при социализме [6, с. 891]. Незадолго до образования Китайской Народной Республики в октябре 1949 г., 21 сентября, в Пекине было созвано первое пленарное заседание Народного политического консультативного совета Китая, на котором присутствовала делегация от буддийской общины в лице Цзю Цзаня и Чжао Пучу [2, с. 400]. На этом заседании КПК объявила политику свободы вероисповедания. Затем в 1954 г. пятеро буддистов (в т. ч. Чжао Пучу) стали делегатами Всекитайского собрания народных представителей первого созыва. В 50-е гг. в постоянном комитете Народного политического консультативного совета Китая последователям буддизма выделялось три из семи мест, предназначавшихся для представителей различных религиозных кругов [Там же, с. 401]. В 1950 г. Госсовет КНР принял решение о создании в рамках комитета культуры и образования исследовательской группы по делам религии [17]. В мае следующего года группа по делам религии ВК НПКСК созвала второе пленарное заседание. Премьер-министр КНР Чжоу Эньлай в своей речи подчеркнул, что в политическом отношении религиозное общество Китая должно придерживаться взглядов правительства, но при этом правительство не требует от представителей различных религий идеологического и религиозного единодушия.

Вестник БНЦ СО РАН

Несмотря на некоторую либерализацию религиозной сферы жизни общества в Китае, нельзя утверждать, что КПК благоволила деятельности религиозных кругов. В подтверждение этому необходимо упомянуть, что уже с 1949 г. властью стала производиться секуляризация монастырских земель, сокращению подверглось число действующих монастырей. Это, разумеется, обусловило уменьшение монашеского населения страны. Уже к середине 50-х гг. храмовое землевладение окончательно перестало существовать [6, с. 889]. Следует отметить, что в начале ХХ в. уже проводилась секуляризация монастырских земель в ходе реформ императрицы Цы Си. Этот процесс стал одним из фактором развития обновленческого движения в китайском буддизме [4, с. 177]. Официально разрешенными религиями в этот период были буддизм, даосизм, католицизм, протестантизм и ислам. Представителям каждой религии надлежало создавать свои «патриотические организации», подконтрольные КПК. Было немало монахов и пастырей, принадлежавших к разным вероучениям, которые противостояли установлению контроля правительства над религией, и за это их отправляли в тюрьмы [9, с. 126]. 4 и 5 ноября 1952 г. представители буддизма из светского и религиозного мира, в числе которых были Юань Ин, Сюй Юнь, Ло Санба, Цзю Цзань, Чень Минчу, Чжао Пучу и другие, организовали конференцию учредителей Буддийской ассоциации Китая (中国佛教协会 zhongguo fojiao xiehui). Официальными языками конференции были китайский, тибетский и монгольский. На ней обсуждалась направленность деятельности создаваемой ассоциации и ее учредительная документация. Председателем ассоциации был избран Юань Ин, но он скончался в сентябре следующего года, после чего его пост занял тибетский монах Геше Шэрап Гьяцо. Было принято решение о создании организационного бюро Буддийской ассоциации Китая, главой которого избрали Чжао Пучу.

Буддология

147

В учредительном документе ассоциации говорилось: «Народом Китая буддизму подарен шанс на возрождение былого величия», «в целях постепенного укрепления и развития наших сил и усиления миролюбивого движения мы должны создать организацию, которая связывала бы всех последователей буддизма в стране, мы полагаем, что этому благоволит сегодняшняя обстановка». Так была основана ныне действующая Буддийская ассоциация Китая. 30 мая 1953 г. Буддийская ассоциация Китая в Пекине впервые созвала Всекитайское собрание делегаций. На собрании присутствовало более 120 представителей буддийских общин семи народностей Китая – ханьцев, тибетцев, монголов, дайцев, маньчжуров, уйгуров, мяо. Создание подобной буддийской организации стало для Китая совершенно новым явлением. Впервые были озвучены призывы к совместной деятельности всех буддистов Китая. Впервые за одним столом собрались представители буддизма различных народностей, которые принадлежали к разным буддийским направлениям. Это было началом процесса объединения всех школ китайского буддизма с целью сохранения и распространения Учения Будды, сохранения материального и нематериального буддийского наследия, поддержания мирного и патриотического настроения в обществе. Помимо созданной в 1953 г. Буддийской ассоциации, КПК санкционировала создание многих других религиозных организаций, в т. ч. Комитета трех патриотических «самостоятельных сфер» [I] протестантской церкви Китая (1954), Китайской даосской ассоциации (1957), Католической патриотической ассоциации (1958) и др. [8, с. 7] Создание официальных религиозных организаций свидетельствует о том, что религиозная политика КПК была направлена на достижение кооперации и партнерства всех религиозных деятелей и верующих, с тем чтобы правительству

Вестник БНЦ СО РАН

было легче контролировать деятельность религиозной общины Китая и при необходимости использовать ее в качестве инструмента давления на общество. Несмотря на то, что последователи марксизма объявляли себя атеистами, партия решилась не только не бороться с религией, но и использовать ее в своих целях. В 1954 г. Госсовет учредил департамент по делам религии. В 1975 г. деятельность департамента была прекращена, но уже в 1979 г. Госсовет решил восстановить его работу. В марте 1998 г. департамент был переименован в Управление по делам религии КНР [17]. В сентябре 1956 г. в Пекине был основан Буддийский институт, который по сей день остается самым большим буддийским институтом материкового Китая. Первоначальной целью создания института было воспитание «обладающих высоким уровнем знаний буддийских исследователей и талантливых управленцев». В институте велось обучение по программам спецкурса, бакалавриата и магистратуры. До момента временного закрытия института в октябре 1966 г. его выпускниками стали уже более 410 человек [16]. Второе Всекитайское собрание делегаций Буддийской ассоциации Китая состоялось в марте 1957 г. Оно оказалось еще более масштабным, чем первое: присутствовало более 200 человек, представлявших буддийские общины 11 народностей, 25 городов различных провинций, районов, были подведены итоги трехлетней работы ассоциации, принято решение об открытии филиалов ассоциации, с тем чтобы расширить деятельность ассоциации. Направленность деятельности Буддийской сангхи Китая существенно изменилась с основанием Китайской Народной Республики в силу веских политических причин. Деятельность буддийской общины стала полностью подконтрольной КПК и должна была отвечать ее требованиям. Более того, представители религиозного мира стали вовлекаться

Буддология

148

во многие политические явления, такие как корейская война (1950–1953) и присоединение Тибета (1949–1953). В этот период члены буддийской элиты были вынуждены по-новому трактовать буддийские термины и понятия, зачастую искажая их изначальный смысл, дабы оправдать власть КПК и сотрудничество сангхи с правительством, с точки зрения буддийского учения. Как параллель коммунистическим понятиям «патриотизм» и «народный суверенитет», буддисты использовали принцип «украсить землю страны, на благо живых существ» (莊嚴國土,利樂有情 zhuanguan guotu, lile youqing). Используя риторику «воздание за благодеяние» (報恩 bao’en), они пытались оправдать свое безусловное сотрудничество с КПК и даже отрицать или игнорировать наиболее ощутимые факты политических репрессий и преследований по религиозным мотивам [7, с. 44]. Конец 1950-х гг. являлся во многих отношениях критическим периодом в жизни сангхи. Все меньшее значение обретала религиозная практика, настоятели храмов и монастырей лишались власти, сокращалось количество прихожан. Произошли изменения в прежней системе управления монастырями, практически целиком была разрушена традиционная монастырская иерархия [6, с. 891]. Буддийская община отказалась от проповедования идей гуманистского буддизма Тай Сюя, умершего в 1947 г. Несмотря на то, что вклад Тай Сюя в развитие буддизма Китая был очевиден, его имя долго не упоминалось членами Буддийской ассоциации. Причина кроется в том, что Тай Сюй, как и многие религиозные деятели первой половины ХХ в., имел тесные контакты с членами партии Гоминьдан, той партии, которая была противником КПК в гражданской войне (1927–1950). По этой причине членам ассоциации запрещалось упоминать имя Тай Сюя и пропагандировать идеи гуманистского буддизма. Даже Чжао Пучу, один из учеников мастера Тай Сюя и по-

Вестник БНЦ СО РАН

следователей гуманистского буддизма, занимая не последнее место в иерархии Буддийской ассоциации Китая, не смел открыто заявлять о своей приверженности его идеям [7, с. 45]. Необходимо затронуть проблему китайского буддизма и буддийской сангхи как инструмента внешней политики КПК в третьей четверти прошлого века. По свидетельству выдающегося американского исследователя прошлого столетия Холмса Уэлча, до начала культурной революции буддизм использовался председателем Мао Цзэдуном также в качестве одного из внешнеполитических инструментов [12, с. 33]. Власти КНР в первоначальный период ее истории проводили стратегию по достижению всемирной революции и стремились к ее экспорту. Отсюда и намерение власти использовать буддизм, чтобы убедить буддистов других стран в его процветании при власти КПК. Таким образом, китайское правительство надеялось переманить на свою сторону религиозные круги зарубежных стран. Тогда представители этих кругов смогли бы повлиять на общественное мнение и власть, заставить правительства своих государств принять прокитайскую внешнюю политику. Тем временем на пленуме III�� восьмого созыва КПК 1957 г. Мао Цзэдун получил одобрение партии на развертывание деятельности, направленной на достижение максимальной эффективности производства и сельского хозяйства в стране в кратчайшие сроки. Фактически это стало началом политики «большого скачка», которая в последующем вылилась в полное истощение экономики Китая и недовольство народных масс. После провала политики «большого скачка» в КПК разразилась политическая борьба между Мао Цзэдуном и его сторонниками с оппозицией, которая обвинила Мао в катастрофических последствиях «большого скачка». Потеряв прежнее влияние и авторитет в партийных структурах, Мао решил развернуть борьбу против своих политиче-

Буддология

149

ских противников в компартии. 8 августа 1966 г. XI пленум ЦК КПК принял «Постановление о великой пролетарской культурной революции», границы распространения которой постепенно охватили территорию всего государства. Она привела к широкомасштабным репрессиям против интеллигенции, нанесению небывалого урона культуре и образованию, уничтожению памятников культуры под лозунгом борьбы с феодальными нравами и традициями. 20 августа 1964 г. было объявлено об осуществлении кампании «сокрушения четырех пережитков» [II], к которым относилась и религия. В этот сложный период китайской истории пострадало не только светское, но и религиозное общество. В ходе этой кампании повсеместно закрывались храмы, монастыри, институты, многие из них подверглись разрушению и вандализму [11]. 26 августа 1966 г. в Пекине храм Гуанцзисы, место локации Буддийской ассоциации Китая, подвергся полному разрушению. С тех пор работа ассоциации была бессрочно остановлена, в последующем запрету подверглись все виды публичных богослужений и проповедей. Летом 1966 г. культурная революция достигла наибольшего размаха: в учебных заведениях устраивались массовые судилища, во время которых партийных работников, известных профессоров не только критиковали, принуждая сознаваться в несовершенных преступлениях, но и унижали и просто избивали. Появились и первые жертвы. Разгрому подверглись не только партийные комитеты, но

Вестник БНЦ СО РАН

и органы китайского комсомола. После смерти Мао в 1976 г. последовало низложение антиправительственной группировки «банда четырех», и власть в стране перешла к реформаторам Дэн Сяопину и Ху Яобану, которые в конце 1978 г. на 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва провозгласили политику «реформ и открытости (改革开放 gaigekaifang)». После начала масштабных экономических реформ 80-х гг. XX в. началось второе возрождение китайского буддизма. Именно так описывает этот период в жизни Буддийской сангхи доктор исторических наук Светлана Алексеевна Горбунова: «Не желая оставаться в стороне от перемен, китайские буддисты в новых общественных условиях увидели для себя благоприятные перспективы. Руководству Буддийской ассоциации Китая во главе с авторитетным мирянином Чжао Пучу удалось возглавить процесс реставрации храмов и монастырей, восстановления там монашеских устоев, хозяйственной деятельности и буддийского образования, а также воссоздать свои отделения и оживить их деятельность» [6, с. 892]. Благодаря смене власти в партии и провозглашению новой политики страны, стала восстанавливаться деятельность религиозного общества Китая. 36-й статьей принятой в 1982 г. Конституции в КНР была провозглашена свобода вероисповедания, при этом власти КНР ограничили круг разрешенных религий пятью конфессиями: буддизмом, исламом, даосизмом, протестантизмом и католицизмом [1].

Статья выполнена в рамках проекта Российского научного фонда 14-18-00444 «Буддизм в социально-политических и культурных процессах России, Внутренней и Восточной Азии: трансформации и перспективы».

Примечания I. Три самостоятельные сферы (三自运动 �� san�� zi�� yun�� dong�� , букв. – три движения) – движение за автономию, экономическую независимость и автокефалию христианской церкви в Китае.

Буддология

150

Вестник БНЦ СО РАН

II. Четыре пережитка (буквально – четверо старых, si jiu 四旧) – старое мышление ( jiu sixiang 旧思想), старая культура (jiu wenhua 旧文化), старые привычки (jiu xiguan 旧习惯), старые обычаи ( jiu fengsu 旧风俗). Источники и литература 1. Конституция КНР 1982 г. (с изм. 1988, 1993, 1999, 2004 гг.)�� . �� Режим�� доступа�� : chinalawinfo.ru/constitutional_law/constitution. 2. Горбунова С. А. Роль Чжао Пучу в истории китайского буддизма ХХ в. / С. А. Горбунова // Общество и государство в Китае: мат-лы XLIII Всерос. науч. конф. (г. Москва, 25–27 марта 2013 г.) / под общ. ред. проф. А. И. Кобзева. – М., 2013. – С. 399–405. 3. Горбунова С. А. Китай: религия и власть: История китайского буддизма в контексте общества и государства. – М.: Форум, 2008. – 319 c. 4. Нагуслаева Е. А. Обновленческое движение буддизма в Китае на рубеже XIX–XX веков. – С. 175–183. 5. Нагуслаева Е. А. Тай Сюй и его гуманистский буддизм // Вестник БГУ. – 2015. – № 6А. – С. 33–37. 6. Философия буддизма: энциклопедия / Ин-т философии РАН; отв. ред. М. Т. Степанянц. – М.: Восточная литература, 2011. 7. Ji Zhe. Zhao Puchu and His Renjian Buddhism // The Eastern Buddhist. – Vol. 44, № 2. – Kyoto: Otani University, 2013. – P. 35–58, 44. 8. Laliberté A. Religion and the State in China: The Limits of Institutionalization // Journal of Current Chinese Affairs. – Vol. 40, № 2. – Hamburg: GIGA Institute of Asian Studies, 2011. – P. 3–15, 11. 9. Lambert T. The Present Religious Policy of the Chinese Communist Party // Religion, State & Society. – 2001. – Vol. 29, № 2. – P. 121–129. 10. Mingshan, Master. Biange enan fuxing: Zhongguo fojiao sanshinian. in Selected Works of Mingshan. – Nanjing: Jinling Scriptural Press, 2003. – P. 178–182 11. Trine Angelskår. China’s Buddhism diplomacy / Angelskår Trine // The Norwegian Peacebuilding Resource Centre. Режим доступа: www.peacebuilding.no. 12. Welch H. Buddhism under Mao. – Harvard, 1972. – 690 p. 13. Xiaofei Tu. Humanistic Buddhism: The 3.5th Yana? / Tu Xiaofei. Режим доступа: http:// www.undv.org/vesak2012/iabudoc/13XiaofeiFINAL.pdf. 14. 孙永艳。杨文会与近代佛教复兴。《普门学報》第5 期 / 2001 年 9 月第 1 頁，共 33 頁。 15. 邓子美。赵朴初人间佛教思想追论。 Режим доступа: http://www.fjnet.com/fjlw/200 904/t20090 417_117360.htm. 16. 邓子美。20世纪中国佛教教育事业之回顾 / 邓子美。Режим доступа: http://www. zhibeifw.com/fjgc/fjyj_list.php?id=4607. 17. 国家宗教事务局。历史沿革。Режим доступа: http://www.sara.gov.cn/jqgk/lsyg/ index.htm/

Экономические исследования

151

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 911.3(571.5) ББК 65.04(2Р54)

Л. В. Потапов, Ю. П. Добровенский ПРОБЛЕМЫ ОХРАНЫ ОЗЕРА БАЙКАЛ И СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ БПТ (эколого-экономический анализ) Рассмотрены вопросы современной ситуации на Байкальской природной территории, представлены предложения по механизмам внедрения компенсационных платежей за ущерб, наносимый экосистеме оз. Байкал, и решениию проблем социально-экономического развития БПТ. Ключевые слова: экологические и социально-экономические проблемы охраны оз. Байкал, влияние «байкальского фактора» на экономику региона.

L. V. Potapov, Yu. P. Dobrovensky PROBLEMS OF PROTECTION OF LAKE BAIKAL AND SOCIOECONOMIC DEVELOPMENT OF THE BAIKAL NATURAL TERRITORY (An Environmental and Economic Analysis) The article considers contemporary issues in the Baikal Natural Territory and presents suggestions to form mechanisms to implement compensatory payments for damage to the ecosystem of Lake Baikal and solve questions of socioeconomic development of the Baikal Natural Territory. Keywords: environmental and socioeconomic problems of protection of Lake Baikal, influence of the “Baikal factor” on regional economy.

Б

айкальская природная территория (далее БПТ), включающая оз. Байкал, является единственной в России, где природоохранная и хозяйственная деятельность регулируется первым Федеральным законом «Об охране озера Байкал» от 01.05.1999 г. № 94-Ф3 и подзаконными актами. В 1996 г. по решению Комитета Всемирного наследия ЮНЕСКО озеро Байкал как природный объект после рассмотрения соответствующей заявки по инициативе Российской Федерации было включено в список Всемирного наследия. Таким образом, Российская Федерация обрела и несет международные

обязательства по сохранению Байкала и прилегающей к нему территории, согласно Конвенции об охране всемирного культурного и природного наследия. Центральная экологическая зона Байкальской природной территории (далее ЦЭЗ БПТ), границы которой совпадают с границами оз. Байкал, согласно статье 2 Федерального закона «Об охране озера Байкал» включает в себя оз. Байкал с островами, водоохранную зону озера и особо охраняемые природные территории (далее ООПТ), прилегающие к оз. Байкал. Граница ЦЭЗ БПТ проходит по главным водоразделам основных хребтов, окружающих оз. Байкал,

ПОТАПОВ Леонид Васильевич – доктор экономических наук, профессор, ведущий научный сотрудник отдела региональных экономических исследований БНЦ СО РАН. E-mail:orei.bnc@mail.ru. ДОБРОВЕНСКИЙ Юрий Павлович – начальник отдела междисциплинарных и инициативных научных проектов БНЦ СО РАН. E-mail:dobrovenski@mail.ru.

Экономические исследования

152

и по внешним границам ООПТ, некоторые из которых охватывают площади за главным водоразделом – национальный парк «Прибайкальский», государственный природный заповедник «БайкалоЛенский», государственный природный биосферный заповедник «Байкальский». Площадь ЦЭЗ БПТ составляет 89,1 тыс. км2 (в т. ч. акватория Байкала 31,5 тыс. км2) [1]. Кроме ЦЭЗ в состав БПТ входят: – буферная экологическая зона – территория за пределами центральной экологической зоны, включающая водосборную площадь оз. Байкал в пределах территории Российской Федерации (площадь – 219,3 тыс. км2); – экологическая зона атмосферного влияния БПТ – территория вне водосборной площади оз. Байкал в пределах территории Российской Федерации шириной до 2 тыс. км на запад и северо-запад от него, где расположены хозяйственные объекты, деятельность которых оказывает негативное воздействие на экологическую систему оз. Байкал (площадь – 78,1 тыс. км2). Границы БПТ и ее экологических зон утверждены распоряжением Правительства РФ от 27.11.2006 г. № 1641-р. Площадь БПТ в пределах утвержденных границ составляет 386,2 тыс. км2. Существенная, если не основная, доля международных противоречий в XXI�� в. будет так или иначе связана с водой. Рыночная стоимость питьевой воды удваивается каждые пять лет. В настоящее время почти половина населения мира испытывает недостаток воды. Доступность потребления качественной воды – это один из индикаторов социального развития государства. Поэтому особое значение имеют ресурсы воды регионального и мирового значения. Байкал как ресурс пресной воды вмещает 23 тыс. км3 абсолютно чистой, постоянно обновляющейся воды. Этот объем равен десятилетнему стоку рек Волги, Оби, Енисея, Лены и Амура вместе взятых. Экосистема оз. Байкал – это,

Вестник БНЦ СО РАН

по сути, конечная фабрика чистой воды в цепи территориальных природных комплексов, образующих водосборную территорию. В государственном докладе «О состоянии озера Байкал и мерах по его охране в 2013 году» дана оценка возможного производства байкальской глубинной бутилированной питьевой воды. Для Байкала может рассматриваться проект с объемом крупнотоннажного отбора до 100 млн т. в год, что составляет 0,14 % расходной части водного баланса Байкала. Проект включает отбор, транспортировку и розлив байкальской воды и оценивается следующими показателями: годовая выручка 1400 млрд руб., поступление налогов в бюджеты всех уровней – 300 млрд руб. в год, инвестиции – 400 млрд руб. По мнению ученых, без ущерба экосистеме возможен отбор из Байкала до 400 млн т. в год (0,5 % расходной части водного баланса Байкала) [2]. Сохранение столь уникального объекта всемирного значения и крупнейшего ресурса пресной воды для нынешнего и будущего поколений является важной государственной задачей Российской Федерации. Потенциальную угрозу чистоте и сохранности оз. Байкал представляет хозяйственная деятельность на окружающей озеро Байкальской природной территории. Социально-экономическое положение этой территории сегодня не соответствует уникальности и статусу Байкала и требует улучшения, в т. ч. и в целях предотвращения негативных воздействий на уникальную экологическую систему озера, имеющих к тому же тенденцию усиления. Достижение определяемой Федеральным законом «Об охране озера Байкал» сбалансированности решения социально-экономических задач и задач охраны уникальной экологической системы оз. Байкал полностью соответствует приоритетным задачам социально-экономического развития Российской Федерации и «Концепции долгосрочного социаль-

Экономические исследования

153

но-экономического развития Российской Федерации на период до 2020 года» (утверждена распоряжением Правительства Российской Федерации от 17 ноября 2008 г. № 1662-Р): – снижение антропогенной нагрузки и загрязнения водных объектов, улучшения состояния и восстановления водных объектов, в первую очередь источников питьевого водоснабжения и их экосистем; – вовлечение в хозяйственный оборот водных ресурсов для решения проблем дефицита пресной воды; – создание туристско-рекреационных кластеров на территориях с уникальными природными ресурсами и природными ландшафтами, а также богатым историко-культурным наследием. В целях охраны уникальной экологической системы оз. Байкал Федеральным законом «Об охране озера Байкал» на БПТ установлен особый режим хозяйственной и иной деятельности, запрещающий или ограничивающий виды деятельности, при осуществлении которых оказывается негативное воздействие на озеро. С принятием данного закона на БПТ не допускается строительство новых хозяйственных объектов, расширение, реконструкция действующих хозяйственных объектов без положительного заключения государственной экологической экспертизы. Накладываются жесткие ограничения на применение химических удобрений и средств защиты растений. В центральной экологической зоне запрещаются рубки главного пользования, за исключением рубок ухода за лесом и выборочных санитарных рубок, а также целый ряд других весьма серьезных ограничений на хозяйственную деятельность человека. Несомненно, Республика Бурятия является наиболее заинтересованным регионом в создании четкого и эффективного правового механизма, обеспечивающего сохранение Байкала. Но вместе с тем принятие Федерального закона «Об

Вестник БНЦ СО РАН

охране озера Байкал» поставило экономику республики в исключительно сложное положение. Дело в том, что именно на территории республики расположены основные источники экологических проблем БПТ, а потому именно Бурятии, в первую очередь, надлежит принимать меры по их предотвращению. Во-первых, на республику приходится свыше 73 % российской части водосборной площади оз. Байкал; во-вторых, байкальское побережье испытывает наибольшее антропогенное воздействие со стороны республики; в-третьих, по Бурятии протекает подавляющее большинство рек, впадающих в Байкал; в-четвертых, до принятия федерального закона в республике велась активная хозяйственная деятельность в наиболее уязвимых точках БПТ, т. е. в центральной экологической зоне. Казалось бы, законодатель, принимавший рассматриваемый документ по Байкалу, должен был предвидеть его возможные последствия для субъектов федерации, расположенных на Байкальской природной территории, и предусмотреть выделение необходимых финансовых ресурсов для обеспечения их адаптации к новым условиям хозяйственной деятельности, формируемым в результате принятия Федерального закона. Сделано этого, тем не менее, не было. В целом в данном законе можно выделить две основные составляющие: первая – требования к условиям хозяйственной деятельности на Байкальской природной территории и вторая – обязательства государства по обеспечению охраны этой территории. Между этими составляющими, однако, нет должного баланса в том смысле, что основное бремя расходов, связанных с реализацией требований упомянутого федерального закона, легло на экономику субъектов федерации, находящихся в зоне Байкальской природной территории, тогда как механизм финансирования из федеральных источников мер по обеспечению экологической защиты оз. Байкал в законе прописан лишь в самых общих чертах.

Экономические исследования

154

В результате с принятием данного закона республике пришлось внести основательные изменения в региональную экономику, крайне негативно на ней сказавшиеся, поскольку указанные изменения, с одной стороны, потребовали значительных дополнительных затрат на ведение прежней хозяйственной деятельности, а с другой – существенно сузили горизонты развития ряда важнейших для республики сфер хозяйствования. Прежде всего, сократились возможности развития агропромышленного, лесохозяйственного, туристического комплексов, рыболовства, а также некоторых других отраслей, вследствие чего республика с момента принятия рассматриваемого закона недополучает валовой добавленной стоимости в результате потерь и недопроизводства продукции, по оценкам исследований на основании данных территориального управления Росстата по РБ, порядка 10 млрд руб. ежегодно [3]. К тому же не следует забывать, что общие для большинства регионов страны экономические проблемы в Бурятии усугубляются ее экстремальными природноклиматическими условиями, отсталой производственной и социальной инфраструктурой. Таким образом, принятие исключительно важного для Байкала федерального закона вместе с тем нанесло ощутимый удар по экономике республики, значительно ослабив ее хозяйственный потенциал и создав серьезные трудности. А это, в конечном счете, подрывает возможности обеспечения эффективной экологической защиты Байкальской природной территории, поскольку только крепкой, модернизированной и динамичной экономике, какой непременно должна стать экономика Бурятии, под силу вместе с федеральным центром решать эту исключительно сложную задачу. Главные выводы из вышесказанного состоят в следующем. Во-первых, разработав и приняв Федеральный закон «Об охране озера Байкал», органы федеральной власти и управления подтвердили,

Вестник БНЦ СО РАН

что проблема экосистемы Байкала имеет общенациональное значение и что ее решение относится к сфере федеральных функций. Во-вторых, на федеральном уровне не были выделены средства на адаптацию субъектов федерации к жестким требованиям этого закона. В-третьих, основное бремя прямых и косвенных издержек по реализации требований данного закона легло на Республику Бурятия, в связи с чем она остро нуждается в компенсации указанных издержек. В-четвертых, предоставление такой компенсации, при условии ее эффективного использования на нужды структурной перестройки и подъема экономики республики, играющей особую роль в обеспечении устойчивого развития Байкальской природной территории, целиком отвечает национальным интересам страны. Если сам факт того, что Республика Бурятия несет на себе основное бремя прямых и косвенных издержек, связанных с исполнением Федерального закона «Об охране озера Байкал», является неоспоримым, то следующий вопрос состоит в том, насколько достоверны имеющиеся оценки величин этих издержек. Ответ на него дают специалисты государственного учреждения «Институт макроэкономических исследований» (ГУ ИМЭИ); подготовившие в 2002 г. «Методические рекомендации по определению дополнительной нагрузки на Республику Бурятия в связи с необходимостью осуществления федеральных, межрегиональных и республиканских мероприятий по экологической защите Байкальской природной территории» [4]. Этот документ подготовлен совместно со специалистами республики на основе скрупулезного изучения имеющейся на этот счет информации и проведенных ранее соответствующих исследований. По данным ГУ ИМЭИ, потери доходов из-за недопроизводства продукции (или невозможности ее производства в связи с введением особых условий хозяйственной деятельности) в части утра-

Экономические исследования

155

ченной валовой добавленной стоимости обусловлены: – в сельском хозяйстве: сокращением производства в растениеводстве в связи с ограничением применения средств химической защиты, внесения минеральных удобрений; сокращением производства в животноводстве в связи с недопроизводством кормовых культур; – в лесопромышленном комплексе: запретом рубок главного пользования в центральной экологической зоне оз. Байкал, повышенными требованиями к проведению лесозаготовительных работ по главному пользованию, изменением сложившихся (традиционных) схем производства и транспортировки производимой продукции; – закрытием и/или перемещением производственных и иных помещений и сооружений из водоохраной зоны оз. Байкал, учреждений социальной и рекреационной сферы, предприятий сельского хозяйства, предприятий энергетического хозяйства (котельных и др.); – изъятием охотничьих угодий на особо охраняемых территориях и потерями пушной и другой продукции; – ужесточением режима природопользования и связанными с ним потерями продукции: в рыбном хозяйстве из-за особого режима природопользования, в т. ч. недоловом омуля; в охотничьем и промысловом хозяйстве РБ; сокращением объемов добычи нерудных строительных материалов в русле р. Селенги и ее притоках и в целом по БПТ. Несколько слов о гидроэнергетической ренте. Строительство Ангарского каскада ГЭС было обусловлено, прежде всего, возможностью получения большого количества дешевой электроэнергии благодаря уникальным природным условиям (большая водность и падение Ангары, высокая естественная регулирующая способность оз. Байкал, удобство выбранных створов). Однако в стоимости производства электроэнергии никак не учитывается ущерб, наносимый экосистеме оз. Байкал и экономике прибреж-

Вестник БНЦ СО РАН

ных районов. Вместе с тем в результате использования Байкала как регулирующего водохранилища экосистема озера и прибрежных территорий претерпела и продолжает испытывать необратимые негативные изменения. В условиях разграничения собственности на природные ресурсы и введения платы за пользование ими Бурятия вполне резонно подняла вопрос о получении своей доли в экономическом эффекте, обусловленном гидроэнергетическим использованием Байкала [5]. В начале 2000-х гг. удалось, в определенной степени, воплотить в жизнь механизм перераспределения части гидроэнергетической ренты за счет отчислений в бюджет РБ определенной доли платы за использование водных ресурсов в рамках бассейнового соглашения между Иркутской областью и Республикой Бурятия, который затем был упразднен в связи с выходом нового водного кодекса. При определении размера гидроэнергетической ренты Ангарского каскада ГЭС и ее межрегиональном перераспределении необходимо учитывать дополнительную выработку электроэнергии от зарегулирования Байкала и выявить долю Бурятии в дополнительной ренте. Для установления конкретного размера гидроэнергетической ренты, которая может быть перераспределена в пользу Бурятии в целях возмещения наносимого гидроэнергетического ущерба экосистеме оз. Байкал и экономике прибрежных районов, необходимы специальные дополнительные исследования. В случае доработки и актуализации отчета НИР Института макроэкономических исследований он может стать основой для подготовки официальной методики типа «Правил возмещения за счет средств федерального бюджета прямых и косвенных издержек Республики Бурятия в связи с реализацией требований Федерального закона “Об охране озера Байкал”». Такие документы обычно утверждаются соответствующим Постановлением Правительства РФ.

Экономические исследования

156

В результате его применения Бурятия вправе будет рассчитывать на получение дополнительной государственной поддержки из федерального бюджета в размере до 8–10 млрд руб. в год. Это весьма значительные для республики средства, их разумное использование позволило бы внести большой вклад в социальноэкономическое развитие республики и решение проблем сохранения уникальной экосистемы оз. Байкал. В связи с этим необходимо создать механизм, обеспечивающий эффективное использование финансовых средств федерального бюджета. Этот механизм должен формироваться как на федеральном, так и на региональном уровне. Однако в принятой в 2012 г. ФЦП «Охрана озера Байкал и социально-экономическое развитие Байкальской природной территории на 2012–2020 годы» социально-экономические проблемы БПТ практически не рассмотрены. Необходима значительная корректировка этой ФЦП в указанном направлении, обеспечивавшая сбалансированное рассмотрение влияния «байкальского фактора» на развитие и размещение производительных сил Байкальской природной территории, с учетом межрегионального характера, сложности и противоречивости множества экологических, социально-экономических проблем, сложившихся в настоящее время на БПТ, что обусловливает необходимость применения программно-целевого метода для их решения. Очевидно, что для решения всех вопросов и проблем БПТ, создания эффективного механизма реализации ФЦП необходимо создание Государственной корпорации по охране оз. Байкал и социально-экономическому развитию Байкальской природной территории [6]. Финансовые средства, выделяемые республике из федерального бюджета в порядке компенсации причиняемого ей ущерба, вызванного принятием Федерального закона «Об охране озера Байкал», как раз и должны быть использованы республикой на нужды ука-

Вестник БНЦ СО РАН

занной экологически ориентированной структурной перестройки ее хозяйства, необходимой, с одной стороны, для технического перевооружения традиционных отраслей, а с другой – для создания отраслей новой экономики, а также для развития отраслей и производств, наносящих минимальный вред окружающей среде, ориентированных на преимущественное использование возобновляемых ресурсов, использующих ресурсосберегающие, экологически чистые и высокие технологии; реализовать в полном объеме комплекс мероприятий по строительству природоохранных сооружений, развитию туризма и отдыха населения, выполнить задачи лесоустройства в водоохранной зоне Байкала, в т. ч. в части мероприятий противопожарного назначения, а также осуществить многие другие неотложные проекты. Следует отметить, что обязанность Российского государства обеспечить охрану оз. Байкал определяется не только национальными интересами страны, но и ее соответствующими международными обязательствами, связанными с включением оз. Байкал с 1996 г. в число участков Всемирного природного наследия ЮНЕСКО. Ввиду отсутствия в России действенных мер по экологической защите озера в настоящее время существует угроза включения оз. Байкал в список «Всемирное наследие в опасности», что может нанести серьезный ущерб международной репутации России. Международный аспект проблем БПТ в последнее время усугубляется планами Монголии по строительству каскада ГЭС на Селенге и ее притоках. Ряд последних лет БПТ и так страдает от снижения количества атмосферных осадков, падения уровня грунтовых вод, значительного увеличения площадей лесных пожаров, поэтому уменьшение стока Селенги может привести к экологической, экономической и социальной катастрофе. Для обоснования размеров и механизмов внедрения компенсационных платежей за ущерб, наносимый экосисте-

Экономические исследования

157

ме оз. Байкал и экосистеме прибрежных районов БПТ, необходима, на наш взгляд, разработка и реализация следующих мер: 1. Уточнение и доработка методики оценки ущерба от негативного воздействия гидроэнергетики на экосистему оз. Байкал, экономику и население прибрежных территорий, на основании проведения изыскательских работ и прикладных исследований по: – оценке ущерба, наносимого водным биоресурсам после зарегулирования стока, как в результате сезонного хода уровня от естественного, так и в периоды экстремальной водности; – оценке экономической ценности использования воды в разных сферах с учетом нанесения ущерба водным биологическим ресурсам, негативных воздействий вследствие нарушений естественного водного режима оз. Байкал; – оценке ущерба разным отраслям экономики за последние 20 лет. 2. Актуализация методических разработок по определению и межрегиональному перераспределению гидроэнергетической ренты, которая возникает в результате гидроэнергетического использования оз. Байкал: – определение объема дополнительной выработки электроэнергии на ангарских ГЭС от зарегулирования Байкала; – стоимостная оценка гидроэнергетической ренты ангарских ГЭС; – обоснование доли РБ в гидроэнергетической ренте. 3. Разработка системы мер по компенсации ущерба, наносимого экосистеме оз. Байкал и экономике прибрежных районов вследствие зарегулирования озера в гидроэнергетических целях на основе: – обложения специальным налогом гидроэнергетического использования Байкала (введение рентных платежей); – создания специального фонда, аккумулирующего рентные платежи за использование Байкала в гидроэнергетических целях с внесением соответствующих изменений в Федеральный закон «Об охране озера Байкал»;

Вестник БНЦ СО РАН

– обоснования форм и направлений использования средств специального фонда на компенсацию ущерба. 4. Осуществление исследования и оценка экологических рисков и степени влияния проектов строительства ГЭС на р. Селенге и ее притоках в Монголии на экосистему оз. Байкал в соответствии с Конвенцией об охране Всемирного культурного и природного наследия ЮНЕСКО. Предлагаемые выше мероприятия реализуются федеральными органами власти и являются элементом водной политики РФ, направленным на повышение эффективности управления водными ресурсами на БПТ. Особенно подчеркиваем, что исследования байкальской гидроэнергетической проблемы в прошлом не имели комплексного характера. Пришло время рассмотреть проблемы охраны оз. Байкал и социально-экономического развития Байкальской природной территории на президиуме Госсовета Российской Федерации и принять решение организовать комплексную научную экспедицию для выработки научных рекомендаций по названной проблеме. Стратегическая цель экспедиции – научное сопровождение охраны оз. Байкал и социально-экономическое развитие Байкальской природной территории. В мероприятиях комплексной научной экспедиции должна быть особенно выделена Республика Бурятия, поскольку, как уже было сказано выше, большая часть водосборной площади приходится на ее территорию и именно она несет повышенные экологические затраты. В связи с этим повышенные затраты и упущенная выгода Республики Бурятия должны быть возмещены. Однако следует подчеркнуть, что в настоящее время механизмы компенсаций отсутствуют. Одним из механизмов возмещения может быть поставка электроэнергии из Иркутской области в Бурятию по пониженным тарифам в соответствии с прямыми договорами поставки в экономически обоснованных объемах.

Экономические исследования

158

Вестник БНЦ СО РАН

Литература 1. Государственный доклад «О состоянии озера Байкал и мерах по его охране в 2014 году». – Иркутск: Сибирский филиал ФГУНПП «Росгеофонд», 2015. – 436 с. 2. Государственный доклад «О состоянии озера Байкал и мерах по его охране в 2013 году». – Иркутск: Сибирский филиал ФГУНПП «Росгеофонд», 2014. – 462 с. 3. Дондоков З. Б.-Д. Экономические потери Республики Бурятия от воздействия байкальского фактора // Вестник БНЦ СО РАН. – 2012. – № 1(5). – С. 26–30. 4. Разработка механизмов реализации целевой программы перехода Республики Бурятия к устойчивому развитию на 2002–2010 годы. Оценка влияния «байкальского фактора» и подготовка рекомендаций по финансированию экологических мероприятий и компенсации дополнительных затрат на Байкальской природной территории: научный отчет по теме. – М.: Ин-т макроэкономических исследований, 2003. 5. Безруков Л. А., Савельев В. А., Никольский А. Ф., Подковальников С. В. Байкал и гидроэнергетика: экология и экономика // География и природные ресурсы. – 1997. – № 4. – С. 158–168. 6. Потапов Л. В., Добровенский Ю. П. О создании госкорпорации по охране озера Байкал и социально-экономическому развитию Байкальской природной территории // Вестник БНЦ СО РАН. – 2015. – № 3(19). – С. 96–103.

УДК 330.567.2(571.54) ББК 65.04(2Р54)

Д. Б. Дугаржапова ДОХОДЫ И РАСХОДЫ ДОМОХОЗЯЙСТВ ЗАИГРАЕВСКОГО РАЙОНА РЕСПУБЛИКИ БУРЯТИЯ (по результатам экспедиционного исследования) Представлены результаты экспедиционного обследования доходов и расходов домашних хозяйств Заиграевского района Республики Бурятия. Рассмотрены состав и структура бюджета домашних хозяйств, в т. ч. по видам экономической деятельности. Осуществлен анализ потребительских расходов, включающий расходы на покупку продуктов питания, непродовольственных товаров и оплату услуг. Ключевые слова: домашнее хозяйство, доходы домашних хозяйств, потребление населения.

D. B. Dugarzhapova HOUSEHOLD REVENUES AND EXPENSES IN THE ZAIGRAEVSKY DISTRICT OF THE REPUBLIC OF BURYATIA (Based on Field Study Results) The article presents the results of a field research trip to study revenues and expenses of households in the Zaigraevsky district of the Republic of Buryatia. Composition and structure of household budgets, including those based on the types of economic activity were considered. The analysis of consumer spending including expenses on food, non-foods, and utility costs has been made. ДУГАРЖАПОВА Долгорма Баторовна – кандидат экономических наук, научный сотрудник отдела региональных экономических исследований БНЦ СО РАН. Е-mail: dolgor@mail.ru.

Экономические исследования

159

Вестник БНЦ СО РАН

Keywords: households, household revenues, family consumption.

Д

ля оценки общего состояния экономики Республики Бурятия, уровня жизни отдельных групп населения, в т. ч. сельского, и разработки общеэкономической, аграрной и социальной политики важное значение имеет анализ доходов и расходов домохозяйств, условий и особенностей их формирования. Исследование доходов и расходов домашних хозяйств основано на результатах экспедиционного обследования Заиграевского района Республики Бурятия (ЗР РБ), которое предусматривало сбор информации о финансовом и имущественном положении домохозяйства, субъективных динамических и качественных характеристиках материального положения семьи, ожидаемых переменах и намерениях и т. д. Было обследовано экономическое положение 160 сельских домохозяйств в 10 поселениях. Единица наблюдения – сельское домохозяйство. Обследование проводилось выборочным методом, при котором сбор информации основывался на непосредственном опросе (интервьюировании) наиболее осведомленного члена домохозяйства, и строилось на принципе добровольного участия в нем представителей отобранных домашних хозяйств.

По результатам опроса домашних хозяйств ЗР РБ выявлено, что продажа рабочей силы остается основным и значимым источником доходов сельского населения – 76,7 %, а потребительские расходы являются главной статьей расходов бюджета современного домохозяйства – 77,1 % (табл. 1). Среднедушевые располагаемые доходы населения Заиграевского района составили 17164,2 руб. в месяц. По данным Росстата, среднемесячные располагаемые ресурсы на члена домашнего хозяйства в 2015 г. в целом по Республике Бурятия составили 17794,6 руб., в т. ч. денежные – 73,1 % [1]. Материальное положение домохозяйств в селах значительно варьируется. Так, в малых селах наибольший удельный вес приходится на группу домашних хозяйств с уровнем среднемесячного дохода до 20000 руб. (6,3 %), в средних – до 30000 руб. (6,9 %), в больших и крупных – свыше 50000 руб. (9,4 и 11,2 % соответственно) (табл. 2). По уровню трудовых доходов сельское население характеризуется высокой степенью неравномерности. В разрезе видов экономической деятельности более всего трудовых денежных доходов населения приходится на операции с неТаблица 1

Структура доходов и расходов домашних хозяйств ЗР РБ Структура доходов Доля в общей сумме Вид доходов доходов, % Оплата труда

76,7

Социальные трансферты

14,2

Доходы от собственности

6,3

Прочие доходы

2,8

Итого

100,0

Структура расходов Доля в общей сумме Вид расходов расходов, % Потребительские 77,1 расходы Налоги и иные обязательные 9,5 платежи Прочие расходы Сбережения и накопления Итого

1,6 11,8 100,0

Экономические исследования

160

движимым имуществом, аренду и предоставление услуг – 27,7 %; сельское хозяйство, охоту и лесное хозяйство – 17,6 %; транспорт и связь – 14,8 %; обрабатывающие производства – 8,4 % (табл. 3). В целом структура трудовых денежных доходов населения отражает зависимость бюджета домохозяйств от условий внешней среды, в которой они осуществляют свою деятельность. Полученные результаты свидетельствуют, что в крупных и средних селах основными видами деятельности являются операции с недвижимым имуществом, аренда и предоставление услуг (19,2 и 5,7 %),

Вестник БНЦ СО РАН

в больших – транспорт и связь (11,1 %), в малых селах основными видами деятельности являются сельское хозяйство, охота и лесное хозяйство (12,2 %). Соответственно с учетом низкого уровня заработной платы в АПК доход домохозяйств малых сел ниже трудовых доходов более крупных поселений ЗР РБ в среднем на 8,3 %. Источники среднемесячного дохода домохозяйств в разрезе поселений представлены в таблице 4. Трансферты государства имеют существенное значение для наименее обеспеченных сельских хозяйств. Пенсия является единственным источником дохода

Показатели дохода сельских домохозяйств ЗР РБ в разрезе поселений Доход, руб. До 8000 8001–12000 12001–20000 20001–30000 30001–50000 Свыше 50000 Итого

Поселения Заиграевского района РБ крупные большие средние малые 2,5 0,6 0,6 0 2,5 1,3 1,9 0,6 5 2,5 1,9 6,3 6,9 5,6 6,9 3,8 10,6 5,6 4.3 3,8 11,2 9,4 3,1 3,1 38,7 25,0 18,7 17,6

% 3,8 6,2 15,6 23,1 24,4 26,9 100 Таблица 3

Трудовые денежные доходы населения по видам экономической деятельности (ВЭД), % к числу опрошенных Раздел [I] A B C D E F G H I J K L M N O Итого

Поселения Заиграевского района РБ крупные большие средние малые 1,8 0,9 2,7 12,2 0 1,6 0 0 0,2 1,4 0 0 1,3 1,1 1,7 4,3 0,3 0,2 0,2 0 1,0 0,2 0,2 0 4,1 0,7 0,7 0,8 0,2 0 0,1 0 3,7 11,1 0 0 1,6 0 0 0 5,7 1,4 19,2 1,4 2,3 0,8 1,6 0 3,5 1,4 1,4 0 2,0 0,3 1,4 0,1 2,6 0,5 0,1 0 30,3 21,6 29.3 18,8

Таблица 2

% 17,6 1,6 1,6 8,4 0,7 1,4 6,3 0,3 14,8 1,6 27,7 4,7 6,3 3,8 3,2 100

Экономические исследования

161

Вестник БНЦ СО РАН

Источники среднемесячного дохода домохозяйств в разрезе поселений, тыс. руб. Источник дохода Трудовые доходы Пенсия Прочие соц. выплаты Денежная помощь от родственников и знакомых Прочие поступления Доходы от собственности Всего

Поселения Заиграевского района РБ крупные большие средние малые 1923,8 1372 1869,6 1193,6 346,2 273,4 111,7 178,6 114,8 122,5 6,5 20,4

Таблица 4

Всего 6358,8 909,9 264,2

70,7

9,9

38,0

36,7

155,3

7,1 27,5 2490,1

19,0 1,2 1798

19,5 492,5 2537,8

35,3 – 1464,6

80,9 521,2 8290,3

для хозяйств, члены которых достигли пенсионного возраста. Согласно опросу, основную долю социальных выплат составляют пенсии – 77,5 %; пособия, дотации – 11,5 и другое – 11,0 %. В качестве дополнительных источников дохода респонденты в первую очередь отметили денежную помощь родственников и знакомых – 36,9 %, помощь в связи с особыми обстоятельствами – 14,3 %, доходы от сдачи в аренду жилья – 8,3 %. Результаты опроса показали, что уровень материальной обеспеченности домохозяйств относительно невысок. 49,4 % представителей домохозяйств указали, что они «полностью» и «скорее удовлетворены доходами» своей семьи, 50,6 % респондентов отметили, что «не удовлетворены» и «скорее не удовлетворены» доходами. Характерно, что в крупных и больших селах процент не удовлетворенных доходами в 2 раза выше, чем в средних и малых поселениях, и составил 35,6 %. Более структурно покупательная способность опрашиваемых домохозяев представлена на рисунке 1. Согласно полученным данным, 19,4 % опрашиваемых ответили, что денег хватает лишь на питание, 21,2 % – хватает лишь на питание и одежду, порядка 40,0 % респондентов указали, что в целом приобретение товаров не вызывает трудностей, но на покупку вещей длительного пользования приходится брать кредит.

Долг по кредитам и иным долговым обязательствам имели около 51,8 % обследуемых домашних хозяйств, из них на покупку автомобиля – 35,3 %, на покупку конкретного товара в магазине – 21,2 %, потребительский кредит в банке на любые цели – 20,0 %, на покупку жилья, недвижимости – 9,4 %. Это свидетельствует о недостаточно благополучной структуре покупательской способности домохозяйств, половина из которых живет в режиме жесткой экономии. В целом уровень потребительских расходов составил 15141,99 тыс. руб. в месяц на члена домашнего хозяйства. Анализ расходов населения по видам экономической деятельности показал, что существенная доля расходов приходится на обрабатывающие производства – 40,9 %; оптовую и розничную торговлю – 36,8 %; предоставление прочих коммунальных, социальных и персональных услуг – 4,9 %; здравоохранение и предоставление социальных услуг – 4,2 % (табл. 5). По результатам опроса, домашние хозяйства большую часть денежных доходов используют на потребительские цели – 77,1 %, на уплату обязательных платежей и разнообразных взносов – 9,5 %, прочие расходы – 1,6 % (табл. 6). В структуре расходов 47,1 % приходится на покупку непродовольственных товаров, из них 25,6 % на приобретение

Экономические исследования

162

Вестник БНЦ СО РАН

кредит

Рис. 1. Покупательная способность домашних хозяйств-респондентов Таблица 5 Расходы домашних хозяйств по видам экономической деятельности, % Раздел A B C D E F G H I J K L M N O P Итого

Поселения Заиграевского района РБ крупные большие средние малые 0,6 0,6 0,2 0,4 0,6 0,4 0,3 0,2 0,2 0,1 0 0,1 14,4 9,8 7,4 9,3 0,1 0,1 0 0 0,6 0,4 0 0,4 3,8 1,2 26,5 5,3 1 0,2 0,2 0,1 0,9 0,7 0,2 0,3 0 0 0 0 0,9 2 0,1 0 0 0 0 0 0,6 0,5 0,1 0,1 1,7 1,2 0,6 0,7 2 1,9 0,4 0,6 0 0 0 0 27,4 19,1 36 17,5

автомобиля. Данное положение объясняется населением как необходимость повышения своей трудовой мобильности ввиду расположения исследуемого района в непосредственной близости к черте г. Улан-Удэ.

% 1,8 1,5 0,4 40,9 0,2 1,4 36,8 1,5 2,1 0 3 0 1,3 4,2 4,9 0 100

Расходы на покупку продуктов питания и оплату услуг составили 15,5 и 12,5 % соответственно. В качестве положительной тенденции можно выделить незначительное количество расходов на приобретение напитков, в т. ч.

Экономические исследования

163

Вестник БНЦ СО РАН

Структура потребительских расходов домашних хозяйств ЗР РБ, % Расходы На покупку продуктов для домашнего питания На покупку напитков, в т. ч. алкогольных На питание вне дома (общественное питание) На покупку непродовольственных товаров: в т. ч. строительных материалов; автомобиля На оплату услуг На покупку недвижимости Обязательные платежи и разнообразные взносы, в т. ч. кредит/ипотека Прочие расходы Сбережения

Поселения Заиграевского района РБ крупные большие средние малые

Таблица 6 Всего

5,8

3,5

2,4

2,7

14,4

0,7

0,2

0,1

1,1

0,3

0,2

1,0

9,2

5,3

23,6

9,0

47,1

0,5 1,3 5,2 0,1

0,3 0,4 4,4 0,8

0,0 20,3 1,4 0,1

0,3 3,6 1,5

1,1 25,6 12,5 1,0

3,3 2,8 0,3 5,2

3,0 2,9 0,3 4,0

1,7 1,6 0,2 0,7

1,5 1,2 0,8 1,9

9,5 8,5 1,6 11,8

и алкогольных. Данное обстоятельство может быть обусловлено подорожанием в 2012 г. стоимости акцизов до 20 %, что существенно повлияло на конечную розничную цену товара для потребителя. Невысокий уровень дохода населения отражается также и на снижении популярности мест общественного питания: из числа опрошенных только 1 % расходует денежные средства на питание вне дома. Расходы домашних хозяйств на приобретение продуктов питания в среднем за месяц менее 5 тыс. руб. составили 26,3 %, до 12 тыс. руб. – 48,1 %, свыше – 23,1 %. В структуре расходов на питание большая часть приходится на мясо и мясные продукты – 25,1 %, фрукты – 13,1 %, прочие пищевые продукты – 10,5 %, хлеб – 9,9 %, молочные продукты – 7,8 %, рыбные продукты – 7,6 %. Затраты домохозяйств на яйца, картофель, овощи и животные жиры составляют 2,7, 2,5, 3,6 и 1,3 % соответственно. Сравнительно низкие расходы определены возможностью самообеспечения данными продуктами жителей района посредством личных подсобных хозяйств (ЛПХ) и

частного подворья. Личные подсобные хозяйства имеет 70,6 % опрошенного населения. В разрезе поселений ЛПХ имеют в малых селах 78,6 % опрошенных, в средних – 76,7, в крупных – 69,8, в больших – 61,5 %. На вопрос «Какую долю в структуре питания Вашей семьи составляют продукты ЛПХ?» 20,0 % из числа ответили «основную», 15,6 % – «половину»; 18,8 % – «одну треть» и 18,8 % – «меньше одной трети». Характерно, что в крупных поселениях доля лиц, ответивших, что продукты ЛПХ имеют незначительную долю, составила 66,7 % (рис. 2). Личные подсобные хозяйства являются нетоварными, т. е. производят продукцию только для собственного потребления и продают ее только при случайном появлении излишков (очень урожайный год) или экстренной потребности в денежных средствах, либо низкотоварными – производят продукцию для собственного потребления и реализации излишков, не имеют выраженной специализации [2]. По результатам опроса, 64,4 % респондентов не имеют дополнительного денежного дохода от продажи

Экономические исследования

164

Вестник БНЦ СО РАН

Рис. 2. Какую долю в структуре питания Вашей семьи составляют продукты ЛПХ?, %

продукции ЛПХ, охоты, рыболовства и дикоросов. В настоящем виде личные подсобные хозяйства респондентов ориентированы не на рынок, а на внутрисемейное потребление. На вопрос «Каким образом Вы реализуете излишки своей продукции?» 7,5 % ответили, что предпочитают заниматься лично реализацией продукции ЛПХ или продавать ее оптом частным скупщикам за наличные деньги, 23,1 % опрошенных отдают продукцию безвозмездно родственникам и у 42,5 % нет излишков. Размеры ЛПХ таковы, что применяемые в них технологии и системы ведения хозяйства не позволяют покрыть потребность в традиционных крестьянских продуктах питания абсолютному большинству опрошенных (51,2 %). Можно сказать, что слово «подсобное» в терминах ЛПХ точно передает современное состояние сельских домохозяйств. По результатам опроса выявлено, что 70 % опрошенных не имеют сбережений. В среднем размер сбережений для ответивших положительно составил 2022,2 руб. в месяц на члена домохозяйства. Более структурно информация представлена в таблице 7.

Респонденты отметили, что тратятся эти сбережения в основном на повседневные нужды, связанные с выживанием и обеспечением текущих потребностей. Вероятно, что в мотивах сбережений населения важную роль играет неопределенность будущих доходов, связанная с зависимостью благосостояния действующих предприятий республики от изменения социально-экономических и других условий их деятельности. Анализ доходов и расходов домашних хозяйств Заиграевского района Республики Бурятия показал следующее. 1. Данные о доходах и расходах домашних хозяйств показывают неудовлетворенность жителей села своим материальным положением и не дают оснований для вывода об экономической стабилизации. 2. Отсутствие требуемого числа рабочих мест и низкий уровень оплаты труда воздействуют на изменение структуры занятости жителей села, увеличиваются доли лиц, работающих в городских организациях, а также занятых несельскохозяйственными видами деятельности. 3. Сохраняется недостаточно благополучная структура покупательской способности домохозяйств, большая часть

Экономические исследования

165

Вестник БНЦ СО РАН

Сбережения домашних хозяйств в разрезе поселений, %

Таблица 7

Поселения Заиграевского района РБ Показатели Нет сбережений До 10 тыс. руб. От 10 тыс. до 30 тыс. руб. От 30 тыс. до 50 тыс. руб. Свыше 50 тыс. руб. З/о Итого

крупные

большие

средние

малые

Всего

28,1 6,9 1,3 0 0,6 3,1 40

16,2 3,8 0 0,6 0 3,8 24,4

13,7 3,1 0 0 0 1,9 18,7

11,9 1,9 0 0 1,3 1,9 16,9

70 15,6 1,3 0,6 1,9 10,6 100

из которых живет в режиме жесткой экономии. 4. Крайне низка фактическая и потенциальная товарность хозяйств населения, вызванная отсутствием их нацеленности на коммерциализацию. Это значит, что и в дальнейшем внутренняя инициатива по развитию малых форм сельскохозяйственного предпринимательства, созданию различных объединений и кооперативов будет скорее исключением, чем правилом. 5. Аграрные формы хозяйствования распространены прежде всего из-за низкого уровня жизни как способ продовольственного самообеспечения. Для преодоления негативных явле-

ний в социально-трудовой сфере и сокращения сельской бедности необходимо осуществить комплекс мер, направленных на повышение эффективности федеральной и региональной политики занятости, развитие аграрной экономики и расширение спроса на рабочую силу, повышение квалификации сельских жителей и формирование эффективного предложения труда, совершенствование пространственной организации сельскохозяйственного производства и повышение территориальной мобильности работников, совершенствование ценообразования и активизацию экономического поведения сельского населения на рынке труда.

Примечание I�� . ВЭД: A – Сельское хозяйство, охота и лесное хозяйство; B – Рыболовство, рыбоводство; C – Добыча полезных ископаемых; �� D�� – Обрабатывающие производства; – E�� Производство и распределение электроэнергии, газа и воды; F – Строительство; G – Оптовая и розничная торговля и др.; H – Гостиницы и рестораны; I – Транспорт и связь; J – Финансовая деятельность; K – Операции с недвижимым имуществом, аренда и предоставление услуг; L – Государственное управление и обеспечение военной безопасности и др.; M – Образование; N – Здравоохранение и предоставление социальных услуг; O – Предоставление прочих коммунальных, социальных и персональных услуг. Литература 1. Доходы, расходы и потребление домашних хозяйств в 2015 году (по итогам выборочного обследования бюджетов домашних хозяйств). Режим доступа: http://www.gks.ru/bgd/regl/ b15_102/Main.htm. 2. Сазонова Д. Д., Сазонов С. Н., Попова О. Н. Потенциальное влияние личных подсобных хозяйств на снижение уровня бедности сельских // Многофункциональность сельского

Экономические исследования

166

Вестник БНЦ СО РАН

хозяйства и устойчивое развитие сельских территорий. Вып. 12. – М.: ВИНИТИ им. А. А. Никонова; Энциклопедия российских деревень, 2007. – С. 240–244.

УДК 332.145 ББК 65.04(2Р54)

Л. В. Потапов, А. Б. Мункодугарова, Ц. Ж. Найданов ПРОБЛЕМЫ ПРОЦЕССА ЦЕЛЕФОРМИРОВАНИЯ СТРАТЕГИЧЕСКОГО ПЛАНИРОВАНИЯ РЕГИОНА Рассматриваются основные проблемы процесса целеполагания при формировании стратегий долгосрочного развития субъектов РФ и пути их решения. Определены основные направления развития стратегий. Обоснована необходимость включения экологического раздела в стратегию. Ключевые слова: стратегическое планирование, целеполагание, цель, регион, социально-экономическое развитие.

L. V. Potapov, A. B. Munkodugarova, Ts. Zh. Naidanov PROBLEMS OF TARGET-SETTING FOR REGIONAL STRATEGIC PLANNING The article considers the main problems of target-setting while forming the strategies of long-term development of the subjects of the Russian Federation and ways of their solution. The main directions of the development of strategies are determined. The necessity to include an environmental segment into the strategy is substantiated. Keywords: strategic planning, target-setting, target, region, socioeconomic development.

Н

аиболее важным и значимым этапом в системе стратегического менеджмента является процесс определения целей. Стратегическая цель – это будущее, желаемое состояние объекта управления (управляемой системы), которое достигается в процессе совершения действий, направленных на изменение текущего состояния в необходимое, т. е. желаемое, достигаемое через определенный промежуток времени [8, с. 517]. Именно от правильно организованного процесса постановки и четкого определения целей зависит успешное социаль-

но-экономическое развитие региона. В настоящий момент в сложившейся практике стратегического планирования Российской Федерации существуют немало проблем в определении стратегических целей, основной из которых является их крайне несовершенная формулировка, не отражающая стратегические ориентиры и в большинстве случаев носящая общий характер [10, с. 81]. Так, наиболее часто встречающаяся формулировка цели звучит как повышение уровня жизни населения, но при этом непонятно, каким образом она до-

ПОТАПОВ Леонид Васильевич – доктор экономических наук, профессор, ведущий научный сотрудник отдела региональных экономических исследований БНЦ СО РАН. Е-mail: orei.bnc@mail.ru. МУНКОДУГАРОВА Александра Баировна – инженер отдела региональных экономических исследований БНЦ СО РАН. Е-mail:belaya84@rambler.ru. НАЙДАНОВ Цыренбал Жанчипдоржиевич – ведущий инженер отдела региональных экономических исследований БНЦ СО РАН. Е-mail: orei.bnc@mail.ru.

Экономические исследования

167

Вестник БНЦ СО РАН

стигается, без четких и взаимоувязанных Возможными тактическими целями между собой целей второго уровня, при Стратегии могут быть: которых происходит смысловое слия– увеличение ВРП региона в сопоние самих целей с результатами [3]. В ставимых ценах; качестве примера стратегической цели – сокращение разрыва между рождарекомендуем определить обеспечение емостью и смертностью; устойчивого повышения уровня и каче– рост отношения доходов населения ства жизни населения региона на основе к прожиточному минимуму и др. конкурентоспособного экономического Для обоснования целей необходироста, превышающего аналогичный по- мо определить основные приоритетные казатель в среднем по РФ в 1,3–1,5 раза. направления регионального развития. Для более глубокого представления Здесь важно отметить, что формированужно понимать, что цели региона пред- ние целей проходит в нисходящем наставляют собой детализированную до правлении: от федерального уровня до описанного качественными показателя- муниципального. Спуск на каждый поми модель состояния региона. Если ви- следующий уровень анализа предполагадение – это образ, миссия – предназначе- ет, что объяснительный потенциал прионие, то цель – это не существующее на ритетных направлений предшествующеданный момент, но требуемое для реали- го уровня уже исчерпан (рис.) [5, с. 51]. зации миссии идеальное состояние региЦели Стратегии формируются на она [7, c. 80]. основе анализа стратегического видеЦели разделяются на генеральную ния региона, приоритетов его развития, (глобальную) цель и тактические (ло- анализа сформировавшихся тенденций кальные) цели, определяющие будущее развития, факторов, ограничивающих состояние отдельных подсистем. В ка- экономический рост и реформирование честве глобальной цели первого уровня социальной сферы. Отсутствие четких можно принять такую цель, как обеспе- и ясных целей вытекает в основном из чение высокого уровня благосостояния слабого анализа социально-экономиченаселения и стандартов качества жизни. ской ситуации региона. Например, при Глобальная цель разделяется на страте- разработке основной массы стратегий гические цели второго уровня в зависи- субъектов РФ временной отрезок ограмости от сфер деятельности (макропод- ничивается анализом десятка прошедсистем) [9]. Серьезной проблемой явля- ших лет XXI в. и прогнозом всего лишь ется то, что во многих регионах целевые на 10–15 лет вперед. Таким образом, 323 установки не имеют ни качественных, ни разрывается связь времен, увязка текуколичественных не разделяются щих проблем с глубинными,уровень уходящими уровня до оценок, муниципального. Спуск на каждый последующий анализа на стратегические и тактические, перво- «корнями» в далекое прошлое; не учитыпредполагает, что [10, объяснительный потенциал приоритетных направлений очередные и вторичные c. 81]. ваются связанные с этим определенные

предшествующего уровня уже исчерпан (рис.) [5, с. 51].

Межгосударственные приоритетные направления

Приоритетные направления РФ

Приоритетные направления развития округа

Приоритетные направления развития субъекта РФ

Рис. Вектор приоритетных направлений регионального развития Рис.процесса Векторформирования процесса формирования приоритетных направлений

регионального развития

Экономические исследования

168

ограничения развития страны и регионов в ближайшей и отдаленной перспективе [3, c. 85]. Помимо этого при анализе следует учитывать не только линейность, но и цикличность явлений и процессов природного, техногенного и социального характера. Значение (смысл) определения целей заключается в том, что на их основе определяются перспективные направления деятельности исходя из анализа внутренних и внешних возможностей региона, а структуризация целей служит основой для формирования адекватных структур управления [10, c. 81]. Основные направления региональной Стратегии должны быть ориентированы на долгосрочный и среднесрочный периоды и направлены на повышение человеческого потенциала, улучшение инвестиционного климата, укрепление государственно-частного партнерства, создание инновационной системы, развитие предпринимательства. Стратегия должна включать систему обобщающих макропоказателей и балансов (трудовых ресурсов, топливно-энергетического, финансового) и служить основой деятельности государственных органов управления и долгосрочным ориентиром для предпринимательских структур. Во избежание декларативности положений Стратегии необходимо ввести в практику углубленный анализ и перманентный мониторинг за состоянием экономики в отраслевом и территориальном аспектах с применением балансовых методов, а именно: – баланса производства и потребления; – баланса ввоза и вывоза продукции; – баланса трудовых ресурсов и рабочей силы по отраслям; – топливного и энергетического баланса; – баланса мощностей по отраслям; – торгового баланса; – платежного и финансового балансов.

Вестник БНЦ СО РАН

Важно учитывать при целеполагании пространственно-географический фактор региона, при котором территориально организованные субъекты следует рассматривать не изолированно, а встроенными в систему межрегиональных или международных связей, поскольку внешние для региона рыночные зоны могут быть основными либо дополнительными, которые будут развиваться, диверсифицироваться и расширяться по мере его хозяйственного освоения [2, с. 5]. Еще одной серьезной проблемой является нацеленность только на ключевые направления развития. Поскольку стратегии в основном разрабатываются в условиях ограниченности финансовых ресурсов, то приходится концентрироваться на опорных направлениях развития экономики, и потому на втором уровне проявляются существенные упущения в некоторых важных областях комплексного развития регионов. Так, например, недостаточно внимания уделяется экологически сбалансированному социально-экономическому развитию регионов [4]. Включение экологического раздела в Стратегии социальноэкономического развития регионов способствует формированию эффективной экологически ориентированной модели развития экономики, обеспечивающей наибольший эффект при сохранении природной среды, ее рациональном использовании и минимизации негативного воздействия на окружающую среду [1]. Так, например, специфика Байкальской территории как уникального природного объекта состоит в том, что территория не получает экономических преимуществ от эксплуатации природных ресурсов, а, напротив, несет повышенные затраты. Вследствие этого затраты производителя становятся выше тех, которые могут быть признаны рынком. Отсюда следует вывод о необходимости субсидирования развития Байкальской природной территории (БПТ) для выполнения задачи сохранения уникального природного объекта.

Экономические исследования

169

Таким образом, выделим основные проблемы, совершаемые в процессе целеполагания большинства стратегий долгосрочного развития региона: 1. Слабая постановка целей с размытыми формулировками, которые не всегда реализуемы и достигаемы при существующих тенденциях и отсутствии четких «проектных» планов [7]. 2. Слабый анализ социально-экономического положения региона с вытекающим плохим пониманием причин сложившихся проблем и, соответственно, их дальнейшего решения. 3. Низкий уровень вопросов, связанных с маркетингом территорий: отсутствует политика коопераций усилий и ресурсов с соседними территориями, большинство регионов ориентировано в основном на работу внутри региона [Там же]. 4. Для повышения системности экологического планирования целесообразно сделать акцент на обязательном присутствии специального раздела (частной стратегии в сфере экологии) и четкой формулировке целей и задач, составляющих вектор улучшения экологической ситуации в регионах. Основным звеном в целеполагании социально-экономического развития региона должна быть главная, или стратегическая, цель, которая четко согласуется с генеральной целью, заданной на федеральном уровне. При этом на региональном уровне задается совокупность целей и задач социально-экономического развития территорий, встраиваемых

Вестник БНЦ СО РАН

в систему стратегических целей («древо целей»), охватывающих все подсистемы региона. Стратегическое видение будущего требует создания специальной обстановки для творческого мышления представителей органов власти. Возможно создание специальной проблемно-ориентированной группы, способствующей формированию видения будущего региона и соответствующих ему стратегических целей. Однако попытки делать оценки и принимать решения с помощью только директивных методов могут свести к минимуму творчество и стратегическое мышление [6]. Поэтому в настоящее время все большую актуальность приобретает вариант открытой площадки для разработки стратегического видения в отношении будущего состояния региона, которая подразумевает, что любая инициативная группа, специалист или просто заинтересованное лицо могут выдвигать предложения, обсуждать и оценивать предложенные варианты видения будущего. Неоспоримым достоинством данного подхода является широкое привлечение общественности к разработке и согласованию видения будущего региона. Реализацию Стратегии целесообразно осуществлять поэтапно, при этом этапы ее реализации должны определяться законом и местными условиями региона, поставленными целями и задачами, характером выполнения мероприятий Стратегии.

Литература 1. Проект Стратегии экологической безопасности на период до 2025 года (подготовлен Минприроды России). Режим доступа: https://www.mnr.gov.ru/upload/iblock/daf/proekt_ strategii.pdf. 2. Бакланов П. Я. Географические факторы в региональном развитии // Социально-экономическая география. Вестник Ассоциации российских географов-обществоведов. – 2013. – № 2. – С. 1–14. 3. Бочкарева Т. В., Самарцев С. Е. Реализационные проблемы стратегирования: аспекты целеполагания // Стратегическое планирование в регионах и городах России: Посткризисный мир и новый этап стратегирования. VIII Общероссийский форум «Стратегическое планиро-

Экономические исследования

170

Вестник БНЦ СО РАН

вание в регионах и городах России» (Санкт-Петербург, 19–20 октября 2009 г.). – СПб.: Леонтьевский центр, 2010. – 152 с. 4. Илинбаева Е. А. Формирование экологического раздела Стратегии социально-экономического раздела регионов России // Социально-экономические проблемы развития региональных территориальных систем и механизмы повышения их конкурентоспособности: сб. науч. статей XII междунар. конф. молодых ученых. – Екатеринбург: Институт экономики УрО РАН, 2014. – С. 302–306. 5. Курчаев Ш. В. Подходы к региональному целеформированию (на примере Республики Дагестан) // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 3: Экономика. Экология. – 2011. – № 1(18). – С. 50–53. 6. Магданов П. В. Проблемы стратегического планирования социально-экономического развития региона // Стратегии бизнеса. – 2014. – № 2 (4). – С. 108–114. 7. Меньщикова В. И. Стратегия социально-экономического развития в системе управления регионом // Вестник ТГУ. – 2009. – Вып. 6. – С. 77–87. 8. Селюков М. В., Скачков Р. А. О теории и практике стратегического управления социально-экономическим развитием региона // Фундаментальные исследования. – 2012. – № 6. – С. 516–519. 9. Стратегическое управление: регион, город, предприятие // под ред. Д. С. Львова, А. Г. Гранберга, А. П. Егоршина. – М.: Экономика, 2005. – 603 с. 10. Чмышенко Е. В. Стратегическое планирование как фактор регионального развития // Вестник ОГУ. – 2010. – № 1(107). – С. 77–82.

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

171

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 615 ББК 52.81

Н. М. Кожевникова, С. Ю. Батуева НОВЫЕ СТЕКЛОКРИСТАЛЛИЧЕСКИЕ МАТЕРИАЛЫ ДЛЯ МЕДИЦИНЫ, СВЕТОДИОДОВ И ОПТИКИ Стеклокристаллические люминофоры хорошо известны и применяются как лазеры в медицине, а также в дисплейных системах, в функциональных материалах благодаря их новым оптическим, магнитным и электронным свойствам. Ключевые слова: оксидная стеклокерамика, люминофоры, спектры возбуждения и люминесценции, ионы эрбия, европия

N. M. Kozhevnikova, S. Yu. Batueva NEW GLASS-CERAMIC MATERIALS FOR MEDICINE, L.E.D. AND OPTICS Glass-ceramic luminophors are well known and used as lasers in medicine, luminophors in display systems, and in functional materials due to their new optical, magnetic and electronic properties. Keywords: oxide glass-ceramics, luminophors, luminescence excitation spectrums, erbium ions, europium ions.

Р

анняя диагностика злокачественных опухолей различной локализации с использованием многофункциональных нанокристаллических материалов является актуальной задачей медицины. Методами ЯМР-томографии можно определять глубоко залегающие объемные опухоли, в то время как люминесцентный анализ имеет значительное преимущество при диагностике полостных и поверхностных форм рака. Характеристики большинства биосенсоров, которые используются в настоящее время в медицине, не удовлетворяют всем требованиям. Необходимо создание новых нанокристаллических материалов, являющихся основой подобных биосенсоров [1–3]. Возможность использования оксидных стеклокристаллических материалов в качестве биометок для визуализации раковых опухолей пока-

зана в ряде работ [2]. Необходим поиск новых стеклокристаллических дисперсных неорганических аморфных матриц и получение на их основе наночастиц, активированных ионами Yb3+, Er3+ и Eu3+ стеклокерамик. Насиконсодержащие стеклокерамики, обладающие высокими радиочувствительными (ЯМР, нейтронзахватными) и флуоресцентными свойствами, широко используются в медицинской диагностике [3]. Задача исследований механизма биологического действия лазерной радиации сводится к изучению тех процессов, которые лежат в основе интегральных эффектов, вызываемых облучением: коагуляции тканей, их рассечения, биостимуляционных сдвигов в организме. В последние годы светодиоды, излучающие белый свет, находят все более широкое распространение, вытесняя тра-

КОЖЕВНИКОВА Нина Михайловна – доктор химических наук, профессор, ведущий научный сотрудник ФГБУН Байкальский институт природопользования СО РАН. E-mail: nicas@binm.bscnet.ru. БАТУЕВА Сэсэг Юрьевна – аспирант ФГБУН Байкальский институт природопользования СО РАН. E-mail: tsyretarova@box.ru.

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

диционные источники света. Это связано как с более высоким КПД таких светодиодов, так и с их большей долговечностью при меньшей себестоимости. Для дальнейшего улучшения характеристик светодиодов необходимо создание новых материалов с заданными спектральными свойствами. На это направлены усилия многих исследовательских коллективов, разрабатывающих теоретические и экспериментальные основы создания новых материалов [1–3]. Насиконсодержащие стекломатериалы, кристаллизующиеся в тригональной сингонии (пр. гр. R-3c), образуют класс оптически активных соединений [4]. Были синтезированы новые контрастные материалы для ЯМР- и флуоресцентной диагностики и нейтрон-захватной терапии онкологических заболеваний [3]. Для биомедицинской диагностики наиболее интересна люминесценция ионов Er3+ в красной области спектра 650– 700 нм на переходах 4F9/2→4I15/2 (~650 нм) и 4S3/2→4I15/2 (~550 нм) и Eu3+ на переходе 5 D0→7F2. 5,0 ат% Yb и 2,5 ат% Er. Композиционные фотолюминофоры на основе стеклокристаллических материалов применяются при лечении псориаза, позвоночных грыж, суставов, в цифровой рентгенодиагностике. Современные направления медико-биологического применения лазеров могут быть разделены на две основные группы. Первая – использование лазерного излучения в качестве инструмента исследования. В этом случае лазер играет роль уникального светового источника при спектральных исследованиях, лазерной микроскопии, голографии. Вторая группа – основные пути использования лазеров в качестве инструмента воздействия на биологические объекты. Можно выделить три типа такого воздействия [1–3]. Первый тип – воздействие на ткани патологического очага импульсным или непрерывным лазерным излучением при плотности мощности порядка 105 Вт/м2, недостаточной для глубокого обезвожи-

172

Вестник БНЦ СО РАН

вания, испарения тканей и возникновения в них дефекта. Этому типу воздействия соответствует, в частности, применение лазеров в дерматологии и онкологии для облучения патологических тканевых образований, которое приводит к их коагуляции. Второй тип – рассечение тканей, когда под влиянием излучения лазера непрерывного или частотно-периодического (импульсы, следующие с большой частотой) действия часть ткани испаряется и в ней возникает дефект. В этом случае плотность мощности излучения может превосходить используемую при коагуляции на два порядка (107 Вт/м2) и более. Этому типу воздействия соответствует применение лазеров в хирургии. Третий тип – влияние на ткани и органы [2]. Современное состояние и перспективы развития светотехники, оптоэлектроники и лазерных технологий в значительной степени определяются развитием физико-химической базы направленного поиска и создания новых материалов с необходимыми спектрально-люминесцентными свойствами. Значительное место в ряду исследований этого направления занимают системы на основе соединений редкоземельных элементов, обладающих ярко выраженным свечением при комнатной температуре, длительным временем жизни возбужденных состояний и фиксированным положением полос. В частности, соединения с европием широко используются как красные люминофоры благодаря характерному свечению в красной области спектра [1]. Большое внимание уделяется люминесцентным стеклокристаллическим материалам, которые сочетают функциональные свойства кристаллитов, заключенных в стеклообразной матрице, с технологическими преимуществами синтеза стекол [2–4]. Стеклокристаллические материалы имеют ряд преимуществ по сравнению с традиционной керамикой: тонкую зернистость, меньшую пористость, возможность управлять размером кристаллитов. По сравнению со стекла-

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

ми, стеклокерамика обладает значительно большей прочностью, стабильностью параметров и меньшим коэффициентом термического расширения [5]. Высокий интерес к представителям оксидных фаз, кристаллизующихся в структурном типе NASICON, обусловлен их уникальными свойствами: высокой химической и термической устойчивостью, низким тепловым расширением [6–9]. Поиск новых фаз со структурой NASICON ведется в течение длительного времени в фосфатных, молибдатных, сульфатных, силикатных и арсенатных системах. На их основе получают люминофоры, сенсорные и оптические устройства, мембраны, катализаторы. Возможность варьирования катионного состава в рамках одного структурного типа позволяет осуществить направленный синтез фаз переменного состава M1-хA1-хR1+х(MoO4)3 (М – одно-, А – двух-, R – трехвалентный катион), кристаллизующихся в структурном типе NASICON�� . Необходимым условием реализации структуры NASICON является размер двух- и трехзарядных катионов 0,6–0,9 Å [10; 11], которому удовлетворяют катионы Mg2+, Sc3+ и Lu3+, а также не очень большой размер дополнительного катиона Na+ [12], располагающегося в пустотах каркаса. Целью данной работы является синтез люминофоров на основе боросиликатного стекла и фаз переменного состава NаMgSc0,5Lu0,5(MoO4)3, Na0,5Mg0,5ScLu0,5(MoO4)3 со структурой NASICON, легированных Eu2О3, изучение их спектрально-люминесцентных свойств. Экспериментальная часть Первоначально была получена фаза переменного состава Na1-хMg1-хSc1+х (MoO4)3 (0≤х≤0,5). Молибдаты со структурой NASICON – NаMgSc0,5Lu0,5(MoO4)3 и Na0,5Mg0,5ScLu0,5(MoO4)3 – были получены замещением части скандия на

173

Вестник БНЦ СО РАН

лютеций в фазе переменного состава Na1-хMg1-хSc1+х(MoO4)3 (0≤х≤0,5) методом твердофазного синтеза из средних молибдатов натрия, магния, скандия, лютеция. Синтез средних молибдатов осуществляли по стандартной керамической технологии с использованием Na2CO3, MgO, MoO3 квалификации «х.ч» и Sc2O3, Lu2O3 марки «ос.ч.». в интервале температур 450–650 °С в течение 120–250 часов. Во избежание потерь оксида молибдена за счет возгонки термообработка стехиометрических смесей была начата при 450 °С с последующим ступенчатым повышением температуры до 650–700 °С в зависимости от индивидуальных характеристик синтезируемых молибдатов. Неравновесные образцы отжигали дополнительно. Равновесие считали достигнутым, если фазовый состав образцов оставался неизменным при двух последовательных отжигах. Для введения различных концентраций ионов активатора оксиды скандия и лютеция эквимолярно заменялись на оксид европия в молибдатах со структурой NASICON�� . Таким способом были получены образцы кристаллических фаз с концентрациями 1–6 мол. % оксида редкоземельного элемента (Еu2O3). В качестве исходных компонентов для синтеза стекла служили оксиды SiO2, B2O3, Lu2O3, ZnO, Bi2O3. Все оксиды имели квалификацию «х.ч.», оксиды редкоземельных элементов имели квалификацию «ос.ч.» с содержанием основного компонента не менее 99,99 %. Стекло имело следующий состав (мас. %): 8 SiO2, 20 B2O3, 5 Lu2O3, 36 ZnO, 31 Bi2O3. Синтез стекол проводили в закрытых платиновых тиглях ступенчатым отжигом стехиометрических количеств соответствующих оксидов в интервале температур 400–850 °С с многократной промежуточной гомогенизацией. Для обеспечения гомогенности расплав выдерживали при температуре 850 °С в течение 3 час., после чего отливали в медную форму.

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

Насиконсодержащая стеклокерамика получена отжигом стеклообразных образцов с введением в расплав предварительно синтезированных мелкодисперсных кристаллических фаз, обладающих требуемыми функциональными характеристиками и позволяющих получать образцы, отличающиеся тонкой зернистостью, отсутствием пор и дефектов [13–15]. Полученные образцы стеклокерамики дополнительно отжигали при 300°С (40 час.) для снятия внутренних напряжений в образцах люминофоров. Достижение равновесия в образцах контролировали рентгенографически (автодифрактометр 8 �� D�� ADVANCE�� фирмы Bruker (Cu Kα-излучение, графитовый монохроматор)). Параметры кристаллической решетки уточняли с использованием программ «Рентген». Дифференциальный термический анализ проводили на дериватографе ОД–103 фирмы МОМ, скорость подъема температуры – 10 град./мин., навеска 0,3–0,4 г. Спектрально-люминесцентные характеристики образцов оценены по спектрам возбуждения фотолюминесценции и спектрам фотолюминесценции, измеренным в пяти повторностях на спектрофлуориметре СМ 2203 (Solar, Беларусь). Погрешность измерения составляла ± 2 нм. Исследуемые порошкообразные образцы помещали между оптически прозрачными (кварцевыми) стеклами. Возбуждающий свет источника излучения (ксеноновая дуговая лампа высокого давления ДКсШ 150-1М) падал на образец перпендикулярно его поверхности, а стационарная фотолюминесценция (ФЛ) регистрировалась под углом 45 град. Спектры возбуждения регистрировали в максимуме ФЛ (616 нм). Для возбуждения фотолюминесценции использовали фиолетовое и синее излучение, так как одним из возможных применений синтезированных соединений является использование их в качестве красных люминофоров в светодиодной технике.

174

Вестник БНЦ СО РАН

Результаты и их обсуждение Синтезированные фазы переменного состава Na1-хMg1-хSc1+х(MoO4)3 (0≤х≤0,5) представляют собой твердый раствор вычитания на основе тройного молибдата NaMgSc(MoO4)3. По данным РФА, полученные образцы фазы переменного состава Na1-хMg1-хSc1+х (MoO4)3, NаMgSc0,5Lu0,5(MoO4)3, Na0,5Mg0,5 ScLu0,5(MoO4)3 являются однофазными и принадлежат к структурному типу насикона (пр. гр. R`3с, =6), Z�� кристаллизуются в тригональной сингонии (рис. 1.). Плавятся NаMgSc0,5Lu0,5(MoO4)3 и Na0,5Mg0,5ScLu0,5(MoO4)3 инконгруэнтно при 1087 °С, не претерпевая �� полиморфных превращений. Полученные фазы изоструктурны тройному молибдату Na0,625Zn0,625Sc1,375(MoO4)3, рентгенограммы NаMgSc0,5Lu0,5(MoO4)3 и Na0,5 Mg0,5ScLu0,5(MoO4)3 индицированы в тригональной сингонии с использованием параметров элементарной ячейки монокристалла Na0,625Zn0,625Sc1,375 (MoO4)3 [7]. Строение NaMgSc(MoO4)3, NаMgSc0,5Lu0,5(MoO4)3 и Nа0,5Mg0,5ScLu0,5 (MoO4)3. топологически идентично корунду, атомы Mg (Sc, Lu) статистически распределены по двум наборам кристаллографических позиций с октаэдрической координацией по кислороду на осях третьего порядка (симметрия С3), МоО4группы – на двойных (С2). Вакантная часть октаэдрических и тетраэдрических пустот сливается в трехмерную сеть каналов, полости которых заполнены катионами натрия, симметрия положения катионов натрия С3i. Обширность поля кристаллизации твердых растворов со структурой насикона определяется возможностью изоморфных замещений в октаэдрах. Октаэдрические позиции (М), статистически заполненные атомами �� Mg�� , и Sc�� Lu�� , содержат избыток , и дефицит Sc�� Lu�� магния. Натрий, располагающийся в полостях каркаса, не искажает симметрию решетки и также находится в дефиците. Особен-

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

175

Вестник БНЦ СО РАН

Na0,625Zn0,625Sc1,375(MoO4)3

Рис. 1. Рентгенограммы – NaMgSc0,5Lu0,5(MoO4)3 (а); Nа0,5Mg0,5ScLu0,5(MoO4)3 (б)

ности строения NаMgSc0,5Lu0,5(MoO4)3, Na0,5Mg0,5ScLu0,5(MoO4)3 и характер распределения катионов приводят к увеличению вклада связей �� Sc�� -�� O�� и Lu�� -�� O�� в общий электростатический баланс структуры. Для сохранения баланса структуры требуется ослабление связей �� Na�� -�� O�� , которое достигается дефицитом натрия в полостях каркаса и увеличением его размера, что приводит к увеличению объема элементарной ячейки с ростом области гомогенности (табл. 1). Для кристаллических фаз составов NаMgSc0,5Lu0,5(MoO4)3:Eu3+, Na0,5Mg0,5 Sc Lu0,5 (MoO4)3:Eu3+ и синтезированных на их основе образцов стеклокерамики были измерены спектры возбуждения ФЛ и спектры ФЛ (рис. 2, 3). Спектры возбуждения люминесценции кристаллических фаз (рис. 2а) состоят из интенсивной широкой коротковолновой полосы, природу которой авторы работ [12] объясняют переходами с переносом заряда от иона О2- к иону Eu3+ (О2р →Eu5d). Кроме того, в спектрах возбуждения наблюдается ряд узких полос в области 350–500 нм слабой интенсивности, относящихся к внутриконфигурационным 4f-4f переходам иона европия

F0-5D4, 7F0-5G2, 7F0-5L6, 7F0-5D3 и 7F0-5D2 на длинах волн 362, 382, 396, 412 и 466 нм, соответственно [14; 15]. Спектры люминесценции NаMgSc0,5Lu0,5(MoO4)3:Eu3+ и Na0,5Mg0,5ScLu0,5(MoO4)3:Eu3+ при возбуждении фиолетовым и синим излучением с длиной волны возбуждения (λ возб) 288 и 466 нм соответственно имеют вид, характерный для иона Eu (III) (рис. 2б, в). В них регистрируются полосы, отвечающие переходам с резонансного уровня 5 D0 на уровни основного мультиплета 7FJ иона Eu3+; наиболее интенсивной является полоса с максимумом на7 616 нм, от5 носящаяся к переходу D → F иона Eu3+. 0 2 Спектры возбуждения стеклокерамики на основе боросиликатного стекла и кристаллических фаз NаMg Sc0,5Lu0,5(MoO4)3:Eu3+, Na0,5Mg0,5Sc Lu0,5 (MoO4)3:Eu3+ (рис. 3а) в целом сохраняют характер, присущий кристаллическим фазам (см. рис. 2а), однако в них полоса в коротковолновой области менее интенсивная, по сравнению с сильной полосой, относящейся к переходу 7F0-5D2 иона европия на длине волны 466 нм. Спектры ФЛ стеклокерамических образцов имеют такой же характер, что и кристаллические образцы, как при коротковолновом, 7

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

176

Вестник БНЦ СО РАН

Таблица 1 Кристаллографические характеристики тройного молибдата и фаз переменного состава Na1-хMg1-хSc1+х(MoO4)3 и NаMgSc0,5Lu0,5(MoO4)3, Na0,5Mg0,5ScLu0,5(MoO4)3 Состав

а, Å

с, Å

V/Z, Å 3

Na0,625Zn0,625Sc1,375(MoO4)3

9.526

23.392

306.385

NaMgSc(MoO4)3

9.457(2)

23.211(3)

299.62

Na0,9Mg0,9Sc1,1(MoO4)3

9.464(1)

23.219(4)

300.16

Na0,8Mg0,8Sc1,2(MoO4)3

9.485(2)

23.241(3)

301.78

Na0,7Mg0,7Sc1,3(MoO4)3

9.492(3)

23.964(4)

302.53

Na0,6Mg0,6Sc1,4(MoO4)3

9.503(5)

23.295(1)

303.64

Na0,5Mg0,5Sc1,5(MoO4)3

9.511(3)

23.309(5)

304.33

NаMgSc0,5Lu0,5(MoO4)3

9.526(2)

23.272(3)

304.813

Nа0,5Mg0,5ScLu0,5(MoO4)3

9.535(3)

23.307(3)

305.849

λисп=616 нм

λвозб=288 нм

D0-7F2

а

б

D0-7F4 5

D0-7F3

5

длина волны, нм

5

F0-5D2

D0-7F1

F0-5L6 7

I, отн. ед.

466 нм

7

396 нм O2-Eu3+

I, отн. ед.

5

288 нм

длина волны, нм в

D0-7F4 5

D0-7F3 5

D0-7F1 5

I, отн. ед.

5

D0-7F2

λвозб=466 нм

длина волны, нм

Рис. 2. Спектры возбуждения (а) и спектры фотолюминесценции (б, в) образцов NаMg Sc0,5Lu0,5(MoO4)3:Eu3+ (кривые 1) и Na0,5Mg0,5ScLu0,5(MoO4)3:Eu3+ (кривые 2)

так и при длинноволновом возбуждении (рис. 3б, в). Для оценки влияния состава кристаллической фазы (NаMgSc0,5Lu0,5 (MoO4)3 и Na0,5Mg0,5ScLu0,5(MoO4)3) на эффективность преобразования возбуж-

дающего излучения в люминесценцию использовали значения Iфл/Iвозб, где Iфл – интенсивность полосы ФЛ в максимуме на 616 нм, Iвозб – интенсивность полосы возбуждающего излучения в максимуме (табл. 2). Из таблицы видно, что при

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

Вестник БНЦ СО РАН

а

λвозб=270 нм

б

длина волны, нм

D0-7F4 5

D0-7F3

5

D0-7F1

I, отн. ед.

F0-5L6 7

O2-Eu3+

I, отн. ед.

5

7

D 0- 7F 2

F 0- 5D 2

λисп=616 нм

177

длина волны, нм

в

D0-7F4

5

D0-7F3

D0-7F1 5

I, отн. ед.

5

D0-7F2

λвозб=466 нм

длина волны, нм

Рис. 3. Спектры возбуждения (а) и спектры люминесценции (б, в) ионов Eu3+ в образцах стеклокерамики на основе боросиликатного стекла и NаMgSc0,5Lu0,5(MoO4)3:Eu3+ (кривые 1), Na0,5Mg0,5ScLu0,5(MoO4)3:Eu3+ (кривые 2)

возбуждении фиолетовым светом значения Iфл/Iвоз для образцов кристаллической фазы и стеклокерамики на основе NаMgSc0,5Lu0,5(MoO4)3 выше, по сравнению с образцами кристаллической фазы и стеклокерамики на основе Na0,5Mg0,5ScLu0,5(MoO4)3. При возбуждении синим светом, наобо-

рот, Iфл/Iвоз выше в образцах на основе Na0,5Mg0,5ScLu0,5(MoO4)3. Таким образом, возбуждающее синее излучение (466 нм) более эффективно преобразуется в красное свечение (616 нм) в образцах на основе кристаллической фазы состава Na0,5Mg0,5ScLu0,5(MoO4)3. В качестве другого критерия для

Таблица 2 Отношение интенсивности фотолюминесценции (Iфл) синтезированных образцов в максимуме (616 нм) к интенсивности возбуждающего излучения (Iвозб) №

Образец

λвозб, нм

Iвозб, отн. ед

Iфл, отн. ед.

Iфл / Iвозб

λвозб, нм

Iвозб, отн. ед

Iфл, отн. ед.

Iфл / Iвозб

1

NаMgSc0,5Lu0,5(MoO4)3:Eu3+

288

238,65

163,73

0,69

466

42,78

45,60

1,07

2

Na0,5Mg0,5ScLu0,5(MoO4)3:Eu3+

288

337,27

220,50

0,65

466

46,30

74,06

1,60

3

Стеклокерамика на основе NаMgSc0,5Lu0,5(MoO4)3:Eu3+

270

100,02

87,63

0,88

466

110,44

81,45

0,74

4

Стеклокерамика на основе Na0,5Mg0,5ScLu0,5(MoO4)3:Eu3+

270

92,95

76,97

0,83

466

143,63

107,30

0,75

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

оценки эффективности преобразования возбуждающего излучения в ФЛ использовали рассчитанные по данным таблицы 2 отношения Iфл(λвозб=288(270))/ Iфл(λвозб=466). Для образцов , , I�� II�� III�� , �� IV�� получили соответственно следующие зна-

178

Вестник БНЦ СО РАН

чения: 3,59, 2,98, 1,07, 0,72. Таким образом, кристаллические фазы, легированные Eu(III), целесообразно возбуждать фиолетовым светом, образцы стеклокерамики – как фиолетовым, так и синим светом.

Работа выполнена по базовой теме лаборатории (ГР № 01201359673) и частично при финансовой поддержке РФФИ (грант № 16-33-0149 мол_а ).

Литература 1. Egorysheva A. V., Volodin V. D., Berezovskaya I. V. et al. Effect of Eu2O3 doping on the crystallization behavior of BaO-Bi2O3-B2O3 glasses // Inorg. Mater. – 2012. – Vol. 48. – № 9. – P. 948–952. 2. Hu X., Guery G., Musgraves J. D. et al. Processing and characterization of Transparent TeO2-Bi2O3-ZnO Glass Ceramics // J. Non-Crust. Solids. – 2011. – Vol. 357. – P. 3648–3653. 3. Wu B., Jiang N., Zhou S. et al. Transparent Ni2+ – Doped Sicate Glass Ceramics for boardband Near-Infrared Emmision // Opt. Mater. – 2008. – Vol. 30. – P. 1900–1904. 4. Pisarski W. A., Pisarska J., Macȥkab M. et al. Rare Earth-Doped Lead Borate Glasses and Transparent Glass Ceramics: Structure-Property Relationship // Spectrochim. Acta. A. – 2011. – Vol. 79. – P. 696–700. 5. Кожевникова Н. М. Люминесцентное вещество. Патент РФ на изобретение № 2548086 от 10.04.2015 г. Бюл. № 10. 6. Asabina E. A., Pet’kov V. I., Boguslavskii M. V. et al. Phase formation, crystal structure, and electrical conductivity of triple phosphates of alkali metals and titanium // Russ. J. Inorg. Chem. – 2006. – Vol. 5. – № 8. – P. 1167–1175. 7. Лазоряк Б. И., Ефремов В. А. Фазы переменного состава Na2хM2IISc2(1-х)(MoO4)3 (М=Zn, Cg, Mg) // Журн. неорган. химии. – 1987. – Т. 32. – № 3. – С. 652–656. 8. Иванов-Шиц А. К., Быков А. Б. // Кристаллография. – 1996. – Т. 41. – № 6. – С. 1060– 1062. 9. Кожевникова Н. М., Мохосоев М. В. Тройные молибдаты. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2000. – 298 с. 10. Kozhevnikova N. M. Vibrational spectra and electrophysical properties of a NASICON phase of variable composition Na1 − xCo1 − xSc1 + x(MoO4)3 (0≤x≤0,5) // Russ. J. Inorg. Chem. – 2014. – Vol. 59. – № 8. – P. 838–843. 11. Kozhevnikova N. M. Synthesis and characterization of a NASICON phase of variable composition Na1 − xNi1 − xSc1 + x(MoO4)3 (0≤x≤0.5) // Russ. J. Inorg. Chem. – 2014. – Vol. 59. – № 9. – P. 992–997. 12. Shannon R. D. Revised Effective Ionic Radii and Systematic Studies of Interatomic Distances in Halides and Chalcogenides // Acta Cryst. A. – 1976. – Vol. 32. – № 5. – Р. 751–767. 13. Kozhevnikova N. M., Tsyretarova S. Yu. Preparation and Luminescence Properties of Eu2O3Doped NASICON-Containing Glass-Ceramics // Inorganic Materials. – 2015. – Vol. 51. – № 5. – P. 494–497. 14. Xiangyu Yan, Zuoling Fu, Xiaoji Wang, Jung Hyun Jeong. Hydrothermal synthesis and luminescence properties of Ca5(PO4)3F: Eu3+ microrods // J. Luminescence. – 2014. – Vol. 152. – P. 226–229. 15. Chongfeng Guo, Fei Gao, Lifang Liang et al. Synthesis, characterization and luminescent properties of novel red emitting phosphor Li3Ba2Ln3(MoO4)8:Eu3+ (Ln = La, Gd and Y) for white light-emitting diodes // J. Alloys Compd. – 2009. – Vol. 479. – P. 607–612.

Научная жизнь

179

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 001(571.54) ББК 72(2Р54)

В. Ц. Лыксокова, Г. Д. Базарова ХРОНИКА СОБЫТИЙ И ФАКТОВ О БУРЯТСКОМ НАУЧНОМ ЦЕНТРЕ СО РАН. Ч. 1. СТАНОВЛЕНИЕ И РАЗВИТИЕ НАУЧНОГО ЦЕНТРА (1966–1980 ГГ.) Представлена история Бурятского научного центра СО РАН, составленная на основе ранее не опубликованных архивных документов из фонда «Бурятский филиал СО АН СССР – Бурятский научный центр СО РАН». Даны сведения, отражающие наиболее значимые факты, события в жизни академического центра Бурятии, приведенные в конкретных датах, цифрах за период с 1966 по 1980 г. Ключевые слова: Сибирское отделение РАН, Бурятский филиал АН СССР, Бурятский научный центр, институты СО РАН, научное сотрудничество, научные издания, научные программы, научные сессии, научные конференции, зарубежные делегации, экспедиции, выставки, стационары.

V. Ts. Lyksokova, G. D. Bazarova THE CHRONICLE OF EVENTS AND FACTS AT THE BURYAT SCIENTIFIC CENTER OF THE SIBERIAN BRANCH OF THE RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES. PART I. THE MAKING AND DEVELOPMENT OF THE BURYAT SCIENTIFIC CENTER (1966–1980) This chronicle presents the history of the Buryat Scientific Center of the Siberian Branch of the Russian Academy of Sciences compiled on the basis of previously unpublished archival documents of the Fund “The Buryat Division of the Siberian Branch of the Academy of Sciences of the USSR – the Buryat Scientific Center of SB RAS”. Information reflecting the most important facts and events in the life of the academic center of Buryatia listed in specific dates and figures for the period from 1966 to 2016 is provided here. Keywords: Siberian Branch of the RAS, Buryat Branch of the AS of the USSR, the Buryat Scientific Center, Institutes of SB RAS, scientific cooperation, scientific publications, research programs, scientific session, scientific conferences, foreign delegations, expeditions, exhibitions, stations.

Б

урятский научный центр, созданный на базе Бурятского комплексного научно-исследовательского института, до своего 50-летнего юбилея прошел оригинальный путь формирования и развития. Документы выявлены в фондах Научного архива БНЦ. Основную источниковую базу представляет обширный круг неопубликованных материалов из фонда

№ 3 «Бурятский филиал СО АН СССР – Бурятский научный центр СО РАН», опись 1 – научные документы. Среди них использованы ежегодные отчеты, за содержание которых ответственными были ученые секретари президиума БФ СО АН СССР – БНЦ СО РАН: 1966–1967 гг., 1970–1971 гг. – к.ф.н. Ц.-А. Дугарнимаев (ф. 3, оп. 1, д. 8, л. 3, д. 475 л/с, л. 17).

ЛЫКСОКОВА Вера Цэдашиевна – доктор исторических наук, заведующая научным архивом БНЦ СО РАН. E-mail: lverased@yandex.ru. БАЗАРОВА Галина Дашиевна – кандидат исторических наук, врио председателя президиума БНЦ СО РАН. E-mail: gdbazarova@mail.ru.

Научная жизнь

180

1967 г. – и.о. ученого секретаря – Н. В. Ким (д. 18, л. 5). 1968–1970 гг. – И. Д. Бураев (д. 1632 л/с, л. 6). 1971–1974 гг. – А. Б. Соктоев (д. 475 л/с, л. 17). 1974–1975 гг. – к.э.н. М. А. Алексеев (д. 912 л/с, л. 7). 1975–1977 гг. – к.г.-м.н. В. Е. Викулов (д. 150, л. 8). 1978–1980 гг. – к.т.н. В. Н. Абарыков (д. 323, л. 15). 1980–1983 гг. – к.г.-м.н. В. И. Турунхаев (д. 435, 462). 1984–1985 гг. – к.т.н. Б.-Д. Д. Цыдыпов (текущий архив ИФМ). 1985–1987 гг. – к.филос.н. Л. К. Санхядова (д. 1605 л/с, л. 38). 1987–1993 гг. – Л. Д. Базарова (д. 980 л/с, л. 16). С 1993 г. по настоящее время – к.б.н. И. К. Дамбуева (текущий архив БНЦ СО РАН). 1966 год – Постановлением президиума АН СССР от 25 февраля 1966 г. № 215 одобрена структура и основные направления научных исследований Бурятского филиала Сибирского отделения АН СССР (БФ СО) и его подразделений: президиум филиала – председатель, ученый секретарь; научные подразделения – Институт естественных наук, Институт гуманитарных исследований; вспомогательные подразделения – научная библиотека, редакционно-издательский отдел, музей; административно-управленческий аппарат – заместитель председателя по АХЧ, канцелярия, отдел кадров, плановый отдел, отдел снабжения, автогараж, спецчасть, домоуправление (ф. 3, оп. 1, д. 1318, л. 11). – 22–23 августа по приглашению Бурятского обкома КПСС филиал посетил чл.-кор. АН СССР Ю. В. Ракитин, член президиума АН СССР М. М. Шемякин и др. (д. 8, л. 16) – Постановлением Совета Министров СССР от 27 августа 1966 г. № 695

Вестник БНЦ СО РАН

Бурятский комплексный научно-исследовательский институт СО АН СССР (БКНИИ) преобразован в Бурятский филиал СО АН СССР (д. 1320, л. 1). – В августе к.филос.н. Д. Д. Лубсанов принял участие в работе VII Международного конгресса юристов в Швеции, где выступил с докладом на тему «Контрольная функция Верховного Совета Бурятской АССР» (д. 18, л. 39). – Постановлением президиума АН СССР от 9 сентября 1966 г. № 602 с 1 сентября 1966 г. организован Бурятский филиал СО АН СССР в составе Бурятского института естественных наук (БИЕН) и Бурятского института общественных наук (БИОН) на базе БКНИИ СО АН СССР (д. 1318, л. 6). – На страницах газеты «Правда Бурятия» от 3 декабря 1966 г. № 284 опубликованы статьи об открытии филиала: «Ученые Бурятии с радостью встретили весть об образовании в республике своего академического центра…», «Бурятский филиал ставит своей задачей – максимально способствовать развитию народного хозяйства, культуры и науки Бурятии. Успешное решение этой задачи явится подарком к 50-летию Великого Октября и 100-летию со дня рождения В. И. Ленина…» (д. 5, л. 3). – Постановлением президиума АН СССР от 9 сентября 1966 г. № 602 председателем президиума БФ СО АН СССР назначен д.г.-м.н., проф. Олег Владимирович Макеев. Под его руководством основные направления БИЕН были нацелены на изучение проблем почвоведения, биологической роли микроэлементов, на разработку биологических основ интенсификации растениеводства, животноводства и лесного хозяйства, на геологическое исследование территории Забайкалья и др. Он являлся одним из инициаторов преобразования БКНИИ в филиал Сибирского отделения (д. 30 «а» л/с, л. 58–60, 78; Научные центры СО РАН. Новосибирск, 2006. С. 24). – В 1966 г. БФ СО АН СССР проводил исследования по 50 темам, входящим

Научная жизнь

181

в 19 проблем плана НИР Сибирского отделения (д. 8, л. 14). – В декабре филиал посетила французская монголистка Франсуаза Обэн (д. 18, л. 39). – Филиалом издано 16 трудов (д. 31, л. 41). 1967 год – В филиале работают 307 человек, из них 128 научных работников, в т. ч. 6 докторов, 63 кандидата наук по различным отраслям (д. 18, л. 5). – В июне филиал посетила делегация Международной академии индийской культуры, возглавляемая профессором Локеш Чандре (д. 18, л. 40). – Постановлением президиума БФ СО АН СССР от 24 ноября 1967 г. организован отдел экономических исследований в составе: сектор трудовых ресурсов и уровня жизни, сектор размещения производительных сил, сектор экономики сельского хозяйства, группа экономикоматематических исследований (д. 1319, л. 1). – В сентябре филиал посетил президент АН МНР академик Б. Ширэндыб (д. 19, л. 12). – В октябре филиал принял делегацию из индийского княжества Сикким, возглавляемую великой княгиней Махарани Гьял-юм и директором Намчжалского института тибетологии профессором Нирман Сингхом (д. 18, л. 40). – Введен лабораторный комплекс Института естественных наук с площадью 1973 кв. м (д. 18, л. 4). – В 1966–1967 гг. улучшили жилищные условия свыше 100 семей научных и вспомогательных работников. Филиал имеет 40 машин разных марок для полевых и экспедиционных работ (д. 18, л. 14). – В 1966–1967 гг. подготовлены и защищены 1 докторская, 24 кандидатские диссертации (д. 19, л. 13). – Филиалом издано 9 трудов (д. 31, л. 42).

Вестник БНЦ СО РАН

1968 год – В январе в ИОН создан сектор этнографии и археологии (д. 32, л. 129). – 5–10 июля в ИОН проведена Всесибирская научная конференция по эстетике фольклора, где принимали участие ученые из 13 городов СССР (д. 32, л. 117). – 15 июля – 5 августа в ИЕН проведена Всесоюзная летняя школа-семинар по распространению и дифракции волн под председательством чл.-кор. Л. А. Вайнштейна. Участие принимали ученые из 17 городов СССР (д. 32, л. 116). – В августе профессор О. В. Макеев принял участие в работе международного конгресса почвоведов в Австралии и выступил с докладом «Микроэлементы в почвах Сибири и Дальнего Востока и их роль в питании растений» (д. 32, л. 132). – В сентябре на международных конференциях по антропологии в Токио участие принимали К. М. Герасимова, Т. М. Михайлов, по социологии в Стокгольме – Д. Д. Лубсанов, по монголоведению в Улан-Баторе – Л. Д. Шагдаров, В. И. Рассадин (д. 32, л. 6). – Президиумом БФ принято решение о выделении экономического сектора из состава ИОН с непосредственным подчинением его президиуму филиала (д. 32, л. 128). – Научный сотрудник отдела геологии М. А. Ербаева принимала участие в работе III Международного палеонтологического коллоквиума, состоявшегося в г. Веймаре (ГДР); зав. лабораторией петрографии отдела геологии Г. В. Андреев участвовал в работе ХХIII сессии Международного геологического конгресса в г. Праге (ЧССР) (д. 32, л. 137). – Построен жилой фонд площадью 6 тыс. кв. м. Функционирует научная библиотека, имеющая более 120 тыс. ед. хр. (д. 34, л. 11). – Функционирует редакционно-издательский отдел с ротапринтным цехом с правом самостоятельного издания. Издано 55 печ. л. (д. 31, л. 23)

Научная жизнь

182

– Филиалом издано 26 трудов (д. 31, л. 44). – В аспирантуре обучаются: на очном отделении – 19 человек, заочном – 18 (д. 31, л. 27). – По ходатайству филиала комплекс археологических памятников в местности Санный Мыс Хоринского района преобразован в археологический заповедник (д. 32, л. 103). – Опубликовано: по отделу геологии – 4 научных работы, по отделу экономических исследований – 5, по ИОН – 14, по ИЕН – 3 работы (д. 32, л. 112). – Научными работниками филиала – членами общества «Знание» прочитано 1090 лекций на предприятиях, в городах и селах республики (д. 32, л. 131). 1969 год – 30 января состоялось Учредительное собрание по созданию Бурятского филиала Советской социологической ассоциации, в котором объединились 6 коллективных и 40 индивидуальных членов ССА (д. 41, л. 120). – В январе филиал посетил заместитель директора института экономики Академии наук и Госплана МНР ученый Жадамбаа (д. 45, л. 5). – В сентябре в ИОН создан сектор литературоведения, фольклористики и искусствоведения (д. 41, л. 129). – На 10 декабря 1969 г. в филиале работают 392 человека, из них научных сотрудников – 180, научно-технических работников – 117, работников библиотеки и РИО – 14, АУП и МОП – 81, докторов наук – 6, кандидатов наук – 69 человек (д. 41, л. 130). – В 1969 г. председателем президиума БФ СО АН СССР был назначен д.в.н., проф. Василий Родионович Филиппов, который, возглавляя Совет Министров Бурятской АССР и Бурятский обком КПСС в конце 1950-х – начале 1960-х гг., участвовал в принятии основополагающих решений об организации и развитии сети академических учреждений Бурятии. Под его руководством в филиале

Вестник БНЦ СО РАН

получили развитие новые направления по экономике рационального использования природных ресурсов оз. Байкал, укрепилась материальная база филиала: построены здания БИОН, жилые дома и т. д. (Научные центры СО РАН. Новосибирск, 2006. С. 54). – Научными работниками филиала – членами общества «Знание» прочитана 1321 лекция. Темы лекций – о Ленине, международные и национальные отношения, социология, история, культура, научно-атеистическая и др. (д. 41, л. 131) – Филиал и его институты посетили монгольские ученые: тибетолог С. Хайдав, фольклорист Сэр-Оджав, писатель Г. Жамсатакжав, художники У. Ядамсурэн, Амгалан; венгерские ученые: фольклорист Ласло Леринц, лингвист Бэшэ, общественные и научные деятели из Индии, Цейлона и Непала (д. 41, л. 141). 1970 год – В феврале к.ф.н. Б. Д. Бадараев в составе делегации буддистов СССР побывал в Непале, к.ф.н Ц.-А. Дугарнимаев – в г. Улан-Батор (МНР) (д. 53, л. 127). – В марте проведена Всесибирская конференция «Образ В. И. Ленина в фольклоре, литературе, искусстве народов Сибири» (д. 92, л. 10). – В июне филиал посетил академик В. И. Смирнов во главе группы видных ученых-геологов Сибири, Урала и Кавказа по вопросам создания Геологического института на базе отдела геологии (д. 53, л. 119). – 2–7 сентября к.филос.н. Д. Д. Лубсанов принял участие в работе II Международного конгресса монголоведов в г. Улан-Батор (МНР) (д. 53, л. 126). – Постановлением БФ СО АН СССР от 23 сентября 1970 г. № 8 с 1 октября 1970 г. создан отдел индо-тибетской медицины в составе Института естественных наук БФ СО АН СССР с сектором источниковедения индо-тибетской медицины и клинико-фармакологической лабораторией. Заведующим утвержден кандидат медицинских наук М. А. Петушинов (д. 1321, л. 11).

Научная жизнь

183

– На 11 ноября 1970 г. в филиале работают 437 человека, из них научных сотрудников – 175, научно-технических– 137, АУП и МОП – 112, докторов наук – 8, кандидатов наук – 71 человек (д. 53, л. 120). – Научными работниками филиала – членами общества «Знание» прочитано 2044 лекций (д. 53, л. 121). – В течение года филиал посетили французский монголовед Р. Амайон, американский монголовед профессор О. Латтимор, немецкий тибетолог К. Ланге, монгольский ученый Ч. Жугдур. Отдел геологии встречал чехословацких ученых Я. Демека, Т. Чудока (д. 53, л. 129). 1971 год – В соответствии с Постановлением ЦК КПСС и СМ СССР от 16 июня 1971 г. «О дополнительных мерах по обеспечению рационального использования и сохранения природных богатств бассейна озера Байкал» президиум разработал ряд мероприятий, определяющих участие филиала в их реализации (д. 65, л. 131). – Постановлением БФ СО АН СССР от 16 июля 1971 г. № 30 отдел индо-тибетской медицины преобразован в лабораторию физиологически активных веществ лечебного действия препаратов восточной медицины (д. 1321, л. 13). – 9–10 июля в ИЕН проведена научно-производственная конференция по лугопастбищным растениям. Участие приняли ученые и передовики луговодства Сибири, Смоленской области, городов Таллина, Ленинграда (д. 65, л. 122). – 26 июня – 2 июля филиал посетил монгольский академик Б. Ринчен (д. 65, л. 144). – 22–23 июля на базе БФ состоялась выездная сессия Объединенного ученого совета по биологическим наукам СО АН СССР, на которой присутствовали академик А. Б. Жуков, члены-корреспонденты АН СССР – Д. К. Беляев, Т. И. Галазий, Ф. Э. Реймерс, М. О. Симон и другие

Вестник БНЦ СО РАН

профессора и доктора наук АН СССР (д. 70, л. 2). – 11–15 октября филиал посетил чехословацкий монголовед И. Шимо (д. 65, л. 144). – 13 октября была принята буддийская делегация Малайзии (д. 65, л. 144). – На 15 ноября 1971 г. в филиале работают 495 человек, из них научных сотрудников – 201, научно-технических– 168, докторов наук – 10, кандидатов наук – 81 человек (д. 65, л. 135). 1972 год – Весной филиал посетил академик А. Б. Жуков для решения вопросов по организации крупного стационара на Байкале (г. Бабушкин) и изучения лесов бассейна оз. Байкал (д. 77, л. 123). – 5–14 июля филиал посетила комиссия ученых АН СССР в составе академиков А. А. Трофимука, А. П. Окладникова, членов-корреспондентов Д. К. Беляева, Т. И. Заславской, М. Н. Колосова, доктора наук Ю. А. Осипьян и др. для ознакомления с научной работой и состоянием материально-технического обеспечения БФ СО АН СССР (д. 77, л. 122). – В сентябре на международной конференции ЮНЕСКО принято решение об издании бурятского героического эпоса «Гэсэр» (д. 93, л. 124). – 1 октября сдан в эксплуатацию 80-квартирный жилой крупнопанельный дом (д. 77, л. 135). – Постановлением БФ СО АН СССР от 30 октября 1972 г. № 28-420/69 группа источниковедения индо-тибетской медицины реорганизована в сектор источниковедения индо-тибетской медицины в составе Института общественных наук БФ СО АН СССР (ИОН). Заведующим назначен к.и.н. П. Б. Балданжапов (д. 1321, л. 15). – В 1972 г. в филиал приглашены высококвалифицированные специалисты: д.х.н., декан химического факультета Донецкого университета М. В. Мохосоев, к.м.н. В. Э. Рыгдылон, Э. И. Матханов, Д. И. Царев и др. (д. 77, л. 120)

Научная жизнь

184

1973 год – Постановлением БФ СО АН СССР от 22 января 1973 г. № 28-420/3 создан сектор бурятского эпоса в составе ИОН БФ. Заведующим назначен д.ф.н. А. И. Уланов (д. 1322, л. 1). – Постановлением президиума АН СССР от 15 февраля 1973 г. № 151 с 6 марта 1973 г. организован Геологический институт БФ СО АН СССР на базе отдела геологии БФ СО АН СССР (д. 1322, л. 2). – 15 июня создан архив для хранения, комплектования, учета и использования документов филиала (д. 129, л. 14). – 18–21 июня в Геологическом институте проведена Х сессия научного Совета по тектонике Сибири и Дальнего Востока, в которой принимали участие 150 ученых (д. 129, л. 45). – 17–19 июля в ИОН проведена I Всесоюзная научная конференция по изучению эпического творчества народов Сибири, организованная научным советом по фольклору отделения литературы и языка АН СССР, Институтом мировой литературы им. М. Горького АН СССР. Участие принимали 260 человек – ученые, фольклористы Алтая, Тувы, Хакасии, Калмыкии, Якутии и других регионов РСФСР (д. 129, л. 43). – В августе в ИОН прибыла делегация индийско-культурного общества в составе члена законодательной Ассамблеи штата, члена правящей партии Индийского национального конгресса, профессора Сингха, члена Коммунистической партии Непала Манипур и др. (д. 93, л. 139) – Постановлением СМ РСФСР от 24 декабря 1973 г. № 631 и постановлением обкома КПСС и СМ Бурятской АССР на базе совхоза «Заветы Ильича» создано экспериментальное хозяйство Бурятского филиала СО АН СССР для усовершенствования симментальской породы крупного рогатого скота, тонкорунных овец в условиях Забайкалья (д. 35, л. 1). – В филиале организован патентный отдел под руководством изобретателя

Вестник БНЦ СО РАН

К. Е. Батлаева, имеющего 10 изобретений (д. 129, л. 52). – Бурятский филиал участвовал в выставке достижений народного хозяйства Бурятской АССР, посвященной 50-летию образования республики (д. 93, л. 130). – Для благоустройства территории филиала посажено 500 декоративных деревьев, 3 тыс. кустарников, 5 тыс. цветов (д. 93, л. 137). 1974 год – 26 февраля – 6 марта в ИОН побывала монголовед Парижского университета Р. Амайон (д. 112, л. 117). – В июне создана рабочая группа по содействию строительству БАМ под руководством заместителя председателя филиала, д.г.-м.н. Ф. П. Кренделева (д. 129, л. 19). – 30 июля – 2 августа филиал посетила группа венгерских ученых, занимающихся вопросами охраны природы и памятников (д. 112, л. 117). – В августе в Геологическом институте организована лаборатория метаморфизма и метасоматизма (д. 112, л. 106). – 3 сентября – 1 октября филиал посетил ученый секретарь Института языка и литературы АН МНР, к.ф.н. Дамдинсурэнчийн Цэнд (д. 129, л. 38). – 24–25 октября проведена научнопрактическая конференция по проблемам развития производительных сил и рационального использования природных ресурсов бассейна оз. Байкал (д. 112, л. 138). – 25 ноября проведена конференция, посвященная 50-летию провозглашения МНР (д. 112, л. 137). – С 22 декабря в ИОНе работала этнограф Кембриджского университета (Англия) Каролина Хамфри (д. 129, л. 39). – Состоялся I Всесоюзный симпозиум по продуктивности наземных фотосинтезирующих систем в экстремальных условиях. Участие принимали ученые МНР, РСФСР и союзных республик – Украинской, Молдавской, Узбекской и др. (д. 129, л. 40)

Научная жизнь

185

– Геологическим институтом выявлено новое рудопроявление вольфрама в центральной Бурятии (д. 129, л. 21). 1975 год – В феврале создана метрологическая служба со штатной численностью 6 человек (д. 129, л. 54). – В апреле 1975 г. председателем президиума БФ СО АН СССР был избран д.х.н., проф. Маркс Васильевич Мохосоев. Под его руководством институты филиала достигли заметных успехов в научных исследованиях, подготовке кадров высшей квалификации, укреплении связи науки с вузами и производством. Он способствовал развитию междисциплинарных исследований на стыке физики, математики и химии и созданию в БИЕН новой лаборатории химии и технологии минерального сырья (д. 679 л/с; Научные центры СО РАН. Новосибирск, 2006. С. 26). – Постановлением БФ СО АН СССР от 23 октября 1975 г. № 15501/149 выделены: из состава ИЕН – лаборатория физиологически активных веществ, из состава ИОН – сектор источниковедения индо-тибетской медицины. На основе их объединения восстановлен отдел биологически активных веществ индо-тибетской медицины при президиуме БФ СО АН СССР. Заведующей назначена д.м.н. Л. Л. Хунданова (д. 1321, л. 22). – В октябре в ИОНе побывал тибетолог и монголовед, профессор Боннского университета К. Сагастер (д. 129, л. 39). – На 1 ноября 1975 г. в филиале работают 667 человек, из них научных сотрудников – 262, докторов наук – 12, кандидатов наук – 132 (130, л. 67). – 31 декабря сдано в эксплуатацию здание детских яслей-сада на 280 мест (д. 140 а, л. 1–5). – Геологическим институтом открыто 5 гидромеханических аномалий золота, выявлены перспективные биогеохимические аномалии вольфрама, молибдена, олова и других элементов (д. 106, л. 50).

Вестник БНЦ СО РАН

– В составе Геологического института функционируют 7 научных лабораторий, Института естественных наук – 10 лабораторий и 2 отдела, Института общественных наук – 12 секторов (5 отделов), отдела экономических исследований – 4 лаборатории, отдела биологически активных веществ индо-тибетской медицины – 2 лаборатории (д. 130, л. 66). 1976 год – В марте состоялось первое заседание совета филиала при президиуме, созданного в конце 1975 г. В состав совета вошли ведущие научные работники, ректоры вузов и руководители ряда предприятий. На заседании утверждено 19 секций по разным наукам: физикоматематическим, химическим, экономическим, истории, о земле и т. д. (д. 150, л. 65) – В июле филиал посетил председатель президиума СО АН СССР академик Г. И. Марчук, заместитель председателя А. А. Трофимук. Визиту предшествовала работа комиссии под председательством главного ученого секретаря СО АН СССР чл.-кор. М. Ф. Жукова и д.х.н. Л. Б. Володарского (д. 150, л. 67). – По итогам проверки президиум СО АН СССР оказал филиалу существенную помощь: дополнительно выделено 500 тыс. руб. на приобретение оборудования, выделен фонд для молодых специалистов, увеличены фонд заработной платы, штат по аппарату управления и т. д. (д. 150, л. 69) – В договор о сотрудничестве, подписанном между АН СССР и АН МНР, включена тема «Экспериментально-фонетические исследования территориальных диалектов монгольского языка», исполнителем которой становится БИОН (д. 150, л. 81). – В течение года осуществлялось международное сотрудничество БИОН, ГИН с учеными Монгольской, Болгарской, Польской народных республик (д. 150, л. 82).

Научная жизнь

186

– В ГИН организована новая лаборатория геологии месторождений золота. Созданы группы для изучения джидинских редкометалльных месторождений и Холоднинского полиметаллического месторождения. Для концентрации научных сил по разработке актуальных проблем штат увеличен на 30 человек (д. 144, л. 5). – Для выполнения программы комплексных исследований на территории Забайкалья по выявлению перспектив на вольфрам и флюорит, одобренной Госкомитетом СМ СССР по НиТ, выделено 15 штатных единиц (д. 144, л. 3). – За заслуги в области изобретательства А. А. Изынееву присвоено звание «Заслуженный изобретатель РСФСР» (д. 326, л. 4). 1977 год – 25 марта Бурятский обком КПСС и президиум филиала провели собрание актива с участием руководства республики и руководителей Сибирского отделения АН СССР – академиков Г. И. Марчука, А. А. Трофимука, А. Г. Аганбегяна, членов-корреспондентов АН СССР В. И. Шемякина, В. П. Мамаева и др. ответственных работников аппарата президиума СО АН СССР (д. 187, л. 68). – 4–22 мая к.б.н. Н. М. Пронин из отдела биологии участвовал в советскомонгольской комплексной экспедиции в ихтиопаразитологических исследованиях на оз. Хубсугул (МНР) (д. 187, л. 83). – 16 июня – 1 октября в составе советско-монгольской научно-исследовательской экспедиции работал Бурятский геологический отряд под руководством к.г.-м.н. И. В. Гордиенко (д. 187, л. 83). – В июне состоялось торжественное собрание, посвященное 20-летию СО АН СССР (д. 187, л. 67). – 22 августа – 5 сентября в составе делегации СО АН СССР в мероприятиях, посвященных проведению выставки в г. Магдебурге (ГДР) «Сибирь научная», участвовал д.х.н., проф. М. В. Мохосоев (д. 187, л. 84).

Вестник БНЦ СО РАН

– Постановлением президиума СО АН СССР от 29 августа 1977 г. № 394 в составе БФ СО АН СССР организован отдел биологически активных веществ на базе двух лабораторий: источниковедческой (ИОН БФ) и экспериментальной (ИЕН БФ) общей численностью 48 человек (д. 1321, л. 28). – В августе филиал посетил президент АН Армянской ССР академик В. А. Амбарцумян (д. 187, л. 68). – В сентябре в Монголии работала фольклорная научно-исследовательская экспедиция в составе к.ф.н. Е. В. Баранниковой, к.ф.н. С. С. Бардахановой, В. Ш. Гунгарова, Е. Л. Кузьминой (д. 187, л. 84). – На 1 ноября в филиале функционируют: ИЕН (5 лабораторий, объединенных в 2 отдела), ИОН (12 секторов, объединенных в 5 отделов), ГИН (8 лабораторий и 1 группа физико-химических методов анализа), отдел биологии (6 лабораторий), отдел экономических исследований (3 сектора и 1 лаборатория), отдел биологически активных веществ индо-тибетской медицины (2 лаборатории), АХЧ и вспомогательные службы. Общее количество сотрудников – 796 (без учета работников детсада и автобазы), научных сотрудников – 273, докторов наук – 15, кандидатов наук – 143 (д. 187, л. 73). – Из Института естественных наук выделен отдел биологии (д. 187, л. 72). – Новой формой координации НИР стало проведение совместных исследований с вузами. Например, отдел химии и лаборатория вычислительной техники и математики ИЕН проводят исследования совместно с ВСТИ (д. 187, л. 68). – Решением бюро Бурятского обкома КПСС за филиалом в качестве базовых экспериментальных хозяйств закреплены колхоз им. Ленина и совхоз им. Тельмана Селенгинского района БурАССР (д. 187, л. 69). – В филиале утверждена комплексная программа «Север Бурятии» на 1977–1980 гг. (д. 206, л. 1) – В целях подготовки к научной работе способных детей начала функцио-

Научная жизнь

187

нировать Малая академия наук (МАН). Занятия в секциях посещали 150 школьников из 8–9-х классов различных школ (д. 187, л. 70). – Государственным комитетом СМ СССР по делам изобретений и открытий д.х.н. М. В. Мохосоеву, к.х.н. А. А. Изынееву, к.х.н. Д. М. Могнонову, К. Е. Батлаеву, В. Л. Бутуханову, Т. С. Савиновой вручены нагрудные знаки «Изобретатель СССР» за внедрение изобретений в народное хозяйство страны за период 1971–1975 гг. (д. 187, л. 76). – В 1977 г. филиал посетили доктор Вернер Буфф (ГДР), ректор индийского университета им. Бенкатесвары проф. К. С. Мурти, этнограф Гюнтер Яроги (ГДР), делегация Института этнографии и фольклора Венгерской АН Тибора Бодроги, Барта Антала, Иштванович Мартона, делегации из ГДР, Вьетнама, Лаоса, Японии (д. 187, л. 85–86). 1978 год – 4–6 апреля состоялась региональная научная конференция «Ресурсы флоры и фауны бассейна оз. Байкал», в которой принимали участие ученые из Новосибирска, Красноярска, Томска, Кемерово и др. городов (д. 257, л. 1). – В ведении филиала имеются следующие экспериментальные базы и стационары: при ОБАВ функционирует виварий, где содержатся животные (крысы, белые мыши, морские свинки, кролики, собаки, баран); в колхозе им. Ленина Селенгинского района БурАССР, с. Тохой, функционирует экспериментальная база для исследования растениеводства и животноводства; в с. Сосновоозерск работает Еравнинский почвенно-агрохимический стационар; в п. Усть-Муя Баунтовского района – Муйский почвенно-агрохимический стационар; в колхозе «Эрдэм» Селенгинского района – Дэбенский агролесомелиоративный стационар; в п. Монахово Баргузинского района – Чивыркуйский биоценологический стационар; на ст. Мостовой Улан-Удэнского

Вестник БНЦ СО РАН

района – Этномологический стационар; в с. Надеено Улан-Удэнского района – Надеенский стационар (д. 220, л. 58–60). – В МАН функционируют 23 секции с охватом около 230 школьников (д. 220, л. 56). 1979 год – Приказом председателя ВАК при СМ СССР от 6 апреля 1979 г. в ИОН создан специализированный совет с правом защиты кандидатских диссертаций по специальности 10.02.16 – монгольские языки (бурятский, калмыцкий) (д. 277, л. 8). – Постановлением президиума СО АН СССР от 1 августа 1979 г. № 352 из состава БИЕН БФ СО АН СССР выделен отдел биологии на правах самостоятельного научного учреждения – отдела биологии БФ СО АН СССР (д. 1322, л. 3). – Постановлениями президиума СО АН СССР филиалу поручены исследования по трем разделам суперпрограммы «Сибирь» («Восточно-Бурятский ТПК», «Экология г. Улан-Удэ», «Земельные ресурсы Бурятии»), составление геоморфологической карты центральной части БАМ. В связи с этим на 25 единиц увеличилась штатная численность научного и научно-технического персонала и на 596,3 тыс. руб. финансирование (д. 277, л. 8). – Геологический институт принял участие в выставке «Сибирь и наука» в Италии, выставке особо важных работ СО АН СССР при Госплане СССР, на ВДНХ (д. 277, л. 76). – Ученые принимали участие в международном симпозиуме памяти тибетолога Чома Кереши в г. Будапеште (ВНР) (д. 346, л. 2). – За заслуги в области изобретательства Д. М. Могнонову, К. Е. Батлаеву присвоены звания «Заслуженный изобретатель Бурятской АССР» (д. 326, л. 4). – Лауреатом премии комсомола Бурятии стал к.х.н. В. Л. Бутуханов за цикл работ по исследованию двойных молибдатов, сульфато-молибдатов и хромато-

Научная жизнь

188

молибдатов щелочных и других металлов (д. 277, л. 7). – В ИЕН начал работать полустационар в пос. Боярский (д. 277, л. 78). – В филиале работают 8 участников Великой Отечественной войны (д. 277, л. 12). – Действует совет научной молодежи (СНМ), объединяющий 282 молодых сотрудника в возрасте до 33 лет (д. 277, л. 7). – Санаторно-курортное лечение по льготным путевкам на курортах всесоюзного и местного значения получили 26 человек: по платным – 10, в домах отдыха – 21, в профилакториях – 2 (д. 277, л. 12). 1980 год – 2 апреля прибыла делегация АН МНР во главе с академиком Б. Ширендыбом, в ходе визита которой состоялось обсуждение планов НИР и подписание протокола о сотрудничестве (д. 323, л. 7). – 14–18 апреля проведена научная сессия, посвященная Дню науки и 110летию со дня рождения В. И. Ленина (д. 323, л. 7). – 22–27 апреля в филиале находились в научной командировке профессор Боннского университета К. Сагастер и

Вестник БНЦ СО РАН

доктор Л. Дагьяб (д. 323, л. 8). – 9–10 сентября проходила выездная сессия научного совета АН СССР по проблемам БАМ (д. 323, л. 7). – 23–25 сентября проведена Всероссийская конференция «Проблемы взаимосвязей и взаимодействия литератур народов Сибири, севера и Дальнего Востока» (д. 323, л. 7). – С кратковременным визитом побывали гости из Японии, Бутана, Шри Ланки (д. 323, л. 8). – ГИН принимал участие на выставке ВДНХ (павильон геологии, стенд «Полезные ископаемые зоны БАМ») (д. 323, л. 5). – Штат научной библиотеки составляет 9 человек, все имеют высшее образование. Фонд библиотеки – 207112 печатных единиц (д. 323, л. 10). – В филиале действуют метрологическая служба со штатом 10 сотрудников, автобаза с 65 работниками и 60 автотранспортными средствами; здравпункт IV категории, детский клуб «Факел» (д. 323, л. 11). – На 1 декабря 1980 г. общая численность работников филиала составляет 980 человек, из них научных сотрудников – 296, докторов наук – 18 (один – чл.кор. ВАСХНИЛ Э. Л. Климашевский), кандидатов наук – 147 (д. 323, л. 2). (продолжение следует)

Список сокращений АН МНР – Академия наук Монгольской Народной Республики АН СССР – Академия наук Союза Советских Социалистических республик АУП – административно-управленческий персонал АХЧ – административно-хозяйственная часть БАМ – Байкало-Амурская магистраль БИЕН – Бурятский институт естественных наук БИОН – Бурятский институт общественных наук БКНИИ – Бурятский комплексный научно-исследовательский институт БНЦ – Бурятский научный центр БурАССР – Бурятская Автономная Советская Социалистическая республика БФ – Бурятский филиал ВАК – Высшая аттестационная комиссии ВАСХНИЛ – Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук ВДНХ – Выставка достижений народного хозяйства

Научная жизнь

189

Вестник БНЦ СО РАН

ВНР – Венгерская Народная республика ВСТИ – Восточно-Сибирский технологический институт ВУЗ – Высшее учебное заведение ГДР – Германская Демократическая республика ГИН – Геологический институт д.в.н. – доктор ветеринарных наук д. г.-м.н. – доктор геолого-минералогических наук д.и.н. – доктор исторических наук д.м.н. – доктор медицинских наук д.х.н. – доктор химических наук ИЕН – Институт естественных наук ИОН – Институт общественных наук к.б.н. – кандидат биологических наук к.г.-м.н. – кандидат геолого-минералогических наук к.и.н. – кандидат исторических наук к.т.н.– кандидат технических наук к.ф.н. – кандидат филологических наук к.филос.н. – кандидат философских наук к.х.н. – кандидат химических наук к.э.н. – кандидат экономических наук МАН – Малая академия наук МНР – Монгольская народная республика МОП – младший обслуживающий персонал НИР – научно-исследовательская работа НиТ – наука и техника НТО – научно-техническое общество ОБАВ – Отдел биологически активных веществ проф. – профессор РАН – Российская Академия Наук РИО – редакционно-издательский отдел РСФСР – Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика СМ СССР – Совет министров СССР СНМ – совет научной молодежи СО – Сибирское отделение ЦК КПСС – Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза ЧССР – Чехословацкая социалистическая республика чл.-корр. – член-корреспондент

УДК 902.2+550.84:551.87 ББК 63.4

Б. А. Базаров, А. М. Хубанова 56-я РОССИЙСКАЯ АРХЕОЛОГО-ЭТНОГРАФИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ СТУДЕНТОВ И МОЛОДЫХ УЧЕНЫХ «СИБИРСКАЯ АРХЕОЛОГИЯ И ЭТНОГРАФИЯ: ВКЛАД МОЛОДЫХ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ» (РАЭСК-LVI) БАЗАРОВ Биликто Александрович – научный сотрудник отдела истории и культуры Центральной Азии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: bazar-b@ngs.ru. ХУБАНОВА Анна Михайловна – аспирант, инженер лаборатории инструментальных методов анализа Геологического института СО РАН. E-mail: hubanova81@mail.ru.

Научная жизнь

190

Вестник БНЦ СО РАН

B. A. Bazarov, A. M. Khubanova THE 56TH RUSSIAN STUDENT AND JUNIOR SCHOLAR CONFERENCE ON ARCHAEOLOGY AND ETHNOGRAPHY “SIBERIAN ARCHAEOLOGY AND ETHNOGRAPHY: A CONTRIBUTION OF YOUNG RESEARCHERS” (RAESK-LVI)

П

амятники археологии во всем своем разнообразии, являясь реликтами ранних этапов развития древнейшего и древнего социума, определяются как важнейшие доказательства преемственности в развитии общества, которое ощущает себя тесно связанным с далеким прошлым. Практика вовлечения в сферу духовной деятельности современного общества историко-культурного наследия способствует национально-культурному возрождению народа, главное при этом – избежать крайностей, проявляющихся, например, в «мифотворчестве». Археология играет немаловажную роль в деле социализации молодежи в рамках образовательных и академических структур, позволяя школьникам и студентам встать на первую ступень карьеры ученого. Такой первой и необходимой научной ступенью является ставшая уже традиционной археолого-этнографическая конференция студентов и молодых ученых – РАЭСК. 23–26 марта в Забайкальском государственном университете состоялась очередная 56-я Российская (с международным участием) археолого-этнографическая конференция студентов и молодых ученых, на которой были представлены результаты археологических, антропологических, этнологических, культурологических и междисциплинарных исследований древних, традиционных и современных сообществ Евразии. В работе конференции приняли участие около 100 студентов и молодых ученых, представляющих различные образовательные и академические учреждения страны: Институт археологии РАН (г. Москва), Санкт-Петербургский государственный университет, Санкт-

Петербургский филиал архива РАН (г. Санкт-Петербург), Пермский государственный гуманитарно-педагогический университет (г. Пермь), Тюменский государственный университет (г. Тюмень), Омский государственный университет (г. Омск), Новосибирский государственный университет, Новосибирский государственный педагогический университет, Институт археологии и этнографии СО РАН (г. Новосибирск), Томский государственный университет (г. Томск), Кемеровский государственный университет (г. Кемерово), Алтайский государственный университет, Алтайский государственный педагогический университет, Алтайская государственная академия образования им. В. М. Шукшина (г. Барнаул), Горно-Алтайский государственный университет (г. Горно-Алтайск), Хакасский государственный университет им. Н. Ф. Катанова (г. Абакан), Сибирский федеральный университет, Красноярский государственный педагогический университет им. В. П. Астафьева (г. Красноярск), Иркутский государственный университет, Иркутский национальный исследовательский технический университет (г. Иркутск), Институт монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН, Геологический институт СО РАН (г. Улан-Удэ), Северо-Восточный федеральный университет им. М. К. Аммосова (г. Якутск), Благовещенский государственный педагогический университет (г. Благовещенск), КГБ НУК «Хабаровский краевой музей им. Н. И. Гродекова», МАУК «Музей истории г. Хабаровска» (г. Хабаровск), Дальневосточный федеральный университет, Институт истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВО РАН (г. Владивосток),

Научная жизнь

191

Северо-Восточный государственный университет (г. Магадан). Зарубежные участники являются научными сотрудниками и учащимися Института истории и археологии МАН и Монгольского университета науки и технологии в Монголии (г. Улан-Батор), Карагандинского государственного университета в Казахстане (г. Караганда) и Института археологии Ягеллонского университета в Польше (г. Краков). С приветственным обращением к участникам конференции выступили заместитель начальника отдела по связям с общественностью администрации городского округа «Город Чита» А. И. Лыцусь и проректор по научной и инновационной работе ЗабГУ, д.т.н., проф. А. Н. Хатькова, пожелавшие студенческой и научной молодежи успехов в работе не только данной конференции, но и в последующих различных научных мероприятиях, добиваясь значительных результатов на нелегкой научной стезе. На пленарном заседании был заслушан доклад профессора М. В. Константинова (ЗабГУ, г. Чита), посвященный истории РАЭСКов и археологии Забайкальского края, в котором он отметил, что сибирская археология демонстрирует поистине уникальный сверхдлительный пример организации студенческих конференций, являющихся замечательной формой подготовки научных кадров и образцом взаимодействия археологов разных поколений. В Чите эту конференцию организовывали три раза: в 1980 г. – РАСК-XIV, в 1988 г. – РАСК-XXVIII и в 1999 г. РАЭСК-XXXIX. Заметим, что в Улан-Удэ археолого-этнографическая студенческая конференция проводилась единственный раз в 1998 г. (РАЭСКXXXVIII) и была посвящена 90-летию академика А. П. Окладникова. М. В. Константиновым был приведен интересный факт, добытый им из архивов и касающийся начала изучения плиточных могил. В 1735 г. Г. Ф. Миллер в верховьях Шилки, в окрестностях Городищенской слободы, заметил круп-

Вестник БНЦ СО РАН

ный плиточный могильник, раскопки которого он доверил сотруднику своей экспедиции, студенту Петербургского академического университета А. П. Горланову. Это было самым ранним в истории всемирной археологии фактом прямого участия студента в археологических исследованиях, причем с полным доверием руководителя. В составе экспедиции Г. Ф. Миллера трудился еще один замечательный студент, занимавшийся этнографией, – будущий академик С. П. Крашенинников. Этническая атрибуция археологических материалов всегда являлась одной из самых сложных и дискутируемых проблем в археологической науке. В докладе В. Б. Трубниковой (СПбГУ, г. Санкт-Петербург) показаны перипетии развития сянбийского вопроса в отечественной археологии. Сяньбийская культура долгое время рассматривалась обособленно от археологических материалов, и дискуссия протекала в русле определения «прародины» сяньбэй и их этнической принадлежности. Опорой при этом служили исторические сведения из китайских хроник. Докладчиком определены новые этапы в изучении сяньбэй, один из которых начался в 1980-х гг., когда Е. В. Ковычевым было предложено определить Восточное Забайкалье как возможное место сложения сяньбийской общности еще в период существования хуннской державы (материалы могильников Зоргол-I и Кия13). Другой этап (спустя два неполных десятилетия) в изучении и выделении сяньбийского компонента начался в связи с атрибуцией Ю. С. Худяковым, С. В. Алкиным и Юй Сухуа пряжек с «единорогом» из могильника Аймырлыг XXXI как сяньбийских. Аналогии были обнаружены в материалах могильника Лаохэшэнь в Северном Китае и в наскальных изображениях на территории России. До сих пор основной проблемой для выделения на территории России сяньбийских памятников являлось отсутствие четкого представления об определяющих

Научная жизнь

192

признаках культуры. Новые материалы, по мнению докладчика, позволяют проследить элементы погребального обряда сяньбийской археологической общности, а также сделать вывод о влиянии сяньбэй на местные культуры, но в хронодиапазоне от в. до н. э. до �� I�� III�� в. н. э. Справедливы утверждения о том, что дальнейшими исследованиями необходимо разрешить проблему разделения традиций сяньбэй и хунну, найти памятники в пространстве между Забайкальем и Тувой и уточнить границы ареала распространения племен сяньбэй. В докладе Жоньца Юстины (Польша) была показана широкая панорама археологических исследований, организуемых и проводимых Институтом археологии Ягеллонского университета. Польские археологические экспедиции работали на территориях Гватемалы, Египта, Кипра, Украины и др. Прозвучало в докладе имя Ю. Д. Талько-Грынцевича в связи с первыми раскопками скифского царского погребения на могильнике Рыжаковка (Украина). Как известно, Юлиан Доминикович является первооткрывателем хуннских древностей (1896 г.), которые расположены в юго-западном Забайкалье (памятники археологии, в числе которых Ильмовая падь, Царам, Дырестуйский Култук, Эдуй и др.). Всеобщее оживление у слушающей аудитории вызвал факт обнаружения на юге Польши в пещере Облазова (�� Oblazowa�� cave�� ) орудия, типологически и функционально определенного как «бумеранг», в слое, датируемом 31000±500 тыс. л. н. (AMS) В последующие дни участники конференции сосредоточились на активной работе в следующих секциях: «Эпоха камня и палеометалла», «Ранний железный век, средние века», «Древнее искусство, музееведение, археологическая педагогика» и «Этнология и этнография». Реконструкция климата и ландшафтов неоплейстоцена Центральной Азии, несмотря на продолжительность изучения вопроса, остается по-прежнему актуальной. Традиционный подход палеогео-

Вестник БНЦ СО РАН

графических реконструкций заключается в комплексном изучении осадочных разрезов с захороненным фаунистическим и флористическим материалом. Анализ стабильных изотопов углерода и азота в коллагене из захороненного костного материала является одним из относительно новых методов для расшифровки среды обитания древних животных и человека. Эффективность и результативность этого метода были продемонстрированы в докладе А. М. Хубановой (аспирант ГИН СО РАН, г. Улан-Удэ) «Реконструкция ландшафтно-климатических обстановок позднего неоплейстоцена Западного Забайкалья на основе C–N-изотопного анализа зооархеологического материала» (секция «Эпоха камня и палеометалла»). Автором были использованы коллекции ископаемых костных останков животных из известных археологических комплексов Хотык и Каменка, по результатам анализа которых установлено, что в позднем неоплейстоцене в рационе животных доминировала растительность сухих степей и полупустынь. Современным примером таких степей являются Монголия и Внутренняя Монголия, где растительные сообщества пастбищных угодий характеризуются близким изотопным составом. Различия в вариациях изотопных отношений азота свидетельствуют о различии рациона травоядных видов и их ареалов обитания. Например, в диете шерстистых носорогов, по-видимому, присутствовала кустарниковая растительность, и они предпочитали относительно влажные места выпаса, возможно пойменные. Таким образом, каждый из видов мегафауны имел отличительный рацион питания, свидетельствующий об экологической сегрегации копытных. Научным сотрудником Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН Б. А. Базаровым в работе этой конференции на секции «Ранний железный век, средние века» была апробирована гипотетическая идея о наличии планиграфических особенностей на площади хуннского могильника «Ильмовая

Научная жизнь

193

падь». К теме внутренней топографии (планиграфии) хуннских могильников обращался С. С. Миняев. Им было отмечено, что в Ильмовой пади на восточном и центральном участках некрополя группы захоронений состоят, как правило, из большого и расположенных рядом с ним меньших курганов. На западном участке могильника зафиксированы только малые курганы, также стоящие группами на расстоянии нескольких десятков или даже сотен метров друг от друга. Отсутствие здесь групп с большими курганами подчеркивает преднамеренную и неслучайную обособленность участков Ильмовой пади. Имеющийся на сегодняшний день комплекс материалов указывает на то, что на западной окраине некрополя хоронили представителей европеоидного, а на основной площади могильника – представителей монголоидного антропологического типа. К этому комплексу материалов относимы следующие данные и артефакты: а) генетические исследования мтДНК костных материалов погребений № 70 (25 – сквозная нумерация Б. Б. Дашибалова) и № 71 (28), выявившие наличие гаплогрупп U7 и U2a (популяции Западной Индии, Передней Азии и Ближнего Востока); б) череп из погребения № 21 (сквозная нумерация Б. Б. Дашибалова), хоть и со следами деформации, по мнению антрополога А. И. Бураева, несомненно относящийся к европеоидному типу; в) ювелирное полихромное изделие из погребения № 71 (28) и серьга, выполненная в технике грануляции (зерни), из погребения № 21. Очевидно, данная гипотеза нуждается в дальнейшей аргументации и подкреплении дополнительными материалами. В рамках конференции был организован «круглый стол» по теме «Археология Нового и Новейшего времени: подходы, проблемы, перспективы», где наиболее обсуждаемым стал вопрос о

Вестник БНЦ СО РАН

возможности и необходимости использования археологических методов при эксгумации останков погибших солдат времен Первой и Второй мировых войн. Это тем более актуально, что в связи с юридическими новеллами (Федеральный закон от 23.07.2013 г. № 245-ФЗ) верхним пределом археологизации следов жизнедеятельности человека (т. е. образования культурного слоя) является превышение рубежа в одну сотню лет от наших дней. Организаторами были проведены экскурсии в музей декабристов и на Сухотинский комплекс древних палеолитических местонахождений на Титовской сопке, а также мастер-классы «3D в археологии» (В. С. Ковалев, НГУ, г. Новосибирск) и «Основы экспериментального расщепления и изготовления каменных орудий» (Д. А. Гурулев, СФУ, г. Красноярск). Благодаря слаженной деятельности организационного комитета конференции встреча, знакомство и выступления участников проходили в теплой и дружеской обстановке, способствующей плодотворному обсуждению новых данных и материалов. Отмечено, что возросло количество археолого-этнографических работ, использующих методы и подходы других научных дисциплин, т. е. имеющие междисциплинарный характер. В свою очередь, следует признать удручающим тот факт, что на этом замечательном форуме не было представлено ни одной студенческой делегации из высших образовательных учреждений Республики Бурятия. Уверены, что имеющиеся проблемы в этом отношении носят временный характер и в последующих конференциях студенческие доклады из Бурятии будут иметь место. Следующая российская археолого-этнографическая конференция студентов и молодых ученых состоится в г. Сургут (Ханты-Мансийский автономный округ – Югра).

Научная жизнь

194

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 620.9 ББК 31(31.2; 31.3)

Д. Б. Дугаржапова, Т. О. Субанакова О ВСЕРОССИЙСКОЙ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ «ЭЛЕКТРОЭНЕРГЕТИКА БАЙКАЛЬСКОГО РЕГИОНА: ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ» D. B. Dugarzhapova, T. O. Subanakova ON THE ALL-RUSSIAN SCIENTIFIC CONFERENCE “ELECTRIC POWER SECTOR OF THE BAIKAL REGION: PROBLEMS AND PROSPECTS”

В

период с 10 по 12 июня 2016 г. в рамках юбилейных мероприятий, посвященных 50-летию образования БНЦ СО РАН, 80-летию Улан-Удэнской ТЭЦ-1 и Читинской ТЭЦ-2, 40-летию Гусиноозерской ГРЭС, 20-летию УланУдэнской ТЭЦ-2, состоялась Всероссийская научно-практическая конференция «Электроэнергетика Байкальского региона: проблемы и перспективы». Организаторами конференции выступили Бурятский научный центр СО

РАН, Министерство по развитию транспорта, энергетики и дорожного хозяйства Республики Бурятия, Институт систем энергетики им. Л. А. Мелентьева СО РАН и Забайкальский государственный университет. Мероприятие было организовано при поддержке Комитета по развитию энергетики и энергосбережению Республики Бурятия; Администрации г. УланУдэ; ПАО «ТГК-14», включая филиал ПАО «ТГК № 14» «Генерация Бурятия», филиал ПАО «ТГК-14» «Теплоэнергосбыт Бурятии», «Улан-Удэнский энергетический комплекс» «ТГК № 14»; филиала ОАО «МРСК Сибири» – «Бурятэнерго»; Забайкальского ПМЭС – филиала ОАО «ФСК ЕЭС»; филиала ОАО «СО ЕЭС» «Региональное диспетчерское управление энергосистемы Республики Бурятия»; ТП «Энергосбыт Бурятии» ОАО «Читаэнергосбыт»; филиала ПАО «Интер РАО – Электрогенерация» «Гусиноозерская ГРЭС»; ОАО «Улан-Удэ Энерго»; ИП СМФ «Аквапласт». В конференции приняли участие ученые, научные сотрудники и преподаватели вузов, аспиранты и магистранты, руководители и специалисты предприятий электроэнергетики Республики Бу-

ДУГАРЖАПОВА Долгорма Баторовна – кандидат экономических наук, научный сотрудник отдела региональных экономических исследований БНЦ СО РАН. E-mail: dolgor@mail.ru. СУБАНАКОВА Туяна Очировна – кандидат технических наук, младший научный сотрудник отдела региональных экономических исследований БНЦ СО РАН. E-mail: bayanova5@rambler.ru.

Научная жизнь

195

рятия, Забайкальского и Красноярского краев, Иркутской и Томской областей, Монголии, представители исполнительных органов власти Республики Бурятия. Конференция содействовала обмену научными взглядами, идеями и мнениями внутри научного и профессионального сообществ, созданию возможностей объединения по интересам и направлениям исследований. За три дня в рамках пленарного и секционных заседаний конференции было заслушано 28 докладов и сообщений, в которых участники обсудили проблемы развития энергосистем и их роль в реализации стратегических приоритетов социально-экономического развития территорий, перспективы взаимодействия энергосистем Байкальского региона и стран Северо-Восточной Азии. 10 июня 2016 г. в конференц-зале Правительства Республики Бурятия состоялось пленарное заседание конференции. С приветственными словами к участникам конференции обратились член-кор. РАН Б. В. Базаров, заместитель председателя Правительства Республики Бурятия по развитию инфраструктуры д.э.н. Н. М. Зубарев и первый президент Республики Бурятия, ныне ведущий сотрудник ОРЭИ БНЦ СО РАН д.э.н., проф. Л. В. Потапов. В своем выступлении они отметили, что конференция является своеобразной площадкой встречи науки и практики. Была выражена надежда, что каждый участник узнает что-то новое для себя, поделится результатами своих исследований, наметит планы на будущее. Особый статус конференции придал момент, позволяющий выразить почтение человеку, приложившему немало усилий, чтобы отрасль электроэнергетики, становление которой он сопровождал долгие годы, развивалась и совершенствовалась. 10 июня во время открытия Всероссийской конференции состоялось чествование к.э.н, с.н.с. ОРЭИ БНЦ СО РАН, экс-генерального директора ОАО «Бурятэнерго» Геннадия Очировича Борисова, на 80-летие которого съехались

Вестник БНЦ СО РАН

ученые и специалисты в области энергетики России и зарубежные гости. В пленарном заседании конференции было заслушано 11 докладов. Значительная часть представленных сообщений была посвящена проблемам и перспективам развития энергетики Республики Бурятия (доклад первого зам. министра, председателя комитета по развитию энергетики и энергосбережению Респуб-лики Бурятия А. В. Назимова), текущему состоянию и перспективам развития систем теплоснабжения ПАО «ТГК-14» в Республике Бурятия (доклад координатора по управлению деятельности филиалов ПАО «ТГК-14» В. С. Кружихина), перспективам развития филиала Гусиноозерская ГРЭС ПАО «Интер РАО – Электрогенерация» (доклад гл. инженера филиала ПАО «Интер РАО – Электрогенерация» «Гусиноозерская ГРЭС» С. А. Панова). Поднимались вопросы о создании и перспективах развития Монгольской ветви ОЭС Сибири (д.т.н., профессор Монгольского государственного университета науки и технологий С. Батхуяг), об этапах становления электроэнергетики Бурятии и возможностей объединения энергосистем Забайкалья, Монголии и Китая (к.э.н., с.н.с. ОРЭИ БНЦ СО РАН Г. О. Борисов), в т. ч. вопросы о межрегиональном взаимодействии в использовании гидроэнергетических ресурсов бассейна оз. Байкал (д.э.н., проф., г.н.с. ОРЭИ БНЦ СО РАН З. Б.-Д. Дондоков). Наибольший интерес вызвал доклад д.т.н., профессора, зам. директора по науке ИСЭМ СО РАН, зав. отделом комплексных и региональных проблем энергетики Б. Г. Санеева о роли энергетики Байкальского региона в реализации стратегических приоритетов его социально-экономического развития. В докладе были затронуты вопросы современного состояния энергетики Байкальского региона, представлены целевые ориентиры и стратегические направления развития энергетики востока России и роль Байкальского региона в восточном векторе

Научная жизнь

196

энергетической стратегии России. Также в докладе прозвучали приоритетные направления развития энергетики Байкальского региона на фоне и с учетом происходящих интеграционных процессов в энергетике стран СВА. Особый интерес вызвал доклад директора филиала ОАО СО ЕЭС «Бурятское РДУ» С. В. Ткачева о перспективах развития электроэнергетической инфраструктуры северобайкальского участка БАМ и прилегающих энергорайонов и проблемах регламентации работы энергосистем в Российской Федерации. Необходимость фундаментальных исследований в области энергетики прозвучала в докладе д.т.н., зав. лабораторией плазменно-энергетических процессов и технологий ИФМ СО РАН Е. И. Карпенко. В своем сообщении он выделил задачи и возможности исследований плазменно-энергетических процессов и технологий применительно к энергетике и физическому материаловедению. Отмечалось, что внедрение плазменноэнергетических технологий позволит повысить эколого-экономические показатели мазутных котлоагрегатов при переводе их на сжигание угля, повысить КПД угольных котлоагрегатов со слоевым способом сжигания на 10–15 %, улучшить экологические показатели при переводе их на плазменно-циклонные технологии, а также улучшить экологоэкономические показатели действующих пылеугольных котлоагрегатов на тепловых электрических станциях за счет непрерывной термохимической подготовки топлива к сжиганию и др. В докладе д.т.н., профессора кафедры ЭЭС ЭНИН НИ ТПУ, советника генерального директора Томской распределительной компании, депутата Законодательной думы Томской области Н. А. Вяткина поднимались проблемы развития малой и возобновляемой энергетики в Сибирском федеральном округе, в частности отсутствие законов, стимулирующих развитие малой энергетики со стороны государства, регионов и от-

Вестник БНЦ СО РАН

сутствие в системе управления регионов специального органа или специалистов, уполномоченных формировать и реализовывать политику развития малой энергетики и энергосбережения. Секционные заседания Всероссийской научно-практической конференции «Электроэнергетика Байкальского региона: проблемы и перспективы» проводились на научном стационаре Бурятского научного центра СО РАН в с. Горячинск 11 и 12 июня 2016 г. Работа конференции была организована по следующим секциям: «Электроэнергетика и проблемы ее развития» (модератор З. Б.-Д. Дондоков, д.э.н., проф., г.н.с. ОРЭИ БНЦ СО РАН) и «Состояние и перспективы развития теплоэнергетики и нетрадиционной, возобновляемой энергетики» (модератор Ц. Ц. Дамибиев, д.т.н., проф., зав. кафедрой «Тепловые электрические станции» ВСГУТУ). Большой интерес вызвали доклады сотрудников ИСЭМ СО РАН, которые были посвящены экономическим и экологическим аспектам развития топливно-энергетического комплекса Байкальского региона. Так, в докладе к.т.н., в.н.с., зав. лабораторией межотраслевых и межрегиональных проблем ТЭК А. В. Лагерева были затронуты вопросы оценки эффективности перспективных проектов экспорта электроэнергии. Экологическим аспектам развития ТЭК региона был посвящен доклад к.э.н., с.н.с. лаборатории энергоснабжения децентрализованных потребителей Е. П. Майсюк. Вопросы использования возобновляемых источников энергии для энергоснабжения были рассмотрены в докладе к.э.н., в.н.с., зав. лабораторией энергоснабжения децентрализованных потребителей И. Ю. Ивановой. Сотрудники Забайкальского государственного университета представили свои доклады, посвященные вопросам качества электрической энергии: д.т.н., проф. кафедры электроэнергетики и электротехники энергетического факультета И. Ф. Суворов представил техникоэкономическое обоснование и опыт при-

Научная жизнь

197

менения светодиодных светильников для помещений, аспиранты кафедры электроэнергетики и электротехники С. В. Хромов и В. В. Романова затронули актуальные вопросы контроля и качества электроэнергии в распределительных сетях Забайкальского края. Живую дискуссию вызвал доклад инженера ЗабГУ аспиранта М. В. Кобылкина «Универсальная система компенсации нагрузки горячего водоснабжения». Слушателей заинтересовал эксперимент по практическому применению проекта, проведенный в здании ЗабГУ. Приоритетным направлением работы секционного заседания 12 июня стали вопросы, касающиеся состояния и перспектив развития теплоэнергетики. Здесь следует отметить доклады аспирантов ВСГУТУ под руководством д.т.н., проф. Ц. Ц. Дамбиева: «Оценка состояния системы теплоснабжения г. УланУдэ» (Е. А. Балдаева), «Состояние и развитие Улан-Удэнской ТЭЦ-1» (И. В. Сутаев ), «Возможные пути снижения загрязнения атмосферного воздуха от воздействия теплоэнергетики» (И. Е. Тыскинеева), «Краткий анализ использования кипящего слоя в котлах малой мощности» (А. А. Матвеевская), «Состояние и оценка энергоэффективности централизованного теплоснабжения г. Дархан» (Ш. Ганбаатар). Большой интерес вызвал доклад директора ИП СМФ «Аквапласт» В. Н. Афанасьева, который был посвящен вопросам практического применения воз-

Вестник БНЦ СО РАН

обновляемых источников энергии в Бурятии. Слушателей заинтересовали сроки окупаемости и оценка эффективности предлагаемых альтернативных источников электроэнергии – тепловых насосов и солнечных батарей. В последний день секционных заседаний были заслушаны доклады сотрудников ОРЭИ БНЦ СО РАН, в которых рассматривались экономические аспекты развития электроэнергетики Республики Бурятия в системе межотраслевых взаимосвязей (м.н.с., к.т.н. Т. О. Субанакова), состояние и перспективы развития электроэнергетики Китая (м.н.с., к.э.н. В. О. Намжилова), вопросы профессиональной подготовки специалистов для электроэнергетической отрасли (вед. экономист Н. А. Бабуева). Участники конференции подчеркнули ее безусловную полезность и актуальность, выразили заинтересованность в продолжении состоявшегося диалога. По итогам конференции была принята резолюция, в которой отмечена целесообразность интеграции государственного управления, науки и профессиональных сообществ для выработки управленческих решений в рамках полномасштабного освоения энергетических ресурсов, необходимость разработки стратегии развития топливно-энергетического комплекса Байкальского региона в увязке с документами стратегического планирования развития Республики Бурятия, Иркутской области и Забайкальского края.

Критика и библиография

198

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 01+398 ББК 78.5+82

М. К. Миткинов КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ ТРУДОВ ИНСТИТУТА ПО ЖАНРУ ПЕСНИ И НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ Продолжается цикл статей о научных публикациях Бурятского института общественных наук. В настоящее сообщение вошли статьи, посвященные жанру песен – одному из самых уникальных и древних жанров искусства. Ключевые слова: Бурятский институт общественных наук, песни народов Сибири и Дальнего Востока, научные публикации.

M. K. Mitkinov THE CONCISE BIBLIOGRAPHY OF THE INSTITUTE’S WORKS ON SONG AND FOLK POETRY The article continues the series on scientific publications published by the Buryat Institute of Social Sciences. This publication includes articles on song, one of the most ancient artistic genres. Keywords: Buryat Institute of Social Sciences, songs of Siberian and Far Eastern peoples, scientific publications.

П

есня возникла на заре человеческой истории и первоначально выступала как организатор коллектива для совместных действий, так как от нее зависела удачная охота и дальнейшее существование человеческого рода. По мере развития общества функции песни менялись, разнообразнее становилась не только ее жанровая природа, исполнение, но и содержание. Жанр прошел большой путь развития – от обрядовых до лирических, от исторических до протестных. В песне народ всегда выражал свои думы и заветные мечты, отражая дух времени. Песня являлась как бы документом своей эпо-

хи, позволяла оценить не только эмоциональный фон, но и философскую направленность общества. Ниже представлены работы ученых, посвященные анализу жанра песни народов Сибири и Дальнего Востока. При составлении данной библиографии мы ознакомились с отчетами института, хранящимися в Научном архиве БНЦ СО РАН: «Отчеты о научно-исследовательской работе института» за 1970– 1980 гг. (ф. 4, оп. 1) и «Летописи печати Бурятской АССР» за 1967–1985 гг. В библиографии выделены следующие разделы: Тексты; Отдельные издания; Статьи.

Тексты 1. Народная поэзия рабочих Сибири / АН СССР, Сиб. отд-ние, Бурят. фил., Ин-т обществ. наук; отв. ред. Л. Е. Элиасов; сост., вступ. ст. и примеч. Л. П. Кузьминой. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1974. – 259 с.

Во вступительной статье автор дал анализ исторической обусловленности зарождения песен, проследил их эволюцию с XVIII до начала XX в., а также дал оценку эстетическоМИТКИНОВ Мунко Климентович – старший лаборант отдела литературоведения и фольклористики Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: munko69@mail.ru.

Критика и библиография

199

Вестник БНЦ СО РАН

му своеобразию, идейной и тематической направленности. Исследователь систематизировал тексты по разделам: песни горного промысла; фабрично-заводские песни; песни рабочих золотых приисков; песни шахтеров; песни строителей Сибирской железной дороги; революционные песни. Работу завершает справочный аппарат: примечания, усл. сокращения, алфавитный указатель текстов.

Дугаров Д. С. Бурятские народные песни. Песни селенгинских бурят / АН СССР, Сиб. отд-ние, Бурят. фил., Ин-т обществ. наук; отв. ред. В. Ц. Найдаков. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1969.

Издание состоит из предисловия, справочного аппарата. Песни скомпонованы по территориальному признаку.

Дугаров Д. С. Бурятские народные песни. Песни западных бурят / АН СССР, Сиб. отд-ние, Бурят. фил., Ин-т обществ. наук; отв. ред. В. Ц. Найдаков; муз. ред. Э. Е. Алексеев. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1980. – 279 с. Отдельные издания
Тулохонов М. И. Бурятские исторические песни: автореф. дис. ...д-ра филол. наук. – Л., 1970. – 20 с. Научный руководитель А. И. Уланов. Официальные оппоненты – д.ф.н. Б. Н. Путилов, к.ф.н. Л. К. Герасимович. Защита состоялась в декабре 1970 г. на Восточном факультете Ленинградского государственного университета.
Тулохонов М. И. Бурятские исторические песни / АН СССР, Сиб. отд-ние, Бурят. фил., Ин-т обществ. наук. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1973. – 245 с.

Автор исследовал специфику, оригинальность и самостоятельность жанра исторических песен, их генезис и эволюцию, изучил тексты песен в хронологической последовательности, дал оценку особенностям отражения действительности в сюжетах песен, отметил меру отхода от принципа исторической правды на разных этапах ее развития, провел анализ этических и эстетических качеств исторической песни, ее аксиологических черт в отличие от улигера. Монография состоит из введения, заключения и трех глав: . Ранние I�� исторические песни; II. Исторические песни бурят, связанные с присоединением к России; III. Исторические песни бурят XVIII–XIX вв.

Потанина Р. П. Свадебная поэзия семейских Забайкалья (конец XIX – 70-е гг. XX вв.) / АН СССР, Сиб. отд-ние, Бурят. фил., Ин-т обществ. наук; отв. ред. Л. Е. Элиасов, Р. П. Матвеева. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1977. – 159 с.

В монографии на большом фольклорно-этнографическом материале исследуются истоки обрядово-поэтической культуры семейских, вскрывается историко-типологическое единство семейской и великорусской свадьбы в свадебной поэзии. На фоне общерусских традиций выявлены локальные особенности обряда и обрядовых песен семейских, отличающие их от других групп русского населения Сибири. Большое внимание в работе уделено становлению и развитию у семейских новой свадебной обрядности, переосмыслению традиционных свадебных песен. Издание состоит из введения, справочного аппарата и трех глав: I. Истоки свадебной поэзии; II. Идейно-художественное своеобразие поэзии семейских; III. Современная свадьба и свадебная поэзия семейских.

Элиасов Л. Е. Фольклор Восточной Сибири. Ч. III: Локальные песни / АН СССР, Сиб. отд-ние, Бурят. фил., Ин-т обществ. наук; отв. ред. А. А. Белоусов. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1973. – 495 с. В монографии автор использовал большое количество первоисточников, ранее не известных науке. Впервые в русской фольклористике анализируются локальные песни Сибири, которые возникали и бытовали у всех слоев населения – от Урала до Тихого океана. Особое место занимает анализ творчества русских поэтов, стихи которых стали народными песнями. Особый интерес вызывает анализ фактов, связанных с песнями, перешедшими из литературы в фольклор.

Критика и библиография

200

Вестник БНЦ СО РАН

Автор впервые исследовал в монографическом плане фольклор ленских событий 1912 г. В целом в работе уделено большое внимание анализу идейно-художественного содержания локальных песен и их роли в общественной жизни народа. Издание состоит из введения, заключения, справочного аппарата и шести глав: . I�� Современное состояние фольклора и фольклористика Сибири; II. Первые песни покорителей Сибири; III. Песни рабочих горного промысла; IV. Локализация русских песен Сибири; V. Влияние письменной поэзии на формирование сибирского народного песенного репертуара; VI. Предоктябрьские песни Сибири.

Кузьмина Л. П. Народно-поэтическое творчество рабочих Сибири. Рабочий фольклор как исторический источник / отв. ред. Л. Е. Элиасов; АН СССР, Сиб. отдние, Бурят. фил., Ин-т обществ. наук. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1977. – 294 с.

Автор впервые собрала и проанализировала песенный фольклор рабочих Сибири. При изучения истории поэтического творчества исследователь воспользовалась периодизацией, предложенной коллективным многотомным трудом «Русское народное поэтическое творчество». Для более полной характеристики автор особое внимание уделила тематическим группам: горнозаводских и фабричных рабочих, приискателей, шахтеров, а также строителей Транссибирской железной дороги. В исследовании вскрыта политическая и экономическая ситуация, бедственное положение рабочих. Автор систематизировала работу в трех разделах: I. Поэзия рабочих Сибири в русской и советской фольклористике; . Поэзия сибирских рабочих в II�� дореформенный период; . �� III�� Устное поэтическое творчество рабочих эпохи капиталистического развития Сибири.

Статьи 60-е гг. 10. Калзан А. Г. О песенном жанре тувинского советского фольклора // Роль фольклора в коммунистическом воспитании. – Улан-Удэ, 1967. – С. 78–83. 11. Дугаров Д. С. Об одной современной бурятской лирической песне // Роль фольклора в коммунистическом воспитании. – Улан-Удэ, 1967. – С. 128–140. Рассмотрен звуковой состав песни Д. Дамбаева «Һүни харанхы» («Ночь темна»).

Леонова Т. Г. Пути развития советской народной песни (по материалам Омской области) // Роль фольклора в коммунистическом воспитании. – Улан-Удэ, 1967. – С. 118–127. О характерных чертах новых песен.
Эргис Г. У. Развитие якутского песенного творчества в советское время // Роль фольклора в коммунистическом воспитании. – Улан-Удэ, 1967. – С. 32–47.

О характерных чертах развития песни в советский период. Рассмотрены песни С. А. Зверева и П. А. Семенова.

Тулохонов М. И. Историческая основа песен о Шоно Баторе // Тр. / БИОН. Вып. 9: Бурятский фольклор. Сер. филол. – 1968. – С. 81–106.

Рассмотрены особенности записи о «Шоно Баторе» и доказана оригинальность и полнота бурятской версии.

Кузьмина Л. П. Эстетический идеал песенного творчества рабочих Сибири // Эстетические особенности фольклора. – Улан-Удэ, 1969. – С. 90–100. Анализ своеобразия рабочей поэзии в XVIII – первой половине XIX в.
Мохирев М. А. Идейно-эстетическая функция композиции народных песен // Эстетические особенности фольклора. – Улан-Удэ, 1969. – С. 175–182.

Об идейно-эстетической функции композиции народных песен на примере анализа содержания песен «Ах, кабы на цветы не морозы»*, «Уж ты степь моя, степь, степь Моздокская», «Ах, не одна-то, не одна, эх, во поле дороженька».

Обшарина Е. С. О некоторых особенностях песенного творчества периода
Написано согласно источнику.

Критика и библиография

201

Вестник БНЦ СО РАН

гражданской войны на Дальнем Востоке // Эстетические особенности фольклора. – Улан-Удэ, 1969. – С. 243–252. 18. Потанина Р. П. Образ женщины в семейском фольклоре // Эстетические особенности фольклора. – Улан-Удэ, 1969. – С. 253–263. О любовных песнях.

Свиридова Л. М. Традиционная русская лирическая песня на Дальнем Востоке // Эстетические особенности фольклора. – Улан-Удэ, 1969. – С. 235–242. Об особенностях песенного репертуара.
Тюхтенев Т. С. Отражение народных представлений о прекрасном в алтайских песнях // Эстетические особенности фольклора. – Улан-Удэ, 1969. – С. 193–197. 70-е гг.
Шерхунаев Р. А. Песни о новой колхозной жизни бурят // Научная конференция по теме: «Образ В. И. Ленина в фольклоре, литературе и искусстве народов Сибири» (г. Улан-Удэ, 11–13 марта 1970 г.). – Улан-Удэ, 1970. – С. 12–14. О новых темах в песенном фольклоре бурят.
Дугаров Д. С. В. И. Ленин в бурятской песне // Научная конференция по теме: «Образ В. И. Ленина в фольклоре, литературе и искусстве народов Сибири» (г. УланУдэ, 11–13 марта 1970 г.). – Улан-Удэ, 1970. – С. 64–65.
Дугаров Д. С. Свадебные песни селенгинских бурят // Тр. / БИОН. Бурятский фольклор. Вып. 14. Сер. филол. – 1970. – С. 34–51.

Дана характеристика бытования и своеобразия жанра. Статья состоит из пяти разделов: предсвадебные игры невесты; цикл хороводных песен на проводах невесты; песни, исполняемые при поднесении гостям именного мяса; застольные песни; песни состязаний; прощальные песни сватов.

Кузьмина Е. Н. Образ В. И. Ленина в песенном творчестве бурят // Научная конференция по теме: «Образ В. И. Ленина в фольклоре, литературе и искусстве народов Сибири» (г. Улан-Удэ, 11–13 марта 1970 г.). – Улан-Удэ, 1970. – С. 28–30. О своеобразии образа.
Рамм Е. И. В. И. Ленин в литературе малых народов Дальнего Востока // Научная конференция по теме: «Образ В. И. Ленина в фольклоре, литературе и искусстве народов Сибири» (г. Улан-Удэ, 11–13 марта 1970 г.). – Улан-Удэ, 1970. – С. 44–47. Об особенности образа Ленина в литературе малых народов Дальнего Востока: Тынэтэгин (Ф. Тинетев), В. Санги, А. Самар, Ю. Анко и др.
Свиридова Л.М. Воспоминания и песни о Ленине, записанные на Дальнем Востоке // Научная конференция по теме: «Образ В. И. Ленина в фольклоре, литературе и искусстве народов Сибири» (г. Улан-Удэ, 11–13 марта 1970 г.). – Улан-Удэ,
– С. 35–37.
Тулохонов М. И. О характере исторических песен о Бабжа-Барас-баторе // Тр. / БИОН. Бурятский фольклор. Вып. 14. Сер. филол. 1970. – С. 3–18. Автор рассматривает особенности предания о Бабжа-Барас-баторе и процесс трансформации его в песню и дает анализ образов песен.
Гудошников Я. И. Образ Ленина в русском песенном фольклоре // Научная конференция по теме: «Образ В. И. Ленина в фольклоре, литературе и искусстве нардов Сибири» (г. Улан-Удэ, 11–13 марта 1970 г.). – Улан-Удэ, 1970. – С. 17–18. О своеобразия образа В. И. Ленина.
Ярневский И. З. Образ В. И. Ленина в русских песнях населения Сибири // К 100-летию со дня рождении В. И. Ленина. – Улан-Удэ, 1970. – С. 150–156. Об особенностях изображения образа В. И. Ленина в песенном творчестве народов Сибири.
Пухов И. В. Три якутских народных песни о В. И. Ленине // Научная конфе-

Критика и библиография

202

Вестник БНЦ СО РАН

ренция по теме: «Образ В. И. Ленина в фольклоре, литературе и искусстве народов Сибири» (г. Улан-Удэ, 11–13 марта 1970 г.). – Улан-Удэ, 1970. – С. 6–8.

«Песня о Ленине», записанная в 1938 г. от олонхосута П. С. Семенова; песня «Памяти Ленина», записанная в 1941 г. от олонхосута М. Т. Шаработина-Кумарова; песня «Заветы Ленина», записанная в 1941 г. от олонхосута П. П. Ядрихинского.

Зоркин В. И. Песенница из казачьей станицы // Тр. / БИОН. Русский фольклор Сибири. Вып. 15. Сер. не указ. – 1971. – С. 203–207. Обзорная заметка о записях песен села Шелпугино Забайкальского края.
Соловьева В. А. Некоторые особенности исторической песни Сибири // Тр. / БИОН. Русский фольклор Сибири. Вып. 15. Сер. не указ. – 1971. – С. 127–141. Анализ репертуара и особенностей бытования русской исторической песни Сибири XIII–XVII веков.
Кузьмина Л. П. Песенный репертуар рабочих Сучанской долины // Тр. / БИОН. Русский фольклор Сибири. Вып. 15. Сер. не указ. – 1971. – С. 64–90. Автор прослеживает особенности изменения характера репертуара песен рабочих Сучанской долины.
Свиридова Л. М. Русские, украинские и белорусские песни на Дальнем Востоке // Тр. / БИОН. Русский фольклор Сибири. Вып. 15. Сер. не указ. – 1971. – С. 31–63. Анализ тенденций, особенностей репертуара и взаимовлияния песен трех народов.
Свиридова Л. М. Слово о дальневосточных партизанских песнях // Тр. / БИОН. Русский фольклор Сибири. Вып. 15. Сер. не указ. – 1971. С. 208–212.

Рецензия на сборник «Тропами таежными. Песни и частушки гражданской войны на Дальнем Востоке» / вступ., ст., подгот. текста и прим. С. И. Красноштанова. – Хабаровск: Хабар. кн. изд-во, 1969.

Элиасов Л. Е. Песни поэтов в народных сибирских переделках // Тр. / БИОН. Русский фольклор Сибири. Вып. 15. Сер. не указ. – 1971. – С. 3–30.

В статье рассмотрены переделки песен на слова М. В. Ломоносова, В. А. Жуковского, К. Ф. Рылеева и А. А. Бестужева.

Ярневский И. З. Жива народная поэзия // Тр. / БИОН. Русский фольклор Сибири. Вып. 15. Сер. не указ. – 1971. С. 201–203. О результатах экспедиции в Читинскую область.
Кузьмина Л. П. Народный идеал поэзии гражданской войны Восточной Сибири // Тр. / БИОН. Русский фольклор Сибири. Вып. 15. Сер. не указ. – 1971. – С. 201–203. О тематическом своеобразии поэзии гражданской войны в Восточной Сибири.
Свиридова Л. М. Некоторые особенности бытования песен балладного происхождения на Дальнем Востоке // Эпическое творчество народов Сибири: тез. докл. науч. конф. (г. Улан-Удэ, 17–20 июля 1973 г.). – Улан-Удэ, 1973. – С. 72–75. Об особенностях жанра.
Кузьмина Л. П. Эпические песни сибирских рабочих XVIII века // Эпическое творчество народов Сибири: тез. докл. науч. конф. (г. Улан-Удэ, 17–20 июля 1973 г.). – Улан-Удэ, 1973. – С. 85–87. О специфике жанра.
Куприянова З. Н. Производственно-бытовая лексика в эпических песнях ненцев // Эпическое творчество народов Сибири: тез. докл. науч. конф. (г. Улан-Удэ, 17–20 июля 1973 г.). – Улан-Удэ, 1973. – С. 28–29. О производственно-бытовой лексике в ненецких эпических песнях на примере песен о великанах (сюдбабц).
Осипова В. Д. Бытование советских народных песен у семейских Забайкалья // Тр. / БИОН. Русский фольклор Сибири. Вып. 15. Сер. не указ. – 1971. – С. 3–14.

Автор на основе экспедиционных материалов рассмотрел особенности возникновения и бытования песен послевоенных лет на примере с. Большой Куналей Улан-Удэнского аймака Бурятской АССР.

Критика и библиография

203

Вестник БНЦ СО РАН

Красноштанов С. И. Песня П. С. Парфенова «По долинам, по загорьям» публикации 30–60 годов)* // Тр. / БИОН. Русский фольклор Сибири. Вып. 22. Сер. не указ. – 1974. – С. 15–29. Об истории известной песни «По долинам, по загорьям».
Кузьмина Л. П. Образ рабочего в народных песнях Сибири XVIII–XIX веков // Тр. / БИОН. Русский фольклор Сибири. Вып. 22. Сер. не указ. – 1971. – С. 30–40. Об особенностях песен рабочих Сибири.
Потанина Р. П. Обрядовые и необрядовые песни семейских // Тр. / БИОН. Русский фольклор Сибири. Вып. 22. Сер. не указ. – 1974. – С. 62–77. Об особенностях жанрового действия при исполнении свадебных песен.
Свиридова Л. М. Русская народная лирическая песня на Дальнем Востоке // Тр. / БИОН. Русский фольклор Сибири. Вып. 22. Сер. не указ. – 1974. – С. 41–62. О современном бытовании традиционных народных песен на Дальнем Востоке.
Баранникова Е. В. Бурятские народные песни о Великой Отечественной войне // Тр. / БИОН. Вып 24. Сер. не указ. – 1975. – С. 3–11.

О тематическом своеобразии песен. Автор отмечает, что песни собирались в военные годы Г. Багаевой, писателями А. И. Шадаевым и Н. Г. Балдано, а в послевоенные годы – Ц. А. Жимбиевым и Е. В. Баранниковой.

Кузьмина Л. П. Потаенная народная поэзия сибирских рабочих // Современный русский фольклор Сибири. – Новосибирск, 1979. – С. 41–74. Анализ особенностей тематического содержания и своеобразия песен рабочих XVIII– XIX вв.
Осипова В. Д. Современные лирические песни о родном крае // Современный русский фольклор Сибири. – Новосибирск, 1979. – С. 5–28. Анализ формирования русской песни о родных местах в русле старой традиционной и современной эстрадной русской песни.
Потанина Р. П. Об общерусских традициях и локальных особенностях свадебной поэзии семейских // Современный русский фольклор Сибири. – Новосибирск, 1979. – С. 133–161. Автором выявлены общие черты общерусской обрядово-поэтической свадебной традиции, рассмотрены жанровые, тематические особенности поэзии, отражение мировоззрения в песне, прослежены ее генезис и эволюция.
Элиасов Л. Е. Сибирская песня о чекисте // Современный русский фольклор Сибири. – Новосибирск, 1979. – С. 29–40. Об истории песни, связанной с пограничником М. И. Павленко.
Элиасов Л. Е. Сучанский песенник // Современный русский фольклор Сибири. – Новосибирск, 1979. – С. 162–176. О песенном репертуаре Н. Н. Зинченко.

80-е гг. 53. Михайлов Т. М. Найгурские песнопения о двух хоринских заянах // Традиционный фольклор бурят. – Улан-Удэ, 1980. – С. 141–152. – Библиогр.: С. 152–154. О социальных мотивах, отраженных в песнях о хоринских заянах.

Шаракшинова Н. О. Бурятская тематика в «древних российских стихотворениях» Кирши Данилова // Традиционный фольклор бурят. – Улан-Удэ, 1980. – С. 127–140. – Библиогр.: с. 140.

О реальном отражении вооруженных столкновений русских с монголо-маньчжурскими войсками в песнях Кирши Данилова «Во сибирской Украине, во даурской стороне» и «Поход к селенгинским казакам». * Заглавие написано согласно оригиналу

Критика и библиография

204

Вестник БНЦ СО РАН

Биткеев Н. Ц. Песни о сватовстве в эпосе монгольских народов (Соотношение фольклорной традиции и действительности) // Этнические и историко-культурные связи монгольских народов. – Улан-Удэ, 1983. – С. 127–132. – Библиогр.: С. 132–133.

УДК 94(5) (517.3) ББК 63.3(5)

Л. В. Курас, Б. Д. Цыбенов ВЕРНЫЕ СОЮЗНИЧЕСКОМУ ДОЛГУ (о помощи Монголии в годы Великой Отечественной войны) Рецензия на документально-иллюстративный альбом «Монголын ард түмэн: бүхнийг фронтод, бүгдийг ялалтын тѳлѳѳ [Монгольский народ: все для фронта, все для Победы] / гл. ред. С. Чулуун; составители Н. Хишигт, Ч. Дашдаваа, Ч. Болд, Ч. Баасанжаргал. – Улаанбаатар: Адмон, 2015. – 384 с.

L. V. Kuras, B. D. Tsybenov LOYALTY COMMITMENTS (the Mongolian Assistance during the Great Patriotic War) A review of the monograph “Mongolian People: All for the Front and All for Victory” / editor in chief S. Chuluun, authors N. Khishigt, Ch. Dashdavaa, Ch. Bold and Ch. Baasanjargal. – Ulaanbaatar: Admon, 2015. – 384 р.

П

рошло немногим более 70 лет со Дня Победы в Великой Отечественной войне, в которой народы СССР приложили неимоверные усилия в искоренении германского фашизма. Одним из основных факторов, обеспечивших победу советских войск, явился надежный и крепкий тыл на Урале, в республиках Центральной Азии, в Сибири и на Дальнем Востоке. Свой вклад в победу внесла и Монгольская Народная Республика, оказавшая серьезную материальную и моральную помощь Красной Армии в тяжелые военные годы. МНР в августе 1945 г. приняла участие в разгроме Квантунской армии Японии. В юбилейном 2015 г. коллективом монгольских

историков (Н. Хишигт, Ч. Дашдаваа, Ч. Болд, Ч. Баасанжаргал) под руководством директора Института истории и археологии МАН С. Чулууна был подготовлен и издан документально-иллюстративный альбом «Монголын ард түмэн: бүхнийг фронтод, бүгдийг ялалтын тѳлѳѳ [Монгольский народ: все для фронта, все для Победы], посвященный памяти многих тысяч монгольских аратов, оказавших всемерную помощь советскому народу. Заглавие альбома на титульном листе – на четырех языках: монгольском, русском, старомонгольском и английском. Предисловие представлено вступительным словом Президента Монголии

КУРАС Леонид Владимирович – доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник отдела истории и культуры Центральной Азии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: kuraslv@yandex.ru. ЦЫБЕНОВ Базар Догсонович – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник отдела истории и культуры Центральной Азии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: bazar75@ mail.ru.

Критика и библиография

205

Ц. Элбэгдоржа, директора Института истории и археологии МАН С. Чулууна и коллективной статьей монгольских исследователей, написанными на монгольском, русском и английском языках. Президент Монголии, подчеркивая весомость вклада МНР в победу советского народа в Великой Отечественной войне, справедливо отмечает, что помощь из Монголии по своим объемам почти соответствовала поставкам союзников по «ленд-лизу» [5, с. 3]. Предварительный анализ текстов на разных языках выявляет некоторые разночтения в описании исторических событий прошлого. Например, в монгольском варианте встречается термин «война на Халхин-голе», в русском и английском текстах он записан как «битва» [battle]. Во всех текстах война против Японии позиционируется как «освободительная война 1945 г.» [1945 оны Чѳлѳѳлѳх дайн – монг., 1945 Liberation War – англ.]. Во вступительном слове главный редактор издания С. Чулуун особенно подчеркивает значение колоссальных усилий трудящихся МНР, оказавших бескорыстную материальную помощь и моральную поддержку северному соседу. В заключении он приводит сведения об архивах, предоставивших свои документы и материалы для создания документально-иллюстративного альбома, и о переводчиках, спонсорах и других лицах, оказавших содействие в подготовке издания. В предисловии большое место занимает научная статья «Монгольский народ: все для фронта, все для победы», состоящая из двух частей: «Материальная помощь» и «Моральная помощь», где на основе архивных материалов и новейших исследований кратко представлена история оказания помощи монгольскими трудящимися Советскому Союзу. Первая часть – «Движение помощи фронту» [Там же, с. 22–110] представлена подлинником Постановления совместного заседания ЦК МНРП, Малого хурала и СМ МНР от 22 июня 1941 г., напечатанного на старомонгольской письменности. На нем имеются печать, а также

Вестник БНЦ СО РАН

правки в тексте, выполненные наливной ручкой. Кроме того, в разделе помещены исторические документы (на русском языке), представленные резолюцией от 23 июня 1941 г. на объединенном митинге трудящихся аратов, рабочих и служащих г. Улан-Батор и граждан Советского Союза, чистовым и черновым текстами доклада маршала Чойбалсана на митинге советских граждан 22 июня 1941 г. «О начале перевода экономики МНР на военное положение». Об этом свидетельствуют данные из протокола № 33 заседания СМ МНР – постановление о мобилизации материально-технических ресурсов для обеспечения нужд МНРА и пограничных войск от 1 июля 1941 г. Следующие архивные материалы датируются сентябрем 1941 г. и посвящены организации сбора подарков для Красной Армии. Списки подарков и денежных средств, поступивших из Гоби-Алтайского, Кобдоского и других аймаков МНР, указывают на массовый характер помощи. О ходе проводимых мероприятий была опубликована заметка на старомонгольском языке в газете «Залуучудын унэн» [«Правда молодежи»]. Огромная моральная и материальная помощь монгольского народа в годы Великой Отечественной войны нашла свое отражение и в современной российской историографии [1, с. 30–39]. Следует подчеркнуть, что многие вопросы, рассмотренные в альбоме, получили освещение ученых ИМБТ СО РАН и АН Монголии в совместном научном издании [6]. Вопросы помощи фронту нашли свое отражение и в фотоматериалах, широко представленных в документально-иллюстративном альбоме, хотя некоторые из них уже увидели свет в совместном российско-монгольском проекте [3]. Например, имеются фотографии, иллюстрирующие обсуждение вопросов помощи фронту на заседаниях политбюро ЦК МНРП, встречи председателя Центральной комиссии С. Янжмаа с трудящимися по сбору подарков. Большую ценность, несомненно, имеют фотографии военных лет, где отражены прием

Критика и библиография

206

и сортировка подарков, работа кружков по вязанию шерстяных изделий, выделка овчины и производство полушубков, солдатских ремней, танкистских шлемов, армейских седел, валенок; заготовка дичи и пушнины, производство продуктов питания, сбор и транспортировка продуктов и изделий. Кратко отмечено в фотодокументах и ударническое движение в МНР, оказавшее большое влияние на активизацию помощи фронту. Интерес исследователей-востоковедов, историков и фалеристов, несомненно, вызовут значок, удостоверение и мандат ударника [5, с. 44, 45]. В хронологическом порядке расположены данные о выпуске облигаций государственного займа укрепления обороны страны. Указывается, что эти облигации из личной коллекции монгольского гражданина Ц. Батсайхана. Широко представлены в первой части такие архивные документы, как фактуры товаров, справки, отчеты и телеграммы о выполнении государственных заказов и транспортировке подарков и товаров в СССР; письма, рапорты аратов и Центральной комиссии по сбору подарков; постановления заседаний ЦК МНРП и СМ МНР, их планы и распоряжения. Об издании монгольского варианта журнала «Крокодил» в МНР свидетельствует обложка «Матар» [«Крокодил»], посвященная 25-й годовщине Октябрьской революции. Особое место занимают газетные статьи и заметки о денежных поступлениях из монгольских аймаков на счет Центральной комиссии по сбору подарков, о сборе средств для эшелона подарков в честь 25-й годовщины Красной Армии, о расширении помощи фронту. Документы в основном написаны на русском языке и старомонгольской письменности. Незначительная часть материалов написана на новой монгольской письменности, основанной на кириллице. Постепенный переход на кириллицу наблюдается в газете «Унэн» (в номерах за май, июнь 1944 г.), где рядом с основным текстом на старомонгольской письменности располагаются их варианты на кирилли-

Вестник БНЦ СО РАН

це [Там же, с. 96]. Имеются фотографии членов Президиума ЦК МНРП, маршала Чойбалсана в Москве в 1942 г. Первую часть завершают фотографии подготовки и транспортировки подарков на фронт и их приема советской стороной. Во второй части – «Монгольские делегаты на фронте» [Там же, c. 112–129] в хронологическом порядке расположены материалы, освещающие подготовку и ход событий, связанных с выездом делегации МНР на советско-германский фронт. Это списки подарков и сведения о денежных поступлениях для бойцов Красной Армии; запись беседы полпреда МНР в СССР Ж. Самбуу с заведующим 3-м Дальневосточным отделом НКИД СССР Г. П. Латышевым от 9 февраля 1942 г. о возможности выезда монгольской делегации; письмо о включении в состав делегации представителей молодежной организации; докладные записки Г. П. Латышева и его заместителя С. С. Дашьяна о пребывании монгольской делегации на фронте; постановления МНР о формировании состава делегации; письма, телеграммы и сообщения Х. Чойбалсана и Ж. Самбуу. Следует заметить, что исследовательским коллективом ИМБТ СО РАН подробно изучены детали поездки монгольской делегации во главе с Х. Чойбалсаном на Западный фронт. Выявлены конкретные места пребывания делегации МНР, имена советских офицеров и солдат, награжденных монгольскими орденами и медалями [2, с. 177–189]. Письменные источники дополняют фотодокументы [5, с. 130–149, 159–164], посвященные пребыванию монгольских делегаций на фронте. На них запечатлены прибытие монгольских делегаций во главе с премьер-министром МНР, маршалом Х. Чойбалсаном, председателем Малого хурала МНР г. Бумцэндом, командующим добровольческими кавалерийскими отрядами самообороны Ч. Мижидом, секретарем ЦК МНРП Ч. Сурэнжавом, Ю. Цеденбалом, Ж. Лхагвасурэном на Западный, Центральный, Калининский, Северо-Западный фронты; встречи с вои-

Критика и библиография

207

нами Красной Армии; вручение им подарков и знамен; знакомство делегатов с боевой техникой. На . 147–149 c�� размещены фотографии лучших скотоводов Авирмэда и Цэгмид, находившихся в составе делегации МНР. Там же представлены заметка «Дочь монгольских степей», вышедшая в газете СевероЗападного фронта (№ 356, 23 декабря 1942 г.), и фотографии Цэгмид, сделанные в 1985 и 2015 гг. Из письменных документов, представленных на с. 150–158 и 165–182, следует отметить письмо Х. Чойбалсана И. В. Сталину от 22 февраля 1943 г., шифр-телеграммы полпреду Ж. Самбуу, докладные записки сотрудников 3-го Дальневосточного отдела НКИД СССР и миссии СССР в МНР, письма и тексты докладов монгольского руководства. Завершают вторую часть статья «Да здравствует слава советским воинам, поднявшим знамя Победы в Берлине», изданная 1 мая 1945 г. в газете «Унэн» на старомонгольском языке, и список граждан МНР, представленных к награждению медалью «За доблестный труд». Танковой бригаде «Революционная Монголия» посвящена третья часть альбома [5, с. 184–210]. Архивные источники представляют собой письма, рапорты, телеграммы, справки о сборе средств на постройку танковой колонны; заметки из газеты «Унэн»; постановления 25-й сессии Малого хурала МНР и заседаний СМ МНР и ЦК МНРП; письма и телеграммы монгольского руководства, адресованные танкистам. Материалы написаны на монгольском (кириллица), русском языках и старомонгольской письменности. На фотодокументах изображены выступление Х. Чойбалсана на митинге передачи танковой колонны «Революционная Монголия» 112-й танковой бригаде от 12 января 1943 г., вручение боевого Красного знамени и другие моменты встречи монгольских делегатов с советскими танкистами. В книге представлены и картины художника Ч. Батмунха «Незабываемый день», «На пути к победе», «Танковая бригада “Революционная Монголия” в Берлине» [Там же, с. 206–208].

Вестник БНЦ СО РАН

Четвертая часть – «Авиаэскадрилья “Монгольский арат”» [Там же, c. 212– 226], как и предыдущие разделы, состоит из письменных материалов (сообщения, телеграммы, письма, постановления, газетные заметки) и фотодокументов. Письменные источники четвертой части отличаются малым количеством данных на старомонгольской письменности. Они имеются лишь в виде постановления СМ МНР и ЦК МНРП об отправке подарков личному составу танковой бригады «Революционная Монголия» и эскадрильи «Монгольский арат» от 28 сентября 1943 г., а также двух заметок о боевых действиях эскадрильи «Монгольский арат» в газете «Унэн» (№ 49, 234). На фотографиях запечатлены летчики и командиры эскадрильи; обсуждение летчиками письма от личного состава полка в МНР; встреча командиров эскадрильи с монгольской делегацией и полпредом Ж. Самбуу в 1943 г. В пятой части документально-иллюстративного альбома приводятся сведения об отправке на фронт легендарных монгольских лошадей [Там же, с. 228– 260]. Часть архивных документов написаны по-старомонгольски. Она состоит из постановлений СМ МНР и ЦК МНРП о ходе работы по заготовке лошадей (март 1942 г.), назначении полномочных представителей МНРП и правительства МНР по заготовке лошадей (январь 1943 г.), награждении и поощрении работников, лучших аймаков и сомонов, отличившихся в кампании по заготовке лошадей (февраль, август 1943 г.). Другие документы написаны на кириллице, соответственно, на современном монгольском и русском языках. К ним относятся данные об отправлении гуртов лошадей для Красной Армии (январь, сентябрь 1944 г.); отзывы, доклады, справки, связанные с ходом подготовительных работ по закупке и отправке лошадей для нужд Красной Армии; удостоверение о пожертвовании лошадей для Красной Армии. Ценным, на наш взгляд, документом, освещающим проблему оснащения советских войск лошадьми, является постановление ГКО СССР от 4 января 1942 г., где говорится

Критика и библиография

208

о закупке лошадей в Монгольской Народной Республике, Тувинской Народной Республике, провинции Синьцзян Китая и в Иране. Документы гармонично дополнены картинами Ч. Батмунха «Конский состав армии», «От монгольского народа», «Монгольские кони», Д. Амгалана «Пожелание», иллюстрацией из журнала «Крокодил»; фотографиями передачи лошадей специальным приемным комиссиям. «Советские граждане в Монголии» – такое название носит шестая часть альбома, занимающая сравнительно небольшой объем [5, с. 262–270]. В ней приводятся фотокопии таких документов, как постановление СМ МНР и ЦК МНРП о правилах выдачи пенсий и пособий семьям советских граждан, призванных в Красную Армию (ноябрь 1942 г.); докладные записки о проведении призыва советских граждан, постоянно живущих в МНР (декабрь 1942 г.), справка об обеспечении семей фронтовиков, постановление Малого хурала МНР о пенсиях и пособиях для семей фронтовиков, инвалидов, семей погибших на фронте. В одном из архивных документов говорится также о заявлениях монгольских и китайских рабочих с просьбой отправить их на советско-германский фронт. Однако, как известно, руководство СССР заявило об отсутствии срочной необходимости призыва граждан других государств [4, с. 29]. На последней странице раздела размещен плакат И. М. Тоидзе «Родинамать зовет!» Часть седьмая – «Письма и телеграммы» [5, . 272–332] �� c�� начинается с ноты посланника МНР в СССР Ж. Самбуу наркому иностранных дел В. М. Молотову о выражении твердой позиции монгольского народа на стороне Советского Союза в период нападения фашистской Германии на СССР. Документ датирован 23 июня 1941 г. Далее в хронологическом порядке расположены фотокопии телеграмм и писем посланника МНР в СССР Ж. Самбуу И. В. Сталину и В. М. Молотову; поздравительная телеграмма И. В. Сталина по случаю 20-й годовщины МНРП (11 июля 1941 г.); телеграмма И. В. Сталина

Вестник БНЦ СО РАН

Х. Чойбалсану с благодарностью за подарки бойцам Красной Армии; письма монгольских граждан об отправке подарков и выражении поддержки Красной Армии в борьбе с германским фашизмом и другие документы на кириллице, связанные с помощью монгольского народа в Великой Отечественной войне. Большая часть сведений представлена на старомонгольской письменности, например рапорт митинга трудящихся сомона Доргон аймака Увс (3 июля 1941 г.), рапорт митинга в Восточно-Гобийском аймаке (сентябрь 1941 г.), послание от трудящихся Хубсугульского аймака (ноябрь 1941 г.), послания от аратов Селенгинского, Убурхангайского, Булганского и других аймаков Монголии. Среди них можно выделить фотокопию резолюции митинга в Баян-Ульгийском аймаке МНР, прошедшего в декабре 1941 г. Резолюции написаны на старомонгольской и арабской письменностях. Об активном участии женщин Монголии в общественнополитической жизни исследуемого периода свидетельствуют их письма. В частности, в источнике имеют место письма монгольских женщин Д. Нимы (сентябрь 1941 г.), Б. Пагмы (январь 1942 г.), Э. Бадам (ноябрь 1944 г.), а также обращение монгольских женщин к Г. К. Жукову с просьбой принять Красное знамя в знак их уважения (декабрь 1942 г.). Особое место занимают письма с фронта, опубликованные в газете «Унэн» [«Правда»] от 12, 13, 21, 26, 27 января 1943 г.; письмо командиров и бойцов Западного фронта монгольскому народу от 18 февраля 1942 г. Представлены в седьмой части и письма монгольских скотоводов, адресованные Х. Чойбалсану. О его дружбе с представителями советской интеллигенции, в частности с художниками и актерами, свидетельствуют фотокопии писем. Например, из переписки Х. Чойбалсана с советским актером Н. К. Черкасовым в июне 1943 г. становится известно, что Чойбалсан отправил в подарок актеру охотничье ружье. Документально-иллюстративный альбом завершается восьмой частью, носящей название «Память вечна как солнце

Критика и библиография

209

в небе, священна как огонь на земле», где представлены карикатуры, плакаты, рассказы, статьи, стихотворения, воспоминания, картины и фотографии [5, c�� . 334–381]. Составители альбома использовали карикатуры из журнала «Матар» [«Крокодил»], в частности такие карикатуры, как «Герои – красные воины гонят фашистов на запад» (1943 г., № 8), «Из биографии Гитлера» (1945 г., № 3–4), «Гитлеровская Германия в 1941 г.» (1945 г., № 1). Текст написан на старомонгольской письменности. Большое место занимают рассказ и статьи из газеты «Унэн» [«Правда»] за апрель–май 1945 г., стихотворения Ц. Уламбаяра, Н. Тихонова, Д. Гомбожава, П. Пурэвсурэна, И. Молчанова-Сибирского, Ч. Чимида, поэма Д. Пурэвдоржа. Из ссылок можно узнать, что большая часть представленных в альбоме художественных произведений взята из двух сборников – «Ах дуугийн барилдлагааны ном» [«Книга братской дружбы»] (У.-Б.; М., 1972), «Монголын орчин уеийн уран зохиол» [«Современная монгольская литература»] (У.-Б., 1969). Другим ценным источником для составления альбома явился сборник «Фронтын тухай» [«О фронте» (У.-Б., 1945)]. Из него взяты рассказы маршала Чойбалсана о поездке в Москву; делегатов, побывавших с подарками в танковой бригаде «Революционная Монголия»; о встрече старых друзей; народного артиста Ц. Цэгмида; женщин-делегатов Нямсурэн, Янжинлхам, побывавших на фронте. Среди произведений имеется рассказ И. Эренбурга «Именем народа», опубликованный в газете «Унэн» от 11 января 1945 г. Особое место занимают воспоминания П. Шагдарсурэна, Б. Ши-

Вестник БНЦ СО РАН

рэндэва, Б. Жаргалсайхана. В восьмой части представлена лишь одна картина – художника У. Ядамсурэна «И. Сталин и Х. Чойбалсан» (1951), а также несколько плакатов о Великой Отечественной войне из книги «Монголын зурагт хуудас» (У.-Б., 2011). Имеется много фотографий, в числе которых фотоснимок, где художник Н. Цултэм работает над картиной, посвященной встрече И. Сталина и Х. Чойбалсана; сцены из монгольских постановок таких спектаклей, как «Русский человек» (1943); «Жди меня» (1944), фильма «Его зовут Сухэ-Батор» (1942). Завершают восьмую часть и весь документально-иллюстративный альбом фотокопии удостоверения и медали «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», врученной Х. Чойбалсану в июне 1946 г.; памятников Г. К. Жукову и советским воинам на горе Зайсан Богдо-ула. Документально-иллюстративный альбом представляет собой комплексный труд монгольских историков, в котором на основе монгольских и российских архивных источников, фотодокументов и других материалов, составителям удалось детально восстановить и показать все аспекты тотальной моральной и материальной помощи Монгольской Народной Республики, оказанной Красной Армии в годы Великой Отечественной войны. Альбом монгольских исследователей, безусловно, привлечет внимание отечественных и зарубежных исследователей, востоковедов и читательской аудитории, интересующейся вопросами Великой Отечественной войны, новейшей истории, международных отношений.

Работа выполнена при финансовой поддержке проекта РГНФ-МинОКН Монголии № 15-2103005 а/м «Монголия во Второй мировой войне». Литература 1. Базаров Б. В., Курас Л. В. Монголия во Второй мировой войне // Известия Иркутского государственного университета. Серия: История. – 2015. – Т. 12. – С. 30–39. 2. Базаров Б. В., Курас Л. В., Цыбенов Б. Д. Монгольские делегации на Западном фронте // Вестник БНЦ СО РАН. – 2015. – № 4 (20). – С. 177–189.

Критика и библиография

210

Вестник БНЦ СО РАН

Монголия во Второй мировой войне: фотоальбом / науч. ред. Ч. Дашдаваа, Л. В. Курас. – Иркутск: Оттиск, 2011. – 96 с.
Цыбенов Б. Д. Советско-монгольское сотрудничество в годы Второй мировой войны // Военно-исторический журнал. – 2013. – № 4. – С. 28–31.
Монголын ард түмэн: бүхнийг фронтод, бүгдийг ялалтын тѳлѳѳ [Монгольский народ: все для фронта, все для победы] / гл. ред. С. Чулуун, сост. Н. Хишигт, Ч. Дашдаваа, Ч. Болд, Ч. Баасанжаргал. – Улаанбаатар: Адмон, 2015. – 384 с.
Монгол ба Орос Дэлхийн хоердугаар дайны жилуудэд (Эрдэм шинжилгээний өгүүллийн эмхтгэл) / ред. Ч. Дашдаваа, Л. В. Курас. – Улаанбаатар: Бэмби сан, 2011. – 264 с.

УДК 294.3(571.54) ББК 86.39(2Р54)

Д. С. Жамсуева ГУСИНООЗЕРСКИЙ ДАЦАН В КОНТЕКСТЕ КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ Рецензия на книгу И. Г. Васильевой, Г. А. Мироновой «Тамчинский дацан» / гл. ред. И. А. Петрова; науч. ред. С. П. Нестеркин. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2015. – 223 с.

D. S. Zhamsueva THE GUSINOOZERSKY DATSAN IN THE CULTURAL HERITAGE CONTEXT

Review of a book by I. G. Vasil’eva and G. A. Mironova “Tamchinsky Datsan” / gl. red. I. A. Petrova; nauch. red. S. P. Nesterkin. – Ulan-Ude: Izd-vo BNTs SO RAN, 2015. – 223 р.

Р

адикальные изменения в общественном развитии в результате политических и социально-экономических преобразований, осуществляемых в России с середины 1980-х гг., имели продолжительный резонансный отклик в духовной и культурной сферах общества. В условиях нестабильности, утраты системы ценностей, четких мировоззренческих ориентиров актуальными для общественного сознания становятся как поиск новых идеалов, так и возвращение к духовным основам прошлого, их переосмысление. Несомненно, что изучение истории бурятских монастырских комплексов и художественной культуры бурятского народа интересно не только со стороны познания исторических процессов, оно имеет актуальное значение

и для современной национальной культуры, многие аспекты которой не только пересматриваются и переосмысливаются, одновременно и сохраняется преем ственность лучших традиций культурного наследия прошлого. Интерес к историческим корням современной националь ной культуры закономерен. Чем лучше мы знаем прошлое, тем достойнее мы сможем оценить и не утратить действительные ценности исторического опыта народа. В свете вышесказанного актуальным представляется выход в свет книги И. Г. Васильевой, Г. А. Мироновой «Тамчинский дацан», посвященной одному из самых значимых в истории бурятских дацанов – Гусиноозерскому храмовому комплексу.

ЖАМСУЕВА Дарима Санжиевна – кандидат исторических наук, доцент, старший научный сотрудник отдела философии, культурологии и религиоведения ИМБТ СО РАН. E-mail: darisan@rambler.ru.

Критика и библиография

Основное содержание книги составляют два раздела: 1) формирование и развитие монастырского комплекса; 2) реставрационные работы, которые вполне соответствуют логике исследования. Изложение материала ведется последовательно, построено на доказательной основе, но для оценки бурятского национального буддийского культового зодчества полезно было бы дать историографический и источниковедческий анализ исследуемого объекта. На наш взгляд, необходимо было учесть работы предшественников, внесших определенный вклад в развитие источниковой базы исследуемого вопроса, так как по этой теме имеется немало опубликованных работ. Источники, использованные в данной работе, составляют сведения, извлеченные из документов, хранящихся в государственных, научных и ведомственных архивах. Первая группа документов – материалы из государственных архивов: РГИА (Российский государственный исторический архив); ГАРБ (Государственный архив Республики Бурятия); ГАЗК (Государственный архив Забайкальского края), делопроизводственные материалы которых содержат сведения по истории становления структуры и всей системы церковной организации. Фонд 821 РГИА – это фонд Департамента духовных дел иностранных исповеданий Министерства внутренних дел. В работе проанализирована документация, связанная с управлением делами бурятской ламаистской конфессии в первой половине XIX в., с историей бурятской буддийской церкви за период со второй половины XIX в. до 1917 г.: переписка Министерства внутренних дел с губернской администрацией, ходатайства лам по отдельным церковным вопросам, донесения местной полиции, миссионеров, делопроизводство о строительстве дацанов, документы правительственных исследований [I;1]. В книге проанализированы дела о постройке дацанов – д. 398, ч. I (1858– 1880 гг.); д. 399, ч. II (1880–1884 гг.); д. 400, ч. III (1894–1900 гг.); д. 401,

211

Вестник БНЦ СО РАН

ч. IV (1900–1909 гг.); д. 402, ч. V (1909– 1910 гг.). Здесь содержится подробная документация по строительству (планы, чертежи, сметы и т. д.) всех бурятских дацанов, в т. ч. и Гусиноозерского. Основные виды документов: проект (лицевая сторона, боковой фасад и т. д.); план и фасад дацана; план, фасад и разрез дацана; план этажа; план расположения дацана; план сумэ; фасад сумэ; проект сумэ. На основе рисованных планов, содержащих данные о размерах основных частей храмов, выполнены масштабные планы дацанов, приведенные в исследовании. В работе широко используются материалы из ГАРБ, где сохранились документы 17 дацанов, в т. ч. фонд 84 «Гусиноозерский дацан» (1788–1918 гг.), большая часть документов на старомонгольской письменности – материалы фондов ГАЗК – № 1 (о) и № Р-1 (о), которые содержат различные делопроизводственные документы: переписку о ходе строительства храмов, послужные списки лам, справки о временных отъездах священнослужителей, сведения об обновленческом движении духовенства, съездах и документы о ликвидации храмов. Вторую группу документов составляют архивы учреждений и музеев: архив производственного бюро охраны памятников Министерства культуры Республики Бурятия, архив Объединенного музея Республики Бурятия, архив Красноярского краеведческого музея и т. д. Здесь необходимо отметить, что в ссылках на источники по тексту работы и в примечании есть несоответствия и разночтения. Так, на с. 29 указано давно не существующее название архива ЦГА БурАССР (Центральный государственный архив Бурятской АССР, который уже дважды поменял название – НАРБ, ГАРБ). Также на с. 97 указывается ЦГИА СПБ (Центральный государственный исторический архив). Необходимо унифицировать, подчеркнув при этом, что он всегда был государственным архивом, переименованным в Российский государственный исторический архив. И аббре-

Критика и библиография

212

виатура СПб здесь явно лишняя. Кроме того, недопустимыми представляются обнаруженные на с. 223 повторы названия архивов и неправильное указание их названий. Логично было бы читателю предположить, что содержание работы, в отличие от текста 1989 г., должно было быть переработано и дополнено, но оригинального материала в данном издании оказалось немного, хотя книга богато иллюстрирована. Досадно, что не все фотографии атрибутированы. При упоминании автором иконописца Цырена Чернинова весьма спорным является заявление о том, что «снимок сделан в Тамчинском дацане Б. Барадийным 7 июля 1903 г. с позволения художника» [2, с. 43]. Между тем в записи дневника Б. Барадина мы находим: «Сегодня, как я решил, всецело работал аппаратом. Снял иконы и молодого зурачина Цырен Доржи Чернинова, застав его за работой, он рисовал на большой обтянутой в 4 кв. арш[ина] [II] полотне Манжушри. Между прочим, я сделал с него некоторые дополнительные расспросы…» [3, с. 17, 18]. На фото мы видим действительно молодого художника, но перед ним явно не изображение Манджушри, а восемь небольших холстов. В рецензируемой работе эволюция архитектурного облика Гусиноозерского дацана раскрыта в контексте возникновения и развития бурятского культового зодчества, которого не было у кочевников-скотоводов. Оно сформировалось во второй половине XIX в. в бурятских ремесленных центрах Верхнего и Нижнего Оронгоя, специализировавшихся на строительстве жилых, общественных и культовых зданий в городах, русских деревнях и бурятских поселениях. Своеобразие бурятского культового зодчества заключалось в синтезе русских, тибетских, монгольских и китайских архитектурных традиций. Основой дацанской архитектуры в начальный период служила русская строительная техника и конструкция деревянного сруба здания, восточный облик создавался декоратив-

Вестник БНЦ СО РАН

ной имитацией подлинных технических особенностей конструкции тибетских и китайских строений. Вместе с тем следует отметить недостатки этой работы. Возражение вызывает название книги «Тамчинский дацан». Насколько оно обосновано? Во всех архивных, делопроизводственных документах Тамчинский дацан всегда официально значился и значится как Гусиноозерский. Тем более это важно потому, что этот труд авторами позиционируется как историко-краеведческое издание. С таким же успехом можно было дать названия Хулуннорский, Хамбинский, которые тоже были в обиходе. В то же время ничуть не умаляется проведенная И. Г. Васильевой большая исследовательская работа по реконструкции полностью утраченных и частично разрушенных зданий храмового комплекса Гусиноозерского дацана по архивным источникам, изобразительным материалам и фотодокументам. Вызывает сомнение раздел «Анализ цветового решения Цогчен-дугана», в котором утверждается, что «в покраске дацанов должны использоваться только пять цветов: белый, синий, желтый, красный, зеленый, символизирующих пять Мудростей и составляющих природу просветленного состояния Будды» [2, с. 47]. Данное положение эмоционально углубляется авторским пафосом на консультацию известного ламы ЖимбыЖамсо Цыбенова. На наш взгляд, ЖимбаЖамсо Цыбенов вряд ли мог дать такое определение. В Агинском и его родном Цугольском (где он был настоятелем) дацанах широко используется черный цвет и цвет охры. Цветовое решение культового искусства складывалось в процессе адаптации различных художественных влияний и их трансформации в соответствии с эстетическими традициями этнической и национальной культуры. И в каждом дацане оно реализуется посвоему, поэтому эта важная проблема осталась нераскрытой. К сожалению, в работе упущен важный момент в истории становления да-

Критика и библиография

213

цана – о том, что у селенгинских бурят и в первой четверти XX в. продолжали действовать традиции пятиглавых, трехглавых, одноглавых, крестообразных в плане храмов. На наш взгляд, не в полной мере выявлено значение Гусиноозерского дацана как центра административного управления бурятскими дацанами, значение укрепления института хамболам, его значение как центра буддийской культуры этнической Бурятии на материале развития в дацане буддийского школьного образования, книгопечатания и творческой культурной деятельности выдающихся представителей духовенства. Ценность исследовательской реконструкции архитектурного ансамбля Гусиноозерского дацана заключается не только в восполнении пробелов в знании национальной культуры бурят, но и в том, что может быть использовано в практических мероприятиях по сохранению и реставрации недвижимых памятников истории культуры. Основные результаты и материалы работы могут быть востребованы для выявления особенностей эволюции культовой системы дацана в XVIII – первой трети XX в., поскольку исторические архитектурные ансамбли

Вестник БНЦ СО РАН

бурятских дацанов в подавляющем большинстве уничтожены, частично сохранились лишь Гусиноозерский, Агинский и Цугольский дацаны, внесенные в Государственный охранный реестр памятников федерального значения. Публикация данной работы имеет значение для правовой охраны, изучения и популяризации культурного наследия народов Бурятии, в деятельности духовно-просветительских учреждений. Книга может быть использована как учебное пособие в преподавании культурологических дисциплин в программах среднего и высшего образования. Кроме того, издание может служить хорошим путеводителем и восполнить недостаток знаний по истории данного объекта и в целом буддийской культуры Бурятии, что будет способствовать восстановлению и сохранению исторической памяти, осознанию исторической значимости этнической и национальной культуры народа. В целом рецензируемая работа полезна энциклопедичностью охвата материала, но вместе с тем требует существенной доработки для достойного представления как научного труда.

Работа выполнена по гранту РНФ № 14-18-00444 «Буддизм в социально-политических и культурных процессах России, Внутренней и Восточной Азии: трансформации и перспективы». Примечания I�� . Материалы этих фондов исследованы и введены в научный оборот д.и.н. К. М. Герасимовой в монографии «Ламаизм и национально-колониальная политика царизма в Забайкалье в XIX и начале XX в. – Улан-Удэ, 1957. II. Аршин – старая мера длины в России, около 70 см. Литература 1. Герасимова К. М. Ламаизм и национально – колониальная политика царизма в Забайкалье в XIX и начале XX века. – Улан-Удэ, 1957. – 158 с. 2. Тамчинский дацан. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2015. – 223 с. 3. Дневник вольнослушателя Санкт-Петербургского университета Базара Барадина по бурятским дацанам (1903–1904 гг.) / подг. к публикации, предисл., коммент., указатель Д. С. Жамсуевой. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2013. – 237 с.

Юбилеи

214

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 1 ББК 87

Л. Е. Янгутов В НЕУСТАННЫХ ПОИСКАХ ИСТИНЫ И СЕБЯ L. E. Yangutov IN AN INCESSANT SEARCH FOR TRUTH AND ONESELF

П

риближается юбилейная дата Ирины Сафроновны Урбанаевой – главного научного сотрудника отдела философии, культурологии и религиоведения ИМБТ СО РАН, жизненный путь которой можно охарактеризовать как «неустанный поиск истины и себя». Родилась она в 1951 г. в улусе Загшоон (Таловка) Ольхонского района Иркутской области, выросла в Еравнинском районе Бурятии. Уже со школьной скамьи обнаружила в себе исследовательские задатки. Окончив в 1968 г. СосновоОзерскую среднюю школу с серебряной медалью, она решила, что ее призвание – в точных науках. Вначале попробовала реализовать свое призвание в МЭИ. Однако разочаровавшись в будущей специ-

альности инженера, поступила в МГПИ им. Ленина на физический факультет. Но и здесь Ирина Сафроновна отказалась от перспектив стать преподавателем физики, решив, что ее удел в области философских наук. Оставив четвертый курс физического факультета МГПИ, она поступила на первый курс философского факультета МГУ им. Ломоносова. После окончания факультета в 1979 г. посвятила себя преподавательской деятельности в Алтайском государственном институте культуры. Но и здесь, несмотря на то, что обучала студентов полюбившимся ею философским наукам, она решила, что преподавательская деятельность – не ее путь. В 1985 г., защитив кандидатскую диссертацию по проблемам этики в своей альма-матер, она пришла в Бурятский институт общественных наук, ныне Институт монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН, где и работает по сей день. По результатам исследований этических проблем она опубликовала монографию «Основания этического знания и единая наука» (1998). Затем ее научный интерес переключился на исследование философии истории Центральной Азии. Она стала первым доктором философских наук, получившим в 1995 г. эту ученую степень на впервые состоявшемся в Монголии совете по защитам докторских диссертаций по философии при Институте философии, социологии и права Монгольской АН и Монгольском национальном университете. По пред-

ЯНГУТОВ Леонид Евграфович – доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник, координатор работ отдела философии, культурологии и религиоведения Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: yanguta@mail.ru.

Юбилеи

215

ставлении «монгольской» докторской диссертации в ВАК России ей был присужден в 1997 г. также российский диплом доктора философских наук. Интерес к этой теме обусловил публикацию монографии «Человек у Байкала и мир Центральной Азии: философия истории» (1994). Логическим следствием изучения философии истории Центральной Азии стал интерес к шаманизму и тэнгрианству. В результате чего была опубликована монография, являющаяся наиболее известной «Шаманская философия бурят-монголов: центрально-азиатское тэнгрианство в свете эзотерических учений» (2000). В работах этого периода Ириной Сафроновной была сформулирована оригинальная концепция тэнгрианства как преемственной философской и духовной основы цивилизаций кочевников Внутренней Азии и наличия философии Чингисхана, а также впервые на основе сравнительной философской методологии был поставлен вопрос о существовании глубокого философско-эзотерического символизма в бурят-монгольском шаманизме и фольклоре. Исследование шаманизма и тэнгрианства не стало последним прибежищем ее научных интересов. Следующий этап ее поисков пришелся на исследование буддийской философии. Здесь происходит резкий поворот в ее поисках истины и себя. Уже реализовав себя авторитетным специалистом в области философии истории Центральной Азии, став доктором наук, она начинает постигать азы буддизма и изучать тибетский язык, получив монашеский сан. Вскоре исследовательский талант, упорство и трудолюбие Ирины Сафроновны выдвинули ее в ряды высококвалифицированных специалистов в буддологической области. За относительно непродолжительный срок она опубликовала монографии: «Дхарамсала и мир тибетской эмиграции» (2005); «Становление тибетской и китайской махаяны в контексте проблемы аутентичного буддизма» (2014); «Буддийская философия и медитация в компаративист-

Вестник БНЦ СО РАН

ском контексте» (2014). Ею были также опубликованы переводы с тибетского языка: Дхармаракшита-Атиша «Колесо острых кинжалов» (2005); Намкха Пел. Лочжонг «Лучи солнца» (2006); Шантидева «Вступление в практику бодхисаттв (Бодхичарья-аватара) (2007); Пабонгка Ринпоче «Освобождение в наших руках» (в 2 ч., 2008). В работах, посвященных буддизму, И. С. Урбанаева исследует тибетскую традицию буддизма на основе оригинальных тибетских текстов и индийских источников, демонстрируя также знание устной комментаторской традиции Тибета, используя собственную научную методологию, с одной стороны, продолжающую лучшие традиции российской и мировой буддологии, с другой – представляющую собой герменевтический метод совмещения академических научных принципов с «внутренним» подходом, основанным на знании буддизма «изнутри» тибетской традиции. Это отражает одну из главных особенностей ее академической работы: все, что она исследует, представляет для нее личный жизненный интерес и потребность. Вместе с тем ее работы содержат широкий сравнительный подход: сравнение тибетской и китайской махаяны в аспекте исторического становления и в аспекте философских воззрений, сравнение буддийской и западной философии, сравнение буддизма и науки. По ее словам, академическая буддология должна стать одним из важнейших средств сохранения в мире аутентичного буддизма. Под ее научным руководством получили путевку в науку несколько молодых исследователей. И. С. Урбанаева ведет также научно-организационную работу: она была инициатором и соорганизатором таких крупных международных научных мероприятий, как симпозиум «Центрально-азиатский шаманизм» (1996), симпозиум «Бурят-монголы накануне III тысячелетия: опыт кочевой цивилизации. Россия – Восток – Запад в судьбе народа» (1997), конференция

Юбилеи

216

«Буддизм в изменяющемся мире» (2014), а также организатором ряда «круглых столов», посвященных Тибету, Его Святейшеству Далай-ламе �� XIV�� , теме «Буддизм и наука». Она является членом редколлегии международного выпуска журнала «Идеи» (Болгария, Украина, Россия). За свою научную карьеру И. С. Урбанаева становилась держателем научных грантов – фондов «Культурная инициатива» (1994), РГНФ (1995–1997, 2012),

Вестник БНЦ СО РАН

РФФИ (2013), получала поощрения в виде грамот разного уровня. Наряду с работой в области академической буддологии И. С. Урбанаева многие годы вела активную общественную и просветительскую деятельность в качестве руководителя буддийской организации «Зеленая Тара», она является также, пожалуй, единственной в России доктором философии и буддийской монахиней.

УДК 001 ББК 87

С. И. Кузнецов 60 ЛЕТ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ПРОФЕССОРА Е. И. ЛИШТОВАННОГО S. I. Kuznetsov THE 60TH JUBILEE OF PROFESSOR E. I. LISHTOVANNYI

12

августа 2016 г. исполнилось 60 лет со дня рождения известного сибирского ученого-монголоведа доктора исторических наук, профессора Евгения Ивановича Лиштованного.

Он родился в г. Слюдянке Иркутской области в семье служащих-железнодорожников. После окончания в 1973 г. средней школы до 1975 г. работал слесарем в локомотивном депо ст. Слюдянка. На это географическое обстоятельство (Слюдянку и соседний с ней Култук по пути в Монголию никак не минуешь) указывал университетский наставник Е. И. Лиштованного – археолог и монголовед В. В. Свинин в стремлении объяснить интерес к монгольской истории у своего ученика [1, с. 3]. Уже в эти годы у любознательного юноши проявился интерес к историческому прошлому нашей Родины, к истории взаимоотношений со странами-соседями. Это и привело его после окончания службы в Советской Армии в 1977 г. на исторический факультет Иркутского государственного университета. Истфак Иркутского уни-

КУЗНЕЦОВ Сергей Ильич – доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой мировой истории и международных отношений Иркутского государственного университета. E-mail: s.kuznetsov@hist.isu.ru

Юбилеи

217

верситета в то время был признанным центром исторического образования и исторических исследований в Восточной Сибири. Здесь работали замечательные преподаватели и крупные ученые: Б. С. Санжиев, В. Т. Агалаков, И. И. Кузнецов. Сложилась и сильная монголоведческая школа во главе с В. В. Свининым и Е. М. Даревской. Именно они, а также и бурятские ученые – профессора Д. Б. Улымжиев и Ш. Б. Чимитдоржиев сыграли решающую роль в формировании будущего исследователя-монголоведа Е. И. Лиштованного. С отличием окончив Иркутский университет в 1982 г., был оставлен для дальнейшей учебы в аспирантуре на факультете. В 1987 г. он закончил аспирантуру и успешно защитил кандидатскую диссертацию по актуальным проблемам монгольской истории [2]. Уже с первого курса университета Евгений Иванович принимает деятельное участие в работе кружка монголоведения, знакомится со своими сокурсниками из Монголии и летом 1978 г. выезжает на первую зарубежную практику в МНР. Практика, проводившаяся под руководством доцента В. В. Свинина, была направлена на подготовку монголоведческих кадров, давала возможность Е. И. Лиштованному не только прикоснуться к культуре современной Монголии, поработать в поле, но и познакомиться со многими советскими и зарубежными монголоведами, традиционно приезжавшими сюда летом для полевых исследований. С этого момента Монголия прочно вошла в его жизнь. Все курсовые работы, доклады на студенческих конференциях в ИГУ и других вузах, публикации в прессе и научных сборниках, наконец, дипломная работа посвящены проблемам современной Монголии. Уже в эти годы он активно публикуется в иркутской периодике, знакомя местного читателя с монгольскими реалиями. После успешной защиты кандидатской диссертации Евгений Иванович был принят на должность преподавателя

Вестник БНЦ СО РАН

исторического факультета Иркутского университета. А вскоре, в 1990–1991 гг. он был направлен на годичную научную стажировку в Монгольский национальный университет с целью углубленного изучения монгольского языка, литературы и истории. Это было время начавшейся монгольской «перестройки», демократизации всех сфер жизни, подъема национального движения и национального самосознания, организации многочисленных общественных движений и партий. Е. И. Лиштованному удалось собрать уникальный материал по общественно-политическим процессам в монгольском обществе, происходившим на его глазах. По возвращении из Монголии в марте 1992 г. Евгений Иванович был назначен на должность доцента кафедры новой, новейшей истории и международных отношений. В течение двадцати с лишним лет читал основные и специальные курсы: «История стран Азии и Африки в новое время», «История цивилизаций Востока», «История стран Восточной Азии», «Современные проблемы монголоведения» и ряд других. Еще в 1992 г. была издана его первая небольшая по объему, но содержательная монография «Из истории обучения монгольских граждан в Восточной Сибири» [3]. А в 1998 г. увидела свет книга «Исторические взаимоотношения Сибири и Монголии» [4], которая послужила основой для защиты 9 декабря 1998 г. докторской диссертации на тему «Россия и Монголия в XX веке: региональный опыт взаимоотношений (на материалах Восточной Сибири)» [5]. С 2000 г. Е. И. Лиштованный – профессор кафедры мировой истории и международных отношений Иркутского государственного университета. А в 2005 г. он избран деканом исторического факультета. Евгений Иванович – член докторского диссертационного совета по историческим наукам в Иркутском университете, а с 2008 по 2015 г. – его председатель. Под его руководством за-

Юбилеи

218

щищено несколько кандидатских диссертаций. Без его участия редко обходятся защиты докторских и кандидатских диссертаций в Институте монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (г. Улан-Удэ), на которых он выступает в качестве оппонента или эксперта ведущей организации. Он активный участник Международных конгрессов монголоведов, проходящих в столице Республики Монголия г. Улан-Баторе каждые пять лет. Профессор Е. И. Лиштованный достойно представляет на этом авторитетном форуме как сибирское, так и российское монголоведение. Евгений Иванович выступал с докладами на V (1987), VI (1992), VII (1997), VIII (2002) и IX (2006) конгрессах, а также на других международных форумах в России, Монголии и других зарубежных странах. В 1987 г. на V Международном конгрессе монголоведов в г. Улан-Баторе была создана Международная ассоциация монголоведов (МАМ). Е. И. Лиштованный становится членом этой ассоциации и членом Президиума Российской ассоциации монголоведов. Начало 2000-х гг. в творчестве профессора Е. И. Лиштованного отмечено выходом ряда крупных статей, посвященных месту Монголии в глобальном мире, российско-монгольским отношениям. А в 2007 г. в свет вышла его новая книга – «От Великой империи к демократии: очерки политической истории Монголии» [6], адресованная всем, кто изучает современные исторические, политические и культурные процессы в Монголии. Заслуги Е. И. Лиштованного в деле изучения исторического прошлого Монголии, а также в подготовке высококвалифицированных кадров для соседней страны отмечены монгольскими наградами. Он удостоен знака «Передовой работник науки Монголии». Многолетний педагогический труд профессора в 2011 г. был отмечен званием «Почетный работник высшего профессионального

Вестник БНЦ СО РАН

образования Российской Федерации». Е. И. Лиштованный становится одним из признанных лидеров иркутской школы монголоведения. Его весомый вклад в развитие монголоведческой тематики отмечается в историографических трудах [10; 11]. В 2011 г. Евгений Иванович переходит на дипломатическую работу – знания востоковеда-теоретика он успешно применяет в практической работе. Он становится главой представительства Иркутской области в Монголии. Работая в этой сфере, Евгений Иванович проявил незаурядные дипломатические способности, организуя многочисленные встречи и переговоры представителей Иркутской области – бизнесменов, политиков, руководителей в сферах экономики, образования и культуры с монгольскими партнерами. При его непосредственном участии в Монголии проведена презентация Иркутской области в Монголии (2013 г.). Участие Иркутской области во многих международных мероприятиях в соседней стране стало одним из значимых шагов в направлении расширения связей с соседней Монголией, формирования положительного имиджа региона как исторически сложившегося образовательного, научного и культурного центра Сибири. До предела загруженный работой, Евгений Иванович все же находит время и для исследовательской деятельности, не оставляет излюбленной темы. Выходят его интересные статьи по халхин-гольским событиям [7], по дипломатической истории российско-монгольских отношений [8; 9]. После закрытия представительства Е. И. Лиштованный возобновляет преподавательскую деятельность в Иркутском университете, а в 2015 г. вновь возвращается в Монголию, теперь уже в качестве штатного сотрудника Посольства Российской Федерации в Улан-Баторе. Свое 60-летие профессор Е. И. Лиштованный встречает в расцвете творческих сил и замыслов, жизненной энергии, с неувядаемым юмором и оптимизмом.

Юбилеи

219

Вестник БНЦ СО РАН

Литература 1. Евгений Иванович Лиштованный. Биобиблиографический указатель научных трудов (к 45-летию со дня рождения) / под ред. В. В. Свинина. – Иркутск, 2001. 2. Лиштованный Е. И. Сотрудничество КПСС и МНРП в руководстве подготовкой кадров народной интеллигенции МНР: 1920–1980-е годы (на материалах Восточной Сибири): автореф. дис... канд. ист. наук. – Иркутск, 1987. – 16 с. 3. Лиштованный Е. И. Из истории обучения монгольских граждан в Восточной Сибири (1920–1980-е годы): учеб. пос. – Иркутск: ИГУ, 1992. – 78 с. 4. Лиштованный Е. И. Исторические взаимоотношения Сибири и Монголии: культура и общество (XIX в. – 30-е гг. ХХ в.). – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1998. 5. Лиштованный Е. И. Россия и Монголия в ХХ веке: региональный опыт взаимоотношений (на материалах Восточной Сибири): автореф. дис. ... д-ра ист. наук. – Иркутск, 1998. – 39 с. 6. Лиштованный Е. И. От Великой империи к демократии: очерки политической истории Монголии. – Иркутск: Изд-во ИГУ, 2007. – 195 с. 7. Лиштованный Е. И. Движение Японии на континент как геополитическая неизбежность // Халхын Голын дайны туухийн судалгаа: баримт ба газар орон (Историческое исследование войны на Халхин-Голе: документы и местность). – Улаанбаатар, 2013. – С. 124–129. 8. Лиштованный Е. И. Сибирь и Монголия в период деятельности И. Я. Коростовца // Монголо-российский договор 1912 г. и И. Я. Коростовец: мат-лы междунар. конф. (Улан-Батор, 2012 г.). – Улан-Батор, 2013. – С. 74–81. 9. Лиштованный Е. И. Роль Восточной Сибири в становлении и развитии российскомонгольских отношений // Актуальные вопросы истории российско-монгольских отношений первой четверти XX века. – Иркутск: Изд-во БГУЭП, 2013. – С. 40–45. 10. Кузьмин Ю. В., Свинин В. В. Иркутская школа монголоведения (XVIII–XX вв.). – Иркутск: Изд-во БГУЭП, 2014. – С. 239–248. 11. Кузнецов С. И., Петрушин Ю. А. Профессор Евгений Иванович Лиштованный. К 50-летию со дня рождения // Иркутский историко-экономический ежегодник: 2007. – Иркутск: Изд-во БГУЭП, 2007. – С. 430–432.

ВЕСТНИК БУРЯТСКОГО НАУЧНОГО ЦЕНТРА СО РАН Научный журнал № 3 (23)

Выходит 4 раза в год

Редакторы А. Е. Болонев, Е. И. Борисова Художник Д. Т. Олоев Компьютерная верстка и макет – Д. Д. Дашинимаева

Редакционно-издательский отдел Издательства БНЦ СО РАН 670047 г. Улан-Удэ, ул. Сахьяновой, 8. Отпечатано в типографии Издательства БНЦ СО РАН 670047 г. Улан-Удэ, ул. Сахьяновой, 6.

Подписано в печать 12.09.2016. Формат 70х100 1/16. Печать офсетная. Бумага офсетная. Гарнитура Таймс. Усл. печ. л. 17,74. Уч.-изд. л. 19,94. Тираж 200. Заказ № 7.

www.bscnet.ru/vestnik/