Вестник БНЦ СО РАН. 2015. № 2 (18).¶

Полный текст первоисточника. Страницы разделены горизонтальной линией; нумерация — по листам PDF.

ВЕСТНИК БУРЯТСКОГО НАУЧНОГО ЦЕНТРА СИБИРСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

№ 2 (18)

2015

BULLETIN OF THE BURYAT SCIENTIFIC CENTER OF THE SIBERIAN BRANCH OF THE RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES

№ 2 (18)

2015

Научный журнал ВЕСТНИК БНЦ СО РАН Учредитель Федеральное государственное бюджетное учреждение науки «Бурятский научный центр СО РАН»

Главный редактор чл.-кор. РАН Б. В. Базаров Редакционный совет чл.-кор. РАН Б. В. Базаров – председатель к.и.н. А. В. Дамдинов акад. РАН А. П. Деревянко д.и.н., проф. Е. И. Зеленев чл.-кор. РАН Н. Н. Крадин чл.-кор. РАН В. А. Ламин д.и.н., проф. Е. И. Лиштованный акад. РАН В. И. Молодин

чл.-кор. РАН В. В. Наумкин д.мед.н., проф. С. М. Николаев д.и.н. И. Ф. Попова д.т.н., проф. А. П. Семенов д.хим.н., проф. В. В. Хахинов чл.-кор. РАН А. К. Тулохонов д.б.н., проф. Л. Л. Убугунов акад. АНМ Б. Энхтувшин

Редакционная коллегия д.фарм.н., проф. Т. А. Асеева к.ф.н., доц. Л. Д. Бадмаева к.и.н. Г. Д. Базарова д.и.н., проф. М. Н. Балдано к.и.н. В. Ю. Башкуев – ученый секретарь д.и.н., проф. Ц. П. Ванчикова к.б.н. И. К. Дамбуева д.ф.н. Л. С. Дампилова д.э.н., проф. З. Б.-Д. Дондоков

д.ф.н. Г. А. Дырхеева д.и.н., проф. Ю. А. Зуляр д.и.н., проф. С. И. Кузнецов д.и.н., проф. Л. В. Курас – отв. ред. д.филос.н., проф. С. Ю. Лепехов д.э.н. А. С. Михеева д.и.н. Э. А. Николаев – зам. отв. ред. к.и.н. С. Чулуун д.филос.н., проф. Л. Е. Янгутов

Журнал включен в систему РИНЦ

ISSN 2222-9175 www.bscnet.ru/vestnik/ © Федеральное государственное бюджетное учреждение науки «Бурятский научный центр СО РАН», 2015 © Изд-во БНЦ СО РАН, 2015

Scientific journal BULLETIN OF THE BURYAT SCIENTIFIC CENTER OF SB RAS Founder Federal State Budgetary Institution of Science “The Buryat Scientific Center of the Siberian Branch of the Russian Academy of Sciences”

Editor-in-chief Corresponding member of the RAS B. V. Bazarov Editorial board Corresponding member of the RAS B. V. Bazarov – chairman Cand. Sc. in history A. V. Damdinov Academician of the RAS A. P. Derevyanko D. Sc. in history, Prof. E. I. Zelenev Corresponding member of the RAS N. N. Kradin Corresponding member of the RAS V. A. Lamin D. Sc. in history, Prof. E. I. Lishtovannyy Academician of the RAS V. I. Molodin

Corresponding member of the RAS V. V. Naumkin D. Sc. in medicine, Prof. S. M. Nikolaev D. Sc. in history I. F. Popova D. Sc. in technical sciences, Prof. A. P. Semenov D. Sc. in chemistry, Prof. V. V. Khakhinov Corresponding member of the RAS A. K. Tulokhonov D. Sc. in biology, Prof. L. L. Ubugunov Academician of the Mongolian Academy of Sciences B. Enkhtuvshin

Editors D. Sc. in pharmacology, Prof. T. A. Aseeva Cand. Sc. in philology, Assoc. prof. L. D. Badmaeva Cand. Sc. in history G. D. Bazarova D. Sc. in history, Prof. M. N. Baldano Cand. Sc. in history V. Yu. Bashkuev – scientific secretary D. Sc. in history, Prof. Ts. P. Vanchikova Cand. Sc. in biology I. K. Dambueva D. Sc. in philology L. S. Dampilova D. Sc. in economics, Prof. Z. B.-D. Dondokov

D. Sc. in philology G. A. Dyrkheeva D. Sc. in history, Prof. Yu. A. Zulyar D. Sc. in history, Prof. S. I. Kuznetsov D. Sc. in history, Prof. L. V. Kuras – executive editor D. Sc. in philosophy, Prof. S. Yu. Lepekhov D. Sc. in economics A. S. Mikheeva D. Sc. in history E. A. Nikolaev – deputy executive editor Cand. Sc. in history S. Chuluun D. Sc. in philosophy, Prof. L. E. Yangutov

Journal is included into the Russian Scientific Citations Index system

www.bscnet.ru/vestnik/

ISSN 2222-9175

СОДЕРЖАНИЕ Этнография. История Нанзатов Б. З. Баргузинский округ в XIX в. (вопросы этнической истории региона и этнический состав населения) ................................................................................................... 11 Николаев Я. В. Буртэ-убугун и тема об усеченной голове в Орде ....................................30 Содномпилова М. М., Нанзатов Б. З. Народная гинекология монгольских народов: перинатальный период, роды и лечение бесплодия . .................................................................39 Башкуев В. Ю. Советские медицинские и антропологические экспедиции в Бурят-Монгольскую АССР (1920-е – начало 1930-х гг.): евгенический подтекст проекта социалистического нациестроительства ....................................................................... 54 Источниковедение. Историография Пашинин А. В. База данных «Крестьянство Бурятии» как средство восстановления родословных крестьянских родов (семей) на примере Мухоршибирского и Тарбагатайского обществ (волостей) Селенгинского воеводства / Верхнеудинского уезда Иркутской губернии ............................................................................................................ 64 Дамешек Л. М. Судьбы ясачного режима в Сибири в российской историографии . ......72 Тангаа Мунхцэцэг. К вопросу об изучении древней и средневековой истории Монголии в Японии . ..................................................................................................................... 85 Курас Л. В. Синьхайская революция 1911–1913 гг. и Монголия: современная российско-монгольская историография ...................................................................................... 97 Кузнецов C. И. Российско-корейские отношения в трудах профессора Б. Д. Пака ...... 111 Археография Базаров А. А., Бураева С. В. Традиционная книжность ординарного человека Восточной Сибири и Монголии: социально-археографическое исследование . ................... 117 Буддология Пацева М., Момов М. Отрицание двойственности в философии языка Бхартрихари и некоторые аналогии в западной мысли .................................................................................. 133 Цыренов Ч. Ц. Китайское религиозно-этическое сочинение «Тайшан гань-ин пянь» и эпоха Сун (960–1279 гг.) .......................................................................................................... 140 Лэй Ян, Цыренов Ч. Ц. Состояние и перспективы развития культуры буддийской благотворительности в Китае .....................................................................................................149 Николаев Э. А. Буддийско-исламские диалоги: конфликт или мирное сосуществование? ................................................................................................... 156 Филология Ганбаатар Ж. Именное словообразование от глаголов с залоговыми аффиксами . .... 167 Именохоева И. Н. Художественные образы в поэме Б. Дугарова «Стрела Хухэдэя» и поэме-сказке калмыцкого поэта Д. Кугультинова «Богатырь Эдек» .................................. 174 Политология Калугин П. Е. Российско-турецкие отношения в сфере энергетики: проблемы и пути ведения долгосрочного диалога ................................................................... 180

Шуфан Чжао, Кузнецов С. И. Культурно-гуманитарное сотрудничество молодежи РФ и КНР: проблемы и перспективы ...................................................................... 191 Доржийн Отгончимэг. Влияние основных политических факторов на политическое сознание студенческой молодежи Монголии . ............................................200 Природоохранные взаимодействия в Центральной Азии Лужкова Н. М., Мядзелец А. В., Седых С. А. Историко-географические и ландшафтно-экологические аспекты развития Забайкальского национального парка .....207 Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия Доржиева В. В. О Программе развития инновационного территориального кластера «Восточно-медицинский биофармацевтический кластер в Республике Бурятия» на 2015–2017 гг. ...........................................................................................................................217 Жарников А. В. Оценка влияния лекарственного средства ропивакаина гидрохлорид на качество обезболивания при операциях на нижнем этаже брюшной полости у пациентов пожилого и старческого возраста . ....................................... 226 Плеханов А. Н., Николайчук И. В. Ближайшие и отдаленные результаты применения препарата бализ-2 в комплексном лечении острой эмпиемы плевры ....................................232 Япония Иванов К. В. К вопросу о деятельности генконсульства СССР в Сеуле в 1925–1945 гг. ...............................................................................................................240 тия

Первая мировая война в документах Государственного архива Республики Буря-

Публикация документов ..................................................................................................... 245 Жалсанова Б. Ц., Чимитдоржиева Л. Ш. «… буряты и тунгусы, простолюдины и интеллигенция, духовные и статские! К вам мы обращаемся – организуйтесь в волостные, булучные и улусные комитеты, организуйте сборы пожертвований везде и всюду, покажите в этой работе – горячем отклике на наше обращение, что вы граждане, дети своей родины, что жива в вас великая совесть!» (документы о благотворительной деятельности бурятских обществ в помощь пострадавшим от войны) . ...............................246 Критика и библиография Янгутов Л. Е. К проблеме аутентичного буддизма и методологии внешнего и внутреннего исследовательского подхода ............................................................................. 253 Чимитдоржиева Г. Н. Актуальные вопросы исследования языков монголоязычных народов . ........................................................................................................................................ 257 Ткаченко К. Г. Справочник лекарственных растений ...................................................... 261 Ажеева Р. Б. Библиографический вклад в литературоведение Бурятии .......................263 Научная жизнь Чимитдоржиева Г. Н. Научная сессия Института монголоведения, буддоллогии и тибетологии СО РАН-2015 ......................................................................................................266 Бадараев Д. Д., Чимитдоржиева Г. Н. Круглый стол «Российско-монгольские отношения: исторические и литературные аспекты» (16 февраля 2015 г., г. Улан-Батор) . 272

Юбилеи Курас Л. В. Все только начинается (к 50-летию доктора медицинских наук, профессора Плеханова Александра Николаевича) . ................................................................. 274 Нестеркин С. П., Янгутов Л. Е. Исследователь буддизма – профессор С. Ю. Лепехов (к 65-летию со дня рождения) .................................................................................................... 280 Кальмина Л. В. Освященный наукой (к 80-летию доктора экономических наук, профессора Леонида Васильевича Потапова) . ......................................................................... 287 Шагдаров Л. Д. Слово о Д. Г. Дамдинове .........................................................................290 Коновалов П. Б. Памяти Максанова Сергея Алексеевича ............................................... 295 Потапов Л. В. Выдающийся лидер Бурятии (к 100-летию А. У. Модогоева) . ............. 298 Биткеев П. Ц. Достойный вклад в монголоведную науку (к 100-летию Ц. Б. Цыдендамбаева) ..........................................................................................308

CONTENTS Ethnography. History Nanzatov B. Z. The Barguzin County in the 19th Century (Issues in Regional Ethnic History and Ethnic Composition) ................................................................................................................. 11 Nikolaev Yа. V. Borte-Ubugun and the Theme of the Severed Human Head in the Horde ...31 Sodnompilova M. M., Nanzatov B. Z. Folk Gynecology of the Mongolian Peoples: Perinatal Period, Childbirth and Treatment of Infertility ................................................................39 Bashkuev V. Yu. Soviet Medical and Anthropological Expeditions in the Buryat-Mongolian ASSR (1920s – early 1930s): the Eugenic Implication of a Socialist Nation-Building Project ............................................................................................. 54 Historiography. Source Studies Pashinin A. V. The “Peasantry of Buryatia” Database as a Means to Restore Genealogies of Peasant Clans (Families): Case Studies of Mukhorshibirskoe and Tarbagataiskoe Societies (Districts) of Selenginskoe Voivodship / Verkhneudinsk District of the Irkutsk Province . ...................................................................................................................64 Dameshek L. M. The Fortunes of Tribute Paying Regime in Siberia in Russian Historiography ............................................................................................................... 72 Munkhtsetseg Tangaa. Studies on Early and Medieval History of Mongolia in Japan ........... 86 Kuras L. V. The Xinhai Revolution of 1911–1913 and Mongolia: Contemporary Russian and Mongolian Historiography ........................................................................................................97 Kuznetsov S. I. The Russian-Korean Relations in the Works of Professor B. D. Pak ........... 111 Arheography Bazarov A. A., Buraeva S. V. The Traditional Booklore of an Ordinary Man of East Siberia and Mongolia: A Socio-Archaeographic Study .................................................... 117 Buddhist Studies Patseva M., Momov M. The Denial of Ambiguity in the Language Philosophy of Bhatrihari and Some Analogues in Western Thought .................................................................................... 133 Tsyrenov С. Ts. Chinese Religious and Ethical Essay “Tai shang gan-ying pian” and the Era of the Song Empire (960–1279) .................................................................................141 Lei Yang, Tsyrenov С. Ts. The Condition and Prospects of Buddhist Philanthropy in China ................................................................................................ 150 Nikolaev E. A. Buddhist-Islamic Dialogue: Conflict or Coexistence? ..................................156 Philology Ganbaatar Zh. Nominal Word-Formation From Verbs With Voice Affixes ........................167 Imenokhoeva I. N. Images in the Poem “Huhedey’s Arrow” by Bair Dugarov and the Fairy Tale Poem “Bogatyr Edek” by David Kugultinov . .................................................175 Political Studies Kalugin P. E. The Possibilities to Create an Inter-Governmental Russian-Turkish Energy Commission ...........................................................................................180

Shufan Zhao, Kuznetsov S. I. The Cultural and Humanitarian Youth Cooperation between the Russian Federation and the People’s Republic of China: Problems and Prospects .. 191 Dorjiin Otgonchimeg. The Influence of the Main Political Factors on the Political Sense of the Students as Young People Mongolia . .................................................................................201 Environment Protection Interaction in Central Asia Luzhkova N. M., Myadzelets A. V., Sedykh S. A. The Historical, Geographical and Landscape Ecological Aspects of Development in Zabaikal’sky National Park . .................. 207 The Making of a Biopharmaceutical Cluster in the Republic of Buryatia Dorzhieva V. V. On the Development of Innovative Territorial Cluster “Oriental Medical Biopharmaceutical Cluster in the Republic of Buryatia” in 2015–2017 .........217 Zharnikov A. V. Estimation of Influence of Medicinal Drug Ropivacaine Hydrochloride on the Quality of Anesthesia during Operations on the Ground Floor of the Belly Cavity in Patients of Elderly and Senile Age . ........................................................... 226 Plekhanov A. N., Nikolajchuk I. V. The Nearest and Remote Results of Application of Baliz-2 Drug in the Complex Treatment of Acute Empyema Pleurae ...................................... 233 Japan Ivanov K. V. Issues of the activities of the Consulate General of the USSR in Seoul (1925–1945) .................................................................................................................... 240 The First World War in the Documents of the State Archive of the Republic of Buryatia Publication of Documents . ....................................................................................................245 Zhalsanova B. Ts., Chimitdorzhieva L. S. “…Buryats and Tungus, Common People and Intelligentsia, Clerics and Lay People! We Hereby Urge You to Join Together in county, Buluk and Ulus Committees, Organize Donation Campaigns in Every Corner, Show in this Work, Your Hearty Response to Our Address, that You are Citizens, Children of Your Fatherland and that Great Conscience Lives Within You!” (Documents on Charity of Buryat Societies for the Assistance to the War-stricken) . ..................247 Criticism and Bibliography Yangutov L. E. Toward the Problem of Authentic Buddhism and Methodology of Interior and Exterior Research Approach . ................................................................................253 Chimitdorjieva G. N. Current Research Questions of the Mongolian Languages . ............... 258 Tkachenko K. G. Reference Book of Medicinal Plants..........................................................261 Azheeva R. B. The Bibliographic Contribution in the Literary Studies in Buryatia ..............263 Scientific Life Chimitdorzhieva G. N. The Scientific Session of the Institute of Mongolian, Buddhist and Tibetan Studies of the Siberian Branch of the Russian Academy of Sciences-2015 . .......................................................................................................................... 266 Badaraev D. D., Chimitdorzhieva G. N. The Round Table “Russian and Mongolian Relations: Historical and Literary Aspects” (16th February, 2015, Ulaanbaatar) .......................... 272

Jubilee Kuras L. V. It’s Just the Beginning (Toward the 50th Jubilee of Doctor of Sciences in of Medicine Alexander Nikolaevich Plekhanov) ...................................................................... 274 Nesterkin S. P., Yangutov L. E. Researcher of Buddhism Professor S. Yu. Lepekhov (Toward the 65th Jubilee) ...............................................................................................................280 Kalmina L. V. Blessed by Science (Toward the 80th Jubilee of Grand Ph. D (Economics), Professor Leonid Vasil’evich Potapov) .........................................................................................287 Shagdarov L. D. On D. G. Damdinov ................................................................................... 290 Konovalov P. B. In Memory of Sergey Alekseevich Maksanov ........................................... 295 Potapov L. V. Outstanding Leader of Buryatia (Toward the 100-th Anniversary of A. U. Modogoev) . .....................................................................................................................298 Bitkeev P. Ts. Worthy Contribution to Mongolian Studies (Toward the 100-th Anniversary of Z. B. Tsydendambaev) . ............................................................................................................308

Этнография. История

11

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 94 (571.54) + 323.11 (571.54)

Б. З. Нанзатов БАРГУЗИНСКИЙ ОКРУГ В XIX в. (вопросы этнической истории региона и этнический состав населения) Баргузинский округ в XIX в. – это территория, находящаяся к северо-востоку от оз. Байкал, представляющая с позиций этнической истории особую историко-этнографическую область. В средневековье была зоной интенсивных контактов тюрков, монголов и тунгусов, благодаря которым в регионе активно протекали этноконсолидационные этнические процессы, результатом которых стало сложение различных этнических подразделений, например, бурят-монгольских родовых единиц в составе тунгусских, якутских племен – и наоборот. В XIX в. состав населения Баргузинского округа значительно усложняется: к коренному населению – бурятам и тунгусам прибавляется значительный пласт новоприбывших, основу которого составили поселенцы-каторжане, преимущественно русские и евреи. Характерной особенностью региона стало формирование одной из крупнейших еврейских диаспор в Сибири, за которой закрепилось название «баргузинские евреи». Русские образовали особую этнолокальную группу «баргузинских русских промысловиков». Ключевые слова: Баргузин, этническая история, историческая картография, реконструкция, буряты, тунгусы, русские, евреи, якуты.

B. Z. Nanzatov THE BARGUZIN COUNTY IN THE 19TH CENTURY (Issues in Regional Ethnic History and Ethnic Composition) The Barguzin County of the 19th century was a territory to the northeast of Lake Baikal. From the viewpoint of ethnic history it was a specific historical-ethnographic area. In the middle ages this region’s territory witnessed active contacts of Turks, Mongols and Tungus people resulting in the formation of various ethnic substrata, such as Buryat-Mongolian clans in the Tungus and Yakut tribes and vice versa. In the 19th century population composition of the Barguzin County got significantly more diverse due to the arrival of newcomers, mostly Russian and Jewish exiled convicts, who added up to the indigenous Buryat and Tungus population. The formation of one of the largest Jewish diasporas in Siberia, collectively known as Barguzin Jews, became a characteristic feature of this region. The Russians formed a special ethno-local group of “Barguzin Russian hunters”. Key words: Barguzin, ethnic history, historical cartography, reconstruction, Buryats, Tungus, Russians, Jews, Yakuts.

Н

астоящая статья является продолжением ряда публикаций, посвященных исследованию этнического состава и расселения бурят в пространстве этнической Бурятии. Исследуемый регион уникален благодаря его

географическому положению. Именно в этой зоне происходит смыкание трех этнических территорий – бурятской, тунгусской и якутской. Впоследствии этническая карта региона усложнилась: он стал зоной столкновения разных куль-

НАНЗАТОВ Баир Зориктоевич – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник отдела истории, этнологии и социологии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: nanzatov@ yandex.ru.

Этнография. История

тур, в связи с освоением в XIX в. нерчинских рудников каторжниками. Территориальной особенностью Баргузинского округа была его отдаленность от китайской границы, что наложило отпечаток на формирование пришлого населения, основную массу которого составили каторжане – русские и евреи. Территория Баргузинского округа в исследуемый нами период (XIX в.) включала такие районы современной Республики Бурятия, как Баргузинский, Курумканский, Северо-Байкальский, Ба унтовский эвенкийский, Муйский, а также северные окраины Прибайкальского и Еравнинского. Территория округа была оформлена как уезд, в связи с реконструкцией и разделением в 1784 г. Иркутской провинции. Это особая историко-этнографическая область именно в связи с этнической историей субрегиона. Для большинства исследователей это регион с постоянно меняющимся населением. Однако при более глубоком изучении этнической истории региона проявляются разновременные слои монгольского, тунгусского и тюркского населения, оставившие след в этническом составе этого региона. Этническая история Баргузинского субрегиона. Прежде всего необходимо коснуться вопроса о взаимоотношениях таких терминов, как «Баргажан/Баргузин» и «Баргуджин-токум» периода средневековья. Существует мнение, что средневековая область, известная нам как Баргуджин-токум, должна отождествляться с территорией долины р. Баргузин. Несомненно, название реки Bargujin (в современном бурятском – Баргажан, в русской огласовке – Баргузин) является повторением первой части названия средневековой области. Однако следует напомнить, что название области дал не гидроним, а этноним «Баргу», в этногонических легендах бурят персонифицированный как Баргудай, который, в свою очередь, является отцом Элюдэя, Бурядая и Хоридоя. Широко известный эт-

12

Вестник БНЦ СО РАН

ногонический миф свидетельствует, что средневековая этническая общность – предшественники оставшихся в Байкальском регионе олетов (ойратов), бурят (булагатов и эхиритов) и хоринцев. Этнонимическое происхождение названия исторической области Баргуджин-токум формирует совершенно иное пространство, в котором обосновались предки бурят и которое вовсе не ограничивалось пределами долины р. Баргузин. В настоящее время помимо собственно бурят существует еще один наследник этой общности – баргуты, этническая история которых известна по различным письменным источникам, описывающим извилистые пути их миграций из Монгольского Алтая, куда они попали из Баргуджин-токума, до Ляодуна, откуда часть из них переселилась в Приаргунье, где в настоящее время известна как хуушин (старые) баргуты [5, с. 183–205]. В XVII–XVIII вв. к этим баргутам прибавилось еще два хошуна – шэнэ (новые) баргуты, которые составили преимущественно хори [23, с. 122–127]. Присоединение к ним хори как новых баргутов отражает актуальность исторической памяти и этнической идентичности приаргунских баргутов, признавших в хори того времени своих сородичей. Яркой параллелью для этого феномена является создание новоторгутских хошунов, когда прибывшие под управлением Убашихана торгуты расселились в Джунгарии, в местах, где уже жили торгуты, которых с тех пор стали называть старыми торгутами [1, с. 70]. Еще одна ветвь баргутов ушла на север, где они составили одно из крупнейших племенных объединений якутов [30, с. 32–37]. По нашему мнению, попытки локализовать сегодня средневековую область Баргуджин-токум в Баргузинской долине, опираясь лишь на один гидроним, хотя и крупный, совершенно необоснованны. Определение истинных границ этой исторической области возможно, в частности, на основе анализа топонимов.

Этнография. История

13

Подход исследователей топонимики указывает, что топонимы, происходящие от этнонима, зачастую находятся в периферийной зоне, буквально вблизи границ этнической территории носителей того или иного этнонима с другими этническими общностями. Анализ топонимики этнической Бурятии позволил выявить помимо р. Баргузин еще три гидронима – р. Ара-Баргутай, р. Убэр-Баргутай и р. Баргутка, пик в Восточных Саянах Баргутан-Саридаг и две местности – Баргадай и Баргутуй. Этот комплекс сохранившихся до наших дней топонимов позволил очертить условный ареал расселения древних баргу и, соответственно, области Баргуджин-токум (см. рис.). Эта карта, в свою очередь, может служить доказательством ошибочности еще одной гипотезы, широко распространившейся в монголоведении, – о тождественности этнонима «баргу» с более ранним этнонимом «байырку». Нами уже обращалось внимание на невозможность развития этнонима «байырку/байарку» в «баргу». Тем более что в тюркомонгольском мире достаточно носителей

Вестник БНЦ СО РАН

других этнонимов, в основе которых лежит корень baja(n). По нашему мнению, наиболее близкими к селенгинским байарку тюркского времени являются баяуты, жившие в монгольское время примерно на этой же территории, но южнее (выше по Селенге) [20, с. 20, 21]. Возвращаясь к Баргузинскому суб региону, следует отметить, что эта территория в средневековье всегда находилась в орбите центральноазиатских этногонических и политических процессов. Другой особенностью региона является его особое пограничное состояние в зоне активных контактов тюрков, монголов и тунгусов. Здесь смыкаются северо-восток этнической Бурятии с тунгусским поясом, проходящим от Амура до Енисея, кроме того, с севера к этому региону примыкают якутские этнические территории. Полагаем, что реки Баргузин и Витим наряду с Леной могли быть маршрутом миграции части предков якутов на север. Баргу-бурятское население в регио не присутствовало постоянно, но в некоторые периоды значительно сокраща-

Рис. Топонимическая реконструкция Баргуджин-токума

Этнография. История

лось. Последним из таких периодов были XVI–XVII века, когда главенствующие позиции в регионе заняли тунгусские племена. Баргузинские тунгусы. XVII–XVIII века в этнической истории Баргузинской долины характеризуются как период, когда преимущественные позиции в регионе после ухода баргутов заняли тунгусы. Они расселяются с севера и востока, из Приамурья и Приленья. Этнический состав баргузинских эвенков в XVII в. был представлен такими родами, как лимагир, баликагир, намегир (намясинцы), почегор, киндигир, чильчагир и някугир. В 1669 г. ясакоплательщиков числилось по родам: лимагиров – 75, баликагиров – 63, намясинцев – 4, киндигиров – 30, чильчагиров – 5, някугиров – 23 [32, с. 11]. Общая численность тунгусского населения Баргузинской долины, по мнению А. С. Шубина, составляла около 800–1000 человек [Там же]. Часть баргузинских конных тунгусов в XVII в. покинула Баргузинскую долину и влилась в состав нерчинских конных тунгусов, в их числе были баликагиры, намегиры и почегоры [Там же, с. 12]. Представители рода намегир, в русских документах известные как намясинцы, практически полностью покинули Баргузинскую долину в середине XVII в. Н. Спафарий встречал их представителей на р. Ган, за Аргунью в 1675–1676 гг. А. С. Шубин считал, что именно намегиры, расселявшиеся в низовьях Баргузина, уничтожили отряд русских казаков, под руководством С. Скорохода вторгшихся в Баргузинскую долину с целью покорения местного населения [Там же, с. 13]. По преданиям представителей нанайского рода самар, предки их бежали с Байкала, откуда их согнали буряты [I]. Поскольку нанайское «самар» является производным от западнотунгусского «шамагир/самагир», вполне вероятно, что часть шамагиров, широко известного тунгусского племени, впоследствии распространившегося и вошедшего в

14

Вестник БНЦ СО РАН

состав различных народов на огромных пространствах Сибири от Подкаменной Тунгуски до Охотского моря, приняла участие и в этнической истории Баргузинской долины. Судить об этническом составе тунгусов того времени можно и по сохранившимся этнонимам эвенков Баргузинской долины начала XX в. К тому времени были известны административные роды мунгальский, лимагир и чильчагир. В составе лимагир известны этнические роды лимагир и тепкагир, в состав чильчагир входили этнические подразделения якал и чалкагир, в состав мунгальского рода – асивагат, гальдзогир и цонголир. Также был известен род баликагир – выходцы из Нерчинска [27, с. 38, 39]. Среди представленных этнонимов интересны такие подразделения, как якал, асивагат, гальдзогир и цонголир. Этноним «якал» (букв. «якуты»), очевидно, указывает на прежнюю этническую принадлежность его носителей и на главное отличие от остальных тунгусов, легшее в основу этнонима как этномаркер. Этнонимы «асивагат», «гальдзогир» и «цонголир» однозначно указывают на их происхождение из среды протобурятбаргу. Этноним «ашибагат» встречается только у бурят. В XVII в. его носители жили в долинах рек Куда, Уда, Ока и Ишин-гол (Голоустная) [22, с. 48, 49]. Породными землями ашибагатов, откуда они распространились по Бурятии, является Кудинская долина, где осталась младшая ветвь ашибагатов. Очевидно, нехватка пастбищных земель вынудила старшие ветви ашибагатов двигаться в западном направлении, где ими были поставлены в зависимость тюркское, енисейское, самодийское и тунгусское население Присаянья в долинах Уды (Чуны), Оки, Кана и их притоков. Баргузинские ашибагаты, отмеченные на этой территории уже в середине XVII в., очевидно, являются еще более ранним ответвлением от кудинских.

Этнография. История

15

До наших дней ашибагаты представляют одно из крупнейших племен в составе племенного объединения булагатов. Ашибагаты расселены и известны в составе таких этнотерриториальных групп, как нижнеудинские, балаганские, кудинские, селенгинские буряты. Кроме того, в XVII в. ашибагаты упоминаются в военных столкновениях почти по всей Западной Бурятии – от Братского острога на севере до Нижнеудинского на западе и Иркутского на юго-востоке. Доказательством баргутского происхождения тунгусских асивагатов может служить и наличие племени ашибагат в составе баргутов [24, с. 156]. Этноним «гальдзогир», как справедливо отметил Г. Н. Румянцев, является эвенкийской формой бурятского этнонима «галзууд/галзут» [27, с. 39], известного не только среди хори и западных бурят, но и в составе баргутов и большинства ойратских народов. Что касается чонголиров – цонголов, время их проникновения в регион остается загадкой. Бурятские цонголы сами пришли в Бурятию довольно поздно – в XVII в. из района Шилин-гол Внутренней Монголии. Однако вполне допустимо, что часть цонголов могла прийти намного раньше, еще в минское время, так как небольшая группа цонголов присутствует среди кудинских бурят и, судя по их преданиям, оказалась там еще до прихода русских в Бурятию. Деревня Чонгольская отмечалась в XVIII в. среди нерчинских тунгусов [12, с. 110]. Вполне возможно, что небольшие группы цонголов проникали в Бурятию и Даурию до XVII в. Так как этот этноним встречается среди баргутов, допустимо и баргутское происхождение его носителей. Таким образом, этническую картину Баргузинской долины в послебаргутский период представляют расселившиеся на этой территории племена шамагир, лимагир, тепкагир, чильчагир, чалкагир, баликагир, а также ассимилированные ими племена якал, асивагат, гальдзогир, цонголир.

Вестник БНЦ СО РАН

О непростых взаимоотношениях баргузинских тунгусов с бурятами-эхиритами упоминалось еще в «Баргузинских летописях» Ц. Сахарова [30]. Однако документ, благодаря которому решились вопросы земельных взаимоотношений, был опубликован недавно [12, с. 15–17]. Баргузинские буряты. В этнической истории региона начиная с эпохи Баргуджин-токума буряты и их предки постоянно присутствовали в долине Баргузина. Однако в период XVI–XVII вв. этот район оставался на периферии этнической территории, освоенной бурятами, которая в это время несколько сократилась. Часть бурятского населения покинула этот регион в начале XVII в. [28, с. 10], возможно, часть тех бурят известна под этнонимом bargudžin у ордосских монголов, среди которых сохранились и такие этнонимы, как bargut и bargudut [18, с. 28]. Тем не менее часть бурятского населения все-таки сохранила свои этнонимы и вошла в коалиционные связи с тунгусским населением. В конце XVI – начале XVII в. в регион с юго-востока возвращаются хоринцы. Передовые группы хоринского населения даже оказываются к западу от Байкала, в Приольхонье и на о-ве Ольхон, другая группа пыталась закрепиться в низовьях Баргузина [21, с. 32–37]. Однако хори столкнулись с сопротивлением тунгусского населения, вследствие чего в благоприятный момент после ухода табангутов в Монголию заняли кочевья последних в долине р. Уды, покинув долины Баргузина и Итанцы. Как упоминал Г. Н. Румянцев, в низовьях Баргузина и по побережью Байкала в XVII в. упоминались также буряты племени абазай [28, с. 13], исходная территория расселения которых находилась в долине р. Мурина, в верховьях р. Баянзурхэ (Манзурка) и Приольхонье. Основная масса предков современных баргузинских бурят прибыла в регион в середине XVIII в., хотя передовые

Этнография. История

группы отмечались и в XVII в. Основу этого населения составили буряты верховьев р. Лена (бур. Зγлхэ) и ее притока Манзурки (бур. Баянзγрхэ), откочевавшие подальше от Верхоленского острога, а также бурятское население верховьев рек Куда (бур. Худай) и Мурина (бур. Мγрэн). В начале XIX в. на территории Иркутской губернии организуются Степные думы, в т. ч. и в Баргузинской долине, где была образована высшая административная единица (орган самоуправления) для бурятского населения – Степная дума, названная Баргузинской. В 1824 г. дума располагалась в селении Улюн. Первоначально она включала 5 родов: сборный, шоно, баяндай, бура и хэнгэлдэр. К 1835 г. в думе зарегистрировано уже 12 родов: буровский, 1-й и 2-й чендылдурский, баяндаевский, сборный, 1-й и 2-й ченоевский, оторшинский, абазаевский, галзутский, олевский, номоловский [7, с. 238, 239]. По-видимому, дальнейшие реформы привели к слиянию малочисленных административных родов с более крупными. Такие роды, как олевский (уули) и номоловский (номол), скорее всего, являлись территориальными образованиями. С выделением в 1872 г. Баргузинского округа из Верхнеудинского Баргузинская степная дума перешла в подчинение Баргузинского земского суда Баргузинского округа Забайкальской области [8, с. 33]. К 1897 г. население думы составляли 8 административных родов: баяндаевский, буровский, 1-й и 2-й хэнгэлдэрские (чиндылдурские), шоноев (чернорутский), оторчинcкий (или 2-й чернорутский), галзутский и сборный. Основу этих административных родов составляли одноименные бурятские племена. В состав сборного рода входили буряты племен хурумши, сэгэнут и эмхэнут. Этнический же состав баргузинских бурят включает в себя эхиритское население, в т. ч. шоно, баяндай, хэнгэлдэр, бура, абазай и их многочисленные ветви.

16

Вестник БНЦ СО РАН

Помимо эхиритов также встречаются сопутствующие им племена, прежде расселявшиеся в верховьях Лены – сэгэнуты, эмхэнуты. Представители племени хурумша, считавшиеся в Баргузинской долине булагатами [28, с. 25], являются южными соседями эхиритов (места их прежнего расселения – верховья р. Мурина) [19, с. 20]. Баргузинские якуты отмечались на крайнем севере и северо-востоке округа. Официально они в количестве 101 чел. были приписаны к Читканской волости и Верхне-Ангарскому отдельному сельскому обществу [25, с. 605]; наиболее плотно якутское население отмечено в месте впадения в Витим рек Муя и Парама. Якуты Баргузинского округа скорее всего являются наиболее юго-западной локальной группой олекминских якутов. Наиболее полные сведения о миграциях якутов в долину Олекмы и далее можем найти в работе Г. П. Башарина [2, c. 50–69]. Хотя большинство исследователей считают, что движение якутов из центрального ареала на окраины, в т. ч. на юго-запад, в долину Олекмы, происходило в XVIII в. [Там же], есть и другие версии о присутствии якутов в олекминском регионе ранее. Так, С. А. Токарев отмечал якутское население в Олекминском регионе и в XVII в. [29, с. 44]. В Баргузинском округе якуты составляли большинство населения в трех поселках: Муя, Баргалин и Парама. Эти поселки в конце XIX в. являлись частью Средне-Витимской горной страны, т. е. были привязаны к рудникам. Как большинство населения, привязанного к рудникам, эти якуты были приписаны к Читканской волости. Как отмечал В. А. Дьяченко, у якутов юго-западного ареала сложился особый тип хозяйствования в связи с развитием здесь золотопромышленности. Якуты адаптировались и даже расширяли ареал расселения, частично переходя от скотоводства, охоты и рыболовства к земледелию в целях продовольственного и хозяйствен-

Этнография. История

17

ного обеспечения рудников [9]. Об этническом составе этнолокальной группы баргузинских якутов сведений нет. Так как они являются частью этнотерриториальной группы олекминских якутов, можем предположить, что в их составе были меитцы, нерюктейцы, намцы, малжагары, борогоны и накарцы – племена, составлявшие основной костяк олекминских якутов [2, с. 50–69]. Как мы уже отмечали, в составе крупнейшего в Баргузинском округе тунгусского племени чильчагиров одним из подразделений являются якал – якуты, что, очевидно, также указывает на ранних якутов, оставшихся в южных областях до прихода русских в Ленский регион Баргузинские русские. Первое появление русских на Баргузине было неудачным. В 1646 г., после основания Верхне-Ангарского острога, отряд под руководством тобольского казака Семена Скорохода, служившего в Якутском остроге, в числе двадцати семи человек спустился зимним путем по Байкалу к Баргузину. Ими было поставлено зимовье, местонахождение которого неизвестно. Однако вскоре практически весь отряд был уничтожен в столкновении с людьми тунгусского князя Хортицы-баатура. Из оставшихся в осаде пятерых человек трех убили при осаде, двое смогли сбежать весной по воде в Братский острог. Известны имена двух выживших – Левка вятчанин и Максимко вычегжанин [4, с. 31, 32]. Через два года, в 1648 г., сыном боярским Иваном Галкиным в 43 верстах от устья р. Баргузин был поставлен Баргузинский острог [6, с. 220]. В течение полутора веков русские практически не расселялись в долине Баргузина. В 1732– 1735 гг. в Баргузине и окружающих маленьких деревнях насчитывалось 83 двора со 102 жителями [31, с. 31]. Вместе с женщинами и детьми общее население Баргузина и крестьянских деревень могло достигать 250–350 человек.

Вестник БНЦ СО РАН

В начале XIX в. русское население Баргузинской котловины все еще было немногочисленным. Добровольные переселенцы сюда не шли по причине отдаленности населенного пункта от крупных торговых центров и его ничтожной роли в экономическом развитии Забайкалья до начала золоторазработок в 60–70-х гг. XIX в. [13, с. 29], благодаря чему большинство русского старожильческого населения было сформировано из каторжан [17, с. 110–112]. К 1835 г. население Читканской волости составляло 2526 человек обоего пола. Помимо русских крестьян в это же число входили оседлые буряты и тунгусы, расселенные по р. Бодон, и вновь прибывшие поселенцы [31, с. 29]. Как отмечал М. М. Шмулевич, источники позволяют отследить историю возникновения отдельных населенных пунктов края. Так, первыми поселенцами в долине Уро была семья Афанасия Агафонова. К 1809 г. в Агафоновской деревне проживало 32 души обоего пола, половина из которых были его прямыми потомками. Известен и Никифор Мисюркеев, ставший основателем деревни Мисюркеево [Там же, с. 28]. Деревню Макаринино (Башарово) основали участники восстания под руководством Е. Пугачева, сосланные в Сибирь. До нашего времени ее жители сохраняют память о причастности своих предков к яицким событиям, однако казаками себя не считают [3, с. 14]. Местное население также сохранило имя основателя – Макар Башаров [II]. Примечательно название Макаринино – производное от имени Макар и тюркского аффикса притяжательного падежа – инин/ынын. Скорее всего, исходной формой названия деревни было «Макарынын», что, очевидно, указывает на носителей либо татарского, либо башкирского языка, широко представленных в среде яицких казаков и соседнего с ними населения. На возможное происхождение из среды мусульман указывает также фамилия арабского про-

Свободные земли и охотничьи угодья

Читканская волость, Горячинское сельское общество, Верхнеангарское ОСО г. Баргузин

Русские, евреи и др.:

Якуты в Средне-Витимском горном районе

Якуты:

Тунгусы Верхнеудинского округа, кочующие по Витиму, (Чильчагир, Хиндагат, Балирган, Бэкэриет)

Орочоны Читинского округа, кочующие по Витиму, Амалату, Ципе, Ципикану (Тулуягир, Бультегер, Катчит)

Подлеморское (Шамагирское) родовое управление

Верхнеангарское (Чильчагирское) родовое управление

Нижнеангарское (Киндигирское) родовое управление

Баунтовская тунгусская управа (I, II Чильчагир, Киндигир)

(в совместном землепользовании с бурятским и русским населением)

Баргузинская тунгусская управа

Тунгусы (эвенки, орочоны, хамниганы):

Буряты: Баргузинская степная дума

Баргузинский округ в конце XIX в. (этнический состав)

Этнография. История 18 Вестник БНЦ СО РАН

Свободные земли и охотничьи угодья

Ольхонская степная дума

Подлеморское (Шамагирское) родовое управление

(в совместном землепользовании с бурятским и русским населением)

Баргузинская тунгусская управа

Читканская волость

Баргузинская степная дума

Долина р. Баргузин в конце XIX в.

до 150 жителей до 1000 жителей более 1000 жителей

Населенные пункты по количеству населения

19

Населенные пункты по этническому оставу бурятские тунгусские (эвенкийские и др.) русские и др.

Количество населения по ведомствам на 1897 г.

Этнография. История Вестник БНЦ СО РАН

Этнография. История

исхождения, широко распространенная у современных татар. Вполне вероятно, что Макар Башаров был новокрещенным татарином, потомки которого обрусели, находясь в славянском окружении. Особняком от остальных русских стоят русские крестьяне Бодонского селения. В ведомостях население Бодона проходило как «подгородные ясашные», русских в селении не было, только крещенные буряты и эвенки. Однако с 1840 г. практически все население было приписано к русским крестьянам. Появляющиеся после 1840 г. в Бодонском селении инородцы записывались как «новокрещенные», а впоследствии как «оседлые инородцы». Потомки «подгородных ясашных» оставались «русскими крестьянами» [31, с. 30]. Однако рождаемость и перевод крещенных бурят и эвенков в категорию русских крестьян не были основным фактором увеличения русского населения региона. Рост русского населения в первую очередь шел за счет мигрантов. Так, отмечались крупные партии вновь прибывших поселенцев в 1829 г. в числе 188 мужчин и 68 женщин, в 1833 г. в 18 верстах от г. Баргузин разместили 64 мужчины и 55 женщин, в 1835 г. – 146 душ обоего пола [Там же, с. 28]. К концу 1897 г. население Читканской волости составляло 6715 человек, население г. Баргузин – 1378. Из них русскими записаны 6193 жителя Читканской волости и 887 жителей Баргузина [25, с. 594, 595]. Баргузинские евреи. По переписи 1897 г., вторым по числу населения народом в г. Баргузин и Читканской волости после русских были евреи. В г. Баргузин они составляли 33,5 % населения, а именно 461 человек, в Читканской волости – 6,9 % населения, или 429 человек [Там же]. Большая часть сосланных в округ евреев (87,8 %) была расселена в Читканской волости в селениях Большечитканском, Малочитканском, Уринском, Кокуйском, Сувинском, в разное

20

Вестник БНЦ СО РАН

время евреи в волости составляли от 6 до 17 % населения волости [15, с. 53, 54]. «Ссыльнопоселенные» евреи были приписаны к мещанскому сословию в 1845 г. решением Иркутской казенной палаты и со второй половины 1840-х гг. стали массово прибывать в Баргузинский округ. Некоторые из них крестились и пользовались трехлетней льготой. Так, например, Шлема Менделевич после крещения был назван Симеоном Ефремовым Сукневым, Арон Акк стал Абрамом Ксенофонтовичем Шангиным [31, с. 28]. Как отмечает Л. В. Кальмина, Баргузинский округ стал «благоприятным» местом для еврейской ссылки из-за близости Нерчинской каторги и удаленности от больших городов и китайской границы [13, с. 29]. Отбыв срок поселения (так как практически все евреи отбывали уголовное наказание), большинство из них переселялись в г. Баргузин. К 1880 г., когда у большинства ссыльных волны 50–60-х гг. XIX в. закончились сроки наказания, численность еврейского городского населения резко выросла [Там же, с. 29]. С этого времени и практически до революции евреи постоянно составляли не менее трети населения города [14, с. 115]. С 1880 г. еврейское население решило причислиться к Читинскому раввинату. Примерно с этого же времени в г. Баргузин действует молельный дом. Еврейская община Баргузина делится на две секты – хасидов и миснагидов [13, с. 41]. Часть евреев крестились. Из среды Баргузинской еврейской общины вышли такие известные еврейские купеческие фамилии, как Новомейские, Фризеры, Лозовские, Бутлицкие. Примечательно, что капиталы для основания химических заводов Мертвого моря Моисеем Абрамовичем Новомейским были заработаны именно в Баргузине на торговых предприятиях и золотых приисках семьи.

Этнография. История

21

Этнический состав и расселение в конце XIX в. Перепись 1897 г. является последней из переписей, в которых были отражены племенной и родовой состав народов Сибири. В свете этих исключительно важных этнографических данных, а также с помощью имеющегося картографического материала второй половины XIX в. нами были составлены карты, отражающие административные единицы того времени, по существу являющиеся этническими территориями, по крайней мере для коренного населения региона. Баргузинская степная дума. Крупнейшим по населению административным образованием в Баргузинском округе была Баргузинская бурятская степная дума. На основе материалов С. Патканова нами была составлена таблица, в которой бурятское население разделено по административно-родовому принципу (табл. 1). Также представленные таблицы позволили нам составить подробные карты расселения на конец XIX в. В 1897 г. в думе числилось 8 админи стративных родов: баяндай – 1488 чел., бура – 933 чел., галзууд – 1395 чел., шоно – 2757 чел., оторчин (Шоно 2) – 520 чел., хэнгэлдэр 1 – 1617 чел., хэнгэлдэр 2 – 1473 чел., сборный – 1109 чел., не указавших род – 9 чел. Кроме бурят, к думе были приписаны 64 тунгуса с указанием административных родов: лимагир – 16 чел. в улусе Самахай; мунгал – 21 чел. в улусах Нама, Самахай и Барянкур; чильчагир – 23 чел. в улусах Сахули, Верх. Курумкан и Самахай; шамагир – 3 чел. в улусе Сахули; не указавших род – 1 чел. в улусе Олсо. Также к думе были причислены 85 русских, проживавших в селах Улюн, Троицкое, улусах Семо, Сэлир (Чилир), Ина, Саган-нур, Элэсун, Улзаха, Болдокшен, Хонхино, Галгатай, Подулуг и при Гаргинском минеральном ключе. Небольшая часть баргузинских евреев (16 чел.) также была приписана к бурятскому ведомству и расселена в с. Улюн и улусах Буксэхэн, Ярикта, Улзаха и Галгатай.

Вестник БНЦ СО РАН

Тунгусские административные единицы. Ближайшей к Баргузинской степной думе была Баргузинская инородная (тунгусская) управа. Кочевья орочонов находились вокруг бурятских земель на севере и юге, часть северных земель Баргузинской управы к концу XIX в. были освоены бурятами и вошли в состав думы как земли совместного пользования. Некоторые улусы упоминаются и в думе и в управе одновременно. В южном ареале тунгусские земли оказались в орбите интересов Читканской волости. Тунгусы, являясь коренным населением Бодона, Суво, Уро, Телятниково, Читкана, практически исчезли из этих населенных пунктов, за исключением с. Бодон, где крещенные буряты бывшего подгородного рода и крещенные тунгусы были полностью причислены к русскому крестьянскому населению. Рядом с этими «русскими» расселялись вновь крещенные тунгусы и буряты Баргузинского округа, составлявшие население с. Бодон (табл. 2). В таблице 2 отражено количество населения и его принадлежность к тунгусам и бурятам. Тунгусское население Баргузинской управы было представлено шестью административными родами: баликагир – 68 чел., в улусе Беловодско-Хабаржанском – 26 чел., Ентыхек – 22 чел., Жирга – 20 чел.; киндигир – в улусе Заскалик 1 чел.; лимагир – 90 чел., в улусе Беловодско-Хабаржанском – 39 чел., Ина-Амнанском – 1 чел., Ентыхек – 6 чел., Жирга – 6 чел., Бодон – 38 чел.; мунгал (монгол) – 221 чел., в улусе Беловодско-Хабаржанском – 161 чел., Ина-Амнанском – 19 чел., Заскалик – 9 чел., Ентыхек – 13 чел., Жирга – 9 чел., Бодон – 10 чел.; чильчагир – 34 чел., в улусе Беловодско-Хабаржанском – 12 чел., Ина-Амнанском – 1 чел., Бодон – 21 чел.; смешанный – 13 чел., Беловодско-Хабаржанском – 13 чел. Без указания рода проживали 13 чел., в улусе Ентыхек – 2 чел., Бодон – 3 чел., Суво – 8 чел. [25, с. 597].

Этнография. История

22

Вестник БНЦ СО РАН

Таблица 1

Баргузинская степная дума [23, с. 598–605] №

Населенный пункт

1 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41

2 Бодон Улюн ул. Харухан Огноли 1 Хабаржан 2 Яма Топука 1 (Топика 1) Топука 2 Алачи 1 Угда Хабаржан 1 Улюнское село Семо Нижний Бархан Чилир (Сэлир) Мухулта 1 Онегун-Баргун Нарусун Чегето Бальча Тасархай Ина Суктони Карасун Харнай Бархан Алачи 2 Огноли 2 Нур Хилгана Дуткит Нижний Мандай Улан-Бурга Саган-Нур Асули Мандай Гагина-Тагин Сорон Саххан Шибыкшень Карлик

Хозяйств Бурят 3 9 3 9 6 3 9 17 8 18 7 13 42 18 5 19 6 4 4 22 22 14 34 5 58 8 27 26 5 65 19 15 26 17 15 22 13 4 10 4 23 41

4 53 21 41 31 12 42 102 39 83 35 67 195 106 36 74 24 20 21 127 40 65 146 25 249 47 127 140 42 305 79 63 125 74 35 82 58 16 38 22 140 206

Бая 5

Бур 6 21

Административные роды Хэ1 Хэ2 Шон Ото Гал 7 8 9 10 11 11 21

Сб 12

20 72

195

118 36 56 61

7 5 114

31 22 44 9 19

15

17

27 4 21

22

32

49 3

13 16 13 105 10 21 19

39

6 74 37 133 79 4

10

6

131 4 230 41 51 30 22 47

106 53 73 55

6

2 67 20 16 20 140 162

6 52 19 3 15 38 12 22 44

2

2 34 20 9

4

2

Этнография. История

23

Вестник БНЦ СО РАН

Продолжение табл. 1 1 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85

2 Алхан Жаргаланта Яси Сусумэн Кулэн Харжакта Епишка Харгана Элысун Буксыкэн Ярикта Улзака Онигон Дагальзин (Дагалжин) Аргада Ингэхэн Болдокшен Иликшин Хысынык Сасандай Уртупхэй Дагнабал Шулута Харахошун Кашкал Кармодун Булак Халзар Захтахан Шартала Хабталин Унугэтэй Барун-Мургун Арбун Туракин Нога (Нуга) Сахули Верхний Курумкан Могойто Верхний Мургун Нижний Мургун Троицкое Могжен Хонхино

3 15 15 14 3 12 14 6 27 75 29 58 11 4 63 51 1 12 30 5 13 3 3 5 13 10 44 10 11 13 34 31 71 31 53 4 8 66 18 24 46 64 35 12 22

4 78 67 78 12 59 79 30 141 375 147 297 43 18 314 257 10 51 131 26 63 30 17 30 64 44 202 41 49 46 158 157 328 158 251 14 38 315 91 119 210 330 136 40 90

5

6

20 6

7 61 54 34 12 53

8

24 30

114

44

332 3 7

9 13 13 24

43 4

19 7 23 8

67 42 40 2 3 121

100 57 35

11

51

4

101

40

12 4

37 6

138 6

3

22 34

6 4 7

10

4 67 18

4 105 42 12 15 3

4 55

12

122 10 3 10 2 30 17

275 86

54 6

11 4 62 12

45 12

6 34

4 87 11 68 21

4 57

59 7

2 12 119 114 102

5 5

12 17 2 6

4

112 23 43

3 21 77 11 163 8 33 26 66

14

63

24

33 7

45

76

61 29

45

18 6 42 7 13 61 114 3

7

19 40

83 16 5

Этнография. История

24

Вестник БНЦ СО РАН

Окончание табл. 1 1 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 Итого

2 Галгатай Соргор (Шургур) Мухур-Аян Букшар Торхикто Шилбынга Мухулта 2 Угнаса Хатай Балгасун Арзагун Сараин-нуга Буйсхан Усть-Гарга Укыриин-гол Ольтирок Тунгэн Подулуг Марикта Алла Аян Верхний Ольтурок Ботоло Анугата Шибырсэ Верхний Харасун Хоголой Идхиты Олсо Хушигир кучигэр Догдо Холлак Ямагина Улюнхан Улугина Хынхысэр Нама Самахай Чальчигир Зугдэли Барянкур Баргузинский дацан Гаргинский минер. ключ

3 121 16 9 1 6 21 50 33 38 3 1 6 7 11 7 19 23 2 21 30 22 2 10 8 7 4 5 15 12 12 13 15 13 1 16 13 22 15 2 3 *

4 549 84 45 11 29 95 262 169 167 13 6 28 48 64 43 81 121 14 74 150 113 9 45 46 29 13 21 68 56 55 58 61 76 5 67 49 93 74 9 15 8

*

14

2410

5 32

6 16

7 11

7

8 101 76 27

9 372 6 11

10 11

11

12 4

2 11

3

4 8 25 92 7 14 3

6 12 55

6 22 39 40 56 90 35

14

29 25 18 9

26 24 65 66 6 6 3 26

14

37 49 34

5 8

3 25 31 7 108

20 10 39

19 9 22

5 7 7

14

163 41

7 6 20

23 32 63

6 17

12

66 36 13 58 49

6 4

75 5 32 19 9 24 9

11301 1488

23 6

933

14 26

21

6

24 38

3

7

1617 1473 2757

520

1395 1109

Этнография. История

25

Вестник БНЦ СО РАН

Таблица 2 Численность и население Баргузинской инородной (тунгусской) управы [25, с. 597, 602] № Населенный пункт 1 Беловодско-Хабаржанский улус 2 Ина-Амнанский улус 3 Заскалик улус 4 Сахули улус 5 Ентыхек улус 6 Нама улус 7 Самахай улус 8 Баряннур улус 9 Жирга улус 10 Верхний Курумкан улус 11 Бодонское село 12 Сувинское село Итого

Следует отметить, что наиболее многочисленным являлся хамниганский род мунгал, по существу представленный бурят-монголами, ассимилированными тунгусами. Подлеморское (Шамагирское) родовое управление, формально приписанное к с. Бодон, было представлено шамагирами в количестве 64 чел., разделенными на 19 хозяйств [25, с. 598]. Шамагиры являлись пешими охотниками, породными территориями которых было северо-восточное побережье Байкала [32, с. 18]. В архивных материалах имеются сведения о сдаче в аренду речных участков, принадлежащих шамагирскому роду; среди них упоминаются Большая Черемшанка, Кудалды, Урбикан и Томпа [13, с. 177]. Нижне-Ангарское (Киндигирское) ро довое управление находилось в низовьях Ангары. Основу населения составляли орочоны (оленеводы) и охотники из племени киндигир. В 1897 г. их числится 251 человек, и они разделены на 64 хозяйства. Верхне-Ангарское (Чильчагирское) родовое управление находилось в среднем и верхнем течении Ангары. Информация о численности и расселении пред-

Хозяйств 63 7 3 15 8

Тунгусов 251 21 10 43 35

16 1 50

72 8 440

Бурят

3 20 -

23

ставлена в таблице 3. На землях верхнеангарских чильчагиров было основано село Верхне-Ангарское; как следует из таблицы, исконным названием территории, на которой оно основано, было Иркона (табл. 3). Таблица 3 Верхне-Ангарское (Чильчагирское) родовое управление [25, с. 597, 602] Населенный пункт Иркона, сел. (в одноим. селе Верхне-Ангарском) Ченча, выс. Кочевье в местн. неизв. Итого

Хозяйств Тунгусов 2

9

1

4

75

384

78

397

Баунтовская инородная (тунгусская) управа объединила в своем составе два чильчагирских и киндигирский административные роды. Общее количество населения, приписанного к управе, составляло 804 чел. Основные кочевья находились вокруг Баунтовского озера,

Этнография. История

26

в долинах рек Амалат, Ципа, Ципикан, Муя (табл. 4). Таблица 4 Баунтовская инородная (тунгусская) управа [25, с. 597, 602] Род Чильчагир I Чильчагир II Киндигир Итого

Хозяйств 106 47 12 165

Тунгусов 532 204 68 804

Помимо тунгусского населения, приписанного к Баргузинскому округу, здесь кочевали тунгусы, формально приписанные к Читинскому и Верхнеудинскому округам Забайкальской области. В Верхнеудинском округе числились тунгусы, расселенные по верхнему течению р. Витим, кочевья которых географически были расположены на территории Баргузинского округа, вблизи Баргузинской управы. Однако их родовой состав (табл. 5) несколько отличался от населения Баргузинской управы, помимо чильчагиров встречались хиндагаты, балирганы, бэкэриеты [26, с. 144]. Кроме того, по Джилинде отмечалось небольшое бурятское население, представленное эхиритами-хэнгэлдэрами [25, с. 631, 639].

Вестник БНЦ СО РАН

В Читинском округе часть населения трех орочонских родовых управлений Урульгинской степной думы, а именно Бультегерского, Катчитского и Тулу ягирского, кочевала в пределах Баргузинского округа. Нами составлены таблицы, где отражены только те представители этих административных родов, кочевья которых находились в пределах Баргузинского округа. Орочоны представлены тремя административными родами: бультегер, катчит, тулуягир. Наличие рода катчит, по нашему мнению, может быть связано с тунгусами-кучитами XVII в., расселенными к северу от Еравнинских озер, среди которых был поставлен Кучитский острог, впоследствии исчезнувший с карты ре гиона (табл. 6). Читканская волость. Единственной волостью в Баргузинском округе была Читканская, находившаяся в нижнем течении р. Баргузин, вплоть до его устья. Основное население волости составляли русские и евреи. В небольшом количестве также были представлены буряты, тунгусы, татары, китайцы и поляки. В Читканской волости длительное время числилось население, работавшее на золотых приисках востока и северо-востока Баргузинского округа. Данные о численности волости (табл. 7) взяты из материалов Комиссии для исследования землевладения и зем-

Таблица 5 Кочевья баргузинских тунгусов Верхнеудинского округа [25, с. 631, 639] Населенный пункт Байца-Горихон Биту

Хозяйств 1 1

2 5

Джилинда

13

32

Толдун Хосото-Биту Хошидо и Биту Хушигор-Хошидо Итого

1 1 8 1 26

Тунгусов Хиндагат Не указ. Балирган Чильчагир

Бурят

17 (Хэнгэлдэр) 3

7 31 6 83

Бэкэриет Бэкэриет Не указ. 20

Этнография. История

27

Вестник БНЦ СО РАН

Кочевья орочонов Читинского округа на территории Баунтовской тайги [25, с. 563, 576, 577] Родовое управление Бультегерское: По рекам Витим и Амалат Катчитское: По рекам Витим и Ципа По рекам Амалат и Каранга По рекам Ципа и Ципикан Тулуягирское: По рекам Витим, Амалат и др. По рекам Нерч, Калакан и Калар По склонам Яблонового и Станового хребтов Итого

Таблица 6

Хозяйств

Орочонов

19

146

4 5 1

40 30 4

8 6 4 47

102 51 44 417

Таблица 7 Численность и население Читканской волости по материалам Комиссии землепользования и землевладения на 1897 г. [16, с. 2–8] № Населенный пункт 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Большой Читкан Малый Читкан Уро Телятниково Душелан Суво Бодон Нестериха Кокуй и Недоростково Молоково, Толстихинский, 10 Елкино, Шепенковская и выс. Агафоновка Адамовка, Журавлево 11 и Пашино Усть-Баргузинская 12 и Бошаровская

Хозяйств Старожилы 120 434 174 686 223 1040 103 518 65 329 118 540 38 149 60 305 41 234

Русские и др. ОседПоселенцы Ссыль- лые +новоселы ные 75 19 119 62 13 111 61 9 38 22 4 20 2 64 12 5 84 32 5

Всего 548 882 1221 582 351 621 233 337 239

75

385

5

6

396

38

222

4

6

232

40

189

6

201 5843

Этнография. История

28

лепользования в Забайкальской области [16, с. 2–13]. По сведениям С. Патканова, в 1897 г. в Читканской волости проживало 6715 человек, из них русских – 6193, евреев – 429, бурят – 28, тунгусов – 19, прочих – 46 [25, с. 594, 595]. Различия в цифрах на 350 человек указывают, скорее всего, на неучтенных комиссией вновь прибывших поселенцев, в отличие от С. Патканова, обрабатывавшего переписные таблицы позже.

Вестник БНЦ СО РАН

вляется с исторической областью Баргуджин-Токум, на самом деле является лишь небольшой ее частью. Территория исследуемого региона в средневековье была зоной активных контактов тюрков, монголов и тунгусов, в регионе активно протекали этноконсолидационные этнические процессы, результатом которых стало сложение различных этнических подразделений, например, бурят-монгольских родовых единиц в составе тунгусских, якутских племен – и наобоТаблица 8

Горячинское отдельное общество [16, c. 8–14] Населенный пункт Горячинское Крестьяне-старожилы Крестьяне из поселенцев Ссыльные Турки исток Крестьяне-старожилы Ссыльные Итого Гремячинское Крестьяне-старожилы Новоселы Всего Крестьяне других ведомств Оседл. инор. других ведомств Итого

Таким образом, в Горячинском отдельном сельском обществе в 1897 г. числилось 436 человек, из них бурят – 26, евреев – 17, остальные – русские [Там же]. В Верхне-Ангарском отдельном сельском обществе числилось 131 хозяйство, в них русских – 599, тунгусов – 78, бурят – 34, евреев – 6 [Там же]. Заключение. Таким образом, современный Баргузинский район Республики Бурятия, который сегодня отождест-

Хозяйств 37 1 3

202 4 7

12 4

62 25

2 8 10 4 1 82

9 45 54 23 5 436

рот. Исследование этнического состава населения Баргузинского округа и его расселение в конце XIX в. показывает полиэтничность населения, в состав которого входили буряты, тунгусы (орочоны, эвенки, хамниганы), якуты, русские и евреи. К коренному населению – бурятам и тунгусам в XIX в. прибавился значительный пласт новоприбывших из поселенцев-каторжан, преимущественно русских и евреев. Характерной особенностью региона стало формирование

Этнография. История

29

одной из крупнейших еврейских диаспор в Сибири, за которой закрепилось название «баргузинские евреи». Русские

Вестник БНЦ СО РАН

образовали особую этнолокальную группу «баргузинских русских промысловиков».

Выполнено при поддержке Российского научного фонда в рамках научно-исследовательского проекта № 14-18-00552 «Монгольские народы: исторический опыт трансформации кочевых сообществ Азии».

Примечания I. Архив автора, информант – нанаец (самар). Владивосток, 2002. II. Архив автора, информант. Пос. Усть-Баргузин, 2008. Литература 1. Бакаева Э. П. Торгуты Монголии (этнический состав и этнические маркеры) // Проблемы этнической истории и культуры тюрко-монгольских народов. – Элиста, 2009. – № 1. – С. 69–86. 2. Башарин Г. П. История аграрных отношений в Якутии. Т. 1: Аграрные отношения с древнейших времен до 1770-х гг. – М.: Арт-Флекс, 2003. – 448 с. 3. Башаров И. П. Русская промысловая культура Восточного Прибайкалья (конец XIX – начало ХХ в.). – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2005. 4. Бураева О. В., Бураева С. В., Балдано М. Н. Исторический выбор: Россия – Бурятия в XVII – первой трети XVIII века. Документы и материалы. – Иркутск, 2014. – С. 31–32. 5. Буяндэлгэр Дж. Этническая история баргутов (XV–XVII вв.) // Культурное наследие народов Центральной Азии. Вып. 3 / отв. ред. М. М. Содномпилова. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2012. – С. 183–205. 6. Дополнения к Актам историческим. Т. 3: 1645–1654. – СПб., 1848. – 539 с. 7. Дамешек Л. М., Жалсанова Б. Ц., Курас Л. В. История органов местного самоуправления бурят в XIX – начале ХХ в. – Иркутск: Изд-во ИГУ, 2013. 8. Даржаев С. Ю. Степные думы – органы самоуправления бурят в Российском государстве (1822–1904). – Улан-Удэ: ИПК ВСГАКИ, 2001. – 139 с. 9. Дьяченко В. А. Южные группы якутов. Особенности хозяйственно-культурного развития в XIX – начале XX в. – Л., 1984. Режим доступа: http://www.dissercat.com/content/ yuzhnye-gruppy-yakutov-osobennosti-khozyaistvenno-kulturnogo-razvitiya-v-xix-nachale-xxvv#ixzz3Taef3FDy. 10. Жалсанова Б. Ц., Курас Л. В. История Баргузинской степной думы в документах Государственного архива Республики Бурятия (1824–1903 гг.). – Иркутск: Оттиск, 2012. – 351 с. 11. Жалсанова Б. Ц. Фонды тунгусских инородных управ и родовых управлений в Государственном архиве Республики Бурятия как источники по истории тунгусов XIX – начала ХХ в. // Гуманитарный вектор. – 2012. – № 2 (30). – С. 173–178. 12. История Бурятии. Т. 2: XVII – начало ХХ в. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2011. – 624 с. 13. Кальмина Л. В. Иерусалим, затерянный в Сибири (история Баргузинской еврейской общины) // Диаспоры. – 2003. – № 2. 14. Кальмина Л. В. Баргузин – еврейский анклав в Сибири // Научные труды по иудаике: мат-лы XVIII междунар. ежегодн. конф. по иудаике. Т. II. – М., 2011. – С. 114–121. 15. Курас Л. В., Кальмина Л. В. Еврейская община в Западном Забайкалье (60-е годы XIX в. – февраль 1917 г.). – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1999. – 172 с.

Этнография. История

30

Вестник БНЦ СО РАН

Комиссия для исследования землевладения и землепользования в Забайкальской области: мат-лы. Вып. 2: Статистические данные. – СПб., 1898. – 853 с.
Лебедева А. А. К истории формирования русского населения Забайкалья, его хозяйственного и семейного быта // Этнография русского населения Сибири и Средней Азии. – М.,
– С. 104–188.
Мостаэрт А. Ордос судлал. – Улаанбаатар, 2011. – 213 с.
Нанзатов Б. З. Племенной состав бурят в XIX в. // Народы и культуры Сибири. Взаимодействие как фактор формирования и модернизации. – Иркутск: Оттиск, 2003. – С. 15–27.
Нанзатов Б. З. Этногенез западных бурят (VI–XIX вв.). – Иркутск, 2005. – 160 с.
Нанзатов Б. З. Расселение бурят и их соседей в конце XVI – первой половине XVII в. // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. – 2011. – № 2. – С. 32–37.
Нанзатов Б. З. Административные образования бурят в Российской империи в XIX в. Кудинская степная дума (расселение и этнический состав кудинских бурят) // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. – 2015. – № 1. – С. 41–56.
Нимаев Д. Д. Дауры и баргуты: проблемы этнической истории // Археология, этнография и антропология Евразии. – 2010. – № 2. – С. 122–127.
Нямбуу Х. Монголын угсаатны зγй. Удиртгал. – Улаанбаатар, 1992. – 198 с.
Патканов С. Статистические данные, показывающие племенной состав населения Сибири, язык и роды инородцев (на основании данных специальной разработки материалов переписи 1897 г.). Т. III: Иркутская губ., Забайкальская, Амурская, Якутская, Приморская области и о-в Сахалин. – СПб., 1912.
Патканов С. К. Опыт географии и статистики тунгусских племен Сибири на основании данных переписи населения 1897 г. и других источников. Ч. I: Тунгусы собственно. Вып. 1. – СПб., 1906. – 175 с.
Румянцев Г. Н. Баргузинские буряты // Труды Кяхтинского краеведческого музея имени академика В. А. Обручева и Кяхтинского отделения Всесоюзного Географического общества. – Улан-Удэ, 1949. – С. 34–62.
Румянцев Г. Н. Баргузинские летописи. – Улан-Удэ: Бурят.-Монг. кн. изд-во, 1956. – 152 с.
Токарев С. А. Общественный строй якутов. XVII–XVIII вв. – Якутск, 1945.
Ушницкий В. В. Население Байкальского региона в эпоху средневековья. – Якутск: ЦНТИ ИГИиПМНС, 2013. – 170 с.
Шмулевич М. М. Очерки истории Западного Забайкалья (XVII – середина XIX в.). – Новосибирск: Наука, 1985.
Шубин А. С. Краткий очерк этнической истории эвенков Забайкалья (XVII–XX вв.). – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1973. – 108 с.

УДК 94 (517.3)

Я. В. Николаев БУРТЭ-УБУГУН И ТЕМА ОБ УСЕЧЕННОЙ ГОЛОВЕ В ОРДЕ Статья посвящена редкому этнографическому факту в средневековой истории Бурятии и Монголии. Опираясь на немногочисленные источники и сведения информантов, автор освещает историю создания онгона Буртэ-убугуна в виде модели усеченной гоНИКОЛАЕВ Ярослав Викторович – журналист, г. Москва. E-mail: scorpion121950@mail.ru.

Этнография. История

31

Вестник БНЦ СО РАН

ловы человека, конкретного исторического персонажа. Впервые исследовательский интерес переносится с артефакта – онгона на личность самого Буртэ-убугуна. Высказаны предположения о происхождении и родовых корнях средневекового героя монголо-бурятской истории, приводятся некоторые хронологические и географические сведения о его жизни и смерти. Автор приходит к выводу о принадлежности Буртэ-убугуна к когорте монгольских баторов-шаманов. Приведенные в статье факты дополняют историю формирования бурятского народа, его культуры, религии и этнографии. Ключевые слова: военно-политическая культура кочевых народов Центральной Азии, ритуальное усечение головы, онгоны, хангины, монголы, западные буряты, кочевники, средневековый шаманизм, баторы-шаманы, Восточные Саяны, Приангарье, Прибайкалье.

Ya. V. Nikolaev BORTE-UBUGUN AND THE THEME OF THE SEVERED HUMAN HEAD IN THE HORDE This article is devoted to an uncommon ethnographic fact in the medieval history of Buryatia and Mongolia. Relying on a few sources of information and accounts of informants, the author sheds light on the history of the creation of the ongon (ancestral spirit) of Borte-Ubugun, using the severed head of this actual historical figure as a model. The research presented here is the first to transfer focus from the ongon as an artifact to Borte-Ubugun as an individual. Chronological and geographic information about the life and death of this medieval hero of Buryat-Mongol history are accompanied by a discussion of his likely beginnings and ancestral roots. The author concludes that Borte-Ubugun belonged to a cohort of Mongolian bators -shamans. The facts offered in this article supplement the history of the formation of the Buryat people, its culture, religion and ethnography. Key words: military-political culture of the nomadic peoples of Central Asia, the ritual severed head, ongon, khangin, Mongolian, western Buryats, nomads, medieval shamanism, bators-shamans, Eastern Sayan, Angara region, Cisbaikalia.

О

нгон Буртэ в виде скульптурного изображения головы человека, вырезанного из дерева, является самым необычным среди всего собрания бурятских онгонов. Он посвящен герою средневекового прошлого Монголии происхождением из северных островных хангинов, которые пришли на Ангару примерно в середине XVII в. Краткая версия его происхождения записана П. П. Баторовым у Гаврилы Пянкина и переведена на русский язык миссионером Н. Затопляевым: «Буртэ-убугунъ былъ шаманъ монгольской кости ханъ-янъ. У него было два сына: Хоредой и Хортонъ. Эти два сына бъжали из Монголии к намъ (въ заднюю страну). Затрудняясь взятъ съ собой дряхлаго отца и жълея его

оставить тамъ, отрубили ему голову, повесили на спину и молились ему в пути, какъ онгону. Этот онгонъ и теперъ делаютъ все буряты, происшедшiе из кости ханъ-янъ» [3, c. 125]. Впервые средневековый артефакт был описан М. Н. Хангаловым в его материалах по шаманизму в Сибири: «Онгон Борто есть собственно идол, представляющий часть человеческой мужской головы, по краю щек и на подбородке обильная растительность, представленная черной бараньей шер стью, по бокам головы по 3 холбохо, во рту был воткнут свежий кусок жиру; идол висит на столбе, в западной части юрты…» [14, с. 278]. Не сам по себе вид онгона Буртэубугуна, но его создание из образа усе-

Этнография. История

ченной головы человека привлекает внимание исследователей. В военно-политической культуре и религии различных народов можно найти множество историй, когда голова человека воплощает побежденного противника и становится предметом уничижительных отношений: ею выстреливают из метательных машин в стан врага, изготавливают из черепной коробки ритуальные чаши для питья, играют головами, как играют в мяч, делают подставки под котлы, носят приколотыми на остриях копий, подвешивают к хвостам лошадей или за поясом. Головами побежденных противников унизывают крепостные стены, из них выстраивают пирамиды, как это изображено в известной картине В. Верещагина «Апофеоз войны». В этих случаях кровавые создатели верят в пирамидальную сверхконцентрацию энергии и силы, отнятой у врага и переходящей победителям. Примеров усечения головы с целью ее почитания найдется меньше. Историю такого почитания Г. Н. Потанин услышал в путешествии в Южную и Восточную Сибирь от «одной хангинки» и использовал в своей работе «Тема об усеченной голове в Орде» [10, c. 89–121]. Это большое исследование в области сравнительного фольклора и этнографии народов Азии и Европы. Само событие усечения головы, которое произошло на вершинах Восточных Саян, а также история онгона и самой личности Буртэ в этой работе подробно не рассматриваются. Современных исследований, которые бы обращались к этой теме в рамках средневековой истории кочевых народов Центральной Азии, немного. Cо ссылкой на Г. Н. Потанина эта тема затронута в работе С. В. Дмитриева [4, с. 212–219]. Онгоны являются одним из источников и предметов изучения религиозной системы бурят, этногенеза бурятского народа. Наша задача заключается в сборе фольклорного материала об онгоне и личности Буртэ-убугуна с попыткой гео-

32

Вестник БНЦ СО РАН

графической и временной локализации; сопоставление малоизвестной легенды с подобными легендами в истории народов Центральной Азии. Самой известной среди них является история с головой Ван-хана и завоеванием кереитского народа. Гурбесу, мать Таян-хана, узнав о случайной гибели Ван-хана от рук найманского караула, уговорила сына привезти голову в ханскую ставку. В торжественной обстановке голову возложили на белую кошму и воздавали ей почести, подносили жертвоприношения, играли музыку. Подобные действия найманов были вызваны их представлениями о том, что голова представителя древнего ханского рода является вместилищем особой энергии, которая может послужить ее владельцам источником благоденствия. Но случилось неожиданное: голова в ответ на их старания только рассмеялась. Взбешенный Таян-хан велел растоптать ее в прах. Все были удручены, предчувствуя беду, и не ошиблись. Найманы были разбиты в последующих сражениях с Чингисханом [11, с. 82, 83]. Следующая история примыкает к первой по своим мотивам и трагичности. Речь идет о меркитах, которые безуспешно сопротивлялись амбициозным планам будущего властителя мира Чингисхана. Будучи разбиты и рассеяны, они бежали. Чингисхан преследовал своих злейших врагов, пока на Алтае стрела не пронзила меркитского вождя Тохта-беки. Его сыновья, не имея возможности взять с собой его тело, отрубили ему голову и ушли вместе с ней, утопая в весенних льдах Иртыша, на запад [12, c. 75]. Приведенные истории хронологически отстоят от случая с Буртэ на четыре с половиной века и относятся ко временам становления Монгольской империи, сопровождавшимся кровопролитными сра жениями в степях Центральной Азии. Их роднит общая ситуация войны, экстремальности и жестокости, диктующая поступки, мотивы которых обращены в будущее: головы достойных обладателей

Этнография. История

33

должны обеспечивать мир и благополучие тем, кто молится им и воздает почести. Случившееся на Восточных Саянах событие с усечением головы Буртэ приходится на середину XVII в. и связано именно с шаманами, уходящими на север от маньчжуров, гонимыми ламаистами. Г. Н. Потанин замечает: «Предания о Буртэ живут только у северных бурят; в Забайкалье их не записано, в Монголии их тоже нет. Факт понятный; только у северных бурят сохранилось древнее монгольское шаманство со всей его обрядностью… в более южных частях… эта обрядность вытеснена буддийской» [10, с. 114]. Это важное замечание проливает свет на историю и мотивы обретения онгона поколением хангин. В современной бурятской историографии этот немногочисленный род упоминается в числе тех, которые вошли в состав бурятского народа в более поздний период и являются пришельцами из Монголии, предположительно, из Ордоса [7, c. 169–177]. Сегодня хангины проживают большей частью в с. Хадахан Иркутской области. В конце 60-х и начале 70-х гг. прошлого столетия этот улус, история которого насчитывает почти четыре столетия, вошел в зону затопления Братской ГЭС, а население переселилось на левый берег, напротив своего острова. Непосредственным поводом для побега хангинов в Приангарье, наряду с лишениями, связанными с феодальными войнами, послужила принадлежность этой родовой группы к шаманскому сословию и гонения на религиозной почве. Все эти хангины, выделившиеся из большого рода ордосских хангинов, являлись шаманами и членами их семей. Среди них самым старым и уважаемым был Буртэ-убугун. Подтверждением известности Буртэ среди средневековых монголов и бурят может служить дорожный эпизод, который подробно отражен в шаманском призывании [2, c. 340–345]. Хангины нашли временное пристанище среди бурят в верховьях р. Оки. По просьбе местных

Вестник БНЦ СО РАН

жителей шаманы оказывают помощь, по всей видимости, в осложненных родах, применяя лекарство, составленное из разных минералов. Окинцы, поблагодарив за помощь при родах мальчика, обращаются к ним с просьбой оставить новорожденному в качестве охранителя-покровителя (сахюсан) старца Буртэ. В призывании его величают Хан-Буртэбаабай, имея в виду его высокий статус в мифическом пантеоне западных бурят, который он обрел после своей смерти. Хортон решительно отказывается: не для того я нес Буртэ от южного берега моря, чтобы оставить его здесь. Аргументы у него серьезные: «Хойшоо болоходоо/ Аша гушануудытнай/ Hахиха манаха еhотой юма лэ» (Он впоследствии/ Вашим внукам и правнукам/ Амулетом должен стать). К тому времени Буртэ, в силу возраста и дорожных лишений, не мог ни ходить, ни сидеть в седле. Трое представителей родовой верхушки решают его умертвить почетным образом. Закалывают быка, созывают пир, на котором старец, соблюдая древние законы, доб ровольно принимает участие в ритуале самоубийства: умирает, подавившись куском мяса [1, ф. 36, оп. 1, д. 894, л. 1]. Скорее всего речь идет о древнем обычае монголов и бурят, когда престарелые родители, неспособные к самостоятельному передвижению на новые кочевья, подвергались обряду «уухэ унгуулхэ». Собирался пир, стариков чествовали и от души угощали, прощаясь с ними. В завершении им предлагалось глотать жир, нарезанный длинной лентой, в результате чего наступало смертельное удушье [14, с. 15]. Слово hахиха означает охранять, караулить, присматривать. В словаре К. М. Черемисова есть парное к нему слово – манаха (сохранять, поддерживать (огонь)). Когда буряты говорят: «гал манаха», это означает присыпать угли золой для сохранения огня до утра [9, c. 292]. Хангины решили сохранить для своих

Этнография. История

потомков онгон Буртэ-убугуна, как духовного гения, защитника рода. Именно это намерение диктовало дальнейшие поступки путников, завершившиеся практически умерщвлением своего предводителя с целью взять с собой его голову. Место захоронения тела – перевал Богоhотын Дабан на Восточных Саянах, на древнем пути кочевников Центральной Азии. Голову отделили и взяли с собой. Транспортировка необычного груза совершалась таким же необычным для современных представлений образом: мертвая голова Буртэ была привязана к косе предводителя хангинов, могучего шамана Хортона. По другим сведениям, ее привезли в кожаном мешке ута, притороченном к седлу [1, ф. 17, оп. 1, д. 204, л. 7]. Известно, что хангины передвигались на верховых лошадях, без арб и телег с поклажами. Возможно, имели место оба способа перевозки. Уже в пути кочевники совершали молебны, воздавали жертвоприношения мертвой голове. По прибытии на Ангару останки головы они с большими торжествами захоронили на горе Унгэлтэй, неподалеку от своих аилов, а вместо нее изготовили модель из дерева. В дореволюционное время на этой горе проводились грандиозные тайлганы, на которые приезжали буряты из улусов за сто верст от Хадахана. Хангинский онгон стал объектом внимания путешественников, ученых-востоковедов, которые описывали этот онгон как редкий этнографический факт. Более двух веков онгон Буртэубугуна был общеродовым у северных (островных) хангинов, тогда как у других бурятских родов онгоны имелись у каждой семьи в количестве, измеряемом десятками. Хортон (по другим сведениям, его сын Ухин) завещал передавать на хранение этот единственный онгон по наследству младшему сыну. Схема передачи выглядела так: Хортон – Ухин – Самун – Шанги – Хамхан – Мармуй – Шодор – Эмэгэн.

34

Вестник БНЦ СО РАН

Младший сын Шодора Эмэгэн посчитал онгон виновным в гибели его детей, в падеже скота. Предполагается, что весной 1870 г. на этой же горе шаманы сожгли (арюула) древний образ Буртэ. Возможно, онгон посчитали каким-то образом оскверненным, утратившим свою силу. Культ онгона Буртэ только усилился, появившись в почетном месте в каждой юрте хангинов. Для того чтобы завести этот онгон, улусники резали черноголового барана, варили из сметаны саламат, готовили семь-восемь котлов молочной водки и приглашали шамана исполнить обряды даланга и сасали. При этом шаманы обязательно призывали Буртэ-убугуна, Хортона и других хангинских предков-шаманов, которые вместе с ним были в долгом походе [Там же, ф. 36, оп. 1, д. 749, л. 17]. 81-летний хангинский шаман Л. И. Николаев рассказывает, что видел онгон Буртэ-убугуна в доме своего дяди Мархи Готолова. Позже этот онгон перешел в семью его дочери Арины, на которой был женат колхозник Радна Иванов [I; II]. В 1935 г. в ходе борьбы с религиозными пережитками Радна Иванов сдал этот онгон в колхозный музей, первый в Восточно-Сибирском крае [6]. Очевидно, это был последний онгон Буртэ-убугуна. Здесь были собраны уникальные экспонаты, включая вооружение средневековых кочевников, предметы шаманского культа, артефакты буддийского происхождения. Он был создан трудами улигершина Пехона Петрова, студента Родиона Тугутова, колхозников Евгении Данчиновой, Андрея Буржатова. Само по себе создание и функционирование такого музея в захолустном улусе было настолько необычным для того времени явлением, что краевая газета посвятила этому событию большую статью [8, c. 175–183]. Таким образом, история онгона Буртэ-убугуна, записанная в конце XIX в. М. Н. Хангаловым, Г. Н. Потаниным и

Этнография. История

35

позже С. П. Балдаевым, завершилась публикацией в средствах массовой информации. Пехон Петров был большим знатоком шаманских преданий хангинов и хорошо знал историю своего рода. Благодаря его гению и его трудам, сохранился для последующих поколений эпос «Гэсэр». В августе 1991 г. в Хадахане, на родине улигершина, проходило начальное мероприятие празднования 1000-летия эпоса «Гэсэр». На высоком берегу Ангары, в присутствии представительной делегации из столицы Республики Бурятия и бурятских национальных округов шаман Л. И. Николаев проводил шаманский обряд и освящал знамя Гэсэра. Отсюда гости могли видеть грандиозную панораму Братского моря, под воды которого полвека назад ушли остров Уйга, гора Унгэлтэй и кладбище предков, где покоится великий бурятский рапсод Пехон Петров. Впоследствии знамя Гэсэра пронесли по всем городам и весям, где живут буряты. О самой личности Буртэ известно мало. П. Петров знал свою родословную в четырех столетиях и был совершенно уверен в реальности личности Буртэ-убугуна. Он указывал на его родство с хангинами по женской линии. С. П. Балдаев, в свою очередь, ссылался на известного бурятского писателя, знатока бурятской истории Хоца Намсараева, который утверждал, что в летописях Буртэ упоминается под другим именем [1, ф. 36, оп. 1, д. 355, л. 3]. С доверием к родословным хангинов относился и известный историк Г.Н. Румянцев, который пытался на их основе определить примерный срок исхода хангинов из Монголии в Приангарье, утверждая, что это случилось гораздо раньше, чем разразилась война Галдан Бошокту-хана с халхаскими феодалами [Там же, ф. 17, оп. 1, д. 204, л. 1]. Обретение хангинами онгона Буртэ и их прибытие на Ангару совпадали по времени. Исходя из этого, мы имеем воз-

Вестник БНЦ СО РАН

можность уточнить датировку событий. Основанием послужит сравнение родословной П. Петрова с другими источниками. Из «Истории западных бурятмонголов» А. П. Окладникова мы узнаем, что действующим лицом «братской шатости», которая вылилась, по словам автора, в Братское восстание 1696 г., был внук предводителя хангинов Хортона Турчитка (Турша) Шаманов. В числе других он ставил свои знамена (подписи) в челобитных с жалобами на бесчинства письменного головы Братского острога Христофора Кафтырева [9, c. 157]. Отталкиваясь от примерного возраста Турчитки Шаманова, можно вычислить возраст его деда Хортона, который на своей спине носил обессилевшего Буртэ-убугуна во время побега хангинов из Монголии в Приангарье. Престарелый Буртэ по всем признакам был значительно старше Хортона, а следовательно, годы его жизни приходились на вторую половину ХVI в. и на первую половину XVII в. Одна из легенд указывает на происхождение Буртэ: «Буртэ был предком бурят хангинова рода. Он происходил из рода архад, который живет в Халхе, по среднему течению реки Керулен. Отца Буртэ звали Ашан, мать – Санхаалжин. Буртэ был родственником сына Хэри Бугсэ Мэргэна, известного по большей части по прозвищу Ажарай Бухэ… Буртэ был хорошим стрелком и знаменитым борцом. При кочевке он руководил своим родом и привел его в Прибайкалье…» [1, ф. 36, оп. 1, д. 849, л. 1]. Б. С. Дугаров считает, что архаты (архад) являются одним из древних родов домонгольской истории центральноазиатских народов: «Название данного рода перекликается с этнонимом арухай, входившим в состав племенного союза татар и упоминающимся в монгольских летописях “Сокровенное сказание” и “Алтан тобчи”… Архаты, судя по всему, славились своими шаманами. Об этом свидетельствует выражение, бытовав-

Этнография. История

шее у бурят: “Архадай арбан мураа хара бөөшуул – архатские десять могучих черных шаманов”. Родоначальник северных островных хангинов Сагаан Хортон-баабай заботливо оберегал Буртэ в дороге. Он и его отец Гулгээдэ были также зятьями (хургэн) рода архад. Буртэ по линии своей матери был ему дядей. Природу этой заботливости отметил Б. С. Дугаров: «Все дело в очень уважительных отношениях монголов и бурят к родне по материнской, женской линии. Отношение к дяде (нагаса) по матери отражено в бурятской поговорке: «Наран для хурса болоорээш,/ Нагаса для сэсэн болоорээш – Будьте яркими, подобно солнцу,/ Будьте умными, подобно дяде-нагасе», а также в монгольской пословице: «Хуний уг нагац, модны уг ундэс» (Начало человека – дядя по матери, а начало дерева – корень) [5, с. 40–49]. Указания на генеалогию хангинов мы находим и в записях М. Н. Хангалова: «У балаганских бурят хангинского рода есть собственный онгон, который у других бурят не встречается, этого называют Борто; его будто бы привез с собой на спине из Монголии родоначальник хангинцев, большой шаман Хортон, привязав его на конце своей косы… Зураги дэли зурулжи/ Модон ульгэри дэли/ Эскулжи гаширhан/ Арда ургэлжи гаширhан/ Борто обогон,/ Эсэгэ тана Шолон/ Эхэ тана Хотохо/ Эхэн тана утха/ Баруни хата/ Хэрбэhи гурбан бошулхэ – Как нарисованный рисунок/ Как модель из дерева/ …/ На спине привлеченный/ Старик Борто!/ Отец ваш Шолон,/ Мать ваша Хотохо./ Происхождение вашей матери/ В западных хатах/ Три шамана Хэрбитовы» [14, с. 389, 390]. Родовые легенды хангинов бытовали во всей западной Бурятии, и не всегда рассказчики имели прямое отношение к этому роду, к островной хангинской среде, в которой эти легенды живо и беспрерывно бытовали столетиями. Записи М. Н. Хангалова были произведены на

36

Вестник БНЦ СО РАН

полвека раньше, чем записи С. П. Балдаева, и очевидно, что источники у них разные. Сравнивая, мы видим несоответствие в определении имен отца и матери Буртэ. О происхождении матери Буртэ по имени Хотохо М. Н. Хангалов записал на аларском говоре: «…Хэрэбииhии гурбан боошулhээ». Правильнее это будет перевести «…от трех кереитских шаманов», а он, следуя логике и стилистике шаманского призывания, перевел как «…три шамана хэрбитовы». Возможно, Шолон и Хотохо являются предками хангинов в более глубоких поколениях, давшими ответвления от основного рода. И в этой молитве они присутствуют на тех же основаниях, что и кереитские шаманы. Происхождение и история многих племен Центральной Азии еще недостаточно изучены. Во тьме веков не только история отдельных личностей, но и самой кости хангинов, которые, как и другие монгольские племена и роды, особенно активно перемещались в период средневековья. Фольклорные источники, исторические факты и свидетельства иногда противоречат друг другу, но все же дают возможность приблизительных оценок в определении места и времени, в которое жил Буртэ-убугун и хангины. Если следовать линии тесного родства с архатами (архад), то получается, что хангины в какое-то время жили неподалеку от них, т. е. в среднем течении р. Керулен. В архивах Улан-Удэ и Иркутска можно найти много хангинских родовых легенд с указанием на р. Керулен, как на территорию их предков. Кереитские корни матери Буртэ также относят нас к Керулену, где в средние века историки находят кереитов. В самой глубине родословной П. Петрова можно обнаружить предка с именем Сагаан Хэрээ. Он был предком Гулгэ, отца Хортона и всего потомства последнего – северных островных хангинов Приангарья. На монгольском языке слово хэрээ означает ворона, тотемного предка многих племен в Центральной Азии, включая хори (хоро).

Этнография. История

37

Между тем хангины, так же как и хоринцы, ведут свое «небесное, лебединое» происхождение от Хоредоя и дочери Хормусты. Жители Хадахана произносят имя Хормусты как Хан-Хюрмас (Тюрмас)-тэнгэри. Хангины своих предков называют Хоредой-баабай и Хоншубуун ииби. Затем следует Гулгэдэйбаабай и его жена Буладай ииби из рода архад. Их сын Хортон был также женат на архадке по имени Хурабша. Имя последней хорошо сохранилось в памяти хангинов. Можно предположить, что она была среди первопоселенцев на берегах Ангары [I]. В раннем средневековье хангинов можно увидеть в составе хоритуматских родов Баргуджин-Токума [7, c. 173, 174]. Рашид ад-Дин отмечал, что в Баргуджин-Токуме очень много шаманов и там часто случаются грозы и «падают молнии». А лесные урянкаты, включая близких им кори, бургут и тумат, не боятся этого, а, напротив, поносят и небо, и тучи, и молнии в надежде скорее прекратить бедствие. Заметим, что хангины, в отличие от коренных монголов, также не боятся грома и молнии. Житель Хадахана шаман Л. И. Николаев рассказывает, что его отец, кузнец Илья, всех своих детей выгонял из дома во время грозы и заставлял их бегать под разрядами молний, приговаривая, что хангинов они не коснутся. Дети помнят, как их отец молитвой сопровождал пролетающие над островом стаи лебедей. Он снимал шапку, махал им вслед и приговаривал: «…Та мэндэ – бидэ мэндэ!/ Хурэхэ газарта хурыдта! Олон-утхэн боложэ тэхэриидта! (Ваше благополучие – наше благополучие!/ Долетайте до места!/ Возвращайтесь, умножившись!). Молва выделяла Буртэ-убугуна уже с молодых лет, когда он был знаменитым борцом и славился как стрелок из лука (мэргэн). Но таких молодых людей было немало среди монголов во все времена. Можно предположить, что Буртэ был известен в Монголии как ярый последователь древних шаманских тра-

Вестник БНЦ СО РАН

диций, представляя ту часть общества, которая не хотела менять свои тэнгэри на буддийские святыни. При этом Буртэ не был шаманом в современном понимании. Указания родовых легенд на его богатырскую силу и воинские качества, на его родство с Бугсэ-мэргэном, возведенным у западных бурят в ранг божества Ажарай-бухэ, дают нам представление о средневековых монгольских родоначальниках как неких универсальных лидерах. Хан-Буртэ, очевидно, принадлежал к когорте монгольских героев (баторов-шаманов), которые в едином лице воплощали родоплеменную, политическую и религиозную власть в среде монгольских кочевников XVI–XVII вв. Будучи уже престарелым человеком, он возглавил поход, а по существу побег семейно-родовой группы ордосских хангинов из-под власти маньчжуров, от притеснений со стороны лам в северные земли, которые они называли Хойто Монгол, Хойто буумал. С. А. Токарев так определяет иерархию в религиозной системе бурят: «наверху – тэнгрии, ниже – цари (ханы), по большей части души героев, знаменитых шаманов, еще ниже – заяны и эжины… на самом низу – анахаи ада» [13, с. 122, 123]. В силу своего статусного имени Хан-Буртэ занимает в указанной иерархии место в ряду бурятских божеств выше заянов и эжинов и ниже тэнгриев. Исследователь Б. С. Дугаров в работе о родословной П. Петрова пишет о Буртэ: «Эта хангинская святыня и другие культовые фигуры из рода хангин органично вписались в шаманский мир Прибайкалья, при этом занимая подобающее им место в мифологическом пантеоне бурят… Причина заключается, вероятно, в древних этнокультурных связях между племенами монголоязычного мира, основанных на общности шаманского верования» [5, с. 40–49]. Артефакты, подобные онгону Буртэ-убугуна, и сама история его создания являются уникальными этнографическими событиями,

Этнография. История

позволяющими в концентрированной форме воспринимать дух времени. Представление о неиссякаемости витальной энергии человека, ее автономного существования за пределами земной жизни, ее охранительных и созидательных воз-

38

Вестник БНЦ СО РАН

можностях наши предки пронесли через тысячелетия. Вера в духовную энергию добрых гениев питалась бесконечным оптимизмом, надеждой на лучшее будущее потомков.

Список информантов I. Николаев Леонид Ильич, 79 лет, с. Хадахан Нукутского р-на Иркутской области, ноябрь 2012 г. II. Николаева Евдокия Шулуновна, 85 лет, с. Хадахан Нукутского р-на Иркутской области, ноябрь 2012 г. Источники и литература 1. Центр восточных рукописей и ксилографов Института монголоведения, буддологии и тибетологии Сибирского отделения Российской академии наук (ЦВРК ИМБТ СО РАН). 2. Балдаев С. П. Родословные предания и легенды бурят. Ч. 1: Булагаты и эхириты. – Улан-Удэ, 1970. 3. Баторов П. П. Буртэ-убугун // Сказания бурят, записанные разными собирателями // Записки ВСОРГО по этнографии. Т. 1. Вып. 2. – Иркутск: Тип. К. И. Витковской, 1890. 4. Дмитриев С. В. Тема отрубленной головы и политическая культура народов Центральной Азии (общеазиатский контекст) // Стратум: структуры и катастрофы: сб. символической индоевропейской истории. – СПб.: Нестор, 1997. – C. 212–219. 5. Дугаров Б. С. Сказитель П. Петров и «Хангинское песнопение» // Монгол аман зохиол, зан уйлийн судалгаа. – Улаанбаатар, 2007. – С. 40–49. 6. Низверженные хранители // Восточно-Сибирская правда (Иркутск). – 1935. – 10 сентября. 7. Николаев Я. В. Легенды и предания улуса Хадахан // Проблемы центрально-азиатского фольклора: вербальный текст и этнокультурные традиции. – Улан-Удэ; Иркутск, 2013. – C. 169–177. 8. Николаев Я. В. Первый колхозный музей // Проблемы сохранения, изучения и использования культурного наследия в современном музее: сб. ст. – Улан-Удэ, 2013. – 260 с. 9. Окладников А. П. Очерки из истории западных бурят-монголов (XVII–XVIII). – Л., 1937. – 427 с. 10. Потанин Г. Н. Тема об усеченной голове в Орде // Этнографическое обозрение. – 1893. – № 1. – C. 89–121. 11. Сокровенное сказание монголов / пер. С. А. Козина. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1990. – 318 c. 12. Труды Восточного отделения Императорского археологического общества. Т. 5. – СПб., 1858. 13. Токарев С. А. Религия бурят // Религиозные верования народов СССР. Т. I. – M.; Л.: Безбожник, 1931. – С. 122–123. 14. Хангалов М. Н. Собрание сочинений. В 3 т. Т. 1 / под ред. Г. Н. Румянцева. – Улан-Удэ, 2004. – 508 с. 15. Черемисов К. М. Бурятско-русский словарь. – М., 1973. – 746 c.

Этнография. История

39

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 615.89 (517)

М. М. Содномпилова, Б. З. Нанзатов НАРОДНАЯ ГИНЕКОЛОГИЯ МОНГОЛЬСКИХ НАРОДОВ: ПЕРИНАТАЛЬНЫЙ ПЕРИОД, РОДЫ И ЛЕЧЕНИЕ БЕСПЛОДИЯ Рождение детей – один из самых важных этапов в жизни женщины, с которым осуществляется очередной этап социализации женщины в обществе, как в роду мужа, так и в роду ее родителей, однако в силу ряда объективных причин женская сфера является одной из слабоизученных тем в этнографии монгольских народов. В данной статье предпринята попытка аккумулировать известный материал, связанный с перинатальным периодом и родами в среде монгольских народов, определить рациональные и практические приемы, способствующие сохранению беременности, оказываемые при родовспоможении и лечении бесплодия. Ключевые слова: традиционное мировоззрение, обряды женской сферы, запреты, родильные обряды, практические методы родовспоможения.

M. M. Sodnompilova, B. Z. Nanzatov FOLK GYNECOLOGY OF THE MONGOLIAN PEOPLES: PERINATAL PERIOD, CHILDBIRTH AND TREATMENT OF INFERTILITY Childbirth is one of the most important periods in the life of a woman, which signifies another stage in her socialization both in the clan of her husband and in her parents’ clan. However, due to a number of objective reasons the female sphere is an understudied theme in the ethnography of the Mongolian people’s. This article attempts to accumulate the known material on perinatal period and childbirth in the Mongolian peoples and to determine rational and practical measures to protect pregnancy, methods of obstetrics and treatment of infertility. Key words: traditional worldview, rituals of the female sphere, prohibitions, childbirth rituals, practical obstetrics methods.

П

родолжение рода – главный смысл жизни носителя традиционной культуры. Период жизни женщины, связанный с рождением ребенка, проблема бездетности и способы ее преодоления неизбежно рассматривались учеными, исследовавшими обряды жизненного цикла монгольских народов. Однако сведений, касающихся перинатального периода, т. е. беременности, в среде монгольских народов не очень много. За исключением фрагментарных

сообщений о комплексе запретов, которые должна была соблюдать беременная женщина, мало что известно об образе жизни женщины в этот период, отношении к ней окружающих, соблюдении ею каких-либо практических правил и предписаний, направленных на сохранение жизни и здоровья как самой женщины, так и еще не рожденного ребенка. Отсутствие таких материалов является ключевой проблемой этнографии разных народов Российской империи и сопредель-

СОДНОМПИЛОВА Марина Михайловна – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник отдела истории, этнологии и социологии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: sodnompilova@yandex.ru. НАНЗАТОВ Баир Зориктоевич – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник отдела истории, этнологии и социологии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: nanzatov@ yandex.ru.

Этнография. История

ных стран (в данном случае Монголии). Родильная и детская обрядность, как правило, не входила в сферу интересов мужчин-исследователей XVIII–XX вв., с одной стороны; с другой стороны, эта сугубо женская сфера, полная предрассудков и страхов, была чрезвычайно закрытой [35, с. 54] и ее редко обсуждали даже с исследователями-женщинами, которые активно приступили к сбору материалов по родильной и детской обрядности монгольских народов лишь с середины ХХ в. Об отсутствии подробных исследований, в частности, женской сферы у бурят писала К. Д. Басаева. Неспособность женщины к вынашиванию и рождению потомства была большой бедой семьи. В представлениях западных бурят-шаманистов бездетность могла стать следствием нарушения многочисленных табу, которые должна была соблюдать женщина. Виновным мог быть и мужчина, поскольку никто не застрахован от случайных нарушений разных запретов. Во всяком случае, «суд старух», призванный исправить проблему бездетности, символически наказывал именно главу семьи [I]. В представлениях калмыков, сложившихся в русле буддийского вероучения, неполноценность статуса человека, невозможность выполнения им социальной роли связывалась с кармическими последствиями. При этом вина за бездетность как следствие сакральной нечистоты и грехов прошлых жизней полностью ложилась на женщину, а неспособность мужчин воспроизводить потомство подчас и не рассматривалась [36, с. 35]. В понимании носителей традиционного мировоззрения имели место и рациональные моменты относительно способности девушки к рождению детей. Старики, собирающиеся женить сына, обращали особое внимание на тело сложение девушки. Оценивая девушку, говорили: «Просторна телом, много народит детей» либо «Уж слишком узка в тазу, не будет рожать» [19, с. 53]. Роди-

40

Вестник БНЦ СО РАН

тели жениха созывали родственников и обсуждали здоровье невесты, разбирая ее генеалогию, выясняя, не было ли в ее роду хронических больных, бездетных, калек. Существуют также многочисленные свидетельства, что при выборе невесты в пользу определенной кандидатуры говорило наличие у последней рожденного до брака ребенка как подтверждение ее способности рожать детей. Ц. Жамцарано пишет, что предбайкальские буряты «родивших девушек берут нарасхват, ради ребенка» и что девушки часто рожают до брака, но это не считается позором [18, с. 51]. Традиционное сознание полагало, что для появления новой жизни соединения людей в браке недостаточно. Брак физиологический малозначим, в этом процессе требуется участие неких сверхъестественных сил, к которым обращались с просьбами, молитвами, подношениями, в их адрес совершались жертвоприношения. С просьбой о даровании потомства можно обращаться к сверхъестественным существам разного ранга: это могут быть и покровители родной местности, и предки, и высшие божества, а также солнце и луна, огонь домашнего очага. Предбайкальские буряты просили детей даже у божества-покровителя змей Могой-хана. Обряды этому божеству проводились шаманом Г. А. Алтаевым в с. Байтог Эхирит-Булагатского района Иркутской области в начале 2000-х гг. Очевидно, змеи, как существа, связывавшиеся в традиционных представлениях с землей, ее плодоносящей силой, могли стимулировать плодовитость женщины. Древние представления о земле-матери долгое время сохранялись у предбайкальских бурят, проводивших обряд почитания земли еще в начале ХХ в. [11, с. 27]. Наиболее популярным в Иркутской области является моление шаманке Аляатоодэй, которая не только дарует детей бездетным парам, но и оберегает жизнь и здоровье беременных женщин и их еще не родившихся детей. Многие женщины

Этнография. История

41

перед родами стараются совершить умилостивительный обряд Аляа-тоодэй. На территории этнической Бурятии и Монголии известно множество святых мест, где традиционно люди молятся о ниспослании им детей. Самые знаменитые из них – пещера hумэ-шулуун на о-ве Ольхон, в которой, согласно верованиям бурят, проживает грозное божество острова Хан-Хото-баабай; пещера ДаянДээрх на севере Монголии. В окрестностях г. Улан-Батора большой популярностью пользуется каменная фигура, называемая Эйч-хад. К этому камню обращаются с просьбами о финансовом благополучии и даровании потомства. В число уже известных мест сегодня включаются новые, например недавно открытое в Баргузинском районе Бурятии изображение Янжимы. К ней обращаются бездетные пары, принося на место поклонения разные детские вещи – одежду, игрушки. Желающие стать родителями могут взять себе любой из этих предметов в качестве талисмана, который поможет осуществлению мечты. Бездетные пары, желающие иметь детей, помимо совершения множества обрядов и магических действий обращались к знахарям и ламам, которые прописывали супругам специальное лечение. В рамках буддийских религиозных и лечебных приемов практиковались массаж, согревающие компрессы, приготовление различных настоев, отваров по рецептам тибетской медицины, налагались кратковременные запреты на совершение определенных действий и употребление в пищу некоторых продуктов. Рациональные методы лечения бесплодия обязательно дополнялись чтением молитв, проведением очистительных обрядов снятия сглаза и порчи. Очистительные молитвы должны были усилить принимаемые супругами внутрь шарики сай, скрученные из бумаги, исписанные молитвами. Среди причин бесплодия ламы усматривали препятствия – харш: цусна – по крови, буурин – неправильное

Вестник БНЦ СО РАН

месторасположение жилища супругов, жил-насн – по годам, возрасту; авдрин – по достатку, хажуhин/хəврhин – идущие извне. В современной родильной обрядности буддийские священнослужители отсутствие детей зачастую объясняют несоответствием супругов по крови [13, с. 35, 36]. Зачатие и период беременности. В мировоззрении монгольских народов зарождение жизни понималось как следствие слияния отцовского семени, материнской крови и нематериального компонента – души. Атлас тибетской медицины, разносторонне трактующий тему человека, объясняет процесс зарождения новой жизни как слияние/ схватывание трех важнейших элементов – материнской крови, отцовской спермы и души умершего, находящейся в «загурди» (промежуточной сфере между концом прежней жизни и началом новой) [Там же, с. 58]. Сходным образом понималось зарождение жизни и в мировоззрении монгольских народов добуддийского периода: зарождение новой жизни происходит посредством физиологического акта с обязательным внедрением души, которую посылали разные представители неземного мира. Допускалось и сверхъестественное зачатие, если речь шла о рождении неординарных людей – великих богатырей, родоначальников племен, известных шаманов. В этом случае беременность наступала от проглоченной градинки, сияния света, который проникал в чрево женщины, удара хвоста рыбы (налима, тайменя) и т. д. Однако даже если сверхъестественное зачатие имело место, рождение ребенка у простой земной женщины не могло состояться без физиологического акта между мужчиной и женщиной. В предании, которое приводит Ц. Жамцарано, девушка, забеременевшая от божества, не могла родить ребенка. Ей на помощь пришел табунщик, который пас лошадей неподалеку и услышал ее стоны. «Божественный мальчик родился, ибо ждал,

Этнография. История

чтобы был исполнен человеческий обычай» [18, с. 74]. Душа, по отношению к которой в данном случае уместно использование термина сульдэ, входила в женщину извне: в монгольских языках сохранилось выражение «сульдэ шингэхэ», где слово шингэхэ означает «впитываться» [11, с. 49]. Как правило, женщина должна была съесть или выпить что-либо: священная пещера даровала сульдэ в виде камешка, кусочка породы, который женщина должна была съесть; когда за душой младенца обращались с молитвами к дереву, ожидали, что с него упадет, например червячок, либо листик, или хвоинка; пили воду священных источников и обтирали водой тело. В мифах женщина съедала градинку либо ощущала, что в ее чрево проникает волшебный свет, сияние, как это было с Алан-Гоа. В монгольской культуре «жизненное начало» дарит солнце и с этого момента якобы начинается зачатие, жизнь [Там же, с. 42]. Согласно вероучению буддизма, душа будущего младенца попадала в рот женщине с дыханием мужчины – «владетеля спермы», «субстанции спермы» [13, с. 58]. В буддийских религиозных практиках в целях обеспечения благодати рождения детей совершался ритуал, посвященный Падма-Самбхаве, в котором также подразумевалось проглатывание необходимого для наступления беременности предмета: из чистой бумаги вырезали изображение ребенка и давали проглотить его родителям. Для ритуала готовились также специальные жертвы, многие из которых символизировали плодородие – зерна, волосы многодетного человека, земля плодородной местности [27, с. 38, 39]. О том, что у женщины может в ближайшем будущем родиться ребенок, судили, ориентируясь на целый комплекс примет и знаков. Наибольшую уверенность вселяли в женщину особые сны, в которых происходила передача, наделение женщины или ее мужа предметами, одеждой, животными. М. В. Хан-

42

Вестник БНЦ СО РАН

дагурова приводит в пример несколько сюжетов сновидений, в которых женщина получает в дар от уже умерших родственников скот, лошадь или корову, предметы, которые в традиционной культуре выступают символами женщины или мужчины, маркируя сферы производственной деятельности, – нож, топор, кнут, игла, наперсток, ткань, кольцо и др. При этом информатор по местности, где происходил контакт с умершим, определяла территорию (солой, убгэдууд), которая давала ей ребенка [34, с. 155]. Дары представителей иного мира в сновидениях иногда утрачивались, не задерживались, что, по мнению носителей традиционного мировоззрения, означало недолгую жизнь ребенка. В случае ранней смерти ребенка говорили, что ребенок «торголдоугэй», т. е. «не зацепился» или «не укрепился», «барилдаугэй» – «не поймался» [Там же]. Было множество других положительных или негативных знаков, сопутствующих разным магическим приемам, обрядам. Так, во время обрядовых игр, в которых главным исполнителем разных ролей выступал шаман, наблюдали за тем, кому будет оказано большее внимание божества или духа, которые вселялись в шамана. «У идинских бурят шаман, призвав медвежьего онгона, бил девушек тростью по щеке. Кого сильно ударили, у тех могли появиться дети» [28, с. 154]. Важным сакральным действием в культуре бурят был обряд захоронения последа, в котором также искали знаки божественной милости к женщинам. Таким знаком, например, было падение щепок от сгоревшей урасы, под которой захоранивался послед [4], в сторону одной из женщин, что сулило ей скорое рождение ребенка. Особое внимание в монгольской культуре уделяли поведению и действиям маленьких детей, не достигших 3 лет, с которыми связывался большой корпус примет. Все они также были подробно рассмотрены исследователями [Там же].

Этнография. История

43

Беременность определялась по отсутствию у женщины регул, о чем она сразу же сообщала мужу. С этого времени, как правило, близость между супругами прекращалась. Верными признаками зачатия ребенка считались тошнота, сильное желание есть определенную пищу – сладкое, соленое. В монгольской культуре повсеместно было принято скрывать беременность, пока возможно. Только во второй половине это становилось известно всем окружающим [4, с. 69]. Положение беременной обозначалось разными терминами, чаще всего использовалась иносказательная речь, призванная оградить женщину от внимания общества, особенно в первые месяцы после зачатия. В монгольских языках существовал обширный перечень таких обозначений, смысл которых содержит понятия «тяжесть» – хөл хγндтэй боллоо (букв. «тяжелая на ноги»), «два тела» – бие давхр, «прибыль» – олзта, шилдэгтэй боллоо [36, с. 38; 37, т. 59]. Повсеместно употреблялся термин гэдэстэй («с животом»), который, очевидно, имел отношение к поздним срокам беременности. В бурятском языке помимо уже известных обозначений Ц. Жамцарано зафиксировано сочетание hаатай болоо (от слова hаад – «препятствие, преграда, остановка») [18, с. 74]. У калмыков термин саата, аналогичный бурятскому hаатай, встречается в основном в фольклоре [II]. Известие о предстоящем появлении ребенка радостно воспринималось и мужем и всеми родственниками, однако несмотря на это женщина не освобождалась от тяжелых домашних работ до самых родов. Лишь жены богатых бурят избегали этой участи [4, с. 69]. Все же перечень правил, которые должна была соблюдать беременная женщина у монголов, показывает, что женщина в положении не должна была надрываться на тяжелой работе, долго находиться на улице в холодную ненастную погоду, стирать вещи в холодной воде, чтобы не

Вестник БНЦ СО РАН

простудиться. В целом же физические нагрузки рассматривались как полезные для женщины и ее будущего ребенка. В неспокойном прошлом монгольских народов, когда регулярные военные действия разных масштабов были обыденностью кочевой жизни, монгольские женщины, будучи беременными, вынуждены были принимать участие в военных действиях, убегать от врагов и даже рожали на поле боя. Один из примеров, повествующий о рождении пятого и шестого сыновей Даян-хана, приводится в «Алтан Тобчи». Их мать Сайн-хатун на девятом месяце беременности, спасаясь от внезапного нападения ойратов, упала с лошади. Подняться на коня ей помогли главы монгольских племен, и вскоре она благополучно родила близнецов Очирболода и Ачуболода [8, с. 190]. Внимание привлекают рекомендации, направленные на достижение душевного равновесия беременной женщины. Она должна стараться быть безмятежной, сохранять спокойствие, не злиться. Ей рекомендовалось созерцать приятные образы: карпа, павлина, яшму, ястреба, жемчуг, перламутр. Карп в китайской культуре считается долгожителем, существом, способным превратиться в дракона. Интерес к нему способствует рождению младенца, наделенного особыми умственными способностями. Павлин является самой красивой птицей во Вселенной. Его созерцание способствует формированию светлой, чистой души у младенца. Драгоценности, такие как яшма, жемчуг и перламутр, было полезно не только созерцать, но и прикасаться к ним руками, перебирать, ощущая форму, – ребенок в этом случае будет наделен прекрасной внешностью. Ожидая сына – мужественного, здорового богатыря, наблюдали за полетом ястреба [37, т. 59]. Запреты, соблюдаемые беременными женщинами. С периодом беременности связывается обширный комплекс предписаний и запретов, которые долж-

Этнография. История

на была соблюдать женщина. Строгое им следование, по мнению носителей традиционной культуры, обеспечивало рождение здорового, полноценного ребенка и благополучие женщины. Любое нарушение правил и запретов могло привести к неблагоприятному исходу родов. Большинство таких запретов носили иррацио нальный характер и были обусловлены, по мнению исследователей, во-первых, чужеродностью невестки по отношению к родственной группе мужа, во-вторых, ее сакральной «нечистотой», причиной которой было ее временное положение, что, в свою очередь, означало близость беременной к миру природы, в-третьих, – опасением за жизнь будущего ребенка и самой матери. Так, с первым комплексом представлений, связаны, на наш взгляд, запреты, бытовавшие у агинских бурят: женщине во время беременности строго запрещалось совершать обряд поклонения родителям и старшим родственникам мужа, моление очагу и божествам [14, с. 57]. Более строгие ограничения такого же рода обнаруживаются у народов Сибири и Дальнего Востока: у камчатских эвенов беременная не должна была навещать больных (последние сильнее заболеют), ее муж не должен без спроса входить в чужой чум [15, с. 76]. Чужеродность беременной женщины-невестки (и соответственно скверна/угроза, которая от нее исходила) представляла опасность не только для рода ее мужа, но и всей родовой территории. Во всяком случае, такие идеи просматриваются в отношении роженицы в течение 3 дней после родов. Аналогичные взгляды на природу беременной и уже родившей женщины отмечены у многих народов. У камчатских эвенов беременная женщина не должна была пересекать рыбные речушки [Там же], очевидно чтобы рыба не перевелась. В Германии «еще недавно держались убеждения, что если родильница до истечения шести недель выйдет в поле или сад, там прекращается рост плодов…» [5, с. 50].

44

Вестник БНЦ СО РАН

Представления об угрозе жизни еще не родившегося ребенка отражают запреты перешагивать через конскую узду, заниматься вязанием, плетением во избежание опасной ситуации, когда ребенок может запутаться в пуповине и погибнуть. Те же идеи транслируют запреты перешагивать через палку, веревку и другие лежащие поперек дороги предметы [14, с. 59], так как любой предмет, перегораживающий дорогу, понимался как преграда на пути, и в данном случае толковался как преграда на пути ребенка, которому предстоит родиться. Согласуется с этими представлениями обычай бурят убирать с дороги палки или попавшие в колею камни. Такие действия избавляли человека от трех грехов – «гурбын нугыл тайлаха». Игнорировать такие правила опасались – верили, что после смерти оставленные когда-то на дороге палки и камни будут мешать передвижению в загробный мир [6]. Ряд запретов налагался на действия, связанные с домашними животными. У всех монгольских народов беременной женщине строго запрещалось находиться на месте убоя животных. У калмыков помимо этого появляются запреты, заимствованные, вероятно, из русской культуры. Так, беременной женщине запрещалось плохо обращаться со скотом – бить, ругать животных. Грубое обращение с животными могло вызвать появление на теле и лице ребенка волосяного покрова, напоминающего собачью или кошачью шерсть, большого родимого пятна на лице, позднюю речь [36, с. 41]. Такие последствия грубых контактов с животными были широко распространены в представлениях русских: болезнь «щетинка», при которой у новорожденного на спинке вырастает жесткий волосяной покров, является следствием плохого обращения беременной женщины с домашними животными [23, с. 94]. Опасность для неродившегося ребенка представлял лунный свет. Тувинцы полагали, что свет полной луны, освещающий юрту сверху, как солнце в

Этнография. История

45

летний день, может навредить ребенку, вызвав уродства, недоразвитость плода. А. П. Потапов в частности, пишет, что ребенок мог родиться косым [29, с. 290]. Поэтому беременной женщине запрещалось спать в зоне лунного света. Согласно верованиям бурят, свет луны мог навредить любому человеку и особенно детям. Вообще, в древних верованиях монгольских народов обнаруживаются следы особой связи ночного и дневного светил с детьми. И солнце и луна являются подательницами душ детей. К ним обращались в случае бездетности или болезни детей. В тексте призывания благодати на рождение детей из сутры «Сокровенные капли» есть такие строки, указывающие на функции светил, причем не только солнца и луны, но и звезд, как подателей душ детей: «…Призываю добродетель сына, пришедшего, слетев с лучей солнца-луны, находящихся на высоком синем небе. Хуруй, хуруй. Призываю добродетель всех многочисленных мальчиков миллиона звезд, находящихся на высоком синем небе. Хуруй, хуруй…» [27, с. 40]. Однако они же могли насылать болезни на маленьких детей. Более того, имело место поверье, что месяц или солнце «забирали» ребенка (ребенок умирал), если с ним плохо обращались родители [11, с. 14–17]. У бурят женщина в положении, согласно данным А. Г. Гомбожапова, не должна ездить на неоседланной лошади [14, с. 57]. Полагаем, что такой запрет был одной из мер безопасности, принимаемых по отношению к самой женщине в ее особом положении, хотя в седле беременная женщина могла ездить до тех пор, пока это было возможно. Совсем другой смысл заложен в запретах, связанных с другим домашним животным – верблюдом. На северной периферии монгольского мира, у разных этнических групп монголов и тюрков Южной Сибири сформировался комплекс воззрений,

Вестник БНЦ СО РАН

связывающих беременную женщину и верблюда. У монголов беременной женщине запрещалось ездить на верблюде – опасались рождения ребенка с раздвоенной губой. Также женщине запрещалось перешагивать через веревку, сделанную из шерсти верблюда [10, с. 244]. «У чооду в отношении верблюдов существовали некоторые запреты: например, беременным женщинам строго запрещалось садиться на верблюда. Предписывалось избегать с ним встречи даже на пастбище, смеяться или подшучивать над этим животным. Считалось, что нарушение этих запретов повлечет тяжелые роды, появление уродливого ребенка» [29, с. 330]. Аналогичные сведения были зафиксированы В. П. Дьяконовой у тувинцев. Ее сведения дополняют комплекс запретов, выявленный А. П. Потаповым: «Рождение уродцев тувинцы объясняли тем, что в чрево женщины вселился злой дух. Такое могло случиться, если беременная женщина… помочилась (т. е. совершила греховный поступок) в то время, когда навстречу шел верблюд или лама» [16, с. 71]. У бурят сохранились фрагментарные следы былого почитания верблюда [32, с. 34–45]. Полагаем, что образ верблюда, выполняющего функции покровителя, защитника проявляется в обязательном требовании агинских бурят прошивать белый войлочный мешочек для последа нитками из верблюжьей шерсти [14, с. 59], скорее всего из подшейного волоса верблюда. Известно, что при совершении обряда захоронения последа принимались особые меры, чтобы уберечь его от злых духов. Для этого в ямку с последом клали различные охранительные предметы: колючие ветки боярышника, камни, уголь. Как считает Г. О. Мэнэс, в прошлом у протомонгольских племен, таких как дунху и хунну, верблюд входил в число почитаемых животных. Обнаружено, что представители этих народов принимали особые меры в случае смерти новорожденных детей: «В семье, где подряд уми-

Этнография. История

рали младенцы, пуповину новорожденного перевязывали ниткой, сплетенной из собачьих усов или подшейной шерсти некастрированного верблюда-самца [25, с. 39]. Известно, что у населения Средней Азии шерсть верблюда, отгоняющая злых духов, использовалась как лечебное средство от бесплодия, входила в состав пяти рецептов лекарства от бесплодия. Почитание же верблюда предотвращало выкидыш, облегчало роды и обеспечивало рождение ребенка к сроку – с этой целью женщины обходили верблюда или проходили под его шеей; в городах делали изображения верблюда из веточек и прыгали через него [17, с. 126, 127]. Как полагает С. Х. Есбергенова, в основе почтительного отношения женщин народов Средней Азии к этому животному был, вероятно, страх перед верблюдом. Напомним в этой связи, что это чувство разделяли тувинцы-чооду, которые запрещали беременной женщине даже смотреть на верблюда. В представлениях ойратов образ верблюда также присутствует в группе запретов, репрезентирующих идею о трудных родах или долгой беременности. В частности, у ойратов беременная женщина не должна была есть верблюжатину, чтобы не носить ребенка 12 месяцев, как верблюдица. В среде закаменских бурят поверья о трудных родах связывались с таким животным, как кабарга. Буряты считали, что при рождении детенышей самка кабарги протискивается между стволами деревьев, чтобы разрешиться от бремени. Поэтому женщины, опасаясь трудных родов, не садились на коврик, сшитый из камусов кабарги [12, с. 72]. Множество разных запретов, мотивированных, как правило, религиозными воззрениями, социальными нормами, связаны со сферой питания. Пищевые запреты обосновывались опасением причинения вреда ребенку либо угрозой трудных и долгих родов. Полный перечень пищевых запретов, которые соблю-

46

Вестник БНЦ СО РАН

дались в среде калмыков, представлен Э. П. Бакаевой [3, с. 89–100], Т. И. Шараевой. Так, беременным женщинам запрещалось есть мясо увечных животных из-за опасения, что дефекты животного могут перейти на ребенка. Нельзя было есть определенные части туши овцы, так как эти куски мяса предназначались мужчинам. Актуальным было представление о возможности смены пола у неродившегося ребенка, если резко менялся характер питания женщины. То же самое могло произойти при употреблении в пищу мяса краденого скота или дикого кабана [36, с. 42, 43]. У многих монгольских народов налагался запрет на употребление беременной женщиной зайчатины. Такой запрет обнаруживается у халха-монголов [38], калмыков, при этом калмыки объясняли его возможностью рождения ребенка с заячьей губой. У калмыков имел место запрет на употребление мяса волка из-за опасения рождения ребенка с волчьей пастью, хотя в реальности мясо этого животного не употребляли в пищу. На наш взгляд, запреты такого рода, скорее всего, были обусловлены тотемическим характером этих животных в культуре монгольских народов. Аналогичные запреты соблюдались эвенками: опасаясь трудных родов, беременные женщины не ели мясо медведя, не пили медвежий бульон [23, с. 60], что, на наш взгляд, обусловлено предковостью медведя для большинства эвенкийских родов; не ели эвенкийские женщины и мясо старого оленя, чтобы роды не затянулись [9, с. 168]. Часть требований, касающихся поведения, действий, соотносились с мужчиной – мужем беременной женщины. Так, например, мужчине, у которого жена на сносях, при забое скота запрещалось вырезать матку с зачатком [24, с. 34]. Угроза выкидыша и потенциальных осложнений при родах. Помощь при невынашивании ребенка. Комплекс запретов, которые соблюдались беременными женщинами в среде монгольских наро-

Этнография. История

47

дов, позволяет сделать определенные выводы. Большинство запретов имели иррациональный характер и ориентировались на магическую защиту женщины и ее ребенка. Тем не менее люди имели представление об особенностях развития плода, о том, что могло угрожать ребенку, – его неправильное положение в матке, пуповина, в которой он мог запутаться. У кочевников-скотоводов такой опыт формировался во многом благодаря знаниям, выработанным в процессе ухода за домашними животными. Хорошие народные лекари умели помогать и людям, и животным. По мнению монгольских исследователей, у монголов с древних времен формировалась особая группа людей, владевших навыками родовспоможения. Ими в основном были женщины. Имеется множество свидетельств, что такие повитухи владели богатейшим опытом оказания помощи при родах. Ими оказывалась помощь уже при вынашивании ребенка. Опытная повитуха могла оказать помощь при угрозе выкидыша, применяя технику массажа, наложения фиксирующих повязок и т. п. Она же определяла сроки развития плода, время родов, принимала соответствующие меры при неправильном предлежании плаценты, выправляла неправильное положение плода, в случае необходимости не исключалось прямое внутриутробное вмешательство, отделение плаценты или плода вручную [2, с. 202]. Тяжелые условия кочевого быта, плохое питание, частые простудные заболевания негативно сказывались на физическом здоровье женщин, что делало, например, невынашивание вполне обычным делом. Этим, в частности, было обусловлено тщательное сокрытие беременности: если случался выкидыш на ранних сроках, семья избегала лишних пересудов. В народной медицине монгольских народов костоправы уделяли внимание профилактике выкидышей. С этой целью проводили лечение таких заболеваний,

Вестник БНЦ СО РАН

как опущение матки – «хγγхэн хэвтэш унаху»/«сав унаху», воспалительных заболеваний органов малого таза, причиной которых чаще всего считали «остужение снизу». Опущение и выпадение матки было следствием поднятия тяжестей, езды верхом на лошади, прыжков с высоты и других причин. Процесс вправления выпавшей матки костоправами описывается следующим образом: «При выпадении матки следовало тщательно обмыть выпавшую часть, затем женщину укладывали на жесткую поверхность лицом вверх, заставляли вытянуть ноги вверх, к ступням прикладывалась тонкая ровная, дощечка, затем обухом топора били с достаточной силой в середину доски, рассчитывая удары между ног, каждый удар совмещая с покашливанием пациентки. Матка постепенно сдвигалась вверх. Если она выступала, то после того как она перестанет выглядывать, с каждым ударом левой свободной рукой, ребром раскрытой ладони слегка постукивая от нижнего края вверх, массируя, продвигают матку вверх и тем самым возвращают ее на место. После широким, в 4 пальца, поясом туго подпоясывают чуть ниже занявшей свое настоящее положение матки. После процедуры «аргалаху» женщину, взяв за обе руки, осторожно поднимают» [1, с. 141]. Выкидыш мог случиться и при грубом обращении с беременной женщиной. В этом случае на стороне женщины стоял степной закон. Наказание для человека, осмелившегося ударить беременную женщину, которая вследствие этого теряла ребенка, было суровым: В статье 31 Великого закона 1640 г. говорится: «Если кто ударит беременную женщину и она выкинет ребенка, то сколько месяцев было ребенку, столько девятков взять [26, с. 173]. В народной медицине монгольских народов был выработан ряд мер, направленных на профилактику выкидышей. Как уже говорилось выше, важную

Этнография. История

помощь при невынашивании ребенка оказывали костоправы, которые посредством массажа выправляли положение плода, поднимали опустившуюся матку. Широко практиковалось использование специальных повязок, ремешков [III], которые, очевидно, выполняли функции современного бандажа. Калмыки при угрозе выкидыша перевязывали живот женщины платком или поясом, изготовленным из трех клочков шерсти, снятых с головы, лопатки и тазовой кости трехгодовалого валуха, и клока шерсти, состриженного с правой лопатки собаки [36, с. 39]. Налицо магическая функция этого предмета, о чем свидетельствует материал, из которого он изготавливался, однако пояс выполнял и практическую функцию – поддерживал живот женщины. При сохранении беременности такой пояс носили до самых родов, а затем выбрасывали. Женщинам, страдавшим частыми выкидышами или имевшим преждевременные роды, давали пить отвар, приготовленный из пленки последа овцы. Отвар рекомендовалось принимать трижды. Считалось, что он способствует закреплению плода в утробе [Там же]. Роды. Роды считались актом нечистым, поэтому при наступлении времени родов роженицу изолировали от других членов семьи, особенно от свекра и старших родственников мужа. Поскольку по традиции каждая молодая семья наделялась собственным жилищем, роды обыкновенно проходили в доме роженицы. У бедняков женщина могла рожать в каком-нибудь подсобном помещении, например в хлеву. Принимала роды повивальная бабка, обычно пожилая женщина с «целым потомством», т. е. сохранившая и вырастившая всех своих детей. На это событие также собирались молодые замужние женщины, не возбранялось присутствовать при родах и мужу женщины. На случай, если роды окажутся трудными, приглашали костоправов [19, с. 76]. Нередко

48

Вестник БНЦ СО РАН

хорошие повитухи сами были костоправами и оказывали необходимую помощь. Место, где должны проходить роды, покрывали слоем сухого измельченного коровьего помета – хии, который, по мнению бурят, обладал антисептическими свойствами. Калмыки насыпали на пол кибитки остывшую золу из очага. Зола, как и хии, обладала гигроскопичностью, длительное время сохраняла тепло [36, с. 48] и, кроме того, вероятно, обладала охранительными свойствами, поскольку выступала производным огня. Сверху на золу или хии нередко клали старую кошму, которая впитывала все родовые выделения. У бурят для роженицы ставили сундук, на который она могла опираться грудью, стоя на коленях. Сундук покрывали чем-нибудь мягким. Монголы ставили для роженицы корзину для сборки аргала. Также женщина могла опираться о кровать. Роженица принимала и другие позы для облегчения родов: сидя на корточках, на четвереньках, опираясь руками о землю. Как показывает существующий этнографический материал, описывающий роды и приемы родовспоможения у бурят, последние больше всего опасались, что роженица может простыть. Согласно представлениям бурят, в ее организме происходят значительные перемены – тело размягчается, становится «сырым» [IV] (про роженицу говорят нойтон биетей – «с сырым/мокрым телом») и, следовательно, восприимчивым к болезням, особенно к простуде. Опасаясь сквозняков, принимали определенные меры. Привлекает внимание тот факт, что с началом родов женщину одевали в теплую одежду: «Роженица, одетая в теплый дыгыл, унты и даже шапку, обливаясь потом, стоит на коленях, опершись руками о кровать…» – так описывает роды у агинских бурят Л. Линховоин [19, с. 76–78]. При этом одежда должна быть расстегнутой, с женщины также снимали все украшения, развязывали узлы на одежде, распускали волосы [V]. С нача-

Этнография. История

49

лом родовых схваток в очаге разжигали огонь и постоянно его поддерживали до рождения младенца. Хотя огонь был необходим, прежде всего, как средство, отгоняющее злых духов от роженицы и новорожденного, он также поддерживал тепло в юрте. Начало родов сопровождалось рядом ритуальных действий. У агинских бурят специально для роженицы держали специально «овцу для супа» [V], которую резали, когда начинались роды. Калмыки начинали варить чай в котле. Процесс приготовления чая назывался цə урдлах (букв. «соревноваться в быстроте с чаем»), считалось, чем быстрее он сварится, тем скорее закончатся роды [36, с. 52]. Сходный обычай обнаруживается у казахов, которые ставили варить в котле мясо при затянувшихся родах и приговаривали: «Кто родит быстрее: черная женщина или черный котел?». Таким образом, обычай бурят и калмыков отражает представления, присущие всему кочевому сообществу Центральной Азии, согласно которым процесс варки уподоблялся процессу творения, по завершении которого в одном случае рождается ребенок, в другом – доходит до готовности пища. Такое же осмысление получает и процесс древнего способа лечения «кладями», выработанного в кочевой среде. Время приготовления пищи, а именно варка мяса, было определяющим в процедуре лечения «сэвслэху», «хониор аргалаху» (обертывание в шкуру животного с наложением его внутренних органов). Мясо животного (овцы, лошади) начинают варить сразу же, как только начиналась процедура лечения. Ближе к готовности мяса больного поднимают, тепло одевают и сразу же подносят бульон и мясо. Пить бульон рекомендуется до обильного потооделения. Точно так же поступают и с роженицей. Сразу после родов роженице давали суп с мелко накрошенным мясом без всякой приправы. Очевидно, такой лечебный прием способствовал укреплению сил больного человека, в нашем случае

Вестник БНЦ СО РАН

роженицы, он помогал ей быстрее оправиться от родов. В течение трех дней роженица не покидала юрты, так же как и больной, прошедший лечение «хониор аргалаху». К магическим приемам родовспоможения относится обычай западных бурят использовать пояс, обладающий особенными свойствами. М. Н. Хангалов сделал подробное описание явления, записанное им у унгинских бурят, при котором пояс получал свою необычную силу: «…если кто увидит двух змей, скрутившихся как веревка и катающихся, и бросит на них свой пояс, и если змеи при этом раскрутятся и разойдутся в разные стороны, то этот пояс будет иметь благотворное влияние на родильниц. Если замедляются роды у родильницы и она страдает, то на нее бросают этот пояс и тогда она рожает очень скоро и без особых страданий. Такие пояса имеют разную силу. Если скрутившиеся змеи тотчас же раскручиваются и расходятся, как только брошен на них пояс, то пояс будет иметь сильное действие на родильниц; если же змеи медлят и расходятся спустя некоторое время, то пояс будет оказывать слабое действие на родильниц… По поверью бурят, скрутившиеся змеи сильно страдают и иногда пропадают; если от брошенного на них пояса они раскрутятся, то они сильно радуются; змеи имеют в себе чудотворную силу, которую и передают поясу» [33, с. 76, 77]. У бурят имело место убеждение, что роды могут затягиваться при отсутствии дома отца ребенка. Ребенок якобы не спешит родиться и ждет возвращения отца. В таком случае использовались как магическое средство штаны [VI] отца ребенка: «Если отец замедлится в пути, замедляются и роды и мать мучается; тогда бьют мать штанами, чтобы ребенок скорее родился» [Там же, с. 60]. При трудных родах обращались к способу, в котором применение находили деревья, обладающие статусом сакральных, или колья, изготовленные

Этнография. История

из этих деревьев. Метод был широко распространен на территории всей Центральной Азии и Сибири, фиксируясь в наиболее ярко выраженной форме на севере, в традиции многих сибирских народов (алтайцев, якутов) и народов Средней Азии на западной и южной периферии данного региона и обнаруживая параллели во многих культурах Евразии. У монгольских народов этот обычай, способствующий родовспоможению, проявляется опосредованно – через символы священного древа, в качестве которого выступают опорные столбы жилища. В войлочной юрте это бакан, а в деревянной – тээни (тэнги). У ольхонских и кудинских бурят во время родов к двум северным опорным столбам жилища прибивалась перекладина или натягивалась веревка [4, с. 70]. При трудных родах женщину заставляли ходить, держась за эту перекладину. Опорные столбы юрты в данном действии выступают импровизацией сакральных деревьев [31], которые должны помочь роженице, наделив ее силой природы. Авторы «Традиционного мировоззрения тюрков Южной Сибири» приводят несколько примеров, в которых во время родов устанавливаются для роженицы либо сами деревья, либо колья с развилками, к которым прибивается перекладина. Так, долганы во время родов женщины устанавливали снаружи чума две молодые с кресто образными поперечинами лиственницы – туру. Они символизировали мифические деревья, связанные с душой и жизнью человека. По воспоминаниям алтайцев, прежде женщинам приходилось рожать, ухватившись за шест или дерево. Установленное близ очага в аиле, оно носило название каин-эне (мать-береза). Сходная традиция существовала в прошлом и у якутов. Накануне родов из леса приносили два березовых кола с развилкой, втыкали их на левой половине юрты, обмазывали маслом и вешали на них перекладину, через которую перебрасывали коврик из конской шкуры. В таком импровизированном шалаше, пол которого был устлан травой, женщина

50

Вестник БНЦ СО РАН

рожала, держась за перекладину [21, с. 148]. Аналогичные сведения обнаруживаются в родильной обрядности узбеков и северных таджиков, где перед началом родов повитуха вбивала в землю кол из плодового дерева, который женщина «обнимала» в случае тяжелых родов и который сохранялся до сорокового дня [35, с. 55]. Известно, что уйгурки при затянувшихся родах держались за веревку, спущенную с потолка, что находит сходство с приемом родовспоможения, принятым у русских. У последних роженица ухватывалась за веревку, перекинутую через матицу, и упиралась пятками о кровать или пол избы, в другом варианте больную подхватывают под мышки кушаком или веревкой и подвешивают под брусом или матицей [22, с. 102]. На наш взгляд, рассмотренные приемы родовспоможения являются вариантами традиции обращения к силам природы, воплощенным в дереве. Вспомним в этой связи сюжет о рождении Будды. Известно, что его мать, царица Майя, во время родов держалась за ветки дерева ашока. Возможно, такая позиция роженицы способствовала облегчению родов и опора на шест, дерево, перекладину или веревку имела рациональный смысл. Повитуха оказывала помощь роженице на протяжении всего процесса родов. При необходимости, если роды затягивались, она массировала ей живот и поясницу. Эффективными считались смена поз, встряски, движения костоправа, направленные на выдавливание плода. Т. И. Шараева описывает в своей работе редкий случай, когда на помощь роженице приглашали мужчину – известного борца. Он обхватывал женщину руками и буквально выдавливал из нее ребенка. Не каждый сильный мужчина соглашался на оказание такой помощи, настолько устойчивым было поверье, «что помощь родильнице совершенно и навсегда истощает силы мужчины…» [36, с. 51]. Не удивительно, что такие методы родовспоможения приводили иногда к гибели матери и ребенка, к детским увечьям.

Этнография. История

51

С целью облегчения родов роженице предлагали пить топленое масло. Это средство широко применялось в лечебной практике скотоводов-кочевников, способствовало нормализации кишечной флоры и использовалось как средство от запоров. Аналогичного эффекта, вероятно, ожидали от свойств масла и в процессе родов, считая, что ребенок быстрее выскользнет из чрева матери. Масло применяли и как средство для массажа роженицы (если это было необходимо), обмазывая им тело женщины. Якуты использовали масло как вспомогательное и магическое средство: перед тем как лечь на разостланное сено, роженица распускала волосы и расчесывала их, после чего выпивала принесенную ей чашку топленого масла. Как только она опускалась на сено, повитуха мазала маслом ее лицо и волосы [30, с. 97]. У ойратов (оренбургских калмыков, западных монголов) эффективным приемом родовспоможения считался громкий шум, который якобы пугал роженицу, вследствие чего ребенок рождался быстрее. С этой целью муж роженицы стрелял из ружья над головой роженицы, а родные шумели изо всех сил. Иногда мимо юрты, где находилась роженица, прогоняли табун лошадей. Исследователи интерпретируют эти действия стремлением отогнать от роженицы и ребенка злых духов, а также ускорить появление ребенка на свет и отмечают бытование такого обычая у многих народов мира [35, c. 56]. Однако у бурят шуметь во время родов было не принято. Сведения о таких действиях в бурятской родильной обрядности отсутствуют. Полагаем, что лишний шум, по представлениям бурят, мог, наоборот, привлечь внимание нечисти. Якуты, например, строжайшим образом запрещали шуметь во время родов. Говорили только шепотом, опасаясь

Вестник БНЦ СО РАН

гнева богини Айсыыт, покровительствующей роженицам и новорожденным, которая, по воззрениям якутов, присутствует при родах и оказывает роженице помощь. Заключение. В традиционной культуре монгольских народов важнейший этап в жизни женщины, связанный с продолжением рода, включающий период беременности и роды, в силу ряда объективных причин является одним из слабоизученных. Имеющийся этнографический материал показывает, что большинство мер, направленных на сохранение жизни и здоровья как самой женщины, так и еще не рожденного ребенка, носили иррациональный характер и были ориентированы на магическую защиту женщины и ее ребенка. Тем не менее люди имели представление об особенностях развития плода, о том, что могло угрожать ребенку – его неправильное положение в матке, пуповина, в которой он мог запутаться. У кочевников-скотоводов такой опыт формировался во многом благодаря знаниям, выработанным в процессе ухода за домашними животными. Хорошие лекари помогали и людям, и животным. У монголов с древних времен формировалась особая группа людей, владевших навыками родовспоможения. Ими в основном были женщины-повитухи, владевшие искусством костоправа. Они оказывали помощь женщине не только при родах, но и в процессе вынашивания ребенка, применяя эффективные народные методы лечения. Наряду с этим народная медицина монгольских народов могла оказывать помощь при лечении таких сложных женских заболеваний, как бесплодие, выпадение матки. С распространением буддизма широкое применение в области народной гинекологии находят и методы тибетской медицины.

Публикация выполнена при поддержке гранта РФФИ № 14-06-00312 «Геомедицинская ситуация в Байкальском регионе и вызовы геополитической безопасности России во Внутренней Азии: история и современность» и продолжает цикл работ, посвященных народной медицине монгольских народов.

Этнография. История

52

Вестник БНЦ СО РАН

Примечания I. У бурят известен обряд «Суд старух», который совершался в случае бездетности супругов [1]. II. Следует отметить, что и Ц. Жамцарано употреблял такое обозначение, описывая мифологический сюжет. III. С помощью сыромятных ремешков особенно эффективно костоправы лечили переломы. IV. Состояние организма, характеризуемое как «сырой», в традиционном мировоззрении толковалось как его незавершенность, уязвимость. Хакасы, например, считали, что такое заболевание, как корь, даже желательно, поскольку болезнь «переваривает» человека, создает его заново крепким и устойчивым к болезням. Ребенок, переболевший корью, считается окончательно сформировавшимся, прошедшим очередной этап инициации на своем жизненном пути. Когда начиналась эпидемия кори, хакасы ставили на столы угощение и призывали дух болезни следующим образом: Хану-бегу мы положили дань, Приходи к нам в гости! Не обходи нас стороной! Не оставляй наших детей сырыми! Принеси нам счастье! [7, с. 78]. V. Символика этих действий подробно рассмотрена на примере разных культур. VI. Такой элемент одежды, как штаны, довольно часто используется в магических целях: своими штанами старухи наказывают бездетного мужчину на «суде старух», в штаны отца ребенка иногда заворачивают послед в обряде его захоронения. Литература 1. Бадашкеева Т. Т. Арга хийху у монгольских народов // Монголоведные исследования. Вып. 3. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2000. – С. 125–145. 2. Бадашкеева Т. Т. О традиции бариачи у монголов // Монголоведные исследования. Вып. 4. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2003. – С. 195–207. 3. Бакаева Э. П., Гучинова Э.-Б. Магия в обрядах родинного ритуала калмыков // Традиционная обрядность монгольских народов. – Новосибирск: Наука, 1992. – С. 89–100. 4. Басаева К. Д. Семья и брак у бурят (вторая половина XIX – начало ХХ в.). – Новосибирск: Наука, 1980. – 223 с. 5. Батоева Д. Б., Галданова Г. Р., Николаева Д. А., Скрынникова Т. Д. Обряды в тра диционной культуре бурят / отв. ред. Т. Д. Скрынникова. – М.: Восточная литература, 2002. – 222 с. 6. Баторов П. П., Хороших П. П. Приметы аларских бурят, касающиеся погоды, сельского хозяйства и охоты // Бурятоведческий сборник. Вып. I. – Издание Бурят-Монгольской секции Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества, 1926. – С. 46–51. 7. Бурнаков В. А. Духи среднего мира в традиционном мировоззрении хакасов. – Новосибирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО РАН, 2006. – 196 с. 8. Буяндэлгэр Д. Этническая история баргутов (XV–XVII вв.) // Культурное наследие народов Центральной Азии. Вып. 3. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2012. – С. 183–206. 9. Василевич Г.М. Эвенки: Историко-этнографические очерки (XVIII – начало XX в.). – Л.: Наука, 1969. – 304 с. 10. Вяткина К. В. Монголы Монгольской Народной Республики (Материалы историкоэтнографической экспедиции Академии наук СССР и Комитета наук МНР 1948–1949 гг.) // Восточно-Азиатский этнографический сборник. – М.; Л.: Наука, 1960. – С. 159–269.

Этнография. История

53

Вестник БНЦ СО РАН

Галданова Г. Р. Доламаистские верования бурят. – Новосибирск: Наука, 1987. – 115 с.
Галданова Г. Р. Закаменские буряты. Историко-этнографические очерки (вторая половина XIX – первая половина XX в.). – Новосибирск: Наука, 1992. – 172 с.
Герасимова К.М. О структуре традиционной духовной культуры по материалам тибетских медицинских источников // Традиционная культура народов Центральной Азии. – Новосибирск, 1986. – С. 30–68.
Гомбожапов А. Г. Традиционные семейно-родовые обряды агинских бурят в конце ХIX–XX вв. – Новосибирск: Наука, 2006. – 183 с.
Гурвич И. С. Эвены Камчатской области // ТИЭ. Современное хозяйство, быт и культура малочисленных народов Севера. Т. 56. – М., 1960. – С. 63–91.
Дьяконова В. П. Погребальный обряд тувинцев как историко-этнографический источник. – Л.: Наука, 1975. – 163 с.
Есбергенова С. Х. О почитании верблюда у народов Южного Приаралья // Этнографическое обозрение. – 2014. – № 4. – С. 119–128.
Жамцарано Ц. Путевые дневники 1903–1907 гг. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН,
– 380 с.
Линховоин Л. Заметки о дореволюционном быте агинских бурят. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1972. – 100 с.
Львова Э. Л., Октябрьская И. В., Сагалаев А. М., Усманова М. С. Традиционное мировоззрение тюрков Южной Сибири. Человек и общество. – Новосибирск: Наука, 1988. – 225 с.
Львова Э. Л., Октябрьская И. В., Сагалаев А. М. Традиционное мировоззрение тюрков Южной Сибири. Человек и общество. – Новосибирск: Наука, 1989. – 241 с.
Мазалова Н. Е. Состав человеческий. Человек в традиционных соматических представлениях русских. – СПб.: Петербургское востоковедение, 2001. – 185 с.
Мазин А. И. Традиционные верования и обряды эвенков-орочонов. – Новосибирск: Наука, 1984. – 199 с.
Михайлов В. А. Религиозная мифология. – Улан-Удэ: Соел, 1996. – 107 с.
Мэнэс Г. О. О соотношении одного погребального обряда хунну и дунху в свете археологических и этнографических данных // Этническая история народов Южной Сибири и Центральной Азии. – Новосибирск: Наука, 1993.
Насилов А. Д. Новые сведения о монгольском феодальном праве (по материалам «Восемнадцати степных законов») // MONGOLICA. Памяти академика Б. Я. Владимирцова. – М.: Наука, 1986. – С. 169–183.
Нацов Г.-Д. Материалы по истории и культуре бурят. Ч. I. / пер. и примеч. Г. Р. Галдановой. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1995. – 156 с.
Потанин Г. Н. Очерки Северо-Западной Монголии. Выпуск IV. Материалы этнографические. – СПб., 1883.
Потапов А. П. Очерки народного быта тувинцев. – М.: Наука, 1969. – 401 с.
Романова Е. Н. Люди солнечных лучей с поводьями за спиной (судьба в контексте мифоритуальной традиции якутов). – М.: Координационно-методический центр Института этнологии и антропологии РАН, 1997. – 200 c.
Содномпилова М. М. Семантика жилища в традиционной культуре бурят. – Иркутск: Радиан, 2005. – 218 с.
Содномпилова М. М., Нанзатов Б. З. «Табан хошуу мал»: верблюд в традиционных представлениях монгольских народов // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. –
– № 4. – С. 34–45.
Хангалов М. Н. Собрание сочинений. Т. III. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1960. – 420 с.
Хандагурова М. В. Обрядность кудинских и верхоленских бурят во второй половине ХХ в. (бассейнов верхнего и среднего течения рек Куда, Мурина и Каменка). – Иркутск: Амтера, 2008. – 267 с.

Этнография. История

54

Вестник БНЦ СО РАН

Чвырь Л. А. Обряды и верования уйгуров в XIX–XX вв. – М.: Восточная литература,
– 287 с.
Шараева Т. И. Обряды жизненного цикла калмыков XIX – начала XXI в. – Элиста: Джангар, 2011. – 218 с.
Билгγγн Шаравын Б. Монголын анагаах ухааны тγγх. Гутгаар боть (1206 оноос 1578 он хγртэл). – Улаанбаатар хот, 2013. – 212 т.
Монгол Улсын угсаатны зγй (Халхын угсаатны зγй, XIX–XX зууны зааг γе), I боть. – Улаанбаатар, 2012. – 536 р.

УДК 94 (517.54)

В. Ю. Башкуев СОВЕТСКИЕ МЕДИЦИНСКИЕ И АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ ЭКСПЕДИЦИИ В БУРЯТ-МОНГОЛЬСКУЮ АССР (1920-е – НАЧАЛО 1930-х гг.): ЕВГЕНИЧЕСКИЙ ПОДТЕКСТ ПРОЕКТА СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО НАЦИЕСТРОИТЕЛЬСТВА Работа является попыткой современного переосмысления значения советских медицинских и антропологических экспедиций, изучавших проблемы здоровья и быта, производительный потенциал бурят в 1920-х – начале 1930-х гг. Процессы нациестроительства в Бурят-Монголии рассматриваются сквозь призму и в контексте внешнеполитических интересов СССР во Внутренней и Центральной Азии. Одной из задач статьи является определение евгенического подтекста в деятельности советских ученых и медиков, направленной на улучшение наследственности и всестороннее физическое развитие бурят. Ключевые слова: Бурят-Монголия, геополитика, Монголия, научное изучение, евгеника, производительные силы, социальные болезни, наследственность, социальная гигиена.

V. Yu. Bashkuev SOVIET MEDICAL AND ANTHROPOLOGICAL EXPEDITIONS IN THE BURYAT-MONGOLIAN ASSR (1920S – EARLY 1930S): THE EUGENIC IMPLICATION OF A SOCIALIST NATION-BUILDING PROJECT This paper is an attempt to reframe the meaning of Soviet medical and anthropological expeditions studying problems of health and living conditions as well as production potential of Buryats in the 1920s – early 1930s. Nation-building processes in Buryat-Mongolia are viewed through the prism, and in the context of foreign policy goals of the USSR in Inner and Central Asia. One of the objectives of this article is to define a eugenic implication in the activity of Soviet scholars and physicians, aimed at heredity improvement and general improvement of physique of the Buryat people. Key words: Buryat-Mongolia, geopolitics, Mongolia, scientific study, eugenics, productive forces, social diseases, heredity, social hygiene. БАШКУЕВ Всеволод Юрьевич – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник отдела истории, этнологии и социологии Института монголоведения, буддологии и тибетологии. E-mail: seva91@yahoo.com.

Этнография. История

55

Введение

П

озиционировавшаяся как «форпост социализма на буддийском Востоке» новорожденная бурятская национальная автономия по своей глубинной сути являлась геополитическим проектом, нацеленным на «пробуждение угнетенных масс» Азии и на трансляцию вглубь обширного региона положительного образа социалистической трансформации близкородственного монголоязычного этноса. Большое значение, придававшееся первыми лицами страны строительству социалистической бурятской государственности на границе с перспективным в плане экспорта идеологии монгольским миром, предопределило приоритет БМАССР в распределении необходимых для быстрой социально-экономической трансформации ресурсов. Прежде всего это касалось проблемы совершенствования самого человеческого материала, в большевистской терминологии того периода именовавшегося «малокультурным народом». Требовались срочные меры по превращению нацменьшинства, ведущего кочевой образ жизни, со всеми свойственными окраинам бывшей империи проблемами (социальные болезни, низкая рождаемость, высокая смертность, незнание русского языка, «культурная отсталость») в венец коммунистической социальной инженерии – человека новой социалистической генерации. Данный контекст раскрывает абсолютно новые смыслы при использовании исследовательской оптики, табуированной в СССР в период расцвета сталинизма и так и не реабилитированной до сих пор. Речь идет об евгенике, науке об улучшении человека с помощью мер, стимулирующих развитие и наследование положительных признаков (положительная евгеника) и ограничение воспроизводства отрицательных качеств (отрицательная евгеника). Очень попу-

Вестник БНЦ СО РАН

лярная в первое десятилетие советской власти, евгеника была постепенно подвергнута идеологической критике, что привело к пересмотру отношения к ней власти и достаточно быстрому выдавливанию из научного дискурса. Близкие ассоциации евгеники с немецкой расовой гигиеной и более поздними нацистскими бесчеловечными практиками «очищения нордической расы» привели к тому, что к середине 1930-х гг. сам термин полностью исчез из употребления в СССР и был заменен на «медицинскую генетику». Позже генетика повторила этот путь и была разгромлена во времена «лысенковщины». Одной из задач данной статьи является определение евгенического подтекста в деятельности советских ученых и медиков, направленной на изучение и решение проблем охраны здоровья бурят, внедрение социальной и личной гигиены, стимулирование рождаемости, улучшение наследственности, всестороннее физическое развитие организма. В трудах по истории медицины в регионе евгенический смысл данных трансформаций неизменно выпадает из исследовательского фокуса. Сказываются инерция идеологических запретов, нежелание акцентировать внимание на «неприглядных», с точки зрения некоторых людей, аспектах здоровья и гигиены, особенности забывания как сознательного процесса регуляции памяти в зависимости от внешних условий. Тем не менее евгенический подтекст физической трансформации бурят выпукло обозначен в публикациях того периода, программах научных исследований и архивных материалах, содержащих ведомственные доклады и аналитику. Без определения этих смыслов невозможно осознать перспективы и риски попыток глубинного изменения человеческой сущности, превращения, зачастую насильственного и разрушительного, традиционного человека в утопический идеал. Эти аспекты, уже опробованные

Этнография. История

в российской истории, снова актуальны для современного российского общества, находящегося в болезненном процессе поиска идентичности и модели развития. Актуализация научного изучения Бурят-Монголии в 1920-х гг. Планомерные действия по решению насущных проблем социально-экономической отсталости были возможны только при условии тщательного изучения ситуации профессионалами, сбора достаточного количества эмпирических данных, их анализа и выработки соответствующих кратко- и среднесрочных стратегий. В тот период СССР находился в самом начале строительства принципиально новых административных и производственных отношений и институтов. Поэтому в вопросах, связанных с со циально-экономической модернизацией окраин, приходилось полагаться на проверенные еще в Российской империи методы и средства. В области медицинского и научного изучения окраинных народов это были экспедиции, как узкоспециализированные, так и более широкой научной направленности, организованные Академией наук СССР и профильными ведомствами, в данном случае Наркоматом здравоохранения РСФСР. 20 октября 1925 г. председатель СНК Бурят-Монгольской АССР М. Н. Ербанов направил в московское представительство республики телеграмму, в которой содержалось задание срочно установить контакты с руководителями Комиссии по научному исследованию Монголии при СНК СССР. Главу бурятской автономии интересовала возможность включения Бурят-Монголии в сферу деятельности комиссии. В случае положительного решения республика получала шанс на проведение широкомасштабных и систематических научных исследований региона за счет центрального правительства [2, ф. Р-250, оп. 1, д. 1, л. 1].

56

Вестник БНЦ СО РАН

Такая срочность объяснялась несколькими причинами. Как уже упоминалось, строительство бурятской нацио нально-территориальной автономии на пограничье Центральной Азии виделось большевиками как важный компонент внешнеполитического влияния на азиатские народы. В 1922 г., накануне объединения двух бурятских автономных областей в республику, М. Н. Ербанов и М. И. Амагаев писали: «…Нужно отметить очень крепкие этнографические и культурно-бытовые связи бурят Забайкалья с родственными им по языку и прошлому монголоязычными массами Восточной и Центральной Азии. Это племенное и религиозное родство делает из бурят при известных условиях незаменимых проводников советского влияния, прежде всего в соседней Монголии…» [1, д. 127, л. 2об]. В определенной степени эту точку зрения разделяли и бурятские национальные демократы, которых Р. Рупен считал одновременно националистами, панмонголистами и агентами российского влияния в Монголии [14, с. 385]. Стремясь к воплощению собственных объединительных планов относительно монгольского мира, они расширяли горизонт геополитической экспансии в культурно- и религиозно-гомогенной среде до самого Тибета [Там же, с. 388]. Здесь мечты национальных демократов о «панбуддизме» были созвучны как с позицией бурятских большевиков [1, ф. 372, оп. 1, д. 127, л. 3об], так и с представлениями некоторых ключевых фигур советской внешней политики, видевших в Бурят-Монголии «плацдарм мировой революции на буддийском Востоке» [3, с. 186]. Однако помимо сторонников у бурятской автономии было немало противников, главным образом в Дальбюро ЦК РКП(б) и в партийно-хозяйственном руководстве соседних регионов. В 1924/25 гг. всерьез прорабатывались планы создания Ленско-Байкальской обла-

Этнография. История

57

сти, на основе экономического районирования включавшей в себя территории БМАССР, Иркутской и Забайкальской губерний [8, с. 147, 148]. Угроза трансформации молодой республики в часть экономического мегарегиона на скромных правах округа объясняет скорость, с которой руководство Бурят-Монгольской АССР задействовало все возможные рычаги воздействия на ситуацию. Тогда же в СССР наблюдалась стремительная актуализация научного изучения Монголии. В 1924 г. Внешняя Монголия выбрала социалистический путь развития и начала склоняться к геополитической орбите СССР. Однако образовавшийся за годы революции и гражданской войны вакуум влияния в Монголии был частично заполнен конкурентами – Китаем, Японией и США. В 1922 г. Американский музей естественной истории перенес на территорию страны работу своей Центральноазиатской экспедиции под руководством Р. Ч. Эндрюса. В ответ СССР организовал в 1923 г. работу Монголо-Урянхайской геологической экспедиции И. П. Рачковского на западе Монголии и Монголо-Тибетской экспедиции П. К. Козлова, формально относившейся к РГО, но финансируемой СНК СССР. Весной 1925 г. при СНК СССР была организована Комиссия по научному исследованию Монголии, которая должна была централизованно осуществлять экспедиции. По мнению В. В. Митина, целью этих действий была монополизация Советским Союзом научного изучения Монголии, предусматривавшая не только проведение комплексных исследований производительных сил и социально-экономической базы страны, но и удаление конкурентов политическим путем. Не случайно в 1925 г. деятельность американской экспедиции в Монголии была запрещена [7, с. 35]. Актуализация изучения Монголии советскими учеными была выгодна обеим сторонам. Монголы получали помощь квалифицированных научных кадров и важнейшую информацию о своей

Вестник БНЦ СО РАН

стране по ключевым для социально-экономического развития отраслям науки, оставляли себе значительную часть экспедиционных материалов и научных находок [Там же, с. 36]. СССР закреплял свои идеологические и политические позиции в Монголии, создавал «жизненное пространство» и престиж советской науки в стране-сателлите, оказывал формирующее влияние на ключевые институты монгольского общества – образование, науку, культуру и здравоохранение. Формальная независимость и буферное положение МНР по отношению к возможным противникам в Азии определяли ее геополитическую значимость для СССР. Для Бурят-Монголии же важнейшими аспектами были этнокультурная близость с монголами и пограничное положение региона, предопределявшее ее роль в воздействии на «братскую» страну. Поэтому в своих обращениях в Комиссию по научному исследованию Монголии при СНК СССР и в Академию наук СССР правительство БМАССР подчеркивало «…ее географическое положение как окраинной восточной автономной республики, прилегающей непосредственно к Монголии и имеющей с последней, помимо национального родства и общности языка, также много общего в других областях» [2, ф. Р-250, оп. 1, д. 1, л. 5]. Не забывалось и о «практическом значении в деле хозяйственноэкономического развития и советского строительства означенной республики», которое имели бы комплексные научные исследования Бурят-Монголии [Там же, л. 6]. В конце 1925 г. Комиссия по научному исследованию Монголии постановила включить БМАССР и Урянхай в сферу своей деятельности. С 1926 г. ее название изменилось на Комиссию по исследованию Монгольской и Танну-Тувинской народных республик и Бурят-Монгольской АССР [6, с. 115]. С политической точки зрения это имело огромное значение. Национальная автономия в составе РСФСР включалась в

Этнография. История

сферу полномочий международной комиссии, что сильно повышало формальный статус БМАССР. Де-факто это было признанием геополитической важности Бурят-Монголии и давало определенный иммунитет к попыткам пересмотреть автономный статус бурятского народа под предлогом оптимизации экономического пространства Восточной Сибири. Однако роль Бурят-Монголии в оказании нужного идеологического воздействия на монгольский ареал Внутренней и Центральной Азии не ограничивалась ее геополитическим положением. Успех в данном предприятии всецело зависел от того, насколько быстро новообразованная национальная автономия сможет справиться с серьезными внутренними проблемами, унаследованными от царизма. На первом плане, без сомнения, стояла проблема человеческих ресурсов. В докладной записке председателя Госплана БМАССР говорилось: «В области знаний о человеке мы стоим перед колоссальной важности вопросом о так называемом вымирании туземцев, между прочим, бурят-монголов». Термин «вымирание туземцев» подчеркнут в оригинале. Указано, что со времен П. С. Палласа и И. Г. Георги серьезных научных исследований человеческого потенциала региона не проводилось. Такие важные аспекты, как физическая конституция местных жителей, их трудоспособность и предрасположенность к тем или иным заболеваниям или труду, совершенно не изучались. Неизученными оставались и демографические процессы в регионе. Подчеркивалось, что создание кадрового потенциала республики невозможно без исследований в соответствующих областях [2, ф. Р-250, оп. 1, д. 1, л. 10]. Евгеника в СССР в 1920-е гг.: симбиоз буржуазной науки и большевистской утопии Цели, поставленные большевиками, требовали глубинных трансформаций

58

Вестник БНЦ СО РАН

не только традиционного бурятского кочевого социума, но и самих индивидов. Их предстояло излечить от социальных болезней, оградить от эпидемий, физически оздоровить, привить основы социальной гигиены и новой социалистической культуры, идеологически подготовить к строительству социализма и переносу этого опыта на территорию ближайших соседей. Результатов следовало добиться как можно быстрее, чтобы максимально эффективно использовать импульс, заданный революционными трансформациями во Внешней Монголии и ее переходом на геополитическую орбиту СССР. Совершенно утопические с точки зрения современности, эти задачи достаточно органично ложились в контекст создания человека нового социалистического поколения, венца большевистской социальной инженерии. Коммунисты не были пионерами в этой области; они вольно заимствовали материал европейской научной, общественной и религиозной мысли и прагматично адаптировали его под собственные нужды, в соответствии с идеалами и интересами своего исторического времени. В период, когда основной задачей являлось скорейшее преодоление социальных катастроф гражданской войны, большевики абсорбировали подходящие элементы западных теорий улучшения человека и давали им развиться в рамках государственных институтов, естественно, под определенным идеологическим контролем. Поэтому евгеника в СССР была институциализирована при Наркомате здравоохранения РСФСР с одобрения Н. А. Семашко и при Комиссии по изучению естественных производительных сил Академии наук СССР. Выда ющиеся русские ученые Н. К. Кольцов и Ю. А. Филипченко, основоположники генетики в СССР и убежденные сторонники евгеники, организовали Российское евгеническое общество при НКЗ РСФСР в Москве в 1920 г. и Бюро по евгени-

Этнография. История

59

ке при КЕПС АН СССР в Петрограде в 1921 г. [5, с. 27, 28]. Важнейшим фактором, обусловившим принятие евгеники в СССР, являлась ее общая созвучность задачам государственной медицины того периода: развитию профилактики заболеваний, социальной гигиены, социальной медицины, охраны материнства и детства. Выдающиеся организаторы советской медицины сами были гигиенистами, как Н. А. Семашко, или социальными венерологами, как В. М. Броннер. Цели евгеники они воспринимали с собственных профессиональных позиций и поэтому соглашались с ними, оказывая евгеникам посильную поддержку. В целом, как подытоживает Л. Грэхэм в своей классической работе по истории евгеники в СССР и Германии, «в той степени, в которой понималась суть евгеники, она воспринималась как наука о коллективном улучшении человечества и, как таковая, автоматически представляла интерес для молодого советского правительства» [13, с. 1150]. В стремлении создать новое поколение людей, лишенное старорежимных «рудиментов», большевики сплавляли воедино евгенические идеалы и вполне конкретные цели социальной гигиены. В философии евгеники физическое совершенство и сила играли основную роль. В контексте новой «антропотехники» физически здоровый человек являлся синонимом физически совершенного человека [11, с. 32]. В России, где общественное здоровье всегда было огромной проблемой и где евгеники концентрировали внимание на проблемах дегенерации и вырождения, достижение полного физического здоровья индивида было неотъемлемой частью конечной цели – создания нового, социалистического человека. Поэтому стоявшие на позициях ламаркизма пролетарские гигиенисты яростно критиковали «буржуазную» евгенику за ее чрезмерную концентрацию на «выборе производителей». Вместо

Вестник БНЦ СО РАН

этого они призывали к мерам по охране потомства от наследственных венерических болезней, алкоголизма и туберкулеза, в которых находили основную цель социальной гигиены, совпадавшей по своим задачам с «социалистической евгеникой» [5, с. 38]. Евгенический подтекст в научной и практической повестке исследовательских экспедиций (1920-е – начало 1930-х гг.) Итак, основной проблемой, стоявшей перед национальной автономией в 1920-е гг., было срочное оздоровление автохтонного населения республики. В ноябре 1922 г. М. И. Амагаев писал в своем докладе о состоянии бурятского народа: «…Процесс вымирания не принял массового характера, но все же он определенно наметился. Ближайшие перспективы развития бурятского населения довольно мрачны. Одна из сторон европейской культуры…нашла крайне благоприятные условия распространения и приняла катастрофический характер – это социальные болезни» [1, ф. 372, оп. 1, д. 210, л. 27]. На этой же проблеме заострял внимание заместитель наркома здравоохранения БМАССР В. Н. Жинкин [2, ф. З-665, оп. 1, д. 1, л. 150–153]. Об этом же еще в имперский период писали сибирские «областники» [12, с. 99–102]. Проблемы дегенерации и вымирания традиционно являлись основной заботой русских врачей, разделявших европейские евгенические теории [9, с. 54, 55]. В основе преемственности подхода, характеризующего эти точки зрения, лежит проблема человеческой наследственности, разрушаемой опасными болезнями. Основной целью борьбы с социальными болезнями в контексте оздоровления бурятского народа было спасение этой наследственности. Более долгосрочные задачи предусматривали ее улучшение в направлениях, прагматически определенных большевиками. Без

Этнография. История

срочного решения проблемы, характерной не только для Бурят-Монголии, но и для других регионов и стран, населенных кочевыми народами (например, Казахстана или Монголии), вся идея трансляции положительного опыта социалистической трансформации в монголо-буддийский ареал оказалась бы совершенно несостоятельной. Из всех учреждений исполнительной власти БМАССР именно Наркомат здравоохранения раньше всех сформулировал и представил в Госплан предварительную повестку планировавшихся экспедиционных исследований по линии комиссии. В первую очередь намечалась необходимость выяснения причин катастрофически низкой рождаемости у бурят (3,6 на 1000 населения). Среди вопросов, подлежавших изучению, перечислялись репродуктивная способность бурятских женщин, данные о границах репродуктивного возраста, особенности половой жизни обоих полов, особенности беременности и родов, их частота и количество на протяжении жизни. Обосновывалось изучение причин детской смертности. Подчеркивалась необходимость исследования эндемических заболеваний бурятского населения, например зоба, глистных болезней и злокачественных новообразований. Специалисты Наркомздрава БМАССР особо подчеркивали необходимость изучения социальных заболеваний, прежде всего сифилиса и туберкулеза [2, ф. Р-250, оп. 1, д. 1, л. 21]. В плане АН СССР на 1927 г. предусматривалось изучение населения Агин ского аймака, намечались расологические, медико-санитарные и этнологические исследования, которые должны были выполняться тремя отрядами. В работу медико-антропологического отряда входило уточнение племенного состава населения (бурят, монголов, хамниган, русских казаков) и его распределения по территории аймака. Предусматривалось изучение физического типа населения,

60

Вестник БНЦ СО РАН

его расовой конституции, особенностей развития человеческого организма под влиянием окружающей среды, вопросов метисации (бурят и эвенков, бурят и русских), изоагглютинации крови, вопросов репродуктивного здоровья, детской смертности, проблем материнства и младенчества, гигиены питания и коммунальной гигиены, болезней половой сферы, эпидемических и социальных заболеваний. В планы этнологического отряда в основном входило изучение видов традиционного хозяйствования, вопросов землепользования, семейно-родового быта. Историко-культурный отряд должен был заниматься археологическими исследованиями в долине р. Онон [Там же, л. 101]. В планах научного исследования населения Бурят-Монголии на 1927– 1931 гг. определялись принципы формирования научных экспедиций и сроки их работы. Ядром экспедиции был начальник, объединявший все работы по изучению человека. Другими постоянными сотрудниками являлись заведующие партиями (отрядами). Остальные участники приглашались только на время полевых исследований. Срок деятельности отряда составлял 6 месяцев, полевые работы длились 4 месяца. Ко всем трем исследовательским партиям прикреплялись 5 переводчиков. Обширная территория БМАССР была разделена на крупные обследуемые районы, каждый из которых включал несколько аймаков. Так, в Ангарский район входили Аларский, Боханский и ЭхиритБулагатский аймаки, охватывавшие территорию в 25 тыс. кв. км с населением 95 тыс. чел. (из них 58 тыс. бурят). Особое внимание здесь предлагалось уделять медико-санитарным исследованиям из-за распространенности социальных болезней и высокой детской смертности [Там же, л. 98–98об.]. Приграничный район состоял из Тункинского и Троицкосавского аймаков и занимал площадь 70 тыс. кв. км с населением 125 тыс. чел.

Этнография. История

61

Агинский район включал территорию и население одноименного аймака. Удинский район включал Верхнеудинский и Хоринский аймаки, охватывая территорию в 80 тыс. кв. км и 165 тыс. населения. Таежный район включал территорию Баргузинского аймака с самой большой площадью, 135 тыс. кв. км, и самым малым населением, около 25 тыс. чел. Был намечен еще один район – Байкальский площадью 45 тыс. кв. км, но он не был выделен в самостоятельную единицу [2, ф. Р-250, оп. 1, д. 1, л. 99]. В контексте данной статьи необходимо упомянуть работу обследовательских венотрядов Наркомздрава БМАССР и РСФСР в 1924–1931 гг., советско-германской экспедиции по изучению сифилиса в 1928 г., научных экспедиций Наркомздрава РСФСР и Деткомиссии ВЦИК в 1929 г. по изучению здоровья детей в Бурят-Монгольской АССР. Работавшая летом 1928 г. в Хоринском аймаке советско-германская научно-медицинская экспедиция поставила на повестку дня новые вопросы о природе сифилиса в Бурят-Монголии. В своей статье, опубликованной в 1928 г. в «Правде», В. М. Броннер охарактеризовал экспедицию как «научное предприятие по изучению сифилиса как фактора вырождения культурно отсталых народов» [15, с. 228]. В ходе полевой работы немецкие врачи сконцентрировали основное внимание на клинических аспектах третичного люэса, проверяя точность гипотезы К. Вильманса о роли сальварсанотерапии в мутациях бледной трепонемы. Советские же специалисты сосредоточились на путях распространения инфекции, выявив в них существенную роль половых обычаев и полового быта бурят. В то же время совместная экспедиция обнаружила существенные различия в научных повестках советских и немецких врачей. Немцы рассматривали бурят как подопытную группу населения, советские же исследователи видели в них народ, будущее которого вызывало серьезные опасения [Там же, с. 231].

Вестник БНЦ СО РАН

Результаты работы научных отрядов нашли отражение в ряде публикаций, вышедших в конце 1920-х – начале 1930х гг. Например, по итогам работы экспедиции Отдела охраны здоровья детей и подростков НКЗ РСФСР и Деткомиссии ВЦИК под руководством Е. Е. Гранат была опубликована книга «Бурятские дети», в которой освещались основные проблемы детского здоровья в БМАССР. Обширные коллекции собранных материалов находятся на хранении в фондах центральных российских архивов и музеев. Так, в коллекциях Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) в СанктПетербурге хранится уникальное собрание фотоматериалов Бурят-Монгольской антропологической экспедиции 1931 г. Экспедиция под руководством научного сотрудника Музея антропологии и этнографии АН СССР Г.И. Петрова работала в июле–августе 1931 г. в деревне Полканово Кударинского сельсовета Троицкосавского аймака БМАССР. В фокусе ее исследований были бурятско-русские метисы, образовавшие в результате более чем двухсот лет смешанных браков одно из крупнейших поселений метисов в республике [10, с. 86, 87]. Одной из задач антропологической экспедиции 1931 г. было опровержение теории о постепенном вырождении в результате метисации. Помимо этого органы власти БМАССР испытывали необходимость в изучении производительных сил населения аймака для использования в индустрии – в данном случае на Чикойском кожевенном заводе. В ходе тщательного обследования населения деревни Полканово ученые пришли к выводам об отсутствии каких-либо оснований считать метисов «неполноценными» в физическом отношении. Напротив, по мнению главы экспедиции Г. И. Петрова, «они и крепче и красивее своих производителей и отличаются завидной плодовитостью» [Там же, с. 91]. Задачи расовой антропологии и медицины решались в ходе исследования

Этнография. История

групп крови у бурят Агинского аймака БМАССР, проводившегося экспедицией Бурнаркомздрава под руководством В. Н. Жинкина в 1927 г. Самый восточный аймак республики был выбран не случайно. Советские медики считали, что агинские буряты представляли собой эталон чистоты крови, практически не затронутый метисацией. Исследования изогемоагглютинации и расово-биохимического указателя Хирцфельда были направлены на глубинное изучение расовых и биологических характеристик бурят. В частности, предпринята попытка выяснить, имеет ли расово-биологический указатель отношение к распространенности среди них социальных болезней, в особенности сифилиса. В ходе исследования изучены образцы крови, взятые у 320 больных третичным сифилисом, что позволило заполнить пробелы в эмпирических данных научных работ того периода [4, с. 4–8]. Заключение Имплицитно вплетенная в советскую государственную политику, евгеника нашла сторонников среди профессионалов в медицине, социальной гигиене, биологии и общественных науках. Случалось, что такие энтузиасты обретали покровительство в высших эшелонах советской власти. Когда организаторы науки и здравоохранения симпатизиро-

62

Вестник БНЦ СО РАН

вали евгеническим идеям и когда те соответствовали целям внутренней и внешней политики государства, элементы евгенической повестки реализовывались в проектах, подобных нациестроительству бурятского народа в 1920-х гг. Медицинские и антропологические экспедиции сыграли огромную роль в ре шении проблем оздоровления бурятского народа в 1920-х – начале 1930-х гг. В ходе них удалось определить наиболее проблематичные области и направить меры по оздоровлению народа на пути развития личной и общественной гигиены, трансформации полового быта, стимулирования рождаемости и здорового образа жизни, охраны материнства и младенчества. Сопровождавшая их идеологическая кампания сочетала массовое санитарное просвещение с простыми, но действенными приемами социальной мобилизации, представлявшими венерические болезни и туберкулез как враждебное новому строю наследие царизма. Центральное значение этих элементов в кампаниях по оздоровлению автохтонов БМАССР подразумевает, что по своей сути они являлись этапами программы «социалистической евгеники» для на циональных меньшинств, методы и задачи которой задавались социальной медициной и социальной гигиеной, а цель подразумевала радикальное улучшение бывших «малокультурных» народов.

Работа выполнена при финансовой поддержке РФФИ. Проект № 14-06-00312.

Источники и литература 1. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 372, оп. 1. 2. Государственный архив Республики Бурятия (ГАРБ). 3. Елаев А. А. Бурятский народ: становление, развитие, самоопределение. – М.: Вестком, 2000. – 352 с. 4. Жинкин В. Н. О кровяных группах и расово-биохимическом указателе у агинских бурят. – Верхнеудинск, 1927. – 10 с.

Этнография. История

63

Вестник БНЦ СО РАН

Кременцов Н. Л. От «звериной философии» к медицинской генетике: евгеника в России и Советском Союзе // Историко-биологические исследования. – 2014. – Т. 6. – № 2. – С. 24–56.
Митин В. В. Из истории деятельности Монгольской комиссии АН СССР в 1920-е годы // Метаморфозы истории. – 2002. – № 2. – С. 106–128.
Митин В. В. Наука и политика: советские ученые в Монголии в 1920–1930-е гг. / В. В. Митин // Вестник Псковского гос. ун-та. Сер.: Социально-гуманитарные и психолого-педагогические науки. – 2013. – № 3. – С. 34–40.
Плеханова А. М. Проект создания Ленско-Байкальской области: экономическая целесообразность, интересы национальной автономии или геополитический приоритет // Гуманитарный вектор. – 2010. – № 3 (27). – С. 145–149.
Фельдер Б. Расовая гигиена в России: Евгений Алексеевич Шепилевский (1857–1920) и зарождение евгеники в Российской империи // Историко-биологические исследования. –
– Т. 4. – № 2. – С. 39–60.
Хартанович М. Ф. Бурят-монгольская антропологическая экспедиция АН СССР 1931 г. // Наука из первых рук. – 2011. – № 3. – С. 84–91.
Шульга Е. Н. Философия евгеники: обретения и потери // История медицины. – 2014. – № 1. – С. 27–35.
Ядринцев Н. М. Сибирские инородцы, их быт и современное положение. – СПб.: Издание И. М. Сибирякова, 1891. – 307 с.
Graham L. Science and Values: The Eugenics Movement in Germany and Russia // The American Historical Review. – 1977. – Vol. 82. – № 5. – P. 1133–1164.
Rupen R. The Buriat Intelligentsia // The Far Eastern Quarterly. – 1956. – № 15. – P. 383–398.
Solomon S. The Soviet-German Joint Syphilis Expedition to Buryat-Mongolia, 1928: Scientific Research on National Minorities // Slavic Review. – 1993. – Vol. 52. – № 3. – P. 204–232.

Источниковедение. Историография

64

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 94 (571.54) + 929.53

А. В. Пашинин БАЗА ДАННЫХ «КРЕСТЬЯНСТВО БУРЯТИИ» КАК СРЕДСТВО ВОССТАНОВЛЕНИЯ РОДОСЛОВНЫХ КРЕСТЬЯНСКИХ РОДОВ (СЕМЕЙ) НА ПРИМЕРЕ МУХОРШИБИРСКОГО И ТАРБАГАТАЙСКОГО ОБЩЕСТВ (ВОЛОСТЕЙ) СЕЛЕНГИНСКОГО ВОЕВОДСТВА / ВЕРХНЕУДИНСКОГО УЕЗДА ИРКУТСКОЙ ГУБЕРНИИ Рассмотрены документы Государственного архива Республики Бурятия (ГАРБ), позволяющие создать электронную базу данных конца XVII – начала XIX в. в целях исследования родословных истоков крестьянского, посадского, разночинского и прочего дореволюционного населения, проживавшего на территории современной Республики Бурятии (РБ). Ключевые слова: окладные, именные и переписные книги, исповедные росписи, ревизские сказки, статистические и делопроизводственные источники, старожильческое и старообрядческое общества, родословные истоки, генеалогические исследования, родственные связи.

A. V. Pashinin THE “PEASANTRY OF BURYATIA” DATABASE AS A MEANS TO RESTORE GENEALOGIES OF PEASANT CLANS (FAMILIES): CASE STUDIES OF MUKHORSHIBIRSKOE AND TARBAGATAISKOE SOCIETIES (DISTRICTS) OF SELENGINSKOE VOIVODSHIP / VERKHNEUDINSK DISTRICT OF THE IRKUTSK PROVINCE The article considers historical sources from the State Archive of the Republic of Buryatia (GARB) which allow compiling an electronic database for the period of the late 17th –early 19th centuries in order to study the genealogical origins of peasants, townsmen, commoners and other pre-revolutionary estates living in the territory of today’s Buryatia. Key words: church, registration and census books, census records, statistical and recordkeeping sources, Old-Timer and Old Believer communities, genealogical origins, family ties.

Н

еобходимость создания электронной базы по проблеме «Крестьянство Бурятии» определили следу ющие факторы: 1) в Республике Бурятия (РБ) отсутствует какой-либо единый или локальный электронный комплексный массив пофамильных сведений, касающийся генеалогических исследований непривилегированных сословий Российской империи;

2) массовые статистические источники административно-подушного учета – ревизские сказки 1811 г. в РБ практически не публиковались, кроме вопросов миграции и усеченных сведений о семьях отдельных селений Тарбагатайского района РБ [3, с. 176, 192, 203; 4, с. 87–92], хотя они, несомненно, являются важным связующим звеном изучения родословных между частично опубликованными исповедными росписями 1746–1779 гг.

ПАШИНИН Александр Васильевич – аспирант отдела истории и культуры Центральной Азии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: a.v.pashinin@mail.ru.

Источниковедение. Историография

Зосимо-Савватиевской церкви (с. Тарбагатай) [2, с. 116–126 – по росписи 1765 г.] и ревизской переписью 1851 г. Тарбагатайской волости [8, с. 60–75]; 3) аналогичные статистические источники Мухоршибирского общества (волости) как отдельного административно-территориального образования за рассматриваемый период не сохранились, были безвозвратно утрачены во время гражданской войны, за исключением некоторых одиночных упоминаний и именных списков крестьян ратно-хозяйственного назначения в волостных и церковных (Мухоршибирская Николаевская церковь) делопроизводственных документах [1, ф. 44, оп. 1, д. 3 (628 л.), 5 (703 л.), 5а (139 л.), 7 (269 л.); оп. 2, д. 2 (419 л.); ф. 83, оп. 1, д. 1 (366 л.), 2 (364 л.), 3 (183 л.), 14, 147 (81 л.)]; 4) территория Мухоршибирского и Тарбагатайского обществ (волостей) в XVIII – начале XIX в. являлась одним из первых мест заселения в Западном Забайкалье поселенцев из числа пашенных крестьян, в т. ч. старообрядцев-семейских, с последующим их расселением в населенных пунктах нынешних Заиграевского, Иволгинского, Прибайкальского и других районов Республики Бурятия [6, с. 24, 25]. Основным информационным содержанием электронной базы являются ревизские сказки 1811 г. Тарбагатайского старообрядческого и Мухоршибирского старожильческого обществ, выборочные и дешифрованные погодовые росписи прихожан Зосимо-Савватиевской церкви за 1746, 1747, 1749, 1752, 1758, 1764, 1770 и 1777 гг., именные списки крестьян Троицко-Селенгинского монастыря 1732 и 1738 гг., фрагмент ревизской сказки 1724–1725 гг. о цеховых ремесленниках Троицко-Селенгинского монастыря [7, с. 219–226], а также, в качестве дополнения и корректировки, ранее опубликованные сведения о жителях Западного Забайкалья конца XVII – второй половины XVIII вв. Ф. Ф. Болонева и Н. А. Найденова [2, с. 116–126; 5, с. 42–78].

65

Вестник БНЦ СО РАН

База состоит из восьми разделов: 1) Найденов Н. А. Сибирские города. Материалы для их истории XVII и XVIII столетий. Нерчинск. Селенгинск. Якутск (М., 1888) – по окладным книгам Селенгинского острога 1683 и 1693 гг., именной книге 1694 г., ведомости Селенгинской приказной избы 1720 г., переписной книге убылым после первой переписи на 1744 г. г. Селенгинска и других населенных пунктов Западного Забайкалья, сказкам третьей ревизии 1762– 1764 гг.; 2) «Реестр записи лиц, бывших у исповеди, и о их занятии, летах и местонахождении за 1724–1725 гг.»; 3) «Книга переписи крестьян, опись имущества Троицко-Селенгинского монастыря за 1732 г.»; 4) «Книга прихода хлеба, поступающего от прихожан Троицко-Селенгинского монастыря за 1739 г.»; 5) «Росписи Зосимо-Савватиевской церк ви прихожанам разных селений 1746– 1779 гг.»; 6) Болонев Ф. Ф. Старообрядцы Забайкалья в XVIII–XX вв. (Новосибирск, 1994); 7) «Посемейная ревизская сказка Тарбагатайского старообрядческого общества 1811 г.» – таблица № 1; 8) «Дело по ревизским посемейным спискам Мухоршибирского старожильческого общества 1811 г.» – таблица № 2. Алфавитный список по базе включает 605 фамилий с их различными вариациями. По базе упоминается свыше 8,8 тыс. лиц. Часть из них повторяется в исповедных росписях и ревизских сказках по два и более раз. По социальному статусу в первый раздел входят пешие и конные казаки, казачьи пушкари, десятники и пятидесятники, «посацкие», разночинцы, цеховые, государственные и монастырские крестьяне, сыны боярские, монастырские вкладчики, ясашные, купцы, дьячки, дворяне, копеисты, незаконнорожденные; во второй – цеховые, служилые и казаки; в третий и четвертый – государственные пашенные крестьяне, новокрещенные и ясашные; в пятый – священнослужители (священники, дьяконы, дьячки, пономари, отставные пономари, богадельщики, духовные, свя-

Источниковедение. Историография

щеннические дети), служилые (корованные и отставные казаки Селенгинска и Удинска), казачьи дети, сыны боярские, отставные солдаты и капралы, государственные пашенные крестьяне (хлебные оброщики, подушные плательщики), ясашные люди (ясашные плательщики), бобыли, вдовые, «посацкие», цеховые, мещане, бездомовые, бездетные, нерчинские чиновники, дворовые и крепостные люди, раскольники, незаконнорожденные, малолетние; в шестой – крестьяне «новопоселенные ис поляков»; в седьмой и восьмой – государственные крестьяне, зачетные поселенцы, бывшие мещане и купцы, незаконнорожденные. Родственные связи, в соответствии с документами базы, обозночались следующими лицами: глава семейства – мужчина, его жена, их сыновья, дочери, братья, отцы, матери, сестры, деды, бабушки, дяди, тетки, тести, тещи, невестки, зятья, внуки, племянники, шурины, шуряки, своячины, мачехи, пасынки, вскормленники, восприемники, приемыши, падчерицы, незаконнорожденные, новокрещенные и прочие «сродственники». В базе отражены всесторонние вопросы межрегиональной миграции, перемещений внутри Верхнеудинского уезда, Мухоршибирской и Тарбагатайской волостей. Так, в первом, пятом, шестом и восьмом разделах приводятся факты переселения в Забайкалье в течение XVIII в. крестьян (старообрядцев и православных) и промышленных людей из западных районов страны, «Брацкого острога Иркуцкаго уезда», Анцыферова присуда г. Енисейска, Курского города, г. Илимска, г. Казани, г. Симбирска, г. Саранска, Тамбовской губернии, г. Нер чинска, г. Селенгинска. В Тарбагатайское старообрядческое общество в 1796– 1810 гг. переходили крестьяне из Тарбагатайского и Иволгинского старожильческих обществ, из Куйтунской и Тарбагатайской слобод, из Бурдуковской, Бурнашевой, Десятниковской, Новобрянской, Старобрянской и «Хараузкой» деревень.

66

Вестник БНЦ СО РАН

Наоборот, отселялись в Итацинское общество, Барскую, Жиримскую, Куналейскую и Новобрянскую деревни. Мухоршибирское старожильческое общество в т. ч. формировалось за счет жителей г. Кяхты, Куналейской и Урлуцкой волостей, Старозаганской, Шаралдайской, Харитоновской и Хонхолойской деревень [1, ф. 44, оп. 1, д. 1, л. 1–265; д. 56, л. 53–108; ф. 207, оп. 1, д. 1616, л. 31, 86– 86об., 182об.–183, 187–188об.; 5, с. 58]. Согласно данным первого раздела, в казаки, драгуны и рекруты было призвано 52 человека, седьмого раздела – 38, восьмого раздела – 29 человек [1, ф. 44, оп. 1, д. 1; оп. 1, д. 1, л. 10–263; д. 56, л. 4–108; 5, с. 57, 58, 60–68, 70, 72, 76]. В пятом разделе среди крестьян-прихожан Зосимо-Савватиевской церкви насчитывается около 10 новокрещенных из «брацкой породы» [1, ф. 207, оп. 1, д. 1616, л. 1об., 2, 9об., 86–86об., 94, 175об., 176, 177об., 181, 182об., 186, 278об., 286об.]. В первом и пятом разделах отмечено, что крестьяне активно переходили в посад, цех, ясашные плательщики, казачьи дети и наоборот [Там же, л. 19, 21, 31, 93об.; 5, с. 57, 60, 62, 63, 66, 68]. В седьмом и восьмом разделах зафиксировано, что в крестьянство записывали бывших мещан, купцов, поселенцев и пропитанных [1, ф. 44, оп. 1, д. 1, л. 56, 60; д. 56, л. 97]. В первом и шестом разделах 5 человек при перемещениях поменяли свои фамилии или имена [2, с. 117; 5, с. 55–57, 66]. База данных позволяет по фамилиям первых жителей Западного Забайкалья предположительно определить основателей некоторых сел в Мухоршибирском, Тарбагатайском и других районах Бурятии. Например, в Тарбагатайском районе с. Пестерево могло быть основано Пестеревыми: Яковом (в 1710 г. – казак, затем – разночинец г. Селенгинска) или Тимофеем (в 1746 г. «посацкий», прихожанин Зосимо-Савватиевской церкви), с. Бурнашево – Иваном Бурнашевым (в 1747 г. – ясашный, прихожанин Зосимо-Саввати-

Источниковедение. Историография

евской церкви), с. Харитоново – Стефаном Харитоновым (в 1693 г. – селенгинский конный казак), с. Надеино – Иваном Надеиным (в 1746–1777 гг. – пятидесятник казачий пригорода Удинска, прихожанин Зосимо-Савватиевской церкви), с. Михалевка (ныне с. Десятниково) – потомками Матвея и Ивана Михалевых (в 1709–1716 гг. – казаки и разночинцы г. Селенгинска), с. Барыкино – потомками Петра Барыгина (в 1722–1744 гг. – крестьянин дер. Темлюйская Троицко-Селенгинского монастыря). Потомки селенгинских и удинских казаков и разночинцев Кокориных, Краснояровых, Клюевых, Фофановых, Бурдуковских являлись основателями сел Кокорино, Красноярово, Клюевка, Фофаново, Бурдуково, Бурдуковская (ныне – Хонхолой), расположенных в Иволгинском, Кабанском, Прибайкальском и Мухоршибирском районах Республики Бурятия [1, ф. 207, оп. 1, д. 1616, л. 3, 15, 19об., 24об., 28, 36об., 86, 174об., 277об., 347об.; 5, с. 46, 53, 54, 67]. База данных показывает первоначальные варианты некоторых фамилий. Так, в 1744 г. фамилия Вилмов в 1811 г. прописывалась уже как Вилимов; Яманаков в 1750 г. – Еманаков в 1751 г.; Банин в 1765, 1777 гг. – Баннов в 1811 г.; Бульдырев в 1765 г. – Бондырев и Бондарев в 1777 г.; Гребенников в 1765 г. – Гребенщиков в 1811 г.; Думной в 1765, 1777 гг. – Думнов в 1811 г.; Долгой в 1765 г. – Долгих в 1777 г.; Казанец в 1693 г. – Казанцев в 1732 г.; Краснояр в 1693 г. – Краснояров в 1746 г.; Кушелев в 1765 г. – Кошелев в 1777 г.; Рыжак в 1765 г. – Рыжаков в 1811 г.; Черниговсин в 1746 г. – Чернеговских и Чернавский в 1747 г., Чернеговской в 1777 г.; Чюлков в 1744 г. – Чулков в 1811 г. и т. д. Суффикса «ых» в течение XVIII в. и к началу XIX в. лишились фамилии крестьян Антипиных, Быковых, Вокиных, Ворониных, Денисовых, Мальцевых, Мартыновых, Матвеевых, Ильиных, Калининых, Кобылиных, Пахомовых,

67

Вестник БНЦ СО РАН

Поповых, Плотниковых, Осиповых, Седякиных, Сидоровых и проч. [1, ф. 44, оп. 1, д. 1, л. 12, 14; д. 56, л. 43; ф. 207, оп. 1, д. 1616, л. 17, 27–27об., 99, 125, 349, 358, 363, 364об., 371; ф. 262, оп. 1, д. 10, л. 10, 11; 2, с. 117, 123, 125; 5, с. 14, 46, 57, 65–68]. Сравнение росписей Зосимо-Савватиевской церкви за 1746–1764 гг. с переписной книгой убылым после первой («генералитецкой») ревизии до 1744 г. выявило непосредственное происхождение по линии отец – сын от казаков, разночинцев и посадских г. Селенгинска и Удинского пригорода ряда прихожан данной церкви по Мухоршибирскому и Тарбагатайскому старожильческим обществам. Например, являлись отцами: у отставного служилого Филата Андреева Амосова (роспись за 1749 г.) – селенгинский конный казак Андрей Аммосов (данные из переписной книги за 1714 г.); у подушного плательщика Павла Иванова Бурдуковского (1764 г.) – приписной Удинского посада Павел Бурдуковский (до 1744 г.); у отставного служилого Ивана Стефанова Жаркова (1746 г.) – разночинец пригорода Удинска Стефан Жарков (до 1744 г.); у посадского Дмитрия Иванова Золотарева (1746 г.) – приписной Удинского посада Иван Золотарев (до 1744 г.); у казачьего дитя Ильи Данилова Костромина (1746 г.) – разночинец пригорода Удинска Данила Костромин (до 1744 г.); у караванного служилого Ивана Стефанова Первушина (1746 г.) – разночинец пригорода Удинска Стефан Первушин (до 1744 г.); у посадского Бориса Андреева Рютина (1747 г.) – приписной к Удинскому посаду Андрей Рютин (до 1744 г.); у отставного служилого Ильи Андреева Шубина (1746 г.) – разночинец пригорода Удинска Андрей Шубин (до 1744 г.); у боярского сына Якова Фирсова Хлуденева (1749 г.) – боярский сын Фирс Хлуденев (1711 г.); у отставного служилого Ивана Андреева Ушакова (1749 г.) – селенгинский пеший казак Андрей Ушаков (1707 г.) [1, ф. 207, оп. 1,

Источниковедение. Историография

д. 1616, л. 14об., 15об., 16–16об., 29, 38, 39об., 40, 279об.; 5, с. 53, 54, 58–60]. Кроме того, сравнительный анализ росписей и переписной книги позволяет уточнить биографии некоторых прихожан Зосимо-Савватиевской церкви. Так, отставной служилый Филат Андреев Амосов (роспись за 1749 г.) в 1714 г. являлся селенгинским конным казаком, отставной служилый Борис Федоров Большаков (1746 г.) в 1712 г. – также селенгинским конным казаком, посадский Иван Игнатьев Сапунов (1752 г.) до 1744 г. – крестьянином Яланской деревни [1, ф. 207, оп. 1, д. 1616, л. 40, 64; 5, с. 54, 63; 6, с. 18] и т. д. Анализ тех же исповедных росписей установил, что численность прихожан Зосимо-Савватиевской церкви после 1746 г. (367 чел.) и 1747 г. (403 чел.) резко увеличилась в 1749 и 1752 гг. (563 и 650 чел.) и вновь уменьшилась до 485 чел. в 1758 г. и до 539 чел. – в 1777 г. [1, ф. 207, оп. 1, д. 1616, л. 1–12об., 14–22, 24–33об., 36–49об., 85–104, 347– 357]. Сравнение родственных связей в росписях со сведениями ревизской сказки 1811 г. Мухоршибирского старожильческого общества показывает, что именно в исповедных росписях за 1749 и 1752 гг. в качестве прихожан Тарбага тайской церкви значились отставные служилые и пашенные крестьяне данного старожильческого общества с фамилиями Баландин, Вилимов, Евсегов, Мурзин, Симухин, Федотов, Шолохов, Ушаков и др. [Там же, ф. 44, оп. 1, д. 1, л. 1–265; ф. 207, оп. 1, д. 1616; л. 48об.– 49об.]. Эти записи XVIII в. в ГАРБ являются одними из первых данных о семьях поселенцев-крестьян в Мухоршибирском районе РБ, с учетом отсутствия за этот период аналогичных документов Мухоршибирской Николаевской церкви, возведенной примерно в 1741 г. Исследование ревизской сказки 1811 г. Тарбагатайского старообрядче ского общества установило большое количество потомков первых поселенцев

68

Вестник БНЦ СО РАН

– «семейских», записанных по исповедным росписям Зосимо-Савватиевской церкви в 1760–1770-х гг. К ним относятся жители: Тарбагатайской слободы Калашников Платон, Медведев Устин, Бутковский Филипп, Григорьев Пантелеймон, Трифонов Василий; дер. Бурнашевой – Хромых Степан; дер. Десятниковской – Пыкин Андрей, Пискуновы Иван и Никита, Григорьев Карп, Венедиктов Аверьян; Куналейской слободы – Иванов Фадей, Алексеевы: Егор, Максим и Марко, Минаев Савва и др. [1, ф. 44, оп. 1, д. 1, л. 1–265; 2, с. 116–119, 122–126]. Использование архивных документов базы данных позволило установить прямородственные связи жителей Бурятии XX–XXI вв. со старожильческими крестьянами – выходцами из селенгинских и удинских посадских, разночинцев, ясашных, оседлых инородцев, казаков, поселенцев и государственных крестьян с фамилиями: Бурдуковские (13 колен), Бушуевы (12), Еманаковы (13), Ловцовы (15), Мясниковы (13), Непогодьевы (10), Сапуновы (12), Чилимовы (11), Худяевы (11 колен), родившимися примерно в первой половине XVII – первой половине XVIII в. [6, с. 1–176]. Особенностью электронной базы также является возможность дальнейшего накопления в ней архивного материала за счет исследования других источников XVII–XIX вв., например недостаточно изученных в генеалогическом плане росписей Зосимо-Савватиевской церкви за 1750, 1751, 1753–1756, 1765, 1766, 1768, 1769, 1771–1773, 1778, 1779 гг.; находящейся на реставрации ревизской сказки 1811 г. Тарбагатайского старожильческого общества; посемейных списков старообрядцев, населения и очередных рекрутских списков по Тарбагатайской волости за 1823, 1835, 1849–1872, 1873–1895 гг. и т. д. [1, ф. 180, оп. 1, д. 790 (35 л.); ф. 207, оп. 1, д. 1343 (60 л.), 1616 (400 л.); оп. 2, д. 4 (209 л.), 59 (179 л.); ф. 396, оп. 1, д. 2, 37, 86, 106, 110–112, 148, 151, 174, 176, 189, 190, 226, 256].

Источниковедение. Историография

Формирование электронной базы данных «Крестьянство Бурятии» создает условия для качественной обработки и накопления архивных сведений генеалогического характера, в первую очередь статистических документов церковного и административно-полицейского учета, в отношении крестьянского и других сословий жителей Мухоршибирского и Тарбагатайского обществ (волостей) Селенгинского уезда / Верхнеудинского уезда дореволюционного периода в целях использования полученной информации в родословных исследованиях. Алфавитный список фамилий (по разделам) А Абрамов (5, 6, 7), Аврамов (5), Агафонов (3, 4), Акинфеев (6, 7), Алексеев (5, 6, 7), Алейников (7), Алеников (5), Алпатов (2), Амосов (1, 5), Аммосов (1), Ананьин (1, 7), Анапзин (7), Андреев (5), Анисимов (1, 5, 6), Антипин (5), Антипиных (1), Антишитнин (5), Антонов (5, 6, 7), Анчуткин (5,6), Апрелков (8), Аргамацкий (3, 4), Арзубов (5), Архипов (1, 5, 6), Астраханцев (5), Афанасьев, (1, 5, 7), Афонасьев (5, 6). Б Бабулин (5), Бабушкин (3, 4), Багатырев (5), Байков (6), Баландин (1, 5, 8), Баланев (6, 7), Балдаков (1, 5), Балуев (5), Банин (5, 6), Баннов (7), Баранов (1, 5), Барыгин (1), Белобородов (1,3,4), Белогубов (1,5), Белозеров (2,8), Белоногов (6), Белоусов (6), Беляев (1, 5), Беляевых (1), Благовещенский (6), Бобошин (3, 4), Бобылев (1, 8), Богданов (6), Болотов (1, 5), Болшаков (1), Большаков (2, 5), Больщаков (1), Бондырев (5, 7), Борисов (6, 7), Бохаматов (7), Братеньков (8), Брыков (7), Будников (7), Буланов (1, 5), Булдаков (8), Булыгин (5, 7), Бульдырев (6), Бурдуковских (1), Бурдуковской (1, 5, 8), Бурков (1, 8), Бурнашев (5), Бутаков (1, 5), Бутковский (5, 6, 7), Бученов (3, 4), Бушуев (5), Быков (1, 6, 7), Быковых (1). В Вакарин (5), Вакорин (1, 8), Васильев (1, 5, 6, 7, 8), Васильевых (1), Ведениктов

69

Вестник БНЦ СО РАН

(5, 6, 7), Ведерников (1), Веревишников (5), Верхотуров (8), Вешняк (1), Вешняков (5,6,7), Вилимов (5, 8), Вилмов (1), Вишняков (7), Власов (1, 3, 4, 5, 7), Вокин (3, 4), Вокиных (1), Волков (1, 3, 4, 5), Воробьев (1, 5, 8), Воронин (1, 5), Ворониных (1), Воронцов (1, 2, 5), Вяшников (7). Г Гаврилов (5, 6, 7), Галатин (5), Галахонцев (7), Галушин (3, 4), Гамацкий (3, 4), Ганбаров (7), Гатилов (5), Герасимов (5, 6, 7), Глазарев (5), Глазунов (5), Глатних (7), Глоткин (5, 6), Голендухин (5, 6, 7), Головин (1, 8), Голубев (7), Гончаров (5, 6), Горбатых (7), Горбунов (1), Гордеев (5, 6, 7), Горохов (1,5), Гороховской (5), Гостев (7), Гребенников (5, 6), Гребенщиков (7), Григорьев (5, 6, 7), Грудинин (1, 8), Грязных (1, 2), Губин (1, 5), Гусляков (5, 6, 7), Гушин (5). Д Данилов (7, 8), Даниловых (1), Дворянский (5), Девятов (5), Дементьев (1, 5, 7), Денисов (1, 8), Денисовых (1), Дехтярев (6), Дмитриев (1, 5, 6, 7), Добрынин (8), Долгих (5), Долгой (5, 6), Донской (8), Дорофеев (5, 6, 7), Дохов (5), Думнов (7), Думной (5, 6), Дудников (5), Дуников (5). Е Евдокимов (7), Евсегов (7, 8), Евсюков (5), Евтихеев (6), Евстифеев (7), Екимов (5, 6, 7), Екутов (5), Елезов (1, 5), Елизаров (6), Еманаков (5), Емельянов (1, 5, 6, 7), Емков (8), Емщиков (5), Епишин (1,5), Ерафеев (5, 6), Еремеев (5, 6, 7), Ерофеев (5, 7), Есьев (7), Ефимов (5, 6, 7), Ефремов (5, 6, 7), Ефтифеев (1, 7). Ж Жарков (1,5), Жбанов (7), Жданов (1,2), Жерлов (7), Жирлов (6), Жиряков (1,8), Жуков (5), Журавин (8). З Заболоцкой (3, 4), Завьялов (1, 5, 8), Заиграев (7), Зайков (3, 4), Зайцев (5, 6, 7), Засорин (5), Захаров (1, 5), Зеленикин (5), Зеленкин (7), Зеленыков (5, 6), Зимин (3, 4), Зиновьев (6), Золотарев (1, 5, 8), Зубов (1, 5), Зырянов (3, 4).

Источниковедение. Историография

И Иванов (1, 5, 6, 7), Иванцовых (3, 4), Игнатьев (1, 5, 6, 8), Ильин (7), Ильиных (1, 3, 4, 5), Исаков (1, 7), Истомин (5). К Каденев (8), Казазаев (7), Казанец (1), Казанцев (1,3,4,5), Казанцов (1), Казаринов (5), Калашников (1, 5, 6, 7), Калинин (1, 5), Каралыцкий (7), Карбалин (7), Карпов (5, 6), Кашин (5, 8), Кирилов (5, 6, 7), Кисилев (5, 6), Китаев (5, 6, 7), Клементьев (5, 8), Клепиков (3, 4), Клопов (7), Клюев (5), Клюй (1), Клюсов (5), Кобылин (5), Кобылкин (1, 5), Ковалев (5, 6, 7), Кодротов (3, 4), Кожевников (1, 5), Козозаев (6), Кокорин (1, 5, 6, 7), Колесников (1, 5, 6, 7), Коловых (3, 4), Колотилов (3, 4), Колотков (8), Колунов (5), Конанов (1, 6), Кондратьев (6, 7), Коновалов (1, 5), Кононов (1), Консаров (3, 4), Констентинов (5, 6), Констянтинов (7), Констянтиновых (1), Коркин (5), Корнеев (5, 6), Корнилов (1, 5, 8), Корняков (6), Коротких (7), Корюкалов (1), Корякин (1), Костромин (1, 5), Котелников (1), Котельников (1, 5), Кочмарев (3,4), Кошелев (5, 7), Кощеев (3, 4), Кощеевых (3, 4), Кощиевых (1), Кравцов (5, 6, 7), Красиков (1, 2, 8), Краснобаев (5, 6, 7), Краснояр (1, 2), Краснояров (1, 5), Крашеников (5), Криворотов (5, 6), Криворотой (5), Кровец (6), Кропивин (5), Крянов (5), Кубенин (1, 5), Кубышкин (1, 5), Куделин (5, 7), Кудряшов (5), Кузнецов (1, 5, 8), Куников (5), Курикалов (8), Курдюков (1, 5), Кушелев (6), Кушнарев (7), Кушнерев (5, 6), Кушнырев (5). Л Лаврентьев (5), Лаптев (1,7), Левонов (7), Леганский (5), Лемешев (5, 6, 7), Лемзяков (1), Лемзяковых (1), Леонов (7), Лизунов (5), Литвинов (5, 6), Лиханов (5), Лобозеров (7), Ловцов (1, 5), Ловцовых (3, 4), Лощенков (7), Лукианов (6), Лукоянов (5), Лучанинов (5), Лученинов (1), Лушников (5), Лясин (5). М Мазалов (5), Максимов (1, 5, 6, 8), Макспирин (6), Малцев (5, 6), Малых

70

Вестник БНЦ СО РАН

(1,5), Малютин (6, 7), Мальцев (3,4,5,7), Мальцевых (1), Манкиев (5), Мануилов (5), Маркелов (5), Марков (5, 6), Мартынов (3, 4), Мартыновых (1), Маслов (1, 7), Матвеев (5, 6, 7), Матвеевых (1), Матфеевых (1, 5), Машамурин (5), Медведев (1, 5, 6, 7), Мезенцов (1, 5), Мельников (1), Мерцев (3, 4), Месников (1, 5, 6), Метелин (5, 8), Миколов (6), Минаев (5, 6, 7), Миниченок (6), Миронов (1, 5, 6, 8), Митюшев (5), Митяшев (8), Михайлов (1, 5, 7, 8), Михайловых (1), Михалев (1, 5, 7), Морозов (5), Мостовской (1, 8), Моторин (1, 5), Мохов (3, 4), Мурзин (5, 8), Мясников (1, 5), Мятюшев (5). Н Надеин (1,5), Назаров (7), Наквасин (8), Наталин (7), Наумов (5), Непогодьев (8), Нетесов (5, 8), Нетленой (5), Никитин (1, 5), Никитиных (1), Никифоров (7), Николаев (6, 7), Новокрещеннов (1), Новокрещенный (1, 3, 4). О Овсянников (8), Овчинников (1, 5, 6), Опрелков (1, 8), Орехов (1, 5), Осипов (1,2,5,6,7,8), Осиповых (1), Оскопов (3, 4), Ососков (8), Осташев (7), Отказов (3, 4), Офанасьев (1). П Павлов (3, 4, 5, 6, 7), Паламошной (1, 5, 8), Пальцев (3, 4), Панамарев (5), Панушков (1), Паршуков (8), Пасынков (1), Патрахин (5), Пахомов (5, 6), Пахомовых (3, 4), Пекунов (5, 6), Первушин (1, 5), Пержаков (7), Перевалов (1, 5), Пермяков (1, 5), Перфильев (5), Пестерев (1, 3, 4, 5), Петров (1, 7), Пискулин (5), Пискунов (7), Пластинин (1), Плесков (5), Плетов (5), Плешивой (5, 6), Плешивый (7), Плешков (1, 5), Плотников (6), Плотниковых (3, 4), Подоранов (8), Поздышин (5), Поламошной (1), Полушин (8), Полуш нов (3, 4), Полуянов (3, 4), Понинский (8), Понамарев (1), Пономарев (1, 3, 4, 8), Попов (3, 4, 5, 8), Поповых (1), Посельников (5), Посельской (1), Потапов (3, 4), Потемкин (6, 7), Потылицын (8), Прорубев (5), Протасов (5), Птицын (7), Пустыников (5), Путилов (1, 8), Пыкин (6, 7).

Источниковедение. Историография

Р Рагозин (1, 5), Разин (6), Разумнов (5), Разумной (7), Рандин (5), Ревчиков (5, 6, 7), Редикальцев (5), Резанов (1,5), Рещиков (5), Рогов (7), Роголев (5), Родивонов (7), Родионов (1, 5, 6, 7), Родионовских (1), Романов (1, 5, 6), Рохин (5), Рубцов (6), Русин (7), Русинов (1, 5, 6), Рыжак (6), Рыжаков (7), Рымарев (5, 6, 7), Рычков (8), Рютин (1, 5), Рябой (5), Рязанов (5). С Савельев (1, 6, 7), Садовников (5), Сажин (5), Сажинов (3, 4), Санжин (1), Сазонов (7, 8), Салтанов (1, 8), Сапожников (1, 5, 8), Сапунов (1, 5), Сафронов (7), Сергеев (7), Седелников (1, 5), Седлярев (6), Седякин (3,4), Седякиных (1), Семенов (1, 3, 4, 5, 7, 8), Семухин (5), Серебрянник (1), Серебренников (1, 5), Сигов (1,5), Сидоров (7), Сидоровых (1), Силин (1, 6), Симухин (8), Симушин (5), Синицын (3,4), Ситников (1), Скопиков (3, 4), Скорняков (1, 5), Сластин (5, 6, 7), Сластинин (5), Сластшев (5), Смола (1), Смолин (1, 5, 8), Смолников (1), Смоляков (5), Смоляников (5), Смородеников (1, 5), Солдатов (7), Созонов (5), Соколов (5, 6, 7), Соловьев (1, 5), Солодухин (6,7), Софронов (6), Спиридонов (1, 5, 6, 7), Ставской (7), Стариков (1, 2, 5, 8), Старченков (5), Степанов (5, 6, 7 ,8), Степной (1, 5), Стопрев (3, 4), Султанов (5), Суранов (1, 5), Суриков (7), Сучков (5, 7), Суянов (3, 4), Сюсин (1, 5). Т Тайшихиных (1), Тарабука (5, 6), Тарабунин (5), Тарабыкин (7), Татьянин (6, 7), Терентьев (1, 5, 6), Тимофеев (1, 5, 7), Титов (1, 2, 5, 6), Тихонов (7), Тиханов (5, 6, 7), Толмачев (1, 5), Томилов (1, 5), Торгоутов (1, 5), Торгошин (1, 5), Тороторин (5), Травкин (5, 6), Трапезников (1, 5), Трифанов (5), Трифонов (5, 6, 7), Трофимов (1, 7), Трунев (1), Трутнев (2, 5), Турчанинов (1), Турченинов (5). У Уваров (1, 5), Угрюмов (5), Устиненко (6), Устинов (7), Ушаков (1, 2, 5, 8), Ушев (6).

71

Вестник БНЦ СО РАН

Ф Фадеев (1, 5, 6, 7), Федоров (1, 5, 6, 7), Федоровых (3, 4), Федотов (1, 5, 6, 7, 8), Федурин (8), Фейтисов (6), Фефилов (1, 5), Филатов (7), Филипов (3, 4, 7), Фильшин (5), Фокин (1, 3, 4), Фомин (5, 7), Фофанов (1, 8). Х Хабаров (1, 5), Хайдуков (1), Хамин (5, 6), Харитонов (1), Харлампиев (5), Хлебодаров (5, 6), Хлуденев (1, 5), Хомяков (5, 7), Хохлов (1, 5, 8), Храмов (7), Хромой (5, 6), Хромых (5, 6, 7), Худяев (5). Ц Цаплин (5), Цывилев (5), Цынков (1, 2, 5). Ч Чабаевский (2), Чеботихин (5), Чебунин (5, 6, 7), Челеев (5, 6), Челышков (8), Чернеговсин (5), Чернеговской (1, 5), Чернышев (5, 6), Черных (1, 5, 8), Чилимов (8), Чиляев (5), Чистяков (7), Чмелев (7), Чулков (8), Чухин (5), Чюлков (1), Чюхин (1). Ш Шадрин (1, 5), Шайдуров (1, 8), Шангин (1, 2), Шаруков (5), Шаря (1), Шеинский (3, 4), Шелаев (5), Шелтинов (3, 4), Шеповалов (7), Шерстобитов (5, 6), Шестаков (1, 2, 3, 4, 5), Шешуков (5), Шигин (5), Шилов (5, 6), Шипицын (1, 5), Шиповалов (5, 6), Ширыкалов (8), Ширяев (8), Шитиков (6), Шитин (7), Шолохов (5, 8), Шубин (1, 3, 4, 5), Шуров (6), Шурыга (6), Шурыгин (5, 6, 7). Щ Щеповалов (5), Щербаков (1, 8), Щитин (5), Щуров (7). Ю Юрьев (5). Я Ябуров (8), Якимов (5), Яковлев (5, 6, 7), Яковлевников (7), Якутов (1, 5). Всего 605 фамилий.

Источниковедение. Историография

72

Вестник БНЦ СО РАН

Источники и литература 1. Государственный архив Республики Бурятия (ГАРБ). Ф. 44 «Мухоршибирское волостное правление»; ф. 180 «Верхнеудинский нижний земский суд»; ф. 207 «Тарбагатайское волостное правление»; ф. 262 «Троицко-Селенгинский монастырь»; ф. 396 «Верхнеудинское уездное рекрутское присутствие». 2. Болонев Ф. Ф. Старообрядцы Забайкалья в XVIII–XX вв. – Новосибирск, 1994. – 148 с. 3. Болонев Ф. Ф. Сокровища земли тарбагатайской: очерки истории и культуры. – УланУдэ; Иркутск: Изд-во ООО «Медиа-информ», 2011. – 222 с. 4. Болонев Ф. Ф. Амурская эпопея в XVII и XIX веках. Переселения старообрядцев (семейских) на восток России (XVIII – начало XX в.). – Новосибирск: Ред.-изд. центр НГУ, 2013. – 260 с. 5. Найденов Н. А. Сибирские города. Материалы для их истории XVII–XVIII столетий. Нерчинск. Селенгинск. Якутск. – М., 1886. – С. 42–78. 6. Пашинин А. В. Родословная. – Иркутск: Оттиск, 2012. – 176 с. 7. Пашинин А. В. Архивные материалы Троицко-Селенгинского монастыря первой половины XVIII в. как источник изучения происхождения первых поселенцев Западного Забайкалья // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. – 2014. – № 4. – С. 219–226. 8. Шмулевич М. М. Очерки истории Западного Забайкалья в конце XVIII – начале XIX в. – Новосибирск: Наука, 1985. – 284 с.

УДК 94 (57) + 303.446.4

Л. М. Дамешек СУДЬБЫ ЯСАЧНОГО РЕЖИМА В СИБИРИ В РОССИЙСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ Делается историографический анализ российской научной литературы по проблеме взаимоотношений России и Сибири, постепенного втягивания аборигенного населения в систему общерусских государственных связей в социально-экономическом укладе, что сопровождалось распространением на них широкого круга податных обязанностей, где наиболее характерной формой эксплуатации народов Сибири был ясак. Ключевые слова: Российская империя, Сибирь, ясак, ясачная политика, изучение, российская историография.

L. M. Dameshek THE FORTUNES OF TRIBUTE PAYING REGIME IN SIBERIA IN RUSSIAN HISTORIOGRAPHY The article features a historiographical analysis of domestic historical literature on the problem of relations of Russia and Siberia, gradual entanglement of the aboriginal population into the system of all-Russian state relations in the social and economic setup followed by the

ДАМЕШЕК Лев Михайлович – доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой истории России Иркутского государственного университета. E-mail: levdameshek@gmail.ru.

Источниковедение. Историография

73

Вестник БНЦ СО РАН

extension of the wide range of tax duties, in which the most characteristic form of exploiting was tribute paid in furs. Key words: Russian empire, Siberia, tribute paid in furs, tribute policy, research, Russian historiography.

В

нутренняя политика Российской империи давно привлекает внимание исследователей. Однако не все аспекты правительственного курса получили равномерное освещение в литературе. Исследования в большинстве своем фокусировались на проблемах и истории государства и власти, реформаторских потугах государства, их идео логах и ряде других проблем. Не забывалось, естественно, и общественное движение в различных его проявлениях. Лишь в последнее десятилетие появился цикл исторических исследований, посвященных окраинной политике империи, проблемам взаимодействия русского и других этносов в рамках единого государства и единой политической системы. Между тем на огромных пространствах России, занимающих в начале XX в. свыше 22 млн. кв. верст, нерусское население составляло большинство – около 55 % населения. Инкорпорация этого многоконфессионального, разнокультур ного и разноязыкового многомиллионного населения в административное, экономическое, социокультурное пространство империи была отнюдь не простой задачей для петербургских властей, которая на окраинах государства значительно осложнялась фактором существования сопредельных, зачастую недружественных государств. Не случайно на территории Российской империи исторически сложились несколько типов управления окраинами. Именно поэтому изучение как частных, так и концептуальных вопросов истории России требует регионального измерения, а исследование внутриполитических сюжетов должно вестись с учетом внешнеполитических факторов, национального и религиозного компонента.

Присоединение Сибири к России привело к включению в состав русского государства около 30 различных народностей, что еще более усилило многонациональный характер русского государства. Феодальное государство объявило себя сувереном и верховным собственником сибирских земель, а коренные жители края были обложены ясаком, который являлся выражением даннических отношений аборигенов к русскому царю. По мере упрочения связей между Сибирью и Россией происходит постепенное втягивание аборигенов в систему общерусских государственных связей. Этот процесс сопровождался не только существенными изменениями в социально-экономическом укладе, культурной и духовной жизни народов Сибири, но и распространением на них довольно широкого круга податных обязанностей. К началу XIX в. подати и налоги народов Сибири по форме делились на денежные и натуральные. По назначению в тогдашней финансово-административной практике они подразделялись на казенные, или государственные, земские и местные [1]. Однако наиболее характерной формой эксплуатации народов Сибири был ясак. В российской дореволюционной историографии ясак и ясачная политика по существу не являлись объектом специального изучения. Лишь в некоторых работах эти сюжеты освещались, главным образом, в связи с рассмотрением вопросов колонизации и организации управления Сибирью, и то преимущественно в публицистическом плане. Типичным примером в этом отношении является работа известного сибирского писателя и одного из идеологов сибирского областничества С. С. Шашкова

Источниковедение. Историография

«Сибирские инородцы в XIX столетии», в которой дается анализ деятельности второй ясачной комиссии в Западной Сибири [42, с. 282]. В советской исторической литературе проблемы податей и повинностей коренного населения рассматриваются преимущественно в плане влияния обложения на экономическое и социальное положение этих народов. История же ясачной политики как самостоятельная тема изучена менее подробно. Между тем, как совершенно справедливо указывал Г. П. Жидков, именно ясак являлся основной формой эксплуатации коренного населения Сибири. Предлагаемый вниманию читателя историографический анализ не ставит целью освещение всей литературы о ясаке и ясачном режиме, тем более что такой анализ начального периода колонизации Сибири уже имеется в сибирской историографии [32]. Цель нашего исследования иная – охватить наиболее крупные историографические исследования, освещающие ясачную политику правительства на протяжении всего периода с конца XVIII до начала XX в. В то же время автор считает не только возможным, но и необходимым отметить труды предшествующих исследователей вопроса, работы которых хотя и посвящены более раннему в хронологическом отношении этапу, но имеют принципиальное значение для понимания сущности и особенностей ясачного режима в последующий период. В этой связи необходимо отметить значение работ первого декана историко-филологического факультета и заведующего кафедрой русской истории Иркутского государственного университета В. И. Огородникова. Интерес к истории ясачной политики для Огородникова стал своего рода производной от изучения истории Сибири в целом [30]. Положение народов Сибири В. И. Огородников связывает, прежде всего, с теми задачами внутренней политики, которые ставило самодержавие. В XVII в. политика русской верховной вла-

74

Вестник БНЦ СО РАН

сти, указывает автор, была подчинена задачам закрепления «инородцев» в составе русского государства и обеспечению бездоимочного сбора ясака. Признавая справедливым это положение, отметим, что В. И. Огородников считает ясачную подать «не особенно значительной», а способы ее сбора – необременительными для коренных жителей. Это утверждение не только противоречит известным фактам, но и опровергается другим замечанием В. И. Огородникова о сравнительно редком соответствии ясачного оклада «действительной платежеспособности инородцев» [29, с. 2]. Обращает на себя внимание статья С. В. Бахрушина «Ясак в Сибири в XVII в.», опубликованная еще в 1927 г. В ней автор основное внимание сосредоточил на изучении форм и методов сбора ясака в Сибири в XVII в. Хотя указанная статья посвящена изучению ясачной политики на ранних этапах колонизации Сибири, ее основные положения и выводы применимы для характеристики и последующего периода. С. В. Бахрушин справедливо отметил, что ясак не являлся новинкой в этих краях, а «существовал... в Сибири задолго до присоединения к России». Дань, которую выплачивали поставленные в кыштымскую зависимость племена народностей края, не отличалась принципиально от ясачной подати в XVII в. «При соединяя страны, подвластные недавно монгольским и татарским завоевателям, русские государи просто... перевели на себя ясаки, до тех пор уплачиваемые их предшественникам». В Сибири «в целом ряде случаев русские власти в сборе ясака непосредственно сменили предшествовавших монголо-тюркских завоевателей или местных князцов». Русский ясак органически вырос из тех ясаков и алманов, которые русские нашли в Сибири. Процесс установления единой формы ясака в XVII в. в Сибири еще не был завершен. По форме и приемам взыскания ясак, указывал С. В. Бахрушин, «не был

Источниковедение. Историография

чем-то одинаковым и однородным во всех уездах и волостях» (это положение в определенной степени применимо и для более позднего периода). Существовало два вида ясака – окладной и неокладной, что вполне соответствовало тогдашней практике его сбора. При окладном ясаке размер дани точно фиксировался. Под неокладным С. В. Бахрушин подразумевал случайный ясак, когда сборщики брали «что принесут», ясак, поступление которого невозможно было предугадать. Социально-экономическую сущность ясака С. В. Бахрушин определяет как дань. «Ясак – это подать, установленная законом, уложенная, принудительная, в отличие от добровольного приношения – «поминок», по преимуществу дань, которую платят покоренные победителю» [6, с. 50, 51, 58–60]. В XVII в. народы Сибири еще только втягивались в систему общерусских государственных связей, становились «подданными» государства, поэтому определение ясака как дани для начала XVII в. является вполне справедливым. В дальнейшем социально-экономический характер ясака изменился, что, однако, не было прослежено С. В. Бахрушиным. Некоторые положения С. В. Бах рушина нельзя признать правильными. К ним относится тезис о «легкости» перехода народов Сибири от одного господина к другому. В целом же статья С. В. Бахрушина является ценным и хорошо документированным исследованием по истории ясачной политики на ранних этапах освоения сибирских пространств. От нее отталкивались последующие исследователи вопроса. Политике самодержавия на восточных окраинах империи специально посвящена монография С. Б. Окуня «Очерки по истории колониальной политики царизма в Камчатском крае». Достоинством исследования является стремление автора увязать присоединение Камчатки с изменением способа производства у ее населения. С. Б. Окунь указывает, что с

75

Вестник БНЦ СО РАН

приходом русских усиливается развитие товарно-денежных отношений, возникает имущественное неравенство. Большое внимание автор уделяет вопросам христианизации камчадалов, отмечая некоторые особенности распространения православия в этом районе, выразившиеся в попытках правительства воспрепятствовать массовой христианизации. Эту особенность правительственного курса С. Б. Окунь объясняет стремлением самодержавия сохранить общий объем ясака, так как крещение «инородцев» сопровождалось освобождением от ясачной подати. Распространение массовой христианизации С. Б. Окунь объясняет утратой Камчаткой роли основного поставщика ясака. Исследователь рассматривает ясак как личный доход дома Романовых, отмечая при этом, что с 1783 г. (указ Екатерины II «Об оставлении собираемой в Сибири мягкой рухляди и всего ясачного сбора с 1783 г. в ведомстве Кабинета по-прежнему») пушнина приобретает «династический характер» [31, с. 25–35]. Таким образом, С.Б. Окунь явился первым исследователем, высказавшим мысль о принадлежности ясака не государству как верховному собственнику сибирских земель, а императорскому Кабинету как совладельцу этой собственности. Автор, правда, не отметил, отразил ли екатерининский указ уже ранее сложившуюся практику поступления сибирского ясака в кассу Кабинета или он был принципиальным новшеством. Это небезынтересное, с нашей точки зрения, обстоятельство не меняет оценки оригинальных суждений исследователя. Следует лишь сожалеть о том, что высказывания его не были подкреплены серьезным фактическим обоснованием и не развиты в других работах автора. Очевидно, поэтому на них не обратили внимание другие исследователи вопроса. В 40-е и 50-е гг. усилия историков направлялись на разработку проблем социально-экономической истории,

Источниковедение. Историография

без которой невозможно было развитие марксистской концепции истории Сибири. Особенно весомый вклад внес В. И. Шунков, труды которого «не только положили начало научному изучению истории сибирского крестьянства, но и позволили по-новому оценить результаты русской колонизации Сибири в области торговли, промыслов и промышленности». Ясачную политику В. И. Шунков, как и С.В. Бахрушин, рассматривал на материалах преимущественно XVII в., отмечая, что на протяжении всего этого периода ясак, являвшийся основной формой эксплуатации местного населения Сибири, «носил первоначально черты военной добычи – дани». Вслед за С. В. Бахрушиным В. И. Шунков утверждает, что «ясак не был новостью для населения Сибири... Для известной части сибирских народов подчинение Русскому государству означало лишь смену господства». Думается, что это несколько упрощенное толкование последствий присоединения народов Сибири к России. В. И. Шунков констатирует, что в конце XVII в. ясак трансформируется в государственный доход, т. е. становится рентой. «Ясак сближался с обычной для русского государства податью как повинность, отбываемая с земли, «с ясачных вотчин». Оценивая ясачную политику правительства, В. И. Шунков отмечает оскудение ясачных плательщиков, наметившееся уже к концу ХVII в. «Ясак требовал значительного напряжения примитивного хозяйства объясаченного населения» [43, с. 854, 857]. В целом же нужно отметить, что в 40–50-е гг. вопросы внутренней политики управления и реформ затрагивались или мимоходом, или в общих трудах по истории отдельных народов Сибири. Некоторые аспекты правительственного курса в отношении коренных народов края нашли отражение в монографии Ф. А. Кудрявцева [25]. Автор рассматривает историю бурят не изолированно от

76

Вестник БНЦ СО РАН

русского и других народов Сибири, в чем несомненное достоинство его работы. Ф. А. Кудрявцев дал общий обзор положения Восточной Сибири в первой половине XIX в., уделив основное внимание проблемам экономического развития и социальных отношений у бурят. Историк поднял вопрос об изменениях в хозяйстве бурят и причинах этих изменений в первой половине XIX в., особо выделив значение развития земледелия и перехода от кочевого быта к оседлости. Вопросы внутренней политики, в т. ч. и ясачной, освещены им в меньшей степени. Ф. А. Кудрявцев указывает, что «различие в платеже ясака объясняется раскладкой внутри родов по степени зажиточности». Накопление ясачных недоимок автор справедливо объясняет несоответствием ясачных окладов уровню платежеспособности аборигенов [Там же]. В 1951 г. появилась монография известного специалиста в области исторической географии В. В. Покшишевского [33], в которой на основании обширного фактического материала дается обобщающий очерк заселения Сибири в XVI– XX вв., интересный тем, что автор указывает на прямую связь между формами и методами сбора ясака в первоначальный период колонизации Сибири и задачами первоначального накопления капитала. «Формы освоения пушных богатств Сибири, грабеж и объясачивание коренного населения как нельзя более характерны для эпохи первоначального накопления». Вместе с тем В. В. Покшишевскому свойственен дифференцированный подход к проблеме взаимоотношений русского крестьянства и представителей служилой верхушки с коренным населением. Отмечая историческую общность судеб коренного и русского населения Сибири, автор характеризует податную политику самодержавия как грабительскую, указывает на обезземеливание аборигенов и старожилов во второй половине XIX в. «История Сибири дает

Источниковедение. Историография

немало примеров самой беззастенчивой эксплуатации служилой верхушкой как коренных народностей Сибири, так и попадавшего в Сибирь простого русского люда» [33, c. 26]. Такой подход, на наш взгляд, является плодотворным и заслуживает внимания исследователей. Вопросы, связанные с изучением некоторых аспектов ясачной политики царизма в первой половине XIX в., нашли отражение в статьях Л. И. Светличной. Рассматривая вопрос о реформе М. М. Сперанского в Сибири, она указывает, что основной ее предпосылкой послужила необходимость повышения платежеспособности коренного населения. По ее данным, в 1819 г. народы Сибири выплатили казне 992941 руб. различных сборов, «недоимки составляли третью часть сборов». «Инородцы» превращались в неоплатных должников. Подтверждение этой мысли Л. И. Светличная ищет в «Уставе об управлении инородцев», указывая, что «устав Сперанского должен был ликвидировать создавшееся положение, поднять платежеспособность «инородцев». Добиться этого Сперанский попытался путем «реформирования всех сторон жизни коренных народов, почему Устав касался не только экономической стороны, но и административной, судебной, культурно-бытовой». Л. И. Светличная не согласна с утверждением С. В. Бахрушина о том, что авторы Устава стремились к сохранению самобытности народов Сибири. По ее мнению, мероприятия М. М. Сперанского объективно должны были ослабить их родовое устройство, поощрить элементы нового, приравнять народы Сибири к русскому населению. Вместе с тем автор указывает на противоречивость замыслов М. М. Сперанского, отразившихся в Уставе. Устав Сперанского есть попытка «не изменяя основ военно-феодальной эксплуатации, содействовать развитию в хозяйствах коренных народов Сибири новых начал, которые в то время едва-ед-

77

Вестник БНЦ СО РАН

ва обозначились. Эта противоречивость Устава, естественно, обрекла на неудачу и его слабо выраженные прогрессивные элементы». Наблюдения Л. И. Светличной представляют несомненный интерес, хотя некоторые положения автора кажутся неубедительными. Вызывает, например, сомнение тезис об упадке платежеспособности сибирского населения как главной причине реформы 1822 г., тем более что Л. И. Светличная почти не подкрепляет его фактическим материалом. Не случайно сведения о недоимках приводятся только за 1819 г. Неясным остается и положение о военно-феодальных методах эксплуатации Сибири. Видимо, исследователь недостаточно учитывает своеобразие колониального положения Сибири в первой четверти XIX в., перенося на этот период черты более позднего времени. Вместе с тем, несмотря на недостаточную аргументированность отдельных положений, исследования Л. И. Светличной отличаются нешаблонным подходом [35, c. 62, 71, 72]. В последующие годы советское сибиреведение обогатилось несколькими монографиями по истории отдельных народов края, посвященными в основном вопросам социально-экономического развития. Принципиальное значение для разработки темы имеют исследования, в которых рассматривается проблема развития капиталистических отношений в пореформенный период. Однако и в данном случае вопросы ясачной политики в общесибирском масштабе не являлись предметом специального изучения. Интересующая нас тема представлена, главным образом, отдельными статьями или небольшими очерками, посвященными исследованию смежных вопросов. Следует также отметить, что ясачная политика рассматривается на материале дореформенной Сибири. В этом плане необходимо выделить статью Е. М. Залкинда [20], посвященную исследованию ясачной политики царизма в Бурятии в XVIII – первой половине

Источниковедение. Историография

XIX в. Достоинством этой работы является стремление автора увязать ясачную политику царизма с развитием товарноденежных отношений в хозяйстве бурят. Тенденцию перевода ясака в денежную форму, наметившуюся еще в XVIII в., Е. М. Залкинд справедливо объясняет развитием товарно-денежных отношений у бурят. С этих же позиций рассматривает исследователь и принцип свободной торговли с «инородцами», введенный Уставом 1822 г. «Средневековая по существу запретительная система была несовместима с экономической жизнью России того времени». Втягивание «хозяйства аборигенов в более широкие рыночные связи было явлением исторически прогрессивным», пишет Залкинд. Особенный интерес представляет постановка исследователем вопроса о социально-экономической сущности ясака. Е. М. Залкинд, как и С. В. Бахрушин, считает, что в «середине XVII в. ясак носил характер дани». В дальнейшем «с развитием русского государства и новыми целями его политики на восточных окраинах ясачная подать претерпела значительные изменения». В XIX в. ясак, по мнению Е. М. Залкинда, «уже стал не чем иным, как феодальной рентой самому царю». Историк считает, что ясак не был государственной податью, а полностью поступал в кассу Кабинета, «т. е. являлся личным доходом дома Романовых». Здесь следует заметить, что редакция сборника «Сибирь периода феодализма», в котором опубликована статья Е. М. Залкинда, не согласилась безоговорочно с этой точкой зрения. В примечании от редакции говорится, что «взгляд aвтора на ясак» как на «личный доход дома Романовых», противопоставление ясака государственным податям и интересов царской фамилии интересам государственного казначейства является спорным». Однако ни сам Е. М. Залкинд, ни авторы примечания не привели сколько-нибудь убедительных аргументов в поддержку своей точки зрения. Думается, что от авторов примечания этого и

78

Вестник БНЦ СО РАН

нельзя было требовать. Что же касается Е. М. Залкинда, то одну из причин этого, возможно, следует видеть в том, что он исследовал ясачную политику на материалах локального региона и в сравнительно узких хронологических рамках. Ясачная политика царизма пореформенного периода осталась за пределами внимания исследователя [20, c. 243, 245]. Весомым вкладом в изучение проблем освоения дальневосточных окраин стала монография В. А. Александрова [2], в которой автор высказал ряд принципиальных замечаний по поводу ясачной политики царизма во второй половине XVII в. Рассматривая ясачный режим, В. А. Александров отмечает, что «феодальные повинности коренного местного населения определялись ясачным режимом, основу которого составляла рента, уплачиваемая государству за пользование различными угодиями». Думается, что определение ясака как государственного дохода для второй половины XVII в. является справедливым. Александров обоснованно указывает и на обременительность ясачного обложения, отмечая, что «вся тяжесть ясачного режима падала на широкие слои местного населения». Методологически верно его указание о неантагонистичности социальных структур русского и коренного населения Сибири (оно, кстати, содержится и в работах других исследователей, например Ю. С. Булыгина). Несмотря на то, пишет В. А. Александров, что «из-за низкого уровня развития производительных сил ясак сплошь и рядом становился тяжелой повинностью для местного населения», «ясачные люди видели в русском подданстве определенные положительные стороны и вовсе не желали его лишиться». В русском подданстве местное население видело «единственную возможность сохранить свое существование» [Там же, c. 15]. Исследованию ясачной политики царизма на Чукотке посвящена статья С. П. Нефедьевой [28], достоинством которой является стремление автора про-

Источниковедение. Историография

следить развитие ясачного режима с учетом своеобразного положения Чукотки в составе Российской империи в XVII– XIX вв. Значительное внимание историк уделяет вопросам колонизации этой отдаленной окраины России, прослеживает взаимоотношения русского и коренного населения. Справедливым следует признать ее утверждение о том, что «при нудительный сбор ясака в большинстве случаев явно не соответствовал производительности охотничьего промысла». К сожалению, этот вывод не подтверждается сколько-нибудь серьезным фактическим обоснованием. Характеристика социально-экономической сущности ясака как дани является справедливой для XVII и, отчасти, XVIII в. В XIX в. характер ясачной подати был уже иным. Однако С. П. Нефедьева не прослеживает это изменение, хотя хронологические рамки ее исследования охватывают и XIX столетие [28, c. 33]. Среди специальных исследований, посвященных ясачной политике, несомненного внимания заслуживает статья А. Н. Копылова [24], написанная на материалах Томского уезда первой трети XVIII в. Он прежде всего уточнил определение социально-экономической сущности ясака, справедливо отметив, что ясак «в условиях позднефеодального государства постепенно трансформировался в феодальную ренту». Обращает на себя внимание замечание Копылова о том, что «для обобщающих выводов и раскрытия практического многообразия осуществления ясачной политики царизма в Сибири» необходимо вовлечь в научный оборот новые материалы в общесибирском масштабе. Автор стремится увязать вопрос о принципах ясачного обложения народов Сибири с общими целями правительственной политики в отношении аборигенов. А. Н. Копылов справедливо отмечает, что в XVII и начале XVIII в. в Сибири существовали две формы обложения «инородцев» ясаком – породовая

79

Вестник БНЦ СО РАН

и поголовная. К осуществлению этих принципов на практике правительство подходило осторожно и дифференцированно, пытаясь учитывать конкретную ситуацию. Несомненным достоинством статьи является предпринятая автором попытка дать периодизацию ясачной политики царизма в XVII–XVIII вв. В качестве важнейшего этапа А. Н. Копылов, как и Е. М. Залкинд, называет первую ясачную комиссию (1763–1769 гг.), которая «внесла важные изменения в ясачное обложение и порядок сбора ясака» [Там же, с. 59, 60]. Признавая справедливость этого положения, следует отметить, что его правомерность и обоснованность разделяются отнюдь не всеми исследователями. Так, например, Н. А. Миненко [27] считает, что в результате работы комиссии Щербачева «никакой серьезной перестройки в ясачном обложении не произошло», а были введены лишь «некоторые частные новшества». Доказательство этого положения Н. А. Миненко видит в том, что на практике комиссия Щербачева «уклонялась... от данной ей инструкции» и ввела не породовой, а поголовный принцип обложения аборигенов ясаком. Не случайна, по-видимому, ссылка автора монографии на члена Кабинета Н. Всеволожского, который в 1839 г. подверг резкой критике действия первой ясачной комиссии именно за это отступление от инструкции. В данном случае Н. А. Миненко, несомненно, права. Действительно, комиссии Щербачева не удалось полностью выполнить наказ Екатерины II о введении породового принципа сбора ясака. В некоторых случаях даже после комиссии Щербачева ясак собирали методом поголовного обложения. С этими фактами и столкнулась Н. А. Миненко, рассматривая ясачную политику в Северном Приобье. Стремление выяснить особенности действия первой ясачной комиссии в этом конкретном регионе – бесспорная положительная сторона исследования Е. А. Миненко. Однако вряд ли правомерно рас-

Источниковедение. Историография

пространять на всю Сибирь положения и выводы, хотя и справедливые, но сделанные на основе изучения небольшой ее части. Хорошо известно, что в районах Восточной Сибири деятельность первой ясачной комиссии имела свои особенности. Автор склонна недооценивать сам факт возведения в ранг государственной политики принципа породовой раскладки ясака, что надолго предопределило судьбу ясачного режима в Сибири. На наш взгляд, Н. А. Миненко недостаточно полно учитывает и некоторые другие реальные последствия действий первой ясачной комиссии: отмену аманатства, упразднение неокладного ясака и др. Хочется обратить внимание и на то обстоятельство, что инструкция Щербачеву по сути дела впервые содержала четкое определение возраста ясачных плательщиков от 18 до 50 лет. Это указывает не только на стремление правительства вовлечь в ясачные платежи все работоспособное мужское население, но и на более решительные шаги самодержавия в попытках окончательно закрепить сибирских аборигенов в системе общерусских государственных связей, с одной стороны, и на упрочение связей между Сибирью и Россией – с другой. Поэтому тезис о «частных новшествах», используемый Н. А. Миненко в качестве критерия для оценки работы первой ясачной комиссии, представляется нам малоубедительным. В монографии Н. А. Миненко рассматривается деятельность и второй ясачной комиссии 1827–1835 гг. В связи с основной темой исследования, автор, по-видимому, не смогла уделить этому вопросу должного внимания, тем не менее убедительно показала нежизненность надежд правительства на увеличение ясачных поступлений натурой, отмечая при этом, что в первой половине XIX в. «процесс коммутации ясака на территории Северо-Западной Сибири получил значительное развитие». Н. А. Миненко предприняла попытку рассмотреть и некоторые другие аспекты

80

Вестник БНЦ СО РАН

правительственного курса в отношении народов края. Заслуживают внимания вопросы, связанные с оценкой роли и значения распространения христианства среди аборигенов, организации управления народами края, и некоторые другие. Не все выводы автора по рассматриваемым проблемам представляются нам совершенно бесспорными, тем не менее нельзя не признать, что исследование Н. А. Миненко является первой работой советского историка, в которой предпринята попытка рассмотреть в совокупности некоторые направления правительственной политики в отношении народов Сибири. Такой подход, безусловно, является плодотворным и заслуживает внимания исследователей [27, с. 243, 260, 261]. Н. Г. Апполова исследовала вопрос о состоянии ясачных волостей в Прииртышье в XVI–XVII вв. Автор характеризует действия ясачных сборщиков как грабительские, уделяя основное внимание вопросам взаимоотношений русского и коренного населения, подчеркивает, что уже в XVII в. правительство освобождало от уплаты ясака крещеных «инородцев». Во взаимоотношениях с крещеными аборигенами «фискальные задачи правительства отступали на второй план», – указывает Н. Г. Апполова [3, с. 104]. Вопросы взаимоотношений социальных структур русского и аборигенного населения Сибири нашли отражение в работе А. А. Преображенского [34]. На основе изучения большого фактического материала автор сделал совершенно правильный вывод «о неантагонистичности встретившихся на восточных окраинах социальных отношений русского и коренного населения», указал на общность отношений и интересов угнетенного русского и туземного населения, что проявлялось в различных областях жизни [Там же, c. 167, 168]. Вопросы, связанные с изучением некоторых аспектов ясачной политики во второй половине XIX и начале XX в.,

Источниковедение. Историография

нашли отражение в оригинальном и хорошо документированном исследовании Г. П. Жидкова [19]. Автор отмечает, что в начале XX в. «ясак по своему обличию» являлся «пережитком даннических отношений сибирских аборигенов к русскому царю», и рассматривает ясачную подать как собственность российской короны. Ясак «по экономическому содержанию в кабинетский период являлся формой земельной ренты», а «кабинетские доходы покоились на самой архаичной форме феодальной эксплуатации». Идея о коронной принадлежности ясака в исследовании Г. П. Жидкова не получила дальнейшего развития, возможно, потому, что автор сосредоточил свое внимание на изучении других вопросов. Укажем также, что вопросы ясачной политики Жидков рассматривает на примере кабинетских земель, охватывающих территорию Алтайского и Нерчинского округов. Между тем большая часть коренного населения Сибири проживала на землях, принадлежащих государству. Вопросы, связанные с формированием ясачной политики царизма в общесибирском масштабе, остались вне поля зрения автора [Там же, с. 22]. Вывод Г. П. Жидкова о принадлежности ясака императорскому Кабинету разделяет Л. М. Горюшкин, автор крупного исследования по истории развития аграрных отношений в Сибири периода империализма. Рассматривая вопрос о развитии и характере земельной собственности в Сибири, он указывает, что Кабинет как совладелец земель взимал ясак с кочевых народов Сибири вплоть до 1917 г. [7, с. 250, 256]. В середине 70-х гг. XX в. были опубликованы первые научные статьи по истории ясачной политики автора настоящего историографического очерка [15; 17], составившие основу одной из глав его кандидатской диссертации. Источниковую основу первых статей составили материалы второй ясачной комиссии и сенаторской ревизии Толстого, введен-

81

Вестник БНЦ СО РАН

ные в научный оборот впервые. Тогда же в фондах ЦГИА (впоследствии РГИА) автор обнаружил обширный комплекс материалов по истории ясачной политики, охватывающий Тобольскую, Томскую, Енисейскую, Иркутскую губернии, Забайкальскую и Якутскую области Сибири в хронологическом отношении вплоть до 1917 г. Это была несомненная творческая удача. Конечно, этому способствовало хорошее знание автором настоящего очерка основ царского делопроизводства и истории развития царского законодательства в отношении народов Сибири (оно не раз помогало мне впоследствии во время «архивных сидений».) Однако направление для будущего исследования как в географическом (вся Сибирь), так и в хронологическом (вплоть до 1917 г.) плане было определено уже тогда, в 1972 г. Последующий анализ обнаруженных архивных материалов убедил автора в правоте избранного историко-правового аспекта темы исследования, как одного из компонентов научной методологии автора [8; 9; 13], с одной стороны, необходимости компаративного анализа характера окраинной политики империи, в т. ч. сравнения с общемировой практикой – с другой, а в более широком плане – что сама по себе ясачная политика является одним из проявлений взаимоотношений центра и региона в императорской России, проблемы, которая на сегодня является одной из наиболее актуальных для современного государственного строительства Российской Федерации. Именно с этих методологических позиций была написана первая монография автора этого очерка, посвященная именно изучению ясачной политики самодержавия [16] в Сибири, и ряд последующих [10; 11; 13; 14], что нашло отражение в историографическом анализе Л. В. Кураса [26, с. 18–30]. В середине 90-х гг. XX в. и в начале XXI столетия отечественное сибиреведение обогатилось рядом крупных работ как по истории Сибири в целом, так и по

Источниковедение. Историография

истории отдельных регионов Азиатской России. Этому способствовало становление отличных от традиционного марксизма методологических принципов, появление новых методов исторических исследований, вовлечение в научный оборот ранее неизвестных комплексов источников, обостренный интерес широкой общественности к истории «сво их регионов», знакомство с достижениями западноевропейской историографии. Первой по времени появилась широко на сегодня цитируемая книга «Сибирь в составе Российской империи» [37], подготовленная известными «досоветчиками» ведущих сибирских университетов. Книга замышлялась как составная часть лекционного курса, посвященного истории окраин Российской империи. К сожалению, тот интересный замысел на сегодня реализован лишь частично, а вместо курса лекций написаны монографии [21; 36]. Тем не менее отметим, что, в отличие от большинства сибиреведческих работ, данная монография целиком посвящена изучению правительственной политики в Сибири, а в двух главах из десяти обсуждается именно «инородческий» вопрос. Ясак рассматривается как личный доход имперского Кабинета, сохранивший свое самостоятельное значение в денежных доходах коронного ведомства до 1917 г. Спустя четыре года была опубликована трехтомная «История Бурятии» – лучшее, на наш взгляд, исследование по истории этого стратегически важного для России края [23]. Почти одновременно появилась работа по истории Иркутской губернии, подготовленная коллективом преподавателей исторического факультета ИГУ [22], и монография ученых Иркутска и Улан-Удэ «История местного самоуправления бурят в XIX – начале ХХ в.» [18]. В этих коллективных работах ясак рассматривается как личный доход коронного ведомства и приводятся фактические и обобщающие сведения, статистические данные по истории

82

Вестник БНЦ СО РАН

ясачной политики самодержавия в регионе. Разумеется, изучение одного вопроса в рамках коллективного труда имеет свои плюсы и минусы, определенные характером такого издания. Вряд ли от создателей коллективной работы можно требовать монографического освещения одного, пусть даже весьма значимого, но все же одного, вопроса. Тем не менее данные исследования совершенно отчетливо свидетельствуют, что изучение политики самодержавия в отношении народов Сибири, в т. ч. и ясачной политики как одной из ее составляющих, должно вестись на основе анализа окраинной политики империи в целом, а политика самодержавия в Сибири являлась составной частью внутренней политики империи. Сегодня, после выхода в свет принципиально важных исследований И. А. Асалханова, А. П. Бородавкина, Л. М. Горюшкина, Л. Ф. Склярова, В. А. Степынина, Е. И. Соловьевой, В. Г. Тюкавкина [4; 5; 38–41], А. Т. Топчего, Ю. М. Гончарова, В. П. Зиновьева, Т. П. Матхановой, А. В. Ремнева, М. В. Шиловского и ряда крупных коллективных работ, посвященных изучению различных аспектов правительственной политики в Азиатской России, время для монографической разработки избранной нами темы с учетом широкого компаративного анализа окраинной политики империи вполне назрело. Итак, предшествующие исследователи вопроса достигли определенных успехов в изучении ясачной политики самодержавия в Сибири. Тема ясачной политики входит в историческую литературу в связи с изучением начального периода колонизации Сибири – конца XVI – начала XVIII в. Рассматривая вопросы заселения и освоения Сибири, ученые-историки не могли не коснуться проблемы взаимоотношений местного населения с русской государственной властью, в т. ч. и ясачной политики ца ризма. Можно считать, что на сегодняшний день некоторые аспекты интересу

Источниковедение. Историография

ющей нас темы нашли достаточно полное освещение в литературе. Это относится, главным образом, к приемам и методам сбора ясака в XVI – начале XVIII в., способам раскладки ясачной подати и ее социально-экономическому характеру. Значительно меньше изучена ясачная политика самодержавия в XIX в., особенно во второй его половине. Укажем для примера, что еще слабо прослеживается связь между формированием ясачного режима в пореформенный период и аграрной политикой самодержавия. В литературе практически отсутствуют сведения о попытках переложения ясачной подати на землю, о проектах замены ясака другими видами податного обложения. Пока остается невыясненным вопрос об эволюции социально-эко-

83

Вестник БНЦ СО РАН

номической сущности ясака в XIX в. На взгляд автора, изучение ясачной политики самодержавия в Сибири должно проводиться с учетом всех аспектов правительственного курса в отношении нерусских народов края: аграрной политики, организации управления, русификаторских тенденций и др. Необходим широкий компаративный анализ налоговой политики правительства на других окраинах империи. Только комплексное рассмотрение всех основных направлений политики империи в отношении коренного населения Сибири позволит понять сущность и самого ясачного режима, вскрыть формы и методы эксплуатации аборигенов края со стороны абсолютной монархии и связанного с ней общественного строя.

Источники и литература 1. Полное собрание законов Российской империи (ПСЗРИ-1). Т. 38. № 29126. Пар. 286. 2. Александров В. А. Россия на дальневосточных рубежах (вторая половина XVII в.). – М.: Наука, 1969. 3. Апполова Н. Г. Хозяйственное освоение Прииртышья в конце XVI – первой трети XIX в. – М., 1976. 4. Асалханов И. А. Сельское хозяйство Сибири конца XIX – начала XX в. – Новосибирск: Наука, 1975. – 265 с. 5. Асалханов И. А. Социально-экономическое развитие Юго-Восточной Сибири во второй половине XIX в. – Улан-Удэ, 1963. – 494 с. 6. Бахрушин С. В. Ясак в Сибири в XVII в. // Научные труды. Т. 3. Ч. 2. – М., 1955. 7. Горюшкин Л. М. Аграрные отношения в Сибири периода империализма (1900–1917). – Новосибирск: Наука, 1976. 8. Дамешек Л. М. Народы Сибири в законодательном механизме империи // Мир Центральной Азии. История. Социология: мат-лы междунар. науч. конф. Т. 2. Ч. 1. – Улан-Удэ, 2002. – С. 69–73. 9. Дамешек Л. М. Об экономической сущности и юридической принадлежности сибирского ясака на рубеже веков // Бурятское население Иркутской области (губернии) и УстьОрдынского автономного округа в 20 веке. – Иркутск, 2002. – С. 189–190. 10. Дамешек Л. М., Сенина Л. А., Гимельштейн А. В. Образ «инородцев» на страницах сибирской периодической печати второй половины XIX – начала XX в. – Иркутск, 2007. – 320 с. 11. Дамешек Л. М., Даниленко А. В., Гимельштейн А. В. Региональная власть и общественность Сибири XIX – начала XX в. – Иркутск, 2007. – 256 с. 12. Дамешек Л. М. Сибирские «инородцы» в имперской стратегии власти XVII – начала XX в. – Иркутск, 2007. – 320 с.

Источниковедение. Историография

84

Вестник БНЦ СО РАН

Дамешек Л. М. Сибирские инородцы в имперской стратегии власти // Сибирь на этапе становления индустриального общества в России XIX – начала XX в.: мат-лы междунар. науч. конф. – Новосибирск, 2002.
Дамешек Л. М. Сибирь в системе имперского регионализма (1822–1917 гг.) // Palmarium Akademik Publishing is a trademark of: LAP LAMBERT Akademik Publishing Gmbh 8 Co. KG Heinrich – Bochkinh-Str. 8, 66121 Saarbruchkn, Germanu. – 441 с.
Дамешек Л. М. Ясачная комиссия 1827–1835 гг. в Восточной Сибири // Сибирский исторический сборник. Вып. 1. – Иркутск, 1973. – С. 3–21.
Дамешек Л. М. Ясачная политика царизма в Сибири в XIX – начале XX в. – Иркутск: Изд-во ИГУ, 1983. – 137 с.
Дамешек Л. М. Ясачная политика царизма в Сибири по материалам ревизии Л. Н. Толстого // Сибирский исторический сборник. Вып. 3. – Иркутск, 1975. – С. 77–99.
Дамешек Л. М., Жалсанова Б. Ц., Курас Л. В. История органов местного самоуправления бурят в XIX – начале ХХ в. – Иркутск: Изд-во ИГУ, 2013. – 503 с.
Жидков Г. П. Кабинетское землевладение (1747–1917): автореф. дис. ... д-ра ист. наук. – Новосибирск, 1969.
Залкинд Е. М. Ясачная политика царизма в Бурятии в XVII – первой половине XIX в. // Сибирь периода феодализма. Экономика, управление и культура Сибири XVII– XIX вв. – Новосибирск: Наука, 1965.
Западные окраины Российской империи // Новое литературное обозрение. – М., 2006.
Иркутский край. Четыре века. – Иркутск: Востсибкнига, 2012.
История Бурятии. В 3 т. Т. 1. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2011.
Копылов А. Н. К вопросу о принципе ясачного обложения и порядке сбора ясака в Сибири // Известия СО АН СССР. Сер.: Общественные науки. Вып. 1. – Новосибирск, 1969. – № 1.
Кудрявцев Ф. А. История бурят-монгольского народа. – М.; Л., 1940.
Курас Л. В. Сибирь в империи – империя в Сибири: имперские процессы на окраинах Сибири в XVII – начале XX в. (историография проблемы в трудах профессора Льва Михайловича Дамешека) // Сер.: Азиатская Россия / науч. ред. Л. М. Дамешек. – Иркутск: Оттиск,
– 320 с.
Миненко Н. А. Северо-Западная Сибирь в XVIII – первой половине XIX в. – Новосибирск, 1975.
Нефедьева С. П. Ясачная политика царизма на Чукотке XXII–XIX вв. // Записки Чукотского краеведческого музея. Вып. 4. – Магадан, 1967.
Огородников В. И. Из истории инородческих волнений в Сибири // Вестник просвещения. Кн. 1. – Чита, 1922.
Огородников В. И. Очерки истории Сибири до начала XIX столетия. Ч. I: Введение. История дорусской Сибири. – Иркутск, 1920.
Окунь С. Б. Очерки колониальной политики царизма в Камчатском крае. – Л., 1935.
Павлов П. Н. Пушной промысел в Сибири в XVII в. – Красноярск, 1972. – С. 3–34.
Покшишевский В. В. Заселение Сибири. – Иркутск, 1951.
Преображенский А. А. Урал и Западная Сибирь в конце XVI – начале XVIII в. – М., 1972.
Светличная Л. И. Устав об управлении инородцев М. М. Сперанского (1822 г.) // Ученые записки ТГПИ. Вып. 1. – Тюмень, 1957.
Северный Кавказ в составе Российской империи // Новое литературное обозрение. – М., 2007.
Сибирь в составе Российской империи // Новое литературное обозрение. – М., 2007.
Скляров Л. Ф. Переселение и землеустройство в Сибири в годы столыпинской аграрной реформы. – Л., 1968. – 558 с.

Источниковедение. Историография

85

Вестник БНЦ СО РАН

Соловьева Е. И. Промыслы сибирского крестьянства в пореформенный период. – Новосибирск: Наука, 1981. – 326 с.
Степынин В. А. Колонизация Енисейской губернии в эпоху капитализма. – Красноярск, 1962. – 561 с.
Тюкавкин В. Г. Сибирская деревня накануне Октября. – Иркутск, 1966. – 470 с.
Шашков С. С. Сибирские инородцы в XIX столетии // Исторические этюды. Т. 2. – СПб., 1872.
Шунков В. И. Эксплуатация Сибири царизмом // Очерки истории СССР. Период фео дализма. XVII век. – М., 1955.

УДК 94 (57) + 330.446.4 (520)

Тангаа Мунхцэцэг К ВОПРОСУ ОБ ИЗУЧЕНИИ ДРЕВНЕЙ И СРЕДНЕВЕКОВОЙ ИСТОРИИ МОНГОЛИИ В ЯПОНИИ Изучение древней и средневековой истории Монголии в Японии началось в начале ХХ в. В 1907 г. востоковед Нака Мичиёо перевел на японский язык «Сокровенное сказание монголов» под названием «Правдивая история Чингисхана» (Chingis khan jitsuroku), издал ее с обширными научными комментариями, заложив тем самым основы изучения в Японии древней и средневековой истории Монголии. Перевод и издание «Сокровенного сказания монголов» (четыре самостоятельных перевода), «Эрдэнийн тобчи», «Эрдэнэ тунамал нэрт судар оршивой» и других монгольских исторических источников, а также перевод избранных частей из китайских, маньчжурских, тибетских и других исторических источников, имеющих непосредственное отношение к истории Монголии, и публикация результатов исследований оказали непосредственное влияние на становление и расширение изучения древней и средневековой истории Монголии в Японии. Исследование японскими монголоведами широкого спектра вопросов по истории древних государств на территории Монголии, развития феодализма, взаимоотношений кочевников со странами оседлой цивилизации, Великого Монгольского государства и Монгольской империи и их роли в мировой истории, взаимоотношения Монголии и Японии в XIII–XIV вв., политической раздробленности и Монголии периода Цинской империи привело к оформлению древней и средневековой истории Монголии в качестве отдельного направления японского монголоведения. Исследования японских монголоведов-историков имеют большое значение для углубления и многостороннего изучения истории Монголии. Во многом благодаря многолетнему упорному труду японских монголоведов Япония ныне является одним из ведущих центров мирового монголоведения. Ключевые слова: монголоведение в Японии, ранние государства, Монгольская империя, монголо-японские отношения в XIII–XIV вв., период политической раздробленности, Монголия в цинский период, археологические исследования.

ТАНГАА МУНХЦЭЦЭГ – кандидат исторических наук, профессор кафедры изучения Азии Монгольского государственного университета. E-mail: t_mtsetseg@yahoo.com.

Источниковедение. Историография

86

Вестник БНЦ СО РАН

Tangaa Munkhtsetseg STUDIES ON EARLY AND MEDIEVAL HISTORY OF MONGOLIA IN JAPAN Since the beginning of 20th century, early and medieval history of Mongolia has been studied in Japan. Translation of “The Secret History of Mongolia” into Japanese under the title of “True story of Chinggis Khaan” with its comments by an orientalist Naka Michiyo is considered to be the beginning of Mongolian studies in Japan. Since then, four translations of “The Secret History of Mongolia”, and translation of “Altan Tobchi”, “Erdeni-iin Tobchi”, “Biography of Altan Khan” along with some other sources related to Mongolian history from Chinese, Manchurian, Tibetan and other languages into Japanese have had a deep influence on development of Mongolian history in Japan. With the studies of many aspects of Mongolian history by Japanese Mongolists like early states in the Mongolian territory, issue on development of feudalism, relations between nomadic and sedentary states, Great Mongol Empire and its role in the world history, MongolJapan relationship in the 13th–14th centuries, period of political fragmentation and Mongolia in the period of the Qing Empire, early and medieval history of Mongolia has been developed in Mongolian historiography of Japan. Many Japanese scholars devoted their studies to this aspect. Studies of Mongolian history by Japanese scholars is significant in that they do research in Mongolian history on numerous aspects. Therefore, Mongolian studies of many decades in Japan could make Japan one of the influential centers in the world Mongol studies. Key words: Mongolian studies in Japan, earlier states, The Mongol Empire, Mongol-Japan relationship in the 13th–14th centuries, period of political fragmentation, Mongolia during the Qing Empire, archaeological research.

М

онголия на протяжении всей своей истории была неразрывно связана со многими странами мира и имела тесные политические, экономические и культурные контакты с ними. Позиция Монголии в международных отношениях всегда вызывала интерес ученых зарубежных стран к изучению истории Монголии для выработки стратегии взаимоотношений с ней. С другой стороны, с каждым годом расширяется работа по изучению Монголии, как очага возникновения кочевой цивилизации, в связи с задачами исследования всемирной истории, в особенности истории и культуры народов Центральной Азии, в результате возникло мировое монголоведение. Япония занимает значительное место в мировом монголоведении. Исследование вопросов становления и развития монголоведения в Японии имеет не только большое научно-теоретическое, но и практическое значение в расшире-

нии связей и отношений между нашими странами. Как известно, монголо-японские отношения берут свое начало еще с XIII в. Хубилай-хан в целях установления отношений с Японией неоднократно отправлял послов и гонцов с официальными письмами, но официального ответа с японской стороны не было получено. В то же время японская сторона, опасаясь монгольского вторжения, собирала сведения о монголах, проявляла повышенный интерес к Монголии. По нашему мнению, именно отсюда берет свое начало монголоведение в Японии. Однако развитие настоящего научного исследования Монголии относится к рубежу XIX–XX вв. В 1907 г. востоковед Нака Мичиёо перевел на японский язык «Сокровенное сказание монголов» под названием «Правдивая история Чингисхана» («Chingis khan jitsuroku») [32] и издал с

Источниковедение. Историография

научными комментариями, что послужило основой не только для изучения в Японии монгольских источников, но и древней и средневековой истории Монголии. В рамках древней и средневековой истории Монголии в Японии были предприняты работы по переводу и изданию исторических источников. Там, в 1941 г. Т. Кобаяаши издал перевод «Сокровенного сказания монголов» под названием «Тайная история Монголов» [16] с некоторыми поправками к переводу Нака Мичиёо. В 1943 г. К. Ширатори выпустил в свет транскрибированное издание «Сокровенного сказания монголов» [67], которое явилось дальнейшим углублением исследований в этом направлении. В 1970-х гг. Мураками издал трехтомный перевод «Сокровенного сказания монголов» [29–31]. В своих комментариях он использовал работы не только японских, но и зарубежных монголоведов, в которых освещены вопросы истории Монголии XII–XIII вв. Ш. Озава подверг лингвистическому анализу «Сокровенное сказание монголов», выпустил в свет результаты своих исследований в 6 томах, с транскрипцией и комментариями. В 1939 г. Т. Кобаяаши выполнил перевод краткой «Алтан тобчи» [14], а в 1941 г. вышло его новое, исправленное издание [15]. В середине 1950-х гг. Ш. Озава заново перевел указанный первоисточник и издавал его в виде серии, но издание осталось незавершенным [34]. В 1940 г. Гоо Минору перевел с маньчжурского языка на японский «Эрдэнийн тобчи» [7], который до сих пор сохраняет свое научное значение. В 2004 г. Х. Окада перевел этот источник с монгольского на японский язык [42]. Перевод и ввод в научный оборот правовых документов средневековой Монголии оказал большой стимул для исследования истории Монголии. Так, Ш. Таяама подверг тщательному анализу и перевел «Их цзадза» 1640 г. и «Халха жирум» [56]. Х. Футаки выполнил пере-

87

Вестник БНЦ СО РАН

вод фрагментов из новонайденных берестяных «Правовых памятников Халхи» [58] и издал их с комментариями. М. Шимада посвятил свои исследования законам Цинской династии, которые действовали в Монголии. Он сделал сравнительное изучение «Уложений министерства государственного устройства Внешней Монголии, установленного высоким указом» с «Их цзадза» 1640 г. и «Халха Жирумом» [62; 63]. М. Хагихара, продолжая исследования М. Шимады, изучил уголовно-процессуальный кодекс Монголии периода маньчжурского гос подства на основе громких дел Омбох, Дашжид и ламы Лувсана [61]. Вместе с тем большой интерес представляют переводы биографии Зая бандида Дзанабазара [23] и тумэдского Алтан-хана [26]. Японскими учеными были также переведены фрагменты из таких китайских источников, как «Исторические записки» (Ши Зи), «Ханьская история» (Хань шу), и других источников, относящихся к истории хуннов, уханей, сяиньби, жужан, уйгуров, шивэй, киданей, тэлэ, тюрков, татар, ойратов, и урянхайцев. Перевод был снабжен комментариями, хронологией и картой [11–13]. Перевод с китайского и издание в десяти томах «Истинных записок Минского периода» [20], имеющих отношение к истории Монголии XIV–XV вв., имело немаловажное значение для развития монголоведения в Японии. История Цинских императоров была переведена с маньчжурского на японский язык силами Х. Окада, Н. Канда, Ж. Мацумура и издана в 7 томах, в которых содержится богатый материал, относящийся к монгольской истории [19]. Х. Окада перевел и опубликовал письмо маньчжурского императора Канси к своему сыну, написанное во время похода на Джунгарского хана Галдан Бошигту [36]. Эти документы способствуют углубленному изучению политики Цинской династии в отношении Монголии, а также взаимоотношений Халхи и Джун-

Источниковедение. Историография

гарии и политики маньчжуров по захвату Джунгарии. Работа японских монголоведов по переводу первоисточников по истории Монголии с монгольского, китайского, тибетского, маньчжурского и других языков, составлению научных комментариев к ним стала одним из направлений в японском монголоведении. Переводы источников имели большое значение не только в углублении изучения истории народов, обитавших в древние времена на территории Монголии, но и послужили толчком для дальнейшего развития монголоведения в Японии. В своих работах по истории древних государств, находившихся на территории Монголии, таких как Хунну, Сяньби, Жужане, Тюрки, Уйгуры и Кидани японские ученые К. Ширатори [65; 66], Г. Учида [11], Н. Эгами [68], М. Мори [25] рассматривают такие вопросы, как генезис, язык и традиции этих государств, верования и традиции, социально-экономическое положение, культура и географическое положение, взаимоотношения кочевых и оседлых народов. Они уделяют большое внимание выявлению специфики государственного устройства и общественного строя кочевников. Еще в 1907 г. японский монголовед Г. Ширатори отметил, что «Хунну имеет монгольское происхождение» [65, c. 5]. Исследуя государственное устройство кочевников, японские монголоведы подчеркивали, что оно соответствовало характеру кочевого общества и наследовалось в последующих государственных системах кочевых народов [25, c. 46; 68, c. 50]. Исследования японских ученых по истории взаимоотношений Империи Хунну и династии Хань показали, что они занимали лидирующее положение на политической арене Центральной Азии и отношения между ними носили равноправный характер [25, c. 41; 68, c. 63]. Согласно этим исследованиям, ос-

88

Вестник БНЦ СО РАН

новным фактором, приведшим к гибели Империи хуннов, послужила борьба за власть между правящими верхушками. Ученые на примере истории хунну, сяньби, жужаней, тюрков, уйгуров и киданей показали, что процесс возникновения и упадка государственности у кочевников проистекает за относительно короткое время, что обусловлено спецификой их государственного устройства. Хотя хан возводится из основного племени и наделяется правом наследования власти, главным критерием служит его личная способность руководить страной. Причина упадка кочевого государства кроется, прежде всего, во внутренней смуте и борьбе за верховную власть, по мнению японских ученых, она также связана с вторжением (войной) кочевников на оседлые, земледельческие страны, чему способствует ограниченность их экономической базы [25; 57; 64–66; 68]. Приоритетным исследованием по средневековой истории монголов в Японии является история Монгольской империи. Данному периоду монгольской истории посвятили свои исследования В. Янай [69; 70], М. Отаги [43; 44], М. Мураками [27; 28], Ш. Ивамура [9], Т. Кобаяаши [17], Х. Окада [38–40] и др. Их усилиями вышли в свет и стали достоянием научной общественности многочисленные научные труды и статьи. Например, В. Янай впервые ознакомил японскую общественность с государственным устройством империи Чингисхана. Его исследования в дальнейшем были углублены в работах ученых следующего поколения. Относительно возникновения гвардии (хишигтэнов) и тысячной системы организации войск японские исследователи считают, что, во-первых, впервые они были использованы после падения кереитов и укрепились в период империи [27, c. 200–202]; во-вторых, они существовали у кочевников Северной Азии и берут свое начало у тюрков [10, c. 51]; в-третьих, тысячная система передавалась от хуннов к тата-

Источниковедение. Историография

рам, меркитам, кереитам и найманам. Поэтому Чингисхан возродил их [50]. Подчеркивая значение организации тысячной системы, японские ученые считают, что в результате ее претворения Чингисхан сумел создать самое могущественную армию [27, c. 204; 28, c. 104]. Вместе с тем некоторые исследователи утверждают, что «система хишигтэнов является своеобразной государственноадминистративной организацией у монголов» [27, c. 204] и «даже в период династии Юань при Великом хане служили хишигтэны. Они являлись наследственными. Большинство людей, занимающих высокие посты в центральной администрации чиновников местного управления и полководцев имеет происхождение от хишигтэнов» [37, c. 173]. Такие выводы в отношении государственного устройства Монголии, несомненно, представляют большой интерес. Некоторые исследователи считают, что политическая раздробленность Монголии началась с раздела Чингисханом территории страны между своими сыновьями. Имеется и такая точка зрения, соглавно которой «политическая раздробленность возникла не в результате раздела Чингисханом земель. Она явилась результатом стечения обстоятельств и времени, развития самого общества» [Там же, c. 86]. В исследованиях японских ученых затронуты и вопросы, связанные с «Великой Ясой» («Их засаг»), который был принят Чингисханом для укрепления собственной власти. Относительно времени появления «Великой Ясы» исследователи предполагают, что «она была составлена после возведения Чингисхана на престол в 1206 г. Основу ее составило устное право» [3, c. 122]. При этом отмечается, что свод законов «действовал в местах, где люди занимались кочевым скотоводством и охотой» [Там же] и послужил основой для всех последующих законов, которые появились после падения Монгольской империи. Он так-

89

Вестник БНЦ СО РАН

же оказал влияние, в частности, на Ойратско-монгольское уложение 1640 г. и «Халха жирум», составленный в XVIII в. Японские исследователи предполагают, что значение создания Великого Монгольской государства заключается в том, что «в результате объединения разрозненных племен и ханств название «Монгол» стало общим наименованием для них» и «начался процесс формирования монгольской народности» [9, c. 155; 10, c. 11, 12; 59, c. 46; ]. А уже в силу расширения территории Монгольского государства в период правления Угэдэй-хана были внесены изменения в государственное устройство [37, c. 160]. Выявляя причину завоевательных походов монголов, японские ученые подчеркивают, что «причиной походов Чингисхана на династию Цин послужила кровная месть за смерть своих предков» [10, c. 65; 28, c. 105; 9, c. 180], а «неоднократные походы против тангутов преследовали цель приобрести опыт в войне с династией Цин, прибрать к рукам торговый путь между Востоком и Западом, захватить добычу» [27, c. 205, 206]. Поводом к походу Чингисхана против Хорезмийской империи стало «убийство и оскорбление последних послов Великого хана, у которого не было намерения завоевывать Хорезм» [9, c. 213; 28, c. 106; 21, c. 282]. В результате завоевательных походов образование Монгольской империи привело к объединению ранее разобщенных стран и народов, к прекращению межнациональной розни, к открытию экономического и культурного обмена между Востоком и Западом [18, c. 31]. История монголов юаньского периода была достаточно хорошо изучена японским ученым Койбучи Синичи, который утверждает, что «монголы, завоевавшие Китай, сменили кочевую политическую и экономическую систему системой оседлой, земледельческой жизни» [Там же, c. 142], что является недостаточно обоснованным. Однако Х. Окада отмечает, что «Юаньская импе-

Источниковедение. Историография

рия объединяла обширную территорию Восточной Азии, а Китай составлял лишь ее часть. Чтобы править Китаем, административно-политический центр был перенесен в Пекин» [40, c. 105]. «Хотя Юаньская империя выглядит как китайская, но на самом деле она в корне отличается от традиционных китайских империй. В период Юаньской империи у Великого хана не было громоздкого чиновничьего аппарата как у императора династии Южной Сун. Административные органы – министерства, армия, провинция, составлявшие особенность юаньской политической системы, были связаны не с руководящими органами, а с определенными лицами» [37, c. 171]. Иначе говоря, Великий хан был связан с государственными учреждениями через посредство определенных лиц. Причину успеха монгольских завоеваний исследователи видят в том, что, во-первых, монголы предварительно получали сведения о стране, изучали ее географическое расположение, составляли детальный план боевых действий; во-вторых, соблюдали твердую дисциплину в ходе боев, неукоснительно выполняли приказ командующего; в-третьих, воины имели запасного коня, что давало возможность двигаться быстрее; в-четвертых, монголы хорошо владели луком и стрелами, имевшими большую дальность полета; в-пятых, в ходе боев армия пополнялась за счет покоренных народов; в-шестых, противники монголов действовали разрозненно; в-седьмых, монголы не щадили тех, кто оказывал им сопротивление, а сдавшимся без сопротивления сохраняли жизнь и собственность и облагали их налогами [Там же, c. 157, 158]. Мощь монгольской армии обеспечивала безопасность торговли между Востоком и Западом, в силу чего была создана невиданная ранее экономическая сфера на обширной территории Евразии, в результате чего были выпущены первые в мире бумажные деньги. Хотя считает-

90

Вестник БНЦ СО РАН

ся, что в Китае еще до Юаней, примерно в XI в., появились зачатки капиталистической экономики, но именно в период монгольской империи была получена возможность финансово-экономических связей с Западом и в XIII в. в Венеции, владычице восточного Средиземноморья, был создан первый банк [39, c. 16]. В центре внимания японских исследователей стоит и вопрос взаимоотношения Монголии и Японии в XIII– XIV вв. При этом ими были изучены история посольства в Японии, содержание писем, отправленных Великим ханом через этих послов и гонцов, вторжения монголов в Японию в 1274 и в 1281 гг. В середине XIII в. Хубилай-хан в целях установления связей с Японией в 1266 г. отправил первое письмо, которое не дошло до адресата. Второе письмо, отправленное через гонца, дошло до императорского дворца в Киото в феврале 1267 г. Совет сановников, работа которого продолжалась в течение нескольких дней в императорском дворце, вынес решение: не принимать подарков монгольского хана и не отвечать на его письмо [8, c. 62; 33, c. 30; 53, c. 116; 54, c. 41]. Имеется точка зрения о том, что письмо Хубилай-хана носило ультимативный характер, в нем было требование присоединения Японии к Юаньской империи. Именно поэтому правительство Камакуры решило оставить письмо без ответа. Имеется и другая точка зрения, согласно которой Хубилай-хан намеревался установить контакт с Японией [48, c. 247; 52, c. 542; 53, c. 117; 54, c. 41]. Но как бы там ни было, у японского правительства сложилось конкретное представление относительно внешней политики Хубилай-хана. Третье письмо Хубилай-хан отправил с восемью монгольскими послами во главе с Хайди и Инхун и четырьмя корейскими послами в сопровождении более чем 70 человек, отправившихся в путь в декабре 1268 г. [48, c. 247; 53, c. 116]. Однако они не смогли добиться разрешения

Источниковедение. Историография

у японской стороны вступить в пределы страны. Поэтому послы, захватив в плен Тоо Жироо и Яа Жироо с острова Цусима, вернулись домой [8, c. 64]. Правительство Японии, опасаясь вторжения со стороны Юаней из-за того, что оставило без ответа письма Хубилай-хана, поручило соответствующим ведомствам предпринять провести оборонительные мероприятия. Четвертый посол Хубилай-хана прибыл в Цусиму в сентябре 1269 г. [Там же], передал его послание правительству Камакуры через местного чиновника. На этот раз во дворце был подготовлен ответ, в котором говорилось: «Наша страна раньше имела дружественные отношения с Китаем, но о Монголии не слыхивала ни разу. Но как явствует из вашего письма, вы твердо настаиваете на установлении отношений между нашими странами и выражаете готовность вступить в военный поход. Что это значит. Наша страна со времени Аматэсару Оомиками до нынешнего императора находится под покровительством богов и никогда не находилась в зависимом от чужеземных стран положении... Мы не хотим воевать с оружием в руках, просим учесть это». Но правительство страны отказалось вручить документ монгольскому послу [8, c. 64; 33, c. 30]. Пятое письмо было отправлено через посла Жао Лян Би в сопровождении около 100 человек, который достиг японских островов в сентябре 1271 г. и там провел более 5 месяцев в ожидании ответа, который так и не поступил [8, c. 66]. В письме говорилось: «Поскольку наше государство вступило в единство с Кореей, мы стали соседями. Ранее мы отправили своих послов с требованием установить дружеские отношения, но раб из западных аймаков помешал делу. Мы не получили ответа на наше письмо, отправленное с возвращавшимся послом Кореи и двумя пленниками с острова Цусима. Как только мы собрались отправить в путь следующего посла, поднялось восстание на корейском острове Тамла,

91

Вестник БНЦ СО РАН

что опять-таки помешало делу. Может быть, вы отправили послов с ответным письмом, которые по каким-либо причинам не смогли дойти до нас. Мы думаем, что вы твердо соблюдаете этикет и не совершите что-либо неподобающее. После подавления восстания на Тамла мы отправляем письмо с официальным послом по имени Жао Лян Би. Если вы отправите своего посла с нашим послом, то установление дружеских отношений со своим соседом явится делом чести для вашей страны. Кто бы пожелал воевать, задерживая ответ или поступая неподобающе, над этим стоит подумать Вану». В марте 1273 г. Жао Лян Би с шестым письмом хана вступил на японскую территорию, но не был допущен в ее столицу и вернулся домой, так ничего и не добившись [Там же, c. 67]. Таким образом, Хубилай-хан, желая установить связи с Японией, неоднократно отправлял туда своих послов с письмами, на которые не получил ни одного конкретного ответа. 3 октября 1274 г. из порта Хаппо в Корее монгольский флот (900 кораблей) направился к берегам Японии. Общая численность монгольских войск составляла 15 тысяч, куда входили монголы и китайцы под предводительством полководца Шинду и 8 тысяч корейских вои нов под руководством Ким Бан Гён [8, c. 68; 45, c. 184]. Однако корабли попали в тайфун и задача не была выполнена. В последующем Хубилай-хан еще дважды отправлял своих послов, стремясь установить связи с Японией. 15 апреля 1275 г. прибывший в Японию юаньский посол убеждал официальных лиц в преимуществе установления дружеских связей между двумя странами. Но японские власти обезглавили монгольских послов [45, c. 189]. Одновременно с этим правительство Камакура начало наращивать свою военную мощь, и в 1276 г. начало воздвигать каменную стену вдоль берегов Кюсю. Спустя 5 лет Хубилай-хан отправил в Японию своих послов Дяо Фу,

Источниковедение. Историография

Луан Жун и Чен Гуан [Там же]. Письмо хана дошло до правительства Камакуры и дворца императора, но они опять казнили монгольских послов [8, c. 82; 45, c. 89]. Хубилай-хан, узнав обо этом, создал специальное ведомство по завое ванию Японии. Было собрано войско числом 40 тысяч воинов под предводительством полководцев Шинду, Хон Да Гу, Ким Бан Ген, а также около 100 тысяч воинов из Южного Суна под командованием Аракана и Ханбуня. Планировалось соединение корейских и сунских войск на японском острове Ики, чтобы выступить объединенной силой. Но во время штурма японского острова в июле 1281 г. войска снова попали в тайфун. Что касается вопросов относительно интереса Хубилай-хана к Японии и его подготовки к вторжению в нее, то у японских исследователей имеется несколько версий. Первая: Хубилай-хан на основе донесений Марко Поло о богатстве Японии золотом, серебром и драгоценными камнями стремился прибрать их к своим рукам. Вторая: монголы, завоевавшие ранее Корею и узнавшие о том, что Япония богаче, чем Корея, пожелали завоевать Японию, сделав ее своим данником [8, c. 72; 45, c. 184]. Третья: Монголия, в рамках завоевания Южно-Сунской династии, стремилась изолировать ее от Японии, поддерживающей с ней торговые сношения. Иными словами, нападение на Японию представляло собой часть политики завоевания южных сунов [48, c. 249]. Самым ранним из источников, имеющих отношение к вторжению Хубилайхана в Японию, является состоящая из двух частей «Иллюстрированная история монгольских походов», опубликованная в 1293 г. по заказу Таказаки Суэнага, который хотел показать свою военную доблесть, как участника двух походов. Первая часть имеет длину более чем 23 метра, а вторая – примерно 20 метров. Два похода Хубилай-хана на Японию, представленные в виде рисунков на бу-

92

Вестник БНЦ СО РАН

маге длиной более 40 метров, является уникальным явлением в историографии Монгольской империи. Иллюстрированная история служит важным источником в уточнении таких вопросов, как вооружение и амуниция монгольских воинов юаньского периода, способ и тактика ведения боевых действий, виды и снаряжение кораблей. Таким образом, в японской историо графии находит широкое отражение история о посланиях Хубилай-хана, которые неоднократно достигали берегов Японии – письма хана обсуждались на заседаниях правительства и собраниях приближенных императора. В свою очередь Япония принимала все меры к тому, чтобы защитить страну от возможного нападения со стороны Юаньской империи. Следовательно, политика и два похода Хубилай-хана оказали определенное влияние на социальную и политическую жизнь Японии. Именно поэтому можно констатировать, что уже в то время в Японии было положено начало сбору и изучению сведений о Монголии. История монголов XIV–XVII вв. периода политической раздробленности также нашла отражение в японской историографии: Ж. Хагивара [60], Т. Сагучи [46], С. Вада [1], Х. Окада [35], Т. Морикава [26], Х. Вакамацу [4–6], Ж. Мияаваки [24]. В этих работах рассмотрены вопросы о характере и особенностях социально-экономического, культурного и хозяйственного развития страны указанного периода, о взаимоотношениях кочевого и оседлого народов. Например, Ж. Хагивара подробно анализирует экономические отношения между кочевой и оседлой, или землевладельческой, странами. А Х. Окада, исследуя жизнь и деятельность Даян-хана, выдвинул гипотезу относительно дат его рождения и смерти [35]. Среди японских исследователей распространены два мнения относительно времени создания Джунгарского ханства. Так, если Х. Вакамацу считает, что

Источниковедение. Историография

«Хар хул из племени Чорос, положил начало Джунгарскому ханству» [2, c. 79], то Ж. Мияаваки пишет, что «в 1676 году Галдан из Джунгарии напал на Очир цэцэн хана хошутов и покорил его подданных и стал называться ханом Четырех ойратов, до того времени Джунгарского ханства не было» [22, c. 41]. В японской историографии относительно слабо изучен период монгольской истории XVIII – начала XX в., хотя периоду посвятили свои труды Ж. Яно [71], Ш. Таяама [55], Х. Окада [40] и др. При этом они уделяют внимание вопросам общественно-экономического развития страны, религии, отношений между Монголией и цинским Китаем, политике цинского двора относительно этих стран. Ж. Яно выдвинул идею, что «хошун является административно-политической единицей Монголии, не присущей ей изначально и имеющей собственные территории» [71, c. 76]. Японские историки считают, что «хошуны появились в Монголии в конце Минской династии, а маньчжуры увеличили количество хошунов Монголии» [18, c. 70; 71, c. 76], «установление границ хошунов преследовало цель закрепить монголов к определенной территории, ограничивая свободу их передвижений» [55, c. 207], «хошуны являлись единственной самостоятельной административно-политической единицей, и пастбищные угодья ограничивались пределом данного хошуна» [73, c. 4]. Х. Окада, подчеркивая, что маньчжуры относились к монголам как к своим союзникам, пишет: «Хошуном правит дзасаг нойон, титул которого наследуется. Бывшие главы аймаков назначаются дзасаг нойонами и присваивается им титул чин вана, бэйса, тушэ гуна, туслах гуна, тем самым они приравниваются к маньчжурским князьям Цинской династии» [37, c. 226]. Исследователи, характеризуя политику цинской династии относительно Монголии, писали, что маньчжуры рассматривали Монголию не как часть Китая и поэтому относились к ней как

93

Вестник БНЦ СО РАН

к самостоятельному государству. Поэтому они стремились сохранять между монголами и китайцами определенную дистанцию [18, c. 45; 72, c. 6; 73, c. 1]. Однако последующие изменения политики цинской династии по отношению к Монголии ученые связывают с влиянием царской России на Монголию [47, c. 230; 73, c. 11]. Японские исследователи относительно взаимоотношений Монголии и Китая придерживаются позиции, что Монголия не находилась под властью Китая, ибо монголы добровольно вошли в состав цинской династии, а не Китая, поэтому и Монголия, и Китай находились во власти у маньчжуров, считая их императора своим ханом [73, c. 5]. Относительно причин поддержки цинской династией распространения ламаизма в Монголии японские ученые пишут: «Ламаизм начал распространяться еще со времени Алтан-хана, а цинская династия в целях усмирения покоренных народов поощряла его широкое распространение» [72, c. 2] и «хотя большинство исследователей считает, что из-за распространения ламаизма монголы стали более смиренными, но дело не только в этом. Появление хошунной системы в Монголии и установление в связи с этим границ хошунов значительно ограничили свободу передвижения и кочевки монголов, что явилось одной из причин ослабления силы монголов» [Там же, c. 3]. Они также предполагают, что «цинская династия, осуществляя управление Монголией, преуспела в усмирении и стабилизации общественной жизни монголов, но в то же время препятствовала общественному прогрессу последних» [37, c. 228]. В японских исследованиях по древней и средневековой истории Монголии затронуты и вопросы культурного развития кочевников. Культура монголов сложилась в условиях кочевого образа жизни народа и внесла достойный вклад в развитие кочевой цивилизации Центральной Азии.

Источниковедение. Историография

Следует заметить, что некоторые японские историки на ранних этапах в своих исследованиях широко пользовались такими понятиями, как «государство за Великой стеной», «страна вокруг Китая» и относились к истории Монголии с позиции китайской историографии. И лишь с 1940-х гг. они стали подходить к истории Монголии, как к истории отдельного, самостоятельного государства. Начиная с 1990-х гг. японские историки начали обращать свое внимание в основном на историю Монгольской империи и ее роль в мировой истории [41; 49–51]. Углубление изучения древней и средневековой истории Монголии в Японии связано с развитием источниковедения и археологических изысканий. Большую роль в этом играют совмест-

94

Вестник БНЦ СО РАН

ные монголо-японские научные проекты «Гурван гол» («Трехречье»), «Хархорум хотын туурийг хадгалж хамгаалах төсөл» («Консервация и охрана руин Каракорума»), «Шинэ зуун төсөл» («Новый век»), «Бичээс төсөл» («Эпиграфика»), которые успешно реализуются начиная с 1990-х гг. В заключении необходимо отметить, что исследование древней и средневековой истории Монголии в Японии получило развитие в XIX–XX вв. и по своему содержанию и объему превратилось в самостоятельное направление японского монголоведения. Усилиями японских ученых многолетние исследования по источниковедению, истории, языку и культуре Монголии японское монголоведение заняло дойстойное место в мировом монголоведении.

Литература 1. Вада Сэй. Тоа си кэнкю-Мооко (Исследование истории Восточной Азии (Монголия)). – Токио: Тоёо бунко, 1959. 2. Вакамацу Хироси. Ойрад зоку-но хаттэн (Развитие Ойратии) // Мировая история. Сер. 13. – Токио: Иванами сётэн, 1971. 3. Вакамацу Хироси. Монгору яса (Монгольская Великая Яса) // Мировая история. Сер. 12. – Токио: Сэкай бункася, 1973. 4. Вакамацу Хироси. Гарудан ни цуйтэ (О Галдан бошигту) // Тооёо си кэнкю (журнал) (Исторические исследования Востока). – 1974. 5. Вакамацу Хироси. Сэнгэ сихайки-но жунгару канкоку-но найран (Политический кризис Джунгарского ханства периода Сэнги) // Юубоку сякайси танкю (журнал) (Социально-исторические исследования кочевников). – 1978. 6. Вакамацу Хироси. Жюнгару оукоку-но кэйсэй катэй (Образование Джунгарского ханства) // Тооёо си кэнкю (журнал) (Исторические исследования Востока). – 1983. 7. Гоо Минору. Мооко гэнрю (Эрдэнийн тобчи). – Токио, 1940. 8. Докюмэнто сирийзу. 12. Мооко сюурай 700 нэн (700 летие вторжения монголов) // Серия «Документы». Вып. 12. – Токио, 1981. 9. Ивамура Синобу, Кацуфужи Такэси. Дай мооко тэйкоку (Великая Монгольская империя). – Токио: Жинбуцу оорайся, 1965. 10. История Востока. Вып. 7. Дай монгору тэйкоку (Великая Монгольская империя). – Токио: Жинбуцу оорайся, 1967. 11. Киба минзоку си (История народа-всадника). Т. I. – Токио: Хэйбонся, 1971. 12. Киба минзоку си (История народа-всадника). Т. II. – Токио: Хэйбонся, 1972. 13. Киба минзоку си (История народа-всадника). Т. III. – Токио: Хэйбонся, 1973.

Источниковедение. Историография

95

Вестник БНЦ СО РАН

Кобаяаси Такасиро. Алтан товч-Мооко нэндайки (Алтан тобчи – хронология монголов). – Токио, 1939.
Кобаяаси Такасиро. Мооко ооганси-мооко минзоку-но котэн (Монголын алтан түүх – первоисточник монгольского народа). – Токио: Сэйкацуся, 1941.
Кобаяаси Такасиро. Мооко-но хиси (Тайная история монголов). – Токио, Сэйкацуся, 1941.
Кобаяаси Такасиро. Чингисхан. – Токио: Иванами синсё, 1965.
Койбучи Синичи. Монгору-но сякай то бунка (Монгольское общество и культура). – Токио, 1983.
Манбун роотоо (Архивный документ на маньчжурском языке). – Токио: Тооёо бунко, 1972–1975.
Миндай манмоо сирёо (Материалы по истории маньчжуров и монголов периода Минской династии). – Киото: Изд-во университета Киото, 1942–1959.
Мировая история. Вып. 5 (Сэкай си 5). – Токио: Чюуко бунко, 1975.
Мияаваки Жюнко. XVII сэйки-но Ойрад-Жюн гар хаан коку-ни тайсуру гимон (Об истории Джунгарского ханства XVII в) // «Сигаку» (журнал) (Исторические исследования). – 1981. – Т. 90. – № 10.
Мияаваки Жюнко. Зая Бандида дэн (Биография Ундур гэгэна Зая бандида) // «Чибэтто-но буккёо то шякай» (журнал) (Буддизм и общество Тибета). – 1986. – № 11.
Мияаваки Жюнко. Сайго-но юубоку тэйкоку (Последняя империя кочевников). – Токио: Кооданся, 1995.
Мори Масао. Юубоку кокка-но сэйрицу то хаттэн (Происхождение и развитие кочевых государств). История Северной Азии. Сер. 12. – Токио: Ямакава сюппанся, 1981.
Морикава Тэцуо. «Алтан хаан дэн» кэнкю (Исследование биографии Алтан-хана). – Изд-во университета Кюсю, 1987.
Мураками Масацугу. Аоки ооками-но куни (Страна синего волка). – Токио, 1968.
Мураками Масацугу. Возникновение и распад Монгольской империи. – Токио: Иванами сётэн, 1970.
Мураками Масацугу. Монгору хиси (Тайная история монголов). Т. I. – Токио: Хэйбонся, 1970.
Мураками Масацугу. Монгору хиси (Тайная история монголов). Т. II. – Токио: Хэйбонся, 1972.
Мураками Масацугу. Монгору хиси (Тайная история монголов). Т. III. – Токио: Хэйбонся, 1976.
Нака Мичиёо. Чингисхан жицуроку (Правдивая история Чингисхана). – Токио, 1907.
Нихонси 6 (История Японии). Сер. 6. – Токио: Иванами шётэн, 1963.
Озава Сигэо. Алтан товч кэнкю (Исследование Алтан тобчи) // Сборник Токийского университета зарубежных исследований. Спецвыпуск. – 1954. – № 3; 1960. – № 4.
Окада Хидэхиро. Даян хаган-но нэндай (Хронология биографии Даян хана) // Тооёо гакухо (Бюллетень. Востоковедние). – 1965. – № 4.
Окада Хидэхиро. Коокитэй-но тэгами (Письмо императора Канси). – Токио: Чю оо кооронся, 1979.
Окада Хидэхиро. Монгору-но тооицу (Объединение монголов) // Мировая история. Сер. 12. – Токио: Ямакава шюппанся, 1981.
Окада Хидэхиро. Чингисхан. – Токио: Сю эй ся, 1986.
Окада Хидэхиро. Чю оо юурасиа рэкиси-но сэкай (История Евразии) // Мировая история. Сер. 4. – Токио: Ямакава шюппанся,1990.
Окада Хидэхиро. Сэкай си-но танжёо (Возникновение мировой истории). – Токио: Чикума сёбо, 1992.

Источниковедение. Историография

96

Вестник БНЦ СО РАН

Окада Хидэхиро. Монгору тэйкоку-но кообоо (Расцвет и закат Монгольской империи). – Токио: Чикума сёбо, 2001.
Окада Хидэхиро. Мооко гэнрю (Эрдэнийн тобчи). – Токио: Тосуй сёбо, 2004.
Отаги Мацуо. Хубилай хан. – Токио, 1941.
Отаги Мацуо. Ажиа-но сэйфуку оучёо (Азиатская империя-завоеватель). – Токио, 1969.
Рэкиси гунзоо. Чингисхан (Исторические личности. Чингисхан). Сер. 26. – Токио: Гакусю кэнкюся, 1991.
Сагучи Тоору. Росиа то ажиа соогэн (Русь и Азиатская степь). – Токио: Ёшикава кообункан, 1983.
Сакамото Корэтада. Гэндай-но Монгору (Современная Монголия) // Мировая история. Сер. 12. – Токио: Ямакава сюппанся, 1981.
Сугияма Масааки. Дай монгору-но сэкай (Монгольский мир). – Токио: Кадокава сётэн, 1992.
Сугияма Масааки. Кубирай-но чёосэн (Тактика Хубилай хана). – Токио: Асахи симбунся, 1995.
Сугияма Масааки. Монгору тэйкоку-но кообоо (Расцвет и закат Монгольской империи). Т. I. – Токио: Кооданся, 1996.
Сугияма Масааки. Монгору тэйкоку-но кообоо (Расцвет и закат Монголькой империи). Т. II. – Токио: Кооданся, 1996.
Сэкай рэкиси // Мировая история. Сер. 9. – Токио: Иванами сётэн, 1970.
Сэкайси. Монгору тэйкоку (Монгольская империя) // Мировая история. Сер. 12. – Токио: Сэкай бункася, 1973.
Танака Такэо. Чюсэй тайгай канкэйси (История дипломатии в средние века). – Токио: Дайгаку сюппанся, 1975.
Таяама Сигэру. Синдай-ни окэру мооко сякай сэйдо (Общественный строй монголов маньчжурского периода). – Токио, 1954.
Таяма Сигэру. Мооко хоотэн-но кэнкю (Исследование монгольских уложений). – Токио: Гакужюцу кёокай, 1967.
Тоояма Гунжи. Кидани // Мировая история. Сер. 12. – Токио: Сэкай бункася, 1973.
Футаки Хироси. Яку-чю сиракаба хоотэн (Перевод и комментарий Берестяного права-1) // Юубоку cякай си танкю (журнал). (Социально-исторические исследования кочевников). 1977. № 50; (Перевод и комментарий Берестяного права-2) // Монгору гаку (журнал) (Монголоведение). 1981. № 12; (Перевод и комментарий Берестяного права-3) // Монгору гаку (журнал) (Монголоведение). 1983. № 14.
Хагивара Жюнпэй. Эсэн, Алтан // Мировая история. Сер. 12. – Токио: Сэкай бункася, 1973.
Хагивара Жюнпэй. Миндай мооко си кэнкю (Исследование истории Монголии периода Мин). – Киото, 1980.
Хагихара Мамору. Синдай монгору-ни окэру кэйжитэки сайбан-но жирэй (Уголовное дело в Монголии периода Цинской династии) // Сигаку (журнал) (Исторические исследования). – 1988. – № 12.
Шимада Масао. Синчёо мооко рэй-но кэнкю (Изучение Монгольского права периода Цинской империи). – Токио: Сообунся, 1982.
Шимада Масао. Минмацу синсё монгору хоо-но кэнкю (Монгольское право конца династии Мин – начала Цинской империи). – Токио: Сообунся, 1986.
Шимазаки Акира. Кодай монгору (Древний период Монголии) // Мировая история. Сер. 6. – Токио: Иванами сётэн, 1969.
Ширатори Куракити. Мооко минзоку-но кигэн (Происхождение монголов) // Сигаку (журнал) (Исторические исследования). – 1907. – № 18.

Источниковедение. Историография

97

Вестник БНЦ СО РАН

Ширатори Куракити. Сэкай си-ни окэру Мооко-но чи и (Место и роль монголов в мировой истории) // Мооко гаку (журнал) (Монголоведение). – 1937. – № 1.
Ширатори Куракити. Оняку мообун гэнчёо хиси (Транскрибция Сокровенного сказания монголов). – Токио: Тооёо бунко, 1943.
Эгами Намио. Киба минзоку кокка (Государство народа-всадника). – Токио: Чю оо кооронся, 1967.
Янай Ватару. Мооко-но коккай (О монгольском курултае) // Сигаку (журнал) (Исторические исследования). Вып. 1–3. – 1917.
Янай Ватару. Мооко си кэнкю (Исследование истории Монголии). – Токио, 1930.
Яно Жиничи. Киндай мооко си кэнкю (Исследование истории современной Монголии). – Токио, 1925.
Яно Жиничи. Мооко-но како то сёорай (Прошлое и будущее Монголии) // Тооёоси кэнкю (журнал) (Исторические исследования Востока). – 1939. – № 6.
Яно Жиничи. Най, гай мооко-но мондай (К вопросу о Внутренней и Внешней Монголии) // Моокогаку (журнал) (Монголоведение). – 1938. – № 3.

УДК 94 (510).08 + 303.446.4 (47+517.3)

Л. В. Курас СИНЬХАЙСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ 1911–1913 ГГ. И МОНГОЛИЯ: СОВРЕМЕННАЯ РОССИЙСКО-МОНГОЛЬСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ Статья посвящена современной историографии Синьхайской революции (1911– 1913) в Китае, ставшей отправной точкой монгольской государственности, на примере работ российских и монгольских исследователей, опубликованных в монографиях, сборниках статей и материалах научных конференций. Это обусловлено тем, что в последние годы наметился новый подъем научного интереса к Синьхайской революции, а также 100-летием подписания трехстороннего Кяхтинского договора 1915 г. представителями Монголии, России и Китая, в соответствии с которым Внешняя Монголия признавалась автономной частью Китая. Ключевые слова: Россия, Монголия, Китай, Маньчжурия, династия Цин, Синьхайская революция, монгольская государственность, И. Я. Коростовец, Богдо Жавзандамба-хутухта.

L. V. Kuras THE XINHAI REVOLUTION OF 1911–1913 AND MONGOLIA: CONTEMPORARY RUSSIAN AND MONGOLIAN HISTORIOGRAPHY The article analyzes the contemporary historiography of the Xinhai Revolution (1911– 1913) in China, the starting point of Mongolian statehood. Russian and Mongolian monographs, edited volumes and proceedings of scientific conferences are analyzed. This is due to the fact КУРАС Леонид Владимирович – доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник отдела истории и культуры Центральной Азии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: kuraslv@yandex.ru.

Источниковедение. Историография

98

Вестник БНЦ СО РАН

that the recent years witnessed a new rise of scholarly interest to the Xinhai Revolution as well as to the 100th anniversary of signing of the tri-partite Kyakhta agreement of 1915 signed by the representatives of Mongolia, Russia and China, according to which Outer Mongolia was recognized as an autonomous region of China. Key words: Russia, Mongolia, China, Manchuria, Qing dynasty, Xinhai Revolution, Mongolian statehood, I.Ya. Korostovets, Bogdo Zhavzandamba-khutukhta.

И

стория современной Монголии – органическая и неотъемлемая часть мировой истории, но особенно тесно она связана с историей соседей – России и Китая, с теми всемирно-историческими, революционными изменениями, которые произошли в них в начале ХХ в. Особую роль в становлении монгольской государственности сыграла Синьхайская революция 1911–1913 гг. Именно поэтому мы рассмотрим феномен Синьхайской революции (1911–1913 гг.) в данном контексте, который нашел свое отражение в работах современных российских и монгольских ученых. В настоящее время российские и монгольские исследователи уделяют этим событиям значительное внимание, особо выделяя следующие аспекты: 1) кризис Цинского двора в начале ХХ в. и его воздействие на нарастание политического и экономического кризиса в Монголии; 2) политика Российской империи в отношении Монголии в начале ХХ в.; 3) Синьхайская революция и провозглашение независимости Монгольского государства; 4) русско-монгольское Соглашение 1912 г. и русско-китайская декларация 1913 г.; 5) Тройственное Кяхтинское Соглашение 1915 г.; 6) личность в истории: роль И.Я. Коростовца и VIII Богдо Джебцзундамба-хутухты в становлении Монгольской государственности. Кризис Цинского двора в начале ХХ в. и его воздействие на нарастание политического и экономического кризиса в Монголии Особое направление современных российских исследований, так или ина-

че посвященных истории Синьхайской революции, представляет изучение исто риографии кризиса Цинской империи. Специфика проблемы заключается в том, что в российской историографии главным образом рассматриваются особенности императорского Китая начала ХХ в.: его политика, экономика, ментальность, религиозная составляющая. Подчеркивается, что нарушение этой специфики, связанной с приходом западной культуры и западных технологий, как раз и привело к Синьхайской революции и падению монархии. Наиболее ярким проявлением такого подхода является творчество Ю. В. Чудодеева [38, с. 23–33]. Он совершенно обоснованно подчеркивает, что существование империи во многом предопределило такую особенность, как непрерывность социально-экономического, политического и культурного развития китайской цивилизации. Китай тысячелетиями развивался как относительно замкнутая цивилизация. Это было обусловлено незыблемостью его идеологических, конфуцианско-традиционалистских основ. Что касается регулярных династийных кризисов, то они обычно завершались падением одного и появлением очередного, нового монарха, что никак не влияло на сами устои традиционного общества. Вплоть до начала ХХ в. все эти процессы происходили циклично, без какихлибо системных изменений в китайском монархическом строе [35]. Ю. В. Чудодеев особенно подчеркивает суть государственного начала – целеустремленное выстраивание вертикали власти для автократичного управления огромными людскими массами. Управление «велось через огромный, разветвленный, тща-

Источниковедение. Историография

тельно подобранный и отфильтрованный бюрократический аппарат, который играл огромную роль в урегулировании отношений центра и периферии, между императором и его подданными, между властью и социальной оппозицией в каком бы то ни было виде» [38]. И вот эту замкнутость внутренне незыблемой монархической системы Китая нарушило вторжение Запада, открывшего принципиально новую эпоху взаимодействия двух совершенно разных миров – конфуцианско-традиционалистской китайской цивилизации и западной капиталистической цивилизации, синтез китайских и западных начал, выражавшийся, в частности, в смешении принципов западного техницизма и китайской конфуцианской духовности, западной рациональности и китайской иррациональности, равенства и иерархичности, революционности и эволюционности. Вторжение Запада означало резкое вынужденное включение Китая в мировые, политические, социально-экономические и культурные процессы. Сохранять древнее русло автономного «цикличного» развития Китай больше не мог. Запад навязывал ему новую, более динамичную, современную и прогрессивную (с точки зрения европейцев) модель развития, которую Китай был вынужден принимать и мучительно переваривать, пытаясь до последней возможности вписать их в догмы своих традиционалистских концепций. Открытие Китая положило начало сложному процессу сближения, открытой конкуренции и стремления к консенсусу и т. д. Все эти процессы неизбежно затронули основы монархического режима в Китае, который, в конце концов, был ликвидирован в 1912 г. Синьхайская революция оказалась неизбежным следствием кризиса цинской монархии и резкого усиления центробежных тенденций внутри страны. Но были и новые обстоятельства, нашедшие отражение в российской историографии и делавшие невозможной

99

Вестник БНЦ СО РАН

прежнюю цикличность. Первое. По справедливому мнению известного китаиста В. Ц. Головачева, поражение цинских верхов в противоборстве с державами, завершившееся подписанием унизительного «Заключительного протокола» [17], превращало Китай из «страны-гегемона» в полуколонию. Это было «потерей лица» для всего китайского общества. И в этом китайское общество винило маньчжуров, стоящих у кормила власти и допустивших унижение Срединной империи западными «варварами». Второе. Движение тайпинов привело к становлению и развитию новой китайской военно-бюрократической элиты, сыгравшей не последнюю роль в свержении Цинов. Династия сама приближала свой крах, стимулируя китайский национализм в его антиманьчжурском варианте. Но для нас наибольший интерес, пожалуй, представляет третье обстоятельство – значительное ослабление в начале XX в. вертикали цинской власти и активное развитие китайских провинциальных военно-бюрократических анклавов, что также способствовало краху маньчжурской династии. Именно этой проблеме уделено внимание современной российской историографии, подчеркивающей влияние событий и результатов Синьхайской революции на отдельные, соседние или связанные с Китаем регионы и народы, в частности определение роли Синьхайской революции в обретении независимости Внешней Монголией (Халха), Тибетом и Баргой [12–14; 26; 47]. К сожалению, эти аспекты практически находят лишь косвенное отражение в современной монгольской историографии. Политика Российской империи в отношении Монголии в начале ХХ в. В историографии XX–XXI вв. традиционно значительное внимание уделяется вопросам внешнеполитических, межгосударственных и дипломатических

Источниковедение. Историография

100

отношений между Россией, Китаем и Монголией [19; 33], связям Китая с США и позиции США в отношении происходящих в Китае изменений, японо-китайским контактам во время Синьхайской революции, отношению японских политических кругов к событиям в Китае и стремлению Японии оказывать влияние на Китай в своих интересах, позиции Японии по отношению к Монголии [3]. Но в рамках поставленной нами проблемы мы сосредоточим внимание на современной российско-монгольской исто риографии политики Российской империи в отношении Монголии в начале ХХ в., предшествовавшей Синьхайской революции. Так, монгольские ученые в большей мере акцентируют внимание на внутренних противоречиях политической элиты России в начале ХХ в., хотя все представители политических, военных и торгово-промышленных кругов Российской империи однозначно рассматривали Монголию, находившуюся под влиянием империи Цин, как существенную часть политики правительства северного соседа [5, с. 19]. Среди политических лидеров императорской России периода русско-японской войны были сторонники отделения Монголии от Маньчжурии и приведения ее в русло японских интересов. Другая партия желала, чтобы Монголия сблизилась с Китаем и вела непримиримую борьбу с Японией, дабы осуществить свои дальневосточные задачи чужими руками. Что касается российского генералитета, жаждавшего реванша за поражение в русско-японской войне 1904–1905 гг., то он рассматривал события 1911 г. как благоприятную ситуацию, чтобы присоединить Монголию к России, мотивируя это тем, что Халха не готова стать самостоятельным государством и «исторически не имеет предпосылок для автономного управления государством, поскольку кадров государственных дея-

Вестник БНЦ СО РАН

телей, военачальников и финансистов не имеется» [Там же, с. 19, 20]. С самостоятельной позицией выступали российские промышленники и предприниматели, высказывавшиеся за содействие стремлению монголов к государственной самостоятельности и установлению протектората над этой страной, но не для того, чтобы ввозить товары в Монголию, а для того, чтобы вывозить продукты животноводства из Монголии в Россию [Там же, с. 20]. Важно отметить, что в последующем именно эта позиция нашла свое отражение в монголо-российском Соглашении о дружбе, заключенном в октябре 1912 г., и в Кяхтинском Соглашении 1915 г. Были также сторонники развития партнерских торговых отношений России с Монголией, которые высказывались за создание автономной Монголии под протекторатом Китая [Там же, с. 22]. И, наконец, существовала еще одна точка зрения – «Монголия монголам». Суть ее заключалась в том, что Монголия не в состоянии защитить свою независимость как от Китая, так и от России, и потому необходимо создать автономное буферное государство под покровительством союза европейских государств [Там же]. В плане поставленной проблемы, несомненно, интересна позиция российских монголоведов. Сразу же следует отметить, что пристальное внимание России к Монголии, устойчивое и постоянное, замечено с XVII в. [15; 21; 27; 37]. Причем научный интерес и публикаторская активность оказались столь значительными, что позволили профессору В. Д. Дугарову осуществить историографическое обобщение проблемы [20]. По свидетельству Е. М. Даревской, за 50 лет, начиная с 1870 г., в Монголии работало 150 экспедиций различного профиля [18, c. 264]. Российские ученые подчеркивают, что к началу ХХ в. Монголия превратилась в конгломерат полуколоний мировых держав, которые уже заверши-

Источниковедение. Историография

101

ли раздел мира на колонии и боролись за передел уже поделенного. Поэтому ситуация в полуколониях определялась их включением в важнейшие договорные документы ведущих мировых держав, в соответствии с которыми в некоторых полуколониях вызревали внутренние и внешние предпосылки возникновения новых суверенных государств. Это в полной мере относилось и к Монголии, которая искала точку опоры на стороне [22, c. 18]. Положение Монголии накануне Синьхайской революции 1911 г. характеризовалось, с одной стороны, нависшей угрозой превратиться из привилегированной части империи с самобытной культурой в заурядную китайскую провинцию с преобладающим ханьским населением. Так, по данным уполномоченного императорского Российского правительства в Монголии в августе 1912 г. – мае 1913 г. И. Я. Коростовца, в 1910-е гг. «китайцев насчитывают в куренях и маймаченах до 25000, тогда как русских не больше пятисот» [24, c. 205]. Известный монголовед И. И. Ломакина подчеркивает, что почти все «скотоводы – жители Степи… жили в долг китайским торговцам, расплачиваясь за набранные товары первой необходимости ожидаемым приплодом скота» [32, c. 61]. C другой стороны, положение Монголии характеризовалось ее вовлечением в орбиту широких межгосударственных отношений. Коллектив авторов «Истории Монголии» подчеркивает, что светские и духовные феодалы Внешней и Внутренней Монголии отдавали отчет в том, что последствием такого положения «может быть не только разрыв с Пекином и успешное противостояние ему, но и чрезмерное усиление позиций России в Монголии в условиях острой конфронтации последней с южным соседом» [22, c. 29]. Для понимания всей важности Монголии для России и особенно для Сибири несомненное значение имеет письмо

Вестник БНЦ СО РАН

знаменитого российского монголоведа Б. Я. Владимирцова ученому-монголоведу и общественному деятелю А. В. Бурдукову от 25 июня 1912 г., где среди прочего автор указывает: «Никто в России не понимает, насколько важна Монголия России, в особенности Сибири. Да и никто не знает и не понимает, что Монголия – это не Маньчжурия. Но в последнее время в обществе постепенно стали понимать это». Именно этот аспект нашел широкое отражение в публикациях представителей иркутской школы монголоведения Е. М. Даревской, Е. И. Лиштованного и Ю. В. Кузьмина, в которых особое внимание занимает сибирский компонент [18; 25–27; 30; 31]. Синьхайская революция и провозглашение независимости Монгольского государства В данном контексте хотелось бы дать общее представление о некоторых конкретных целях и направлениях работ, связанных с проблематикой Синьхайской революции, на примере современных публикаций российских и монгольских ученых. В духе научных исследований советского периода российские ученые-китаисты до сих пор стремятся определить характер Синьхайской революции, оценить ее результаты, место и значение для последующего развития Китая. Среди тем, связанных с Синьхайской революцией и вызывавших основную полемику и дискуссии, имеет место, прежде всего, определение характера Синьхайской революции (буржуазная или буржуазно-демократическая), а также вопрос о победе или поражении этой революции. Революция по своему типу определяется как буржуазная, однако реального перехода государственной власти к буржуазии не было, кроме того сохранилось влияние на Китай иностранных держав. В то же время отмечаются положительные аспекты Синьхайской революции,

Источниковедение. Историография

102

и прежде всего то, что события 1911– 1913 гг. привели к свержению монархии в Китае, открыв народу путь борьбы за демократию. Однако в русле поставленной нами проблемы особый интерес представляют русско-китайские отношения через призму монгольского вопроса. В частно сти, монография Е. А. Белова, в которой подчеркивается, что к 1911 г. русскокитайские отношения приобрели напряженный характер, особенно после поражения России в русско-японской войне 1904–1905 гг. [15, с. 3]. В этот период в Китае проводилась военная реформа, шло интенсивное железнодорожное строительство с привлечением иностранного капитала, намечалась прокладка железных дорог в Монголии и Маньчжурии до границы с Россией, строился военный флот, в широких масштабах проводилась колонизация Внутренней Монголии и Маньчжурии. Не случайно правительственные и общественные круги России видели в Китае реальную военную угрозу, и потому царское правительство намерено было принять превентивные меры. Поэтому, когда в декабре 1911 г., во время начавшейся в Китае Синьхайской революции, халхаские князья и высшие ламы провозгласили независимость Монголии, оно взяло курс на создание из Северной и Западной Монголии буферного государства. Исследователь справедливо отмечает, что царскому правительству удалось решить эту задачу, когда в 1915 г. по русско-китайско-монгольскому Соглашению, подписанному в Кяхте, Внешняя Монголия (Халха и Кобдоский округ) получила широкую автономию, официально оставаясь в составе Китая [Там же]. В то же время известные монгольские ученые О. Батсайхан и Ж. Урангуа рассматривают события в Монголии не как следствие Синьхайской революции, а как самостоятельное явление, что, во-первых, не соответствует реальному ходу исторических событий, а во-вторых, прини-

Вестник БНЦ СО РАН

жает заслуги российской дипломатии, которая много сделала для возникновения монгольской государственности и выступала ее гарантом [5, c. 133, 134; 36, с. 143–151; 42]. Так, О. Батсайхан подчеркивает, что «в 1911 г. монголы освободились от маньчжурского государства Цин и провозгласили восстановление независимости…» [6, с. 51]. Именно поэтому необходима взвешенность позиций и оценок исторических событий столетней давности, и коллектив авторов «Истории Монголии. ХХ век» в этой связи подчеркивает: «В июле 1911 г., когда происходил крах Маньчжурской империи и администрация режима династии Цин теряла контроль над событиями в политически раздробленном Китае и в Монголии, в Урге во главе с Джебзундамбахутухтой состоялось тайное совещание 18 наиболее влиятельных князей, на котором … было принято решение воспользоваться благоприятной обстановкой начавшейся в Китае революции для провозглашения независимости страны» [22, с. 28]. С ними созвучны и мнения молодых исследователей, чьи диссертации пополнили российскую историографию и которые подчеркивают, что именно «Синьхайская революция 1911–1913 гг. в Китае стала поворотным моментом борьбы за независимость монголов» [11, с. 3], «спровоцировала национально-освободительные движения на окраинах Цинской империи и привела к ее распаду. Первой территорией, которая выделилась из состава Цинской империи, была Халха (Внешняя Монголия), где возникло мощное народное движение» [24, с. 3]. Более того, в сборнике документов, подготовленном Л. Дэндэвом, прямо указывается, что причина провозглашения независимости Внешней Монголии лежала в бедственном положении империи, о чем зимой 1911 г. сообщалось телеграммой маньчжурскому правительству: «В течение двухсот с лишним лет Монголия пользовалась особым расположением к себе богдыханов и не

Источниковедение. Историография

103

собирались никогда прекращать служить империи Цин верой и правдой, делить с ней радость и горе. Но в течение последних десятилетий стержень власти, к сожалению, покачнулся, пограничные наместники и чиновники центральных ведомств начали грубо попирать законы, занялись поборами и взятками. В результате нет сейчас в мире более дикого и заброшенного угла» [46, с. 27–35]. Более того, по оценке Е. А. Белова, «вместе с загнивающей империей Цин Монголия катилась в пропасть и оказалась наиболее слабым звеном империи» [13, с. 28]. В чем созвучны современная российская и монгольская историография, так это в оценке самой сути свержения цинской монархии, что поставило перед Монголией непростую задачу – формирование новых общественно-политических структур и построение качественно новых государственных отношений. 29 декабря 1911 г. прошла торжественная церемония возведения Богдо-гэгэна VIII Джебцзундамба-хутухты на государственный престол. Монголы провозгласили его правителем-ханом Монгольского государства [9, c. 122], что означало обретение страной независимости. Таким образом, следует отметить несомненный интерес российских специалистов к изучению истории Синьхайской революции. Однако китайская революция через призму образования Монгольского государства представлена в российской историографии крайне слабо. Что касается монгольской исто риографии, то эта проблема пока не стала объектом пристального внимания. Русско-монгольское Соглашение 1912 г. и русско-китайская декларация 1913 г. Монгольское государство, возникшее как результат Синьхайской революции, до 1915 г. не получило международного признания и оставалось непризнанным, независимым, суверенным

Вестник БНЦ СО РАН

государством, осуществлявшим самостоятельную внутреннюю и внешнюю политику и выступавшим де-факто субъектом международных отношений. При этом она находилась в экономической и политической зависимости от Российской империи, чем объясняется тот факт, что в современной монгольской и российской историографии важные дипломатические шаги, предпринятые Россией после Синьхайской революции и вылившиеся в подписание русско-монгольского Соглашения 1912 г. и русскокитайской декларации 1913 г., не нашли должного отражения. Указанные дипломатические акты получили серьезную оценку в трудах Е. А. Белова [14–16], Н. Ариунгуа [1], Ц. Батбаяра [4, с 128– 133] и О. Батсайхана [5], Н. Хишигт [39, с. 83–93], хотя, конечно, так или иначе упоминаются и в других публикациях. Так, Е.А. Белов акцентирует внимание читателя на том, что Китай изначально был «против независимости Халхи, но не имел возможности прибегнуть к насильственным действиям», хотя выступал против посредничества России в переговорах Пекина и Урги. Одновременно с этим царское правительство решило «взять монгольский вопрос полностью в свои руки и само вести переговоры по нему с Китаем непосредственно» [15, с. 56, 57]. Тем самым Россия жестко проводила собственную политику с целью «утвердить там свое безраздельное влияние». Что касается «защиты интересов монгольских феодалов», то «они занимали второстепенное место в политике царизма», хотя требования российской дипломатии к Пекину «не вводить в Халху китайские войска, не колонизировать ее земли и не устанавливать в ней китайскую администрацию, безусловно, были в интересах монголов» [Там же]. Хочется отметить, что позиция современной монгольской историографии в освещении этой проблемы созвучна с российской. Так, О. Батсайхан подчеркивает, что «в условиях, когда… Китай,

Источниковедение. Историография

104

свергнув маньчжурское иго, претендовал на роль правопреемника маньчжурского государства, перед монголами стояла задача сохранения и защиты своей приобретенной в результате всеобщего подъема национально-освободительной борьбы независимости, прежде всего, через ее признание соседними государствами» [5, с. 34]. И хотя Россия предпринимала серьезные шаги, дабы «не ухудшить взаимоотношения с Китаем» «избегая прямого признания независимости Монголии», тем не менее российская дипломатия делала конкретные шаги для подготовки договора между Россией и Монголией. При этом исследователь конкретизирует, что подписанный в 1912 г. Договор о дружбе между Россией и Монголией не просто определял характер отношений между странами, но и стал первым международным правовым документом, определявшим статус Монголии и имевшим важное значение для выхода страны на международную арену [Там же, с. 35]. В самом процессе подготовки и подписания 3 ноября 1912 г. Соглашения и протокола к нему авторы «Истории Монголии» выделяют тот факт, что решение этого вопроса в определенной степени зависело не только от России и Китая, но и от «других держав – Японии, США, Англии, Франции, Германии, не желавших… нарушения баланса сил, сложившегося в регионе Центральной Азии и Дальнего Востока, на пороге Первой мировой войны» [22, c. 37]. Причем эти державы в большинстве своем «поддерживали Китай в его противоборстве с Россией и Монголией и игнорировали неоднократные предложения Богдо-хана и его правительства установить дипломатические и торговые отношения» [Там же]. Поэтому не случайно, подчеркивают авторы коллективного труда, что в этих условиях именно Россия стала гарантом монгольского правительства «в деле сохранения институтов монгольской государственности, формирования вооруженных сил, недопущения китайской

Вестник БНЦ СО РАН

колонизации и ввода китайских войск» [Там же, с. 39]. При этом внимание акцентируется на том, что «Китай, ввиду его непримиримой позиции, остался за рамками переговоров» [Там же]. О. Батсайхан в своей монографии подчеркнул, что текст Соглашения был сразу опубликован в США, Японии и других странах, а следом опубликованы аналитические статьи, в которых документу давалась высокая оценка и утверждалось, что его подписание определило дальнейшие отношения между Монголией, Россией и Китаем [5, с. 139]. Следует подчеркнуть еще один созвучный аспект российской и монгольской историографии – высокую оценку профессионализма уполномоченного императорского Российского правительства в Монголии Я. И. Коростовца в подготовке и подписании Соглашения и виртуозности многоходовой комбинации, которая заложила будущие, более широкие международные связи. Все это стало болезненным ударом для Китая, который по-прежнему имел намерения оставить Монголию под своей юрисдикцией. Это привело к подготовке и подписанию русско-китайской декларации от 5 ноября 1913 г., которая также нашла отражение в современной российской и монгольской историографии. Следует подчеркнуть, что современная российская историография справедливо рассматривает русско-китайскую декларацию как продолжение русско-монгольского Соглашения 1912 г., создавшее правовое поле для повышения статуса Монголии в системе международных отношений. Причем согласованность действий поз волила России и Монголии «успешно противостоять потенциально возможным японскому и американскому вариантам развития событий». По первому варианту Япония оттеснила бы Россию и осуществила влияние на Внешнюю и Внутреннюю Монголию и на весь Северо-Восточный Китай. Тогда легитимность монархии Богдо-хана была бы

Источниковедение. Историография

105

сведена на нет и Монголия вернулась бы в «лоно» преемника Цинской империи – республиканского Китая «в статусе обычной китайской провинции» [22, c. 41]. Второй вариант означал однозначную ориентацию США на режим Юань Шикая, на принципы «открытых дверей» в отношении всего Китая [Там же]. К этому следует добавить, что стремление Урги отвоевать у Китая Внутреннюю Монголию и начавшиеся боевые действия не имели никаких перспектив и потому не увенчались успехом. Е. А. Белов подробно рассматривает весь ход боевых действий, против которых решительно возражало царское правительство, соблюдая условия секретного русско-японского договора 1907 г. о разделе сферы влияния в отношении Китая [15, c. 91, 92]. И дело даже не в том, что Россия ни материально, ни дипломатически не поддержала Ургу в этом предприятии, а в явном военном превосходстве китайцев и отсутствии поддержки со стороны местного монгольского населения. Поэтому естественным ходом развития событий стало подписание 5 ноября 1913 г. русско-китайской декларации, в соответствии с которой Внешняя Монголия (Халха и Кобдоский округ) получила широкую автономию в составе Китая, который сохранял над ней сюзеренитет [Там же, с. 97]. Однако переговоры не были победным маршем, из-за непримиримости позиций сторон по монгольскому вопросу они шли медленно и трудно. Но основная заслуга российской делегации, как подчеркивает Е. А. Белов, заключается в том, что в декларации, хотя и «не упоминалось русско-монгольское Соглашение, но его содержание полностью вошло в текст этого документа» [Там же, с. 110]. Таким образом, современная российско-монгольская историография созвучна в плане оценки дипломатических шагов Российской империи как важнейшего этапа будущего Тройственного Кяхтинского Соглашения 1915 г., кото-

Вестник БНЦ СО РАН

рое способствовало формированию Кяхтинской тройственной системы. Тройственное Кяхтинское Соглашение 1915 г. Тем не менее некая двойственность, определенная незавершенность и недосказанность дипломатических актов 1912 и 1913 гг. поставила перед дипломатическими кругами России, Китая и Монголии задачу скорейшей подготовки тройственного акта, которым можно было бы снять все имеющиеся политические противоречия. Подготовка и подписание такого Соглашения нашли широкое отражение в современной российской и монгольской историографии, которая отмечает всю сложность и нестандартность ситуации, возникшей в ходе восьмимесячной работы конференции по подготовке подписания заключительного документа. Об этом красноречиво говорит уже тот факт, на который акцентирует наше внимание современная историография, что на конференции было представлено три готовых проекта, принципиально отличающихся друг от друга в трактовке статуса Монголии: китайский проект предполагал превращение Монголии в обычную провинцию Китая; российский проект исходил из идеи широкой автономии Монголии под сюзеренитетом Китая; монгольский проект отстаивал государственную независимость Монголии [20, с. 42]. Для объективной оценки важнейшего для Монголии и международного права дипломатического акта особую важность представляет монография монгольского ученого О. Батсайхана «Независимость Монголии и тройственное Кяхтинское соглашение Китая, России и Монголии 1915 г.», опубликовавшего протоколы всех заседаний тройственной конференции [42]. В современной российской и монгольской историографии подробно анализируется весь ход восьмимесячных пе-

Источниковедение. Историография

106

реговоров, которые увенчались победой российского варианта [5; 12; 14; 16; 18; 22; 23; 25; 26; 40, с. 105–119]. Это стало «окончательным международно-правовым оформлением автономного статуса Монголии, решением «монгольского вопроса» [22, c. 42]. Кяхтинское Соглашение определило внутренний и международный статус Внешней Монголии, получившей широкую автономию с правом заключать экономические соглашения и договоры с иностранными государствами. Протокол 1912 г. и Соглашение 1913 г. были признаны имеющими полную силу. Но, будучи под контролем Российской империи, она фактически могла заключить такие договоры лишь собственно с Россией и Тибетом [15, с. 127; 22, с. 43]. Современная российско-монгольская историография дает высокую оценку итогам переговоров, и хотя они в полной мере не отвечали требованиям монгольской стороны объединения Внешней и Внутренней Монголии, тем не менее были единственным оптимальным решением с точки зрения формирования благоприятной геополитической ситуации в регионе и для создания легитимной монгольской государственности. Для современного же читателя представляется наиболее важной оценка, уже в эмиграции, блестящего российского ученого и дипломата, занимавшего пост директора Второго департамента МИД Российской империи барона Б. Э. Нольде, приведенная в исследовании Я. И. Коростовца: «Создание Монголии – одно из крупных дипломатических достижений императорской России» [24]. Следует отметить еще один важнейший шаг российской дипломатии, который был сделан при подготовке Кяхтинского Соглашения. Так, заботясь об укреплении своих дальневосточных границ, Россия осуществила практически безболезненное присоединение к империи тюркоязычного ламаистского Урянхая, что было связано с проблемой опре-

Вестник БНЦ СО РАН

деления линии прохождения российско-китайской границы. И если в работе архитектора дальневосточной политики России в начале ХХ в., блистательного российского дипломата Я. И. Коростовца этот факт вызывает законную гордость [Там же, c. 259], то в современном российском монголоведении эта несомненная дипломатическая победа осталась за бортом научных интересов и получила звучание совсем недавно, в работе международной конференции «Единая Тува в единой России: история, современность, перспективы», проходившей в связи с празднованием в 2014 г. 100-летия единения России и Тывы. Между тем в первой четверти ХХ в. эта акция Российской империи стала причиной сближения Китая и Монголии и даже конфликта России и Монголии сразу же после победы монгольской революции 1921 г. Личность в истории: роль И. Я. Коростовца и VIII Богдо Джебцзундамба-хутухты в становлении монгольской государственности Анализируя ход и результаты Синьхайской революции, а также ее последствия в части создания монгольской государственности, российская и монгольская историография особое внимание, причем обоснованно и заслуженно, уделяют особой роли Богдо-гэгэна VIII Джебцзундамба-хутухты [7, с. 156–160; 9; 15; 41; 44; 45] и уполномоченного императорского Российского правительства в Монголии И. Я. Коростовца [2, с. 49–52; 8, с. 161–170; 10; 28, с. 143–155; 30, с. 74–82; 43, с. 143–155], которые стояли у истоков нового государства и заложили основы российско-монгольских отношений в ХХ в. Интерес к деятельности И. Я. Коростовца обусловлен публикацией его многолетнего исследования по истории Монголии на русском языке [24], «Дневника русского уполномоченного в Монголии» [23], а также проведением в Улан-Баторе

Источниковедение. Историография

107

в 2013 г. международной научной конференции, посвященной деятельности российского дипломата (Монгол-оросын 1912 оны гэрээ ба И. Я. Коростовец. Олон улсын эрдэм шинжилгээний бага хурлын материал). Среди публикаций можно выделить работы как российских (Е. И. Лиштованный, Л. В. Курас, Б. Д. Цыбенов), так и монгольских ученых (О. Батцайхан, Ц. Батбаяр, Н. Хишигт и др.). В то же время публикации в российской и монгольской периодике о Джебцзундамба-хутухте, не считая небольшой главы в монографии Е. А. Белова [15], принадлежат лишь перу О. Батсайхана, хотя Богдо-гэгэн, несомненно, заслуживает большего внимания. Есть, пожалуй, и еще одно отличие в оценке современной историографией двух выдающихся личностей. Если долгое время личность И. Я. Коростовца была в забвении, что было обусловлено сменой общественно-политического строя и эмиграцией российского дипломата, то память о Джебцзундамба-хутухте, в соответствии с государственной идеологией, подвергалась шельмованию. В современной российской и монгольской историографии дипломатическая деятельность И. Я. Коростовца получила научное освещение. Правда, это касается лишь монгольского периода, и в этом пальма первенства принадлежит О. Батсайхану, который смог ознакомиться с личным делом дипломата, находящимся на хранении в Архиве внешней политики Российской империи. При этом особый интерес представляет деятельность Я. И. Коростовца в качестве уполномоченного Российской империи для ведения переговоров с монгольским правительством. Исследователи с опорой, прежде всего, на архивные документы, скрупулезно и подробно рассматривают чуть ли не каждый день девятимесячного пребывания российского дипломата в Монголии. И в этой связи особый интерес представляет дневник Я. И. Коростовца, в материалах которого мы видим не

Вестник БНЦ СО РАН

только настоящего профессионала, радеющего об интересах империи, стоявшего у истоков нового государства, знавшего проблему изнутри и непосредственно влиявшего на ход исторических событий, но и ученого-аналитика, представившего уникальный материал по истории монголов начала ХХ в. [10, c. 82]. В этой связи интересно небольшое выступление О. Бакич на конференции в Улан-Баторе, благодаря которой «Дневник русского уполномоченного» увидел свет вначале на русском (2009), а затем на монгольском (2010) языке [2, c. 49–53]. Именно дневник дает нам возможность не только увидеть фигуру Богдо-хана, оценить его ум государственного деятеля и лидера молодого государства, дипломатический такт, его окружение, быт, пристрастия, но и выявить отношение к нему выда ющегося русского дипломата. И здесь, на наш взгляд, следует акцентировать внимание российских и монгольских ученых на том, что деятельность Я. И. Коростовца и Богдо-хана во многом созвучна и неразделима, ибо именно они стояли у истоков монгольской государственности и именно их позитивная деятельность привела к желаемому результату. Поэтому и исследовательский интерес к рассматриваемым историческим личностям должен быть созвучным, неразделимым. Но если роль Я. И. Коростовца ограничилась переговорным процессом и подписанием российско-монгольского Соглашения 1912 г., то роль Богдо-хана продолжала расти. А после Кяхтинского Соглашения 1915 г., когда Внешняя Монголия превратилась в геополитический центр региона и «становилась ядром притяжения родственных монголоязычных народов, населявших пространство от Байкала до Великой Китайской стены» [22, с. 44], фигура Богдо-гэгэна начала приобретать сакральный характер, а в будущем способствовала возникновению движения панмонголизма. Таким образом, мы выявили общее и особенное в современной российской и монгольской историографии в оценке

Источниковедение. Историография

108

Синьхайской революции и ее воздействия на Монголию. Но есть и некоторые расхождения. Все монгольские ученые единодушны в оценке событий 1911 г. как национальной революции в Монголии, апогеем которой стала церемония возведения Богдо-гэгэна VIII Джебцзундамба-хутухты на государственный престол. А О. Батсайхан назвал Богдо-гэгэна «руководителем и отцом Монгольской национальной революции 1911 года» [9]. Диаметрально противоположной является оценка крупного российского монголоведа Е. А. Белова: «Провозглашение независимости Монголии, на мой взгляд, никак нельзя назвать революцией, так как революции в других странах ставили целью коренное изменение развития общества, и хотя они часто не достигали поставленных целей – их идео логи и лидеры всегда выдвигали требования смены модели общественного развития. Халхаская феодальная верхушка

Вестник БНЦ СО РАН

выдвинула в 1911 г. и позже только одно требование – отделение Монголии от Китая, оставив в нетронутом виде архаичные общественно-экономические отношения в своей стране. Что касается политического строя, то князья и высшие ламы ввели во Внешней Монголии теократическую форму правления. И это произошло в то время, когда в Китае, от которого они стремились отделиться, была в разгаре революция, рушилась монархия, шла борьба за республиканский строй, за демократию» [12, c. 5]. При этом коллектив авторов «Истории Монголии. ХХ век» квалифицирует события 1911 г. как «национально-освободительную революцию 1911 г. в Монголии» [22, c. 33, 34]. Тем не менее эти расхождения никак не влияют на оценку и исследовательский интерес ученых в изучении истории монгольской государственности, о чем красноречиво свидетельствует современная российско-монгольская историография.

Исследование выполнено при финансовой поддержке Российского научного фонда в рамках научно-исследовательского проекта № 14-18-00552 «Монгольские народы: исторический опыт трансформации кочевых сообществ Азии».

Литература 1. Ариунгуа Н. Русско-монгольский договор 1912 года как подспудное начало независимости Внешней Монголии // Монгол-оросын 1912 оны гэрээ ба И. Я. Коростовец. Олон улсын эрдэм шинжилгээний бага хурлын материал. – Улаанбаатар, 2013. – 160 с. 2. Бакич О. История дневника И. Я. Коростовца // Монгол-оросын 1912 оны гэрээ ба И. Я. Коростовец. Олон улсын эрдэм шинжилгээний бага хурлын материал. – Улаанбаатар, 2013. – 160 с. 3. Батбаяр Ц. Монголия и Япония в первой половине ХХ века. – Улан-Удэ: Изд-во ВСГАКИ, 2002. 4. Батбаяр Ц. Монгольско-российское соглашение 1912 года и некоторые вопросы позиции Юань Шикая (1912 Оны монгол-оросын хэлэпцээр ба Юань Шикайн) // Россия и Монголия на рубеже XIX–XX веков: экономика, дипломатия, культура: сб. науч. тр. – Улан-Батор; Иркутск: БГУЭП, 2013. – 402 с. 5. Батсайхан О. Монголия на пути к государству-нации (1911–1946) / отв. ред. В. Б. Ба заров. – Иркутск; Улан-Удэ: 2014. – 384 с. 6. Батсайхан О. Национальная революция Монголии 1911 года: мечта графа Н. Н. Муравьева-Амурского и независимость Монголии // Приграничное сотрудничество: исторические события и современные реалии. Материалы международной научной конференции, посвя-

Источниковедение. Историография

109

Вестник БНЦ СО РАН

щенной 75-летию Победы советских и монгольских войск на реке Халхин-Гол. 17–18 сентября 2014 года. – СПб.: Синэл, 2014. – С. 50–59. 7. Батсайхан О. Независимость Монголии 1911 года и Богд Хан // Россия и Монголия на рубеже XIX–XX веков: экономика, дипломатия, культура: сб. научн. тр. – Улан-Батор; Иркутск: БГУЭП, 2013. – 402 с. 8. Батсайхан О. Уполномоченный императорского Российского правительства в Монголии в августе 1912 – мае 1913 года Иван Яковлевич Коростовец // Россия и Монголия на рубеже XIX–XX веков: экономика, дипломатия, культура: сб. науч. тр. – Улан-Батор; Иркутск: БГУЭП, 2013. – 402 с. 9. Батсайхан О. VIII Богдо Жавзандамба-хутухта – руководитель и отец Монгольской национальной революции 1911 года // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. – 2013. – № 3 (11). – С. 121–137. 10. Батсайхан О. Уполномоченный императорского Российского правительства в Монголии в августе 1912 – мае 1913 г. Иван Яковлевич Коростовец // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. – 2013. – № 3 (11). – С. 77–87. 11. Батунаев Э. В. Борьба за независимость Монгольского государства (1911–1921 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. – Улан-Удэ, 2013. – 23 с. 12. Белов Е. А. Баргинский вопрос в русско-китайских отношениях (1912–1915 гг.) // 23-я научная конференция «Общество и государство в Китае». Ч. 2. – М., 1991. 13. Белов Е. А. К истории русско-китайских отношений в период революции 1911–1913 гг. в Китае // 24-я научная конференция «Общество и государство в Китае». Ч. 2. – М., 1992. 14. Белов Е. А. Позиции России и Китая в отношении Монголии после провозглашения ее независимости (1911–1912 гг.) // 22-я научная конференция «Общество и государство в Китае». Ч. 2. – М., 1991. 15. Белов Е. А. Россия и Монголия (1911–1919 гг.) / отв. ред. С. Л. Тихвинский. – М.: ИВ РАН, 1999. – 239 с. 16. Белов Е. А. Русско-китайские отношения 1911–1915 гг.: автореф. дис. … д-ра ист. наук. – М., 1993. 17. Головачев В. Ц. Незавершенная революция: пересмотр идейного наследия Сунь Ятсена и его эпохи // Восток (ORIENS). – 2012. – № 3. – С. 140–144. 18. Даревская Е. М. Сибирь и Монголия. Очерки русско-монгольских связей в конце XIX–XX вв. – Иркутск, 1994. 19. Дацышен В. Г. История российско-китайских отношений в конце XIX – начале XX в. – Красноярск, 2000. 20. Дугаров В. Д. Взаимоотношения России и Монголии в XVII–XIX вв.: вопросы историографии. – Улан-Удэ, 2004. 21. Единархова Н. Е. Русские в Монголии: основные этапы и формы экономической дея тельности (1861–1921). – Иркутск, 2003. 22. История Монголии. ХХ век / отв. ред. Г. С. Яскина. – М.: ИВ РАН, 2007. – 448 с. 23. Коростовец И. Я. Девять месяцев в Монголии. Дневник русского уполномоченного в Монголии (август 1912 – май 1913 г.) / сост. О. Батсайхан; отв. ред. Н. Тацуо, О. Бакич. – Улан-Батор, 2009. – 440 с. 24. Коростовец И. Я. От Чингисхана до Советской республики (Краткая история Монголии с особым учетом новейшего времени). – Улан-Батор: Эмгэнт, 2004. – 560 с. 25. Кузьмин Ю. В. Монголия и «монгольский вопрос» в общественно-политической жизни России (конец XIX – 30-е гг. XX в.). – Иркутск: Изд-во Ирк. ун-та, 1997. – С. 35–36. 26. Кузьмин Ю. В. Позиция демократической интеллигенции России в «монгольском вопросе» после Синьхайской революции // 23-я научная конференция «Общество и государство в Китае». Ч. 2. – М., 1991.

Источниковедение. Историография

110

Вестник БНЦ СО РАН

Кузьмин Ю. В. Россия и Монголия на рубеже веков: русско-монгольские отношения конца XIX – начала XX в. в российских исследованиях. – Иркутск, 2002.
Курас Л. В., Цыбенов Б. Д. О роли российского дипломата И. Я. Коростовца в становлении Монгольского государства // Монгол-оросын 1912 оны гэрээ ба И. Я. Коростовец. Олон улсын эрдэм шинжилгээний бага хурлын материал. – Улаанбаатар, 2013. – 160 с.
Лиштованный Е. И. Исторические взаимоотношения Сибири и Монголии: культура и общество (XIX – 30-е гг. XX вв.). – Улан-Удэ, 1998.
Лиштованный Е. И. Сибирь и Монголия в период деятельности И. Я. Коростовца // Монгол-оросын 1912 оны гэрээ ба И. Я. Коростовец. Олон улсын эрдэм шинжилгээний бага хурлын материал. – Улаанбаатар, 2013. – 160 с.
Лиштованный Е. И. Монголия в истории Восточной Сибири. – Иркутск, 2002.
Ломакина И. И. Монгольская столица, старая и новая (и участие России в ее судьбе). – М.: Товарищество научных изданий КМК, 2006. – 203 с.
Лузянин С. Г. Россия – Монголия – Китай в первой половине ХХ в. Политические взаимоотношения в 1911–1946 гг. – М., 2000.
Мажинский С. В. Социально-экономическое и политическое развитие Внутренней Монголии в контексте модернизации Китая (1911–1976 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. – Томск, 2014. – 23 с.
Нефедов С. А. Концепция демографических циклов. – Екатеринбург: Изд-во УГГУ,
– 141 с.
Урангуа Ж. Провозглашение независимости Монголии. Победа национально-освободительной революции 1911 г. // Россия и Монголия на рубеже XIX–XX веков: экономика, дипломатия, культура: сб. науч. тр. – Улан-Батор; Иркутск: БГУЭП, 2013. – 402 с.
Старцев А. В. Русская торговля в Монголии. Вторая половина XIX – начало XX в. – Барнаул, 2003. – С. 32–33.
Чудодеев Ю. В. Синьхайская революция и крах монархии в Китае // Синьхайская революция и республиканский Китай: век революций, эволюции и модернизации. Сборник статей. – М.: Институт востоковедения, 2013. – C. 23–33.
Хишигт Н. Монголо-российские соглашения по вопросу об обучении монгольских войск (1911–1919) // Монгол-оросын 1912 оны гэрээ ба И. Я. Коростовец. Олон улсын эрдэм шинжилгээний бага хурлын материал. – Улаанбаатар, 2013. – 160 с.
Батбаяр Ц. 1912 оны Монгол-Оросын хэлэлцээр ба Юань Шикайн байр суурьтай холбоотой зарим // Монгол-оросын 1912 оны гэрээ ба И. Я. Коростовец. Олон улсын эрдэм шинжилгээний бага хурлын материал. – Улаанбаатар, 2013. – 160 с.
Батсайхан О. Монголын суулчийн эзэзн хаан Богд Жавзандамба хутанг: Амьдрал бв домог // Последний император Монголии Богдо Жавзандамба-хутухту: Жизнь и легенда. – Улаанбаатар, 2011.
Батсайхан О. Монголын тусчаар тогтнол ба хятад, орос, монгол гурван улсын 1915 оны хиагтын гэрээ (1911–1916). – Улаанбаатар, 2002.
Батсайхан О. Монгол Оросын 1912 оны найрамдлын гэрээ ба И. Я. Коростовец // Монгол-оросын 1912 оны гэрээ ба И. Я. Коростовец. Олон улсын эрдэм шинжилгээний бага хурлын материал. – Улаанбаатар, 2013. – 160 с.
Батсайхан О. Монголын суулчийн зщээн хаан VIII Богд Жавзандамба хутвгт. – Улаанбаатар, 2008.
Батсайхан О. 1911 оны ундэсний хувьсгал ба Монголын суулчийн эзэн хаан Богдо Жавзандамба хутагт. – Улаанбаатар, 2008.
Дэндэв Л. ХХ зууны Монголын туухийн эх сурвалж (Автономит Монгол улсын уеийн онцлог баримт бичгууд) / Источники по истории Монголии ХХ в. Особые документы по периоду автономии Монголии / под ред. О. Батсайхана. – Улан-Батор, 2003.

Источниковедение. Историография

111

Вестник БНЦ СО РАН

Урангуа Ж. События 1911 года в Китае и усиление антиманьчжурского движения монголов (Хятад дахь хэрэгявдпууд ба манжиас салан тусгаарпах гэсэн монголчуудын тэмцлийн эхлэл) // Россия и Монголия на рубеже XIX–XX веков: экономика, дипломатия, культура: сб. науч. тр. – Улан-Батор; Иркутск: БГУЭП, 2013. – 402 с.
Хишигт Н. Монголын хувьсгал: 1921 (Монголын ундэсиий ардчилсан хувьсгалын туухийг нэхэн судлахай). – Улаанбаатар, 2011. – 299 с.

УДК 327 (47 + 519)

C. И. Кузнецов РОССИЙСКО-КОРЕЙСКИЕ ОТНОШЕНИЯ В ТРУДАХ ПРОФЕССОРА Б. Д. ПАКА Статья посвящена сибирскому периоду жизни и деятельности замечательного российского востоковеда, доктора исторических наук профессора Б. Д. Пака (1933–2010). Охарактеризованы основные направления его научных исследований, касающихся российско-корейских отношений и судьбы корейцев в России. Ключевые слова: профессор Б. Д. Пак, история Кореи, российско-корейские отношения, сибирское востоковедение, историография российско-корейских отношений.

S. I. Kuznetsov THE RUSSIAN-KOREAN RELATIONS IN THE WORKS OF PROFESSOR B. D. PAK The article is dedicated to the Siberian period in the life and activity of an outstanding Russian Orientalist, doctor of sciences in history, Professor B. D. Pak (1933–2010). It provides a characteristic of his main scientific studies in the field of Russian-Korean relations and fortunes of Koreans in Russia. Key words: Professor B. D. Pak, history of Korea, Russian-Korean relations, Siberian Oriental studies, historiography of Russian-Korean relations.

Ж

изнь и творчество профессора Б. Д. Пака соединили разные регионы России и разные страны: Дальний Восток, где он родился; Узбекистан, где окончил Восточный факультет Ташкентского государственного университета, работал учителем и директором средней школы; Москву, где учился в аспирантуре, защищал кандидатскую и докторскую диссертации и где завершил свой жизненный путь 24 декабря 2010 г. Наконец, Корею – свою историческую

родину, о которой он писал всю жизнь и где смог оказаться уже в немолодом возрасте. Но особое место в жизни и профессиональной деятельности профессора Б. Д. Пака занимает сибирский период. В Иркутске он прожил без малого 35 лет – с 1965 г., когда после окончания аспирантуры Московского пединститута им. Ленина был направлен на кафедру всеобщей истории Иркутского госпед института, и до осени 1999 г., когда был приглашен возглавить отдел Кореи и

КУЗНЕЦОВ Сергей Ильич – доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой мировой истории и международных отношений Иркутского государственного университета. E-mail: s.kuznetsov@mail.ru.

Источниковедение. Историография

Монголии Института востоковедения РАН в Москве. Именно здесь, в Сибири, родился замысел и было осуществлено исследование масштабной исторической темы «Россия и Корея», без преувеличения сделавшее Б. Д. Пака основоположником целого направления в мировом корееведении – истории русско-корейских отношений. Ученик замечательных ученых А. Л. Нарочницкого и А. Н. Хейфеца, Б. Д. Пак сам оказал определяющее влияние на изучение русско-корейских отношений, стал одной из ключевых фигур в их историографии, признанным авторитетом общероссийских и международных форумов и дебатов о природе российской политики в Корее, неформальным лидером и непререкаемым авторитетом в этой области. В судьбе Б. Д. Пака [9] отразилась достаточно трагическая судьба целого поколения корейцев, оказавшихся на российском Дальнем Востоке. Однако и на этом испытания для них не закончились: в 1937 г. после известных событий у оз. Хасан всю многочисленную корейскую колонию отправили в Казахстан и Узбекистан. Постановлением № 1428-326СС СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 21 августа 1937 г. «О выселении корейского населения пограничных рай онов Дальневосточного края» все корейское население Дальневосточного края подлежало немедленному переселению в Южно-Казахстанскую область, в район Аральского моря и Балхаша и в Узбекскую ССР «во избежание проникновения японского шпионажа» [1]. Вновь покинуты насиженные места, нарушена привычная жизнь. Впрочем, и здесь, на новом месте, трудолюбивый и на редкость жизнестойкий народ не пропал. Достаточно вспомнить, что большинство Героев Социалистического Труда в Кзыл-Ординской области были все те же корейцы. Б. Д. Пак видел свое предназначение в другом: его тяга к учебе вместе с поразительным трудолюбием дают заме-

112

Вестник БНЦ СО РАН

чательный результат – с отличием окончена школа, с отличием же – Восточный факультет университета. Любопытный факт: поскольку на востфаке не было корейского направления, все пять лет в университете Б. Д. Пак изучал урду. Казалось бы, это давало молодому специалисту прекрасную возможность для изучения Афганистана или Пакистана. Однако Б. Д. Пак ощущает нравственный долг перед своим народом – раскрыть важнейшую роль корейцев российского Дальнего Востока, на территории которого в то время находился центр национальноосвободительного движения, в организации Армии справедливости и антияпонском движении за независимость Кореи. Став аспирантом Московского пединститута, он выбирает темой кандидатской диссертации освободительную борьбу корейского народа накануне Первой мировой войны. Фактически впервые в отечественной историографии была поставлена и изучена проблема освободительной борьбы корейского народа накануне и в первые годы после аннексии, с 1909 по 1914 г. В большинстве сочинений западных историков освободительная борьба в тот период сводилась к дея тельности отдельных тайных обществ и религиозных организаций и почти не освещалось крестьянское движение и вооруженная партизанская борьба, борьба корейского народа за национальное и социальное освобождение. В южнокорейской историографии того времени не было биографических исследований Хон Бомдо, Ча Досона и других партизанских предводителей – выходцев из народа. Указанные обстоятельства побудили Б. Д. Пака досконально исследовать историю национально-освободительного движения в Корее в 1909–1914 гг. во взаимосвязи с антияпонским движением, развернувшимся среди корейцев России и Китая. Исходя из этого, в своей работе молодой ученый поставил следующие задачи: выяснить, какое влияние оказала эта борьба на политику колонизаторов, в частности как она повлияла на сроки,

Источниковедение. Историография

формы и методы осуществления аннексии Кореи японским империализмом, изучить различные формы антияпонской борьбы в первые годы после аннексии Кореи Японией, роль народных масс в этой борьбе, проанализировать деятельность различных эмигрантских буржуазно-национальных организаций и их роль в освободительном движении. Лучшим свидетельством высокого уровня диссертации было то, что почти сразу после защиты она была принята к опубликованию издательством «Наука» и вскоре увидела свет [6]. Стоит отметить и тот факт, что исследование темы было для того времени чрезвычайно актуальным и прекрасно укладывалось в русло господствовавшей в то время парадигмы – влияние Великой Октябрьской социалистической революции и мировой системы социализма на развитие освободительного движения угнетенных народов и на исторические судьбы стран Азии и Африки в целом. В Иркутском госпединституте в полной мере проявляется талант ученого, педагога и организатора учебного процесса, который последовательно занимал должности доцента, зав. кафедрой всеобщей истории, декана исторического факультета. Его курсы по истории стран Азии и Африки помнят многие поколения выпускников. Не меньше времени отнимает общественная и популяризаторская деятельность – работа в лекторской группе обкома КПСС, руководство секцией международников общества «Знание», что, кстати, в те годы свидетельствовало о высочайшем доверии со стороны власти! Не снижается и научная активность ученого. Работая в Иркутске, Б. Д. Пак особый интерес проявляет к политике держав на Дальнем Востоке, истории взаимоотношений России и Кореи. Тема становится центральной в его творчестве. В 1974 г. он защищает докторскую диссертацию по теме «Россия и Корея в середине XIX – начале ХХ века». Отличительной особенностью Б. Д. Пака всегда была вдумчивая работа над архивным документом, скрупулезный подход

113

Вестник БНЦ СО РАН

к анализу исторического источника. В историографическом очерке о творчестве Б. Д. Пака проф. Ю. А. Петрушин пишет: «Его исследования основаны на прочной источниковой базе. Главным источником, к которому постоянно обращается автор, это документы центральных и местных архивов, в их числе Архив внешней политики России, Государственный архив Российской Федерации, Российский государственный исторический архив, Российский исторический архив Дальнего Востока, Российский государственный военно-исторический архив» [8, с. 125]. Быть может, в своей работе он в недостаточной мере использовал корейские источники. Но причина этого вполне объяснима: в нашей стране их было явно недостаточно, в Корее же Б. Д. Пак впервые смог побывать лишь в начале 90-х гг. Докторская диссертация Б. Д. Пака становится основой фундаментальной монографии ученого по истории российско-корейских отношений, выпущенной издательством «Наука» под редакцией академика А. Л. Нарочницкого [7]. Это сочинение, ставшее уже классическим, исследует исходные положения, основные направления, конкретное содержание и особенности политики России в Корее. В нем анализируются русскокорейские отношения со времени их возникновения в ХIII и XVI вв. до превращения Кореи в японскую колонию в 1910 г. на фоне общей международной ситуации на Дальнем Востоке со второй половины XIX – начала XX вв., проводится сравнительный анализ политики западных держав, Китая и Японии в отношении Кореи. Книга способствует пониманию роли России в переломные моменты истории Кореи. По мнению Б. Д. Пака, лейтмотивом всей политики России в Корее со времени возникновения русско-корейских отношений вплоть до 1905 г., после чего русское правительство вынуждено было из-за противодействия Японии отказаться от возобновления деятельности российской ди-

Источниковедение. Историография

пломатической миссии в Сеуле, а вслед за этим подписать общеполитическую конвенцию 1907 г. с Японией, было сохранение независимости, территориальной целостности корейского государства. Исследование доказывает тесную взаимосвязь между дальневосточной политикой царизма (включая политику в отношении Кореи) и объективным внутренним социально-экономическим состоянием в России. Автор неоднократно подчеркивает, что независимость Кореи и ее территориальная целостность были и в интересах России, стремившейся не допустить превращения Кореи в плацдарм враждебных России держав, и необходимы для безопасности ее обширных владений на Дальнем Востоке. Но Россия была не в состоянии предотвратить установление японского колониального господства в Корее, поскольку Япония пользовалась поддержкой со стороны США, Англии и других западных держав. На всем протяжении истории русско-корейских отношений, как считал Б. Д. Пак, Россия была настроена миролюбиво и не прибегала к вооруженному вторжению на корейскую территорию и ее захвату. Сегодня эта концепция общепризнана как в отечественной, так и в мировой историографии. Исследование Б. Д. Пака созвучно нашему времени. Автор показал, что политика России в отношении Кореи оказалась оправданной не только исторически, но и прагматически, помог осознать тактические ошибки и просчеты, допущенные при ее проведении, и показал, как во внешней политике Российской Федерации можно, по меньшей мере, попытаться контролировать события и формировать условия в интересах России, Кореи и международного сообщества. Книга выдержала испытание временем и прочно вошла в мировую историографию Кореи и международных отношений. Свидетельство тому – ее переиздание в 2004 г., в значительно дополненном виде. Позже исследование было переведено на корейский язык профессором-историком из

114

Вестник БНЦ СО РАН

университета Корё в Сеуле, директором Института исторических исследований Мин Гён Хёном и опубликовано в Корее. Другим важным направлением научных исследований Б. Д. Пака была история корейской диаспоры в России. Эта тема очень близка ему, поскольку переплеталась с собственной судьбой. И в этом научном направлении Б. Д. Пака также следует считать первопроходцем, основателем научного направления в корееведении. Во второй половине 90-х гг. он публикует фундаментальные труды «Корейцы в Российской империи» (Иркутск, 1994) и «Корейцы в Советской России» (Иркутск, 1995). Это научное направление вскоре нашло многих последователей как в нашей стране, так и за рубежом. Автор проследил основные этапы переселения корейцев на Дальний Восток России, взаимоотношения с местным населением и администрацией. Особое внимание Б. Д. Пак обратил на участие корейской эмиграции в России в национально-освободительной, антияпонской борьбе корейского народа за независимость Кореи, принявшей особенно широкий размах после установления японского протектората в Корее в 1905 г. и ее аннексии Японией в 1910 г. Продолжая изучать положение корейцев в России в советское время, ученый показал экономическое, политическое и правовое положение корейского населения в Советской России с 1917 г. до его депортации в Казахстан и Центральную Азию в конце 30-х гг. Корейцы принимали активное участие в боевых действиях против иностранных интервентов, оказались вовлечены в исторические процессы, которые проходили на Дальнем Востоке в 20–30-е гг. В Иркутске же ученым была задумана и реализована уже после переезда в Москву серия биографических работ. Собственно, первая из этих книг – о судьбе Ан Джунгына, совершившего покушение на крупного японского политического деятеля, бывшего премьерминистра Японии Ито Хиробуми, кото-

Источниковедение. Историография

рый принимал активнейшее участие в политике колонизации Кореи [5]. К биографии Ан Джунгына историк обратился еще при написании кандидатской диссертации. В отечественной историографии события эти удостоились лишь краткого упоминания, деликатно обходились стороной и никогда не были предметом специального серьезного исследования. Дело в том, что «событие произошло на русской земле, на беспаспортной зоне русской концессии, в полосе отчуждения Китайской Восточной железной дороги, арендованной у китайского правительства еще по договору 1896 года» [Там же, с. 89]. Это даже дало повод японской прессе «прямо обвинить русские власти в полном бездействии, которым только и можно объяснить происшедшее несчастье» [Там же, с. 83]. Другим обстоятельством, которое могло вызвать возможные упреки уже со стороны корейцев, было то, что, проведя предварительное следствие, русские власти передали Ан Джунгына японскому генеральному консульству в Харбине и судьбу его решал уже японский суд. Между тем, убийство Ито Хиробуми вызвало значительный рост национального самосознания корейцев, использовалось в «патриотическом воспитании молодежи» и «борцов за независимость», повлияло на «оживление партизанского движения». В монографии Б. Д. Пака подробнейшим образом описаны все перипетии следствия и русско-японской дипломатии. Автор приходит к весьма важному выводу: «Российские власти в Харбине не допустили, чтобы расследование террористического акта и арест конкретных его участников были превращены японцами в массовую расправу над всеми корейцами, питавшими симпатии к Ан Чунгыну, а может быть и причастными к делу о подготовке покушения» [Там же, с. 77]. Перейдя на работу в Институт востоковедения РАН, Б. Д. Пак с присущей ему невероятной работоспособностью за сравнительно короткое время подготовил целую серию монографий «Россий-

115

Вестник БНЦ СО РАН

ские корейцы»: «Ким Мангым», «Хан Мёнсе», «Ли Бомджин», «140 лет в России» (в соавт. с Н. Ф. Бугаем), «Ким Пен Хва», «Ким Мангым», «Александра КимСтанкевич», «Чхве Джэхён», «Борьба российских корейцев за независимость Кореи. 1905–1919 гг.», «Советские корейцы – участники Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.». В этой серии вышли подробные научные биографии наиболее ярких представителей корейцев в России как дореволюционного, так и советского времени. Затронут в том числе и весьма непростой период сталинских репрессий. Работая в Иркутском госпединституте, профессор Б. Д. Пак всеми силами способствовал восстановлению здесь востоковедческой школы, традиции которой были заложены в Иркутском государственном университете со дня его основания в 1918 г. Под его редакцией достаточно регулярно выходил сборник статей, посвященный взаимоотношениям СССР со странами Востока [10]. Он тесно сотрудничал с Центром АзиатскоТихоокеанских исследований кафедры мировой истории и международных отношений ИГУ, а позднее и сам создал в пединституте Международный центр азиатских занятий. Собственно и первые аспиранты профессора – автор этих строк и С. Лузянин аспирантуру проходили при ИГУ, хотя и не по корейской тематике (С. И. Кузнецов защищал кандидатскую диссертацию по международным отношениям современной Японии, а С. Лузянин – по истории Монголии, позже он переключился на историю Китая). Международный центр азиатских исследований, созданный Б. Д. Паком, имел своей целью развитие традиций сибирского востоковедения, исследование современного состояния историко-культурных, торгово-экономических, политико-дипломатических отношений между Россией (в т. ч. с Сибирью) и зарубежными странами Востока. Думается, что большие надежды его руководитель возлагал и на будущее корейское направ-

Источниковедение. Историография

ление в рамках центра и вел активную деятельность в этом направлении (был проведены ряд конференций, в т. ч. с корейским участием, издавались сборники трудов). Первой из этих конференций был весьма представительный международный форум 1995 г., в котором корейская тематика стала одной из центральных [2]. Примерно к этому же времени относится и выпуск Центром международных исследований ИГУ научно-информационного бюллетеня «Корейцы в России» [4], в издании которого Борис Дмитриевич принял живейшее участие. К сожалению, после отъезда Б. Д. Пака активность созданного им центра постепенно снизилась, а корейская тематика отошла на второй план. Заметим, что лишь спустя достаточно длительное время, в 2014 г. в Иркутском университете вновь была защищена диссертация по истории Кореи [3], выполненная на ка-

116

Вестник БНЦ СО РАН

федре мировой истории и международных отношений ИГУ под руководством проф. С. И. Кузнецова. Таким образом, почти 35-летняя научно-педагогическая деятельность профессора Б. Д. Пака в Иркутске – яркая страница в истории сибирского востоковедения, а его труды значительно подняли его авторитет и международную известность. Остается лишь надеяться, что те традиции, которые заложил Борис Дмитриевич, сохранятся, будут развиваться и прирастать новыми именами ученых и новыми трудами, в т. ч. и по истории Кореи и российско-корейских отношений. Творческое наследие профессора Б. Д. Пака стало предметом обсуждения в ходе международной научной конференции «Российско-корейские отношения: история и право», прошедшей в Иркутском университете 12 февраля 2015 г.

Источники и литература 1. Решение Политбюро ЦК ВКП(б) № П51/734 от 21 августа 1937 года. Режим доступа: http://www.memo.ru/history/document/corea.htm. 2. Взаимоотношения народов России, Сибири и стран Востока: история и современность: доклады междунар. науч.-практ. конф. / гл. ред. Б. Д. Пак. – М.; Иркутск, 1995. 3. Иванов К. В. Исторические проблемы Кореи периода 1905–1945 гг. и их современное наследие: колониальная модернизация, ассимиляция корейцев и проблема «прояпонских деятелей»: автореф. дис. … канд. ист. наук. – Иркутск, 2014. 4. Корейцы в России: научно-информационный бюллетень гуманитарного общественного научного центра / под ред. С. И. Кузнецова. – Иркутск, 1994. 5. Пак Б. Д. Возмездие на харбинском вокзале. – М.; Иркутск: Первое марта, 1999. 6. Пак Б. Д. Освободительная борьба корейского народа накануне Первой мировой вой ны. – М.: Наука, 1967. 7. Пак Б. Д. Россия и Корея. – М.: Наука, 1979. 8. Петрушин Ю. А. Научные труды Б. Д. Пака как историографический источник изучения темы: «Россия и Корея (к постановке проблемы)» // Сибирь и Корея в Северо-Восточной Азии: сб. науч. ст. / под ред. С. И. Кузнецова. – Иркутск: Оттиск, 2004. 9. Подробная биография Б. Д. Пака и историографический обзор составлены его дочерью д.и.н. Б. Б. Пак. Режим доступа: http://koryo-saram.ru/boris-dmitrievich-pak-osnovopolozhnikizucheniya-istorii-rossijskih-korejtsev-i-ih-uchastiya-v-natsionalno-osvoboditelnoj-borbekorejskogo-naroda-kak-nauchnogo-napravleniya-v-ostokovedenii 10. СССР и страны Азиатско-Тихоокеанского региона // Межвузовский сборник научных трудов / под ред. Б. Д. Пака. – Иркутск: Иркутский госпединститут, 1989. – 105 с.

Археография

117

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 930.2 (57 + 517.3)

А. А. Базаров, С. В. Бураева ТРАДИЦИОННАЯ КНИЖНОСТЬ ОРДИНАРНОГО ЧЕЛОВЕКА ВОСТОЧНОЙ СИБИРИ И МОНГОЛИИ: СОЦИАЛЬНО-АРХЕОГРАФИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ Проанализированы результаты полевых социо-археографических исследований в районах с традиционной книжной культурой Забайкалья. Исследованы: книжный репертуар, книжная культовая практика, сохранение традиции и социальный облик хранителя книг и рукописей. Авторы последовательно раскрывают основной тезис, сформированный в результате экспедиционных исследований – в книжных культурах русских старообрядцев и бурят буддистов Бурятии и Забайкальского края наличествует единство в социально-культурной типологии, несмотря на их генетическую разность. Ключевые слова: социальная археография, традиционная книжность, ординарный человек, буддизм, старообрядчество.

A. A. Bazarov, S. V. Buraeva THE TRADITIONAL BOOKLORE OF AN ORDINARY MAN OF EAST SIBERIA AND MONGOLIA: A SOCIO-ARCHAEOGRAPHIC STUDY The article analyzes the results of socio-archaeographic field research in the region with traditional book culture of Transbaikalia. The following apsects were studied: the everyday book repertory, book cultic practices and preservation of tradition, social image of a keeper and reader of books and manuscripts. The authors consistently argue the thesis of the article formed as a result of field research. In the book cultures of Russian Old Believers and Buddhist Buryats of Buryatia and Transbaikalian region there is a uniformity of socio-cultural typology despite their genetic difference. Key words: social archeography, traditional booklore, ordinary man, Buddhism, Old Believ.

А

рхеографическое изучение книж ной культуры сибирских народов, сохранивших оригинальную книжность, должно соответствовать контексту современных направлений гуманитарного знания. Сегодня для регионов с традиционной буддийской и старообрядческой культурой существует проблема создания принципиально новых исследовательских программ сбора и фиксации археографического материала, способных учесть все многообразие ритуаль-

ной и повседневной жизни человека и социума. Классическое (традиционное) археографическое описание книжного памятника, фиксирующего в основном материальные особенности экземпляра и формальные признаки его состава, является необходимым для учета и охранных целей, но этого явно недостаточно для решения современных исследовательских задач (например, для выявления изменений в развитии традиционной книжности и социального облика читателей).

БАЗАРОВ Андрей Александрович – доктор философских наук, ведущий научный сотрудник Центра восточных рукописей и ксилографов ИМБТ СО РАН. E-mail: bazarow_andr@mail.ru. БУРАЕВА Светлана Валерьевна – доктор исторических наук, ведущий научный cотрудник Центра восточных рукописей и ксилографов ИМБТ СО РАН. E-mail: ladys@inbox.ru.

Археография

118

Новые методы, взятые из современной социальной антропологии, позволили не только расширить источниковедческую базу данных для ученых, но и поспособствовали развитию исследований в области повседневной книжной культуры, ответят на вопрос, насколько сохранилась традиционная книжная культура буддийского и старообрядческого населения Сибирского региона. При поддержке Программы Президиума РАН были проведены полевые археографические исследования в районах с традиционной книжной культурой сибирских народов, исходя из новых социо-археографических методологий. Изучение в населенных пунктах [I] проводилось по трем основным направлениям: 1) книжный репертуар ординарного человека (мирянина) в повседневности; 2) книжная культовая практика и сохранение традиции; 3) социальный облик хранителя и пользователя книг и рукописей. Результаты в обобщенном виде можно представить следующим образом: Книжный репертуар. В ходе экспедиций были обнаружены буддийские тексты частных коллекций, которые представляют собой традиционную повседневную литературу мирян буддистов периода XVII – начала XX вв. Наиболее распространенным текстом у местных мирян буддистов является «Суварнапрабхасасоттамасутра» (бур. Алтангэрэл). Входящая в буддийский Канон («Ганжур»), сутра была выявлена в 15 коллекциях [II]. Дореволюционное издание сутры встречается в семьях на тибетском, старомонгольском языках. Также разнообразны места публикации ксилографических изданий (Тибет, Китай, Монголия и Бурятия), встречаются рукописи. Большинство респондентов в своих ответах подчеркивают, что хранение и почитание книги способствует не только процветанию буддийского учения, но и материальному благополучию

Вестник БНЦ СО РАН

семьи и достижению высокого социального статуса представителей рода. Вторая по популярности книга среди мирян буддистов Бурятии и Монголии – это «Панчаракша» (бур. Банзаракша) была обнаружена в пяти коллекциях [III]. Данное сочинение – это набор из пяти канонических текстов: «Махасахасрапрамардананамасутра», «Махамайюривидьяраджни», «Махамапратисарави дьяраджни», «Махаситаванасутра, Маха мантранудхарисутра». Ксилографы (в двух вариантах на тибетском и старомонгольском языках) изданы, так же как и предыдущий текст, в Тибете, Монголии, Китае и Бурятии, встречаются рукописи. Повседневная значимость книги определяется респондентами как средство защиты от различных опасностей и опора благополучия несовершеннолетних в семье. Если тексты «Суварнапрабхасасоттамасутра» и «Панчаракша» относятся к разделу «Тантра» буддийского канонического сборника «Ганжур», то последующие популярные тексты относятся к разделу «Праджняпарамита». В ходе экспедиции в частных коллекциях были обнаружены сборники «Аштасахасрика-праджняпарамита» (восьмитысячная, бур. Джадомба) в двух случаях [IV], «Ваджрачхедика-праджняпарамита» (Алмазная, бур. Доржожодбо) в пяти случаях и «Шатасхасрика-праджняпарамита» (стотысячная, бур. Юм) в одном случае. Что касается «Юма», необходимо подчеркнуть, обнаруженное в семье Бодиевых-Васильевых (с. Хурумша Иволгинского района Республики Бурятии) шестнадцатитомное ксилографическое издание на старомонгольском языке является уникальным. Уникальность данного экземпляра сформировалась за счет полиграфических особенностей (сборник был отпечатан в Пекине на рубеже XVII–XVIII вв.) и богатого фольклорного и исторического наследия. Респонденты отмечают целый ряд благо-

Археография

119

приятных последствий хранения данных книг: улучшение микроклимата в семье (предупреждение ссор и конфликтов), удаление из сознания плохих побуждений и мыслей, достижение внутреннего равновесия, спокойствия и удовлетворения, успех в любой работе, перерождение в более благоприятных сферах. Кроме вышеупомянутых сочинений, в коллекциях были обнаружены популярные до революции среди ординарных бурят буддистов тексты (из репертуара ежедневного чтения) – «Зундуй» (Сборник мантр), «Этигел» (Прибежище), «Найман геген» (Восемь светлых), «Улигер-ун далай» (Океан сказаний) [V]. Дореволюционные издания данных работ встречаются как на тибетском, так и на старомонгольском языках. В экспедициях 2012–2014 гг. был впервые отмечен факт преобладания в коллекциях буддийской литературы ординарных буддистов современных изданий, самого разнообразного содержания (ритуальные, религиозно-философские, медицинские и астрологические) – «Удэрбури даяан бисалгал Хэхэдээ дабтаха Унашалганнуд», «Сагаан шухэртэ», «Сангарил», «Завещание Хамбо-ламы Итигылова» и др. [VI]. Переиздаются «старые» книги – «Суварнапрабхасасоттамасутра», «Ваджрачхедика-праджняпарамита», «Этигел», «Улигер-ун далай» и др. Необходимо подчеркнуть, что три буддийские организации на территории Бурятии издают основной массив данной конфессиональной литературы. Это Традиционная буддийская сангха России, общество «Зеленая тара» Тинлэй багши и буддийская организация, духовным лидером которой является Елой-римбуши. Помимо местных изданий, в коллекциях встречаются современные издания, выполненные в Китае, Индии и Монголии. В улусах Булганского аймака Монголии дореволюционный книжный репертуар буддийской литературы, сохранившийся до наших дней, схож с «бурятским». Отличие зафиксировано в современных

Вестник БНЦ СО РАН

изданиях буддистов мирян. В ходе экспедиций были зафиксированы следу ющие тексты: «Арван зугийн мунхгийг арилгагч оршивой чогжу мунсэл шугсо», «Dpal gsang ba ‘dus pa’i rgyud bzhugs so», «Зурхайг сонирхохын учир», опубликованные в основном в монастыре Гандан (г. Улан-Батор). Культовая практика и сохранение традиции. Традиционная культовая практика буддистов состоит из различных форм религиозного почитания и хранения книг. Все элементы данной практики в определенной степени сохранились. Книги традиционно хранятся на почетном месте дома – хойморе (северной стороне). Обычно книги кладутся сверху Гунгурбы (специального шкафа для культовых предметов), их предметное положение самое высокое. Заворачиваются либо в материю (жаньши), либо кладутся в специальный ящик (хайрсаг, абдар, хобто). Иная форма хранения и почитания книг – это закладывания книг в родовые ступы (субурганы). В ступах могут быть как отдельные тексты, так и целые библиотеки. Также книжная культовая практика состоит из различных форм ритуала, связанного с книгой. Это: таxиха – соблюдать правила, хранить, поклоняться; арюулха – ежедневно очищать; hэбихэ, эридэхэ – перебирать страницы; далга хэхэ приносить книги в дацан и держать их на коленях во время службы; горо хэхэ – ходить вокруг села с книгой. Наиболее важной частью книжной культовой практики считается чтение. Местные дореволюционные буддийские книги написаны на двух языках: тибетском и старомонгольском. Что касается тибетоязычной литературы, то буддисты миряне обычно не владеют тибетским языком и поэтому приглашают для чтения данной литературы монахов. В календарном году это делается часто в июне, иногда в феврале во время празднования восточного Нового года – Сагаалгана. Вне календаря монахи могут быть при-

Археография

120

глашены для чтения буддийских книг с необходимостью разрешить ряд жизненных проблем: похороны, свадьбы, неурядицы на работе, конфликты в семье, переезд на новое место и др. Смысл читаемого на тибетском языке текста верующие не понимают. Среди бурят ширится движение за перевод тибетских текстов на родной язык и проведение ритуала на бурятском. Современные буддийские монахи довольно слабо владеют старомонгольским языком (до 30-х гг. ХХ в. каждый местный лама владел старомонгольским языком), в настоящее время они чаще владеют тибетским. Необходимо отметить, что в районах встречаются пожилые миряне, которые сохранили практику чтения буддийских текстов на старомонгольском языке. Однако более распространено другое направление развития религиозного чтения. Среди мирян распространяются буддийские тексты, выполненные в кириллической графике и адаптированные к современному бурятскому литературному языку. Миряне могут читать буддийскую литературу как индивидуально, так и коллективно. Индивидуальное чтение производится обычно утром или вечером (до или после регулярных работ). Коллективное чтение (специального сборника Сангарил) производится 8, 15, 30 числа каждого месяца. Сохранение традиции связано с проблемой передачи коллекций из поколения в поколение. Среди бурят преемственность сохраняется до сих пор, хотя многое утрачивается. Обычно книги у бурят, как и любое имущество, передаются по мужской линии, чаще всего младшему сыну. Однако реалии времени изменили данную преемственность. Поколение, рожденное в период атеистической пропаганды, не смогло брать на себя обязательство поддерживать культовую практику, связанную с буддийскими книгами, не знало ни тибетский, ни старомонгольский языки. На процесс упадка данной культуры оказали влияние и изменения в быте бурят, в семейных

Вестник БНЦ СО РАН

отношениях, мощнейшие миграционные процессы. В результате население стало сдавать буддийскую литературу в монастыри и в государственные хранилища. Данный процесс не закончился, он продолжается и сейчас. Тем не менее, начиная с 90-х гг. данный процесс начал видоизменяться. Буддизм в изменившемся российском обществе получил толчок к своему возрождению, одновременно стала возрождаться и традиционная книжная культура бурят. Люди стали меньше сдавать буддийскую литературу в монастыри, стали появляться новые издания буддийской литературы. Кроме выше указанного социального аспекта проблемы, среди бурят существует устойчивые фольклорные истории: о наказании за вынос из дома буддийской литературы; о книжных кладах; о перерождении хозяев книг и необходимости возвращения этих книг переродившимся хозяевам и др. Данный фольклор также связан с проблемой сохранения и воспроизводства традиции. Социальный облик носителя книжной традиции. В результате опросов была сформирована небольшая статистическая выборка, которая, на наш взгляд, поможет выявить среднестатистические параметры носителя буддийской книжной традиции в Бурятии и тенденции в развитии нового образа ординарного бурята буддиста с точки зрения социально-археографической компоненты. Отправной точкой для сравнения являются результаты экспедиций 2006–2012 гг., которые в нашем исследовании соотносятся с результатами экспедиции 2013 г. Результаты экспедиций 2006–2012 гг. (рис. 1). Относительно профессии и образования из 99 информаторов, хранящих традиционные буддийские книги, только 17 человек представляли собой сельскую интеллигенцию (3) – 17 %, 53 человека были скотоводами (2) – 54 %, остальные 29 людьми разных специальностей (1) – 29 %. Что касается результатов исследований за 2013 г. (рис. 2), то

Археография

121

к третьей группе – сельской интеллигенции (3) относят себя – 9 человек – 60 %; ко второй – скотоводы (2) относят себя 4 человека – 27 %; к первой – разных профессий (1) 2 человека – 13 %. Сравнение двух диаграмм дает возможность говорить, что сельская интеллигенция начинает превалировать в среде хранителей традиционных коллекций, а процент скотоводов резко уменьшается. Данная тенденция среди бурят буддистов четко прослеживается на протяжении последних полевых исследований. Что касается соотношения мужчин и женщин в среде хранителей. Результаты экспедиций 2006–2012 гг. (рис. 3): 60 женщин (1) – 61 %; 39 мужчин (2) – 39 %. Результаты 2013 г. (рис. 4): 9 женщин (1) – 60 %; 6 мужчин (2) – 40 %. Данный результат фактически неизменен. Необходимо подчеркнуть, что благодаря демографическим и социальным изменениям статус женщины значительно вырос в обществе. Это отражается и в изменениях, происходящих в традиционной культуре. Касаемо возраста хранители (2006– 2012) распределись следующим образом: 90-летних 4 человека (1) – 4 %, 80-летних 18 человек (2) – 18 %, 70-летних 29 человек (3) – 29 %, 60-летних 16 человек (4) – 16 %, 50-летних 19 человек (5) – 19 %, 40-летних 9 человек (6) – 10 %, 30-летних 4 человека (7) – 4 % (рис. 5). Результаты 2013 г. относительно возрастных параметров: 90-летних 0 человек (1) – 0 %, 80-летних 2 человека (2) – 13 %, 70-летних 6 человек (3) – 40 %, 60-летних 2 человека (4) – 13 %, 50-летних 4 человека (5) – 27 %, 40-летних 1 человек (6) – 7 %, 30-летних 0 человек (7) – 0 % (рис. 6). Традиционно наиболее «популярный» возраст хранителя – 70 лет; наблюдается постепенное омоложение в среде хранителей. По количеству детей хранители (2006–2012) распределились следующим образом: не имеют детей 3 человека (1) – 3 %, имеют от 1 до 2 детей 27 человек

Вестник БНЦ СО РАН

(2) – 27 %, имеют от 3 до 4 детей 34 человека (3) – 34 %, имеют от 5 до 6 детей 19 человек (4) – 20 %, имеют от 7 до 8 детей 13 человек (5) – 13 %, имеют от 9 до 10 детей 6 человек (6) – 6 %, имеют от 11 до 12 детей 1 человек (7) – 1 % (рис. 7). Результаты 2013 г., касающиеся количества детей: не имеют детей 0 человек (1) – 7 %, имеют от 1 до 2 детей 2 человека (2) – 13 %, имеют от 3 до 4 детей 8 человек (3) – 53 %, имеют от 5 до 6 детей 3 человека (4) – 20 %, имеют от 7 до 8 детей 0 человека (5) – 0 %, имеют от 9 до 10 детей 1 человек (6) – 7 %, имеют от 11 до 12 детей 1 человек (7) – 7 % (рис. 8). Наиболее часто встречаемое количество детей в семьях хранителей книжности не изменяется. Таким образом, наиболее характерный социальный образ хранителя традиционной книжной культуры бурятского буддизма (сформированный на среднем показателе за 7 экспедиционных исследований) – это женщина из сельской местности, по профессии скотовод, ей 70 лет, она имеет от 3 до 4 детей. Характерный образ 2013 г. имеет определенные изменения – это женщина из сельской местности, по профессии, относящейся к интеллигенции, ей 70 лет, она имеет от 3 до 4 детей. Напрашивающийся вывод заключается в том, что религиозный образ (независимо, сущностный он или конструируемый) становится все более значимым в сельской местности Бурятии. Подтверждением этому служит то, что в данный образ вовлекаются новые слои населения. Скотоводы, как консервативная часть, перестают быть лидерами в области повседневной книжной культуры ординарного буддиста. Фактор пола, возраста и количества детей не изменяется, тем не менее интерпретация полученных данных требует дополнительного изучения. Помимо изучения буддийских частных коллекций, были проведены полевые исследования в селах со старообрядческой книжной культурой [VII]. Изучение

Археография

122

Вестник БНЦ СО РАН

Рис. 1. Профессиональный состав респондентов, 2006–2012 гг.

Рис. 2. Профессиональный состав респондентов, 2013 г.

Рис. 3. Гендерный состав респондентов, 2006–2012 гг.

Рис. 4. Гендерный состав респондентов, 2013 г.

в старообрядческих населенных пунктах проводилось по трем основным направлениям: 1) старообрядческий книжный репертуар мирянина в повседневности; 2) книжная культовая практика и сохранение традиции; 3) социальный облик пользователя старообрядческих книг и рукописей. Что касается репертуара, то он попрежнему отражает круг чтения абсолютного большинства старообрядцев Бурятии – поповцев; дискретность вы-

явленных памятников письменности и сведений о бытовании книг и рукописей не позволяют говорить о сохранении традиций беспоповцев-федосеевцев. Отсутствуют характерные для этого согласия сочинения о Книге и учении. В среде поповцев наиболее распространены Псалтырь, Часовник и Златоуст; в сегменте неканонической литературы очевидно предпочтение апокрифических памятников – вопросно-ответных сочинений и «Сна Богородицы».

Археография

123

Вестник БНЦ СО РАН

Рис. 5. Возрастной состав респондентов, 2006–2012 гг.

Рис. 6. Возрастной состав респондентов, 2013 г.

Рис. 7. Количество детей в семьях респондентов, 2006–2012 гг.

Рис. 8. Количество детей в семьях респондентов, 2013 гг.

В культовой практике постоянно применяются лишь молитвенные тексты, связанные с обрядами крещения, отпевания и различных треб. Молитвы имеют право произносить (читать) лишь строго определенные люди. В с. Архангельское зафиксирована локальная традиция новейшего времени (с 1980-х гг.): различное колористическое обозначение последовательности службы для ее участников (синий, красный, зеленый цвета). В селах Архангельское, Малоархангельск, Ур-

лук зафиксировано отсутствие понятий «уставщик», «начетчик». Они замещены местными «дьячек» (в т. ч. и по отношению к женщине), «попиха». В этом контексте очевидны параллели с ситуацией в Кижингинском районе Республики Бурятия (в частности – села Михайловка, Красный Яр). Социальный облик. Тексты в культовой практике используют, как правило, женщины преклонного возраста. Тем не менее даже они уже практически не

Археография

124

владеют церковно-славянским языком и при переписке пользуются светским русским. Между тем рассказы о «прошедших временах» содержат сведения о книжниках-мужчинах. Также необходимо подчеркнуть, что выявленные памятники письменности датируются началом XVII–XIX вв. Они совершенно очевидно отражают все особенности поселения старообрядцев в Забайкалье – например, сосуществование ранних изданий Московского печатного двора (Потребник, 1623), Часовников типографии Акима Карташева и Единоверческой типографии (1820–1830-е гг.). Однако упомянутые раритеты уже выведены из постоянного оборота и хранятся в музейных коллекциях. Современные потомки старообрядцев, как правило, не владеют церковно-славянским языком и не применяют книги в культовой практике (ограничиваясь устными воспроизведениями), оставляя это право «грамотным». Тем самым можно говорить о размывании и фактически ассимиляции сугубо старообрядческой традиции чтения общеправославной. Предварительные выводы: 1. Проблема сохранения повседневной книжной культуры среди старообрядцев. На протяжении жизни нескольких поколений основное, базовое содержание культуры старообрядцев-семейских не подвергалось процессу ассимиляции, оно имело тенденцию к консервации, сохранению в неприкосновенности стиля жизни предшествующих поколений несмотря на значительное обмирщение населения и унификацию культуры в советский период. Однако материалы полевых исследований 2012–2014 гг. в определенной мере подтверждают тенденцию начала XXI в. – продолжающуюся редукцию традиционной духовной культуры в «семейской» среде. В ходе экспедиции были выявлены внешние причины как сохранности, так и утраты отдельных звеньев традиционной книжности.

Вестник БНЦ СО РАН

Прежде всего, сохранности и концентрации памятников письменности во многом способствовало строительство старообрядческих храмов непосредственно на территории районов локального расселения семейских (три – в Тарбагатайском, по одному – в Мухоршибирском, Хоринском и Бичурском районах РБ). Если во второй половине ХХ в. книги умерших уставщиков и «грамотных» стариков «переходили по наследству» к кому-либо из жителей села, то в начале XXI в. как старопечатные книги, так и рукописи, как правило, передаются в церковные собрания. Это создает серьезные проблемы при установлении предыдущих владельцев и делает фактически невозможным выявление путей «книжной миграции». Однако в церковные собрания передаются лишь достаточно хорошо сохранившиеся памятники книжности. Все фрагменты (как рукописные, так и печатные) остаются у различных родственников ушедших владельцев личных собраний, что окончательно разрушает целостность старообрядческой библиотеки и не позволяет провести глубокий анализ возможностей и круга чтения поповцев и беспоповцев Забайкалья второй половины ХХ в. Быстрому исчезновению личных ста рообрядческих библиотек способствуют социальные изменения в жизни. Возрождающаяся религиозность населения носит пока лишь внешний характер. Лишь немногие представители старшего поколения осуществляют не только домашние богослужения (молитвы), но и ежедневное чтение «богодухновенных» книг. Основная масса людей среднего и молодого возраста ограничиваются посещением церкви (в ряде случаев – уставщика) или домашней молитвой, храня в доме старопечатные книги или рукописи лишь как семейную реликвию сакрального характера. Ярким примером «распыления» и фактического исчезновения старообрядческой библиотеки можно назвать раз-

Археография

125

деление собрания Поликарпа Аверьяновича Варфаламеева в с. Никольское Мухоршибирского района РБ, описанного нами в 2001–2002 гг. Спустя несколько лет после кончины дочери П. А. Варфаламеева, хранившей его библиотеку, родственники не смогли вспомнить не только точного перечня «разобранных» на память книг, но даже перечня тех, кто именно их взял. Таким образом, реально книжная традиция продолжает сохраняться в среде общин при старообрядческих церквях и лишь в единичных случаях – в семьях. 2. Однако и в такой непростой ситуации фактически угасающей традиции возможны интересные находки. В этом мы убедились во время выполнения второй задачи сезона – выявления ранее неизвестных раритетных письменных источников религиозного содержания (формы передачи, хранения и почитания) и описания уже известных. Одним из самых существенных результатов сезона 2013 г. является обнаружение старообрядческого рукописного вопросно-ответного сочинения. 3. Проблема выявления книжной культуры старообрядцев в Монголии. Необходимо констатировать фактиче ское отсутствие не только книжной куль туры старообрядцев, но и отсутствие старообрядческой диаспоры как таковой. Старообрядческая миграция в Монголию началась еще в XIX в., к началу ХХ столетия здесь существовали развитые населенные пункты. Однако после строительства железной дороги деревни были разрушены и общины рассеяны. В дальнейшем многие вернулись на территорию России или уехали в Китай. Потомки старообрядцев единичны, храмов нет, священнослужителей и уставщиков также нет. Прерванная передача традиции и отсутствие субъектов передачи явились причинами угасания старообрядческой книжной культуры на территории Монголии. Основной тезис, сформированный в результате экспедиционных исследова-

Вестник БНЦ СО РАН

ний, следующий: в книжных культурах русских старообрядцев и бурят буддистов Бурятии и Забайкальского края наличествует единство в социально-культурной типологии, несмотря на их генетическую разность. Каково содержание данного единства? 1. Говоря об исторической общности книжности русских старообрядцев и бурят буддистов, сразу обратим внимание на единство в периодизации развития. Формирование и развитие книжно-рукописной традиции и корпуса книжных памятников в Забайкалье проходило в контексте социокультурного и политического развития Российского государства. Процесс формирования и складывания этого комплекса определялся не только его внутренними потребностями, но и во многом зависел от политики, проводимой центральными и местными властями, позиции Русской православной церкви, достижений технического прогресса и т. д. Основные этапы развития КРТ: 1) XVIII – 3 четв. XIX в. – этап становления и развития; 2) посл. четв. XIX – начало XX вв. – этап расцвета; 3) 20-е гг. ХХ – нач. ХХI вв. – этап деструктивных процессов и редуцирования. Первый период связан с XVIII и XIX вв. – начальным этапом развития специфичных черт местной книжной культуры. Книжная культура ординарного бурята буддиста является неотъемлемой частью общей буддийской культуры Бурятии. Начало системной организации бурятского буддизма обычно относят к первой четверти XVIII в. [VIII]. Затем, приблизительно полтора столетия, бурятский буддизм в рамках государственной политики Российской империи складывался как иерархичная, частично автокефальная (от тибето-монгольского буддизма), территориально разветвленная монастырская система. Данный процесс был завершен только к середине XIX в. [IX]. Обращаясь к проблемам исторической реконструкции книжной культуры ординарного буддиста бурята, необхо-

Археография

126

димо подчеркнуть, что наиболее ценный материал в этой области представляет информация о буддийском печатном деле региона. Первые упоминания о буддийских ксилографических изданиях бурят относят к 20–30-м гг. XIX в. [X]. В последующие периоды книгоиздательское дело в дацанах быстро набирало свои темпы, особенно начиная с конца 60-х гг. XIX в. В официальных источниках первые сведения о книгопечатании в бурятских дацанах появились намного позже, когда было уже хорошо налажено книгопечатание во многих монастырях Бурятии. Так, например, в 1877 г. селенгинский епископ Мартиниан доложил в полицию о деятельности типографии Цугольского дацана. В ходе полицейского следствия в монастыре было обнаружено более тысячи деревянных печатных досок-матриц (баров) с тибетскими и монгольскими текстами. В результате типография Цугольского дацана немедленно была опечатана, а ширетую (настоятелю) был объявлен выговор. Позднее, в 1880 г. книгопечатание не ограничивалось и производилось уже во многих официально разрешенных монастырских типографиях [4]. Начало местного оформления книжно-рукописной традиции (КРТ) старообрядцев Забайкалья можно отнести к XVIII в., когда большие группы русских старообрядцев (семейских) появились в Забайкалье [XI]. Несмотря на переселенческую (репрессивную) политику в 60–90-е гг. XVIII в., очевидна тенденция либерализации законов в отношении староверов, начало которой было положено в правление Елизаветы Петровны (1741–1761 гг.), продолжено в недолгое царствование Петра III (1761–1762 гг.), но наиболее ярко религиозная терпимость проявилась в законодательстве Екатерины II (1762–1796 гг.). Период с правления Екатерины II до вступления на престол Николая I считается «если не золотым, то серебряным веком в истории русского раскола» [5, c. 368]. Это, не-

Вестник БНЦ СО РАН

сомненно, сказывается на оформлении местной КРТ. Среди переселенцев отмечается факт того, что их внутриконфессиональное разнообразие повлекло за собой полифоничность бытующих на тот период в старобрядческой среде как рукописных, так и типографских изданий. Известны существенные отличия в типе чтения поповцев и беспоповцев. Собственный подход к отбору книг формируется в этих направлениях в начале XVIII в. В Забайкалье уже в начальной стадии формирования КРТ отмечается значительное взаимодействие рукописной и печатной книги. КРТ староверов развивалась на фоне активного пользования старообрядцев типографскими изданиями. Наиболее ранние старопечатные книги, обнаруженные в Забайкалье, относятся к XVI в. – это виленские издания Петра Мстиславца и Мамоничей «Псалтырь» (1594 г.), «Евангелие» (1575 г.), «Апостол» (1592 г.), «Евангелие учительное» (1595 г.). 20–30-ми гг. XVII в. датируется белорусское издание «Полуустав (молитвы повседневные)», в конце XVII в. в г. Могилеве издаются «Диоптра, или Душезрительное зерцало» Филиппа Монотропа (Пустынника) (1698 г.) и «Перло многоценное» Кирилла Транквилиона (1699 г.). Широкая представленность изданий старообрядческих легальных и полулегальных типографий конца XVIII – начала XIX вв. указывает на то, что еще не были утеряны связи с западными районами Российской империи. Несмотря на технические новшества и большое количество печатных изданий, бытовавших в регионе, собственно рукописная традиция продолжала развиваться. Местные старообрядцы не только стремились придать переписываемым ими рукописям внешнее сходство с печатными, но и стали называть рукописные сборники книгами, стремясь уравнять их в глазах читателей с официальными изданиями. Книги переписывались не только профессиональными писцами

Археография

127

(в т. ч. и на заказ), но и самими читателями, что повлекло за собой появление большого количества неискусных, часто написанных примитивным полууставом рукописей. В первом периоде создавались в основном рукописи «служебного» характера для общественного и частного богослужения. Принципиально ситуация не изменилась и в последующие десятилетия, вплоть до 90-х гг. XIX в., хотя преобладание богослужебных рукописных книг стало не таким явным. Репертуар рукописных памятников четко отражал предпочтения, характерные для доминирующего на территории Забайкалья поповского направления в старообрядчестве. Появление на исследуемой территории многочисленных локальных толков фактически не отразилось на региональном репертуаре старообрядческой литературы и не вызвало появления «местных» произведений. Это объясняется, на наш взгляд, кратковременностью существования новых направлений, распыленностью и малочисленностью их приверженцев. Второй этап (последняя четверть XIX – начало XX вв.) характеризуется как расцвет книжной культуры буддистов Бурятии. Именно в это время благодаря мощной издательской деятельности монастырских типографий [XII] издаются тысячи томов произведений на тибетском и старомонгольском языках. Местные авторы создают оригинальные произведения в различных областях буддийского знания: ритуал, астрология, медицина, философия, филология и др. Вероятно, именно в этот период формируется культурное явление «семейная книга» в буддийской среде Бурятии, характеризуемое культом книги среди ординарных буддистов. Данный культ выражается в стремлении каждой семьи создать собственную книжную коллекцию буддийских текстов и обучить грамоте одного и более из своих представителей для чтения и трансляции данных

Вестник БНЦ СО РАН

текстов. Именно тогда сформировался основной репертуар чтения местного ординарного человека. Что касается забайкальских старообрядцев, то второй этап развития их КРТ датируется нами концом XIX – первой четвертью XX вв. Это время качественных изменений в местной старообрядческой КРТ. Резко увеличилось количество печатных изданий. Широкое распространение получают гектографы, создание которых начали осваивать в конце предыдущего этапа в центральных районах России и на Урале. Из Подмосковья в 80-х гг. XIX в. стали приезжать сначала писцы, а затем, после постройки Транссиба, уже появляются в большом количестве и рукописи, сделанные в Гуслицах (и других центрах и мастерских) на заказ. Возможно, именно эти факторы в комплексе повлияли на то, что местная рукописная школа в Забайкалье так и не сложилась, несмотря на период наибольшего благоприятствования. Особенностью корпуса рукописных памятников второго этапа, несомненно, можно назвать образование значительного сегмента рукописных памятников «белокриницкого» направления, в большинстве своем – полемического или историкополемического характера. Это объясняется заметной активизацией деятельности этого старообрядческого направления в Забайкалье в последней четверти XIX – начале ХХ вв. Третий период (20-е гг. ХХ – нача ло ХХI вв.) рассматривается как этап де структивных процессов и редуцирования. В ходе антирелигиозной борьбы, которая началась в середине 20-х гг. XX в., советские органы фактически истребили буддийскую книжность: монастырские библиотеки уничтожались, священно служители подвергались репрессиям (расстрел, заключение, ссылка), типографское дело было закрыто (уже начиная с 1923 г. книги в дацанах не издавались). В 1937 г. бурятское письмо было переведено со старомонгольской графи-

Археография

128

ки на кириллическую [3]. Если с монастырской книжностью органы расправились в период 20–30-х. гг., то с книжностью семейной бороться было сложнее. Тем не менее, именно в период 20–30-х гг. население под страхом репрессий массово избавлялось от буддийской литературы [XIII]. Обращаясь к культуре старообрядцев, необходимо отметить, что в 20-е гг. ХХ в. новая власть вначале расправилась с Русской православной церковью. В это время старообрядцы еще продолжали открыто проводить богослужения в имевшихся церквях и часовнях, активно пользовались имевшимися книгами и рукописями и создавали новые, обучали грамоте подрастающее поколение. В 1930-е гг. ситуация кардинально меняется. К концу третьего десятилетия ХХ в. были уничтожены и закрыты все старообрядческие храмы Забайкалья, подвергнуты преследованиям служители культа (как священники, так и уставщики) и наиболее активные деятели старообрядческих общин. В результате таких действий светских властей межпоколенная трансляция книжно-рукописной традиции старообрядцев региона была редуцирована или прервана. Необходимо отметить двоякость ситуации в борьбе с КРТ в культуре народов Забайкалья. Репрессия одного вида культуры сопровождалась развитием другой – светской и европоцентристской. Трагизм заключался в том, что социалистический эксперимент по замещению предшествующей культуры новыми европоцентристскими просветительскими явлениями особо болезненно повлиял на т. н. «восточные» религиозно-ориентированные культуры. Советское руководство, исходя из собственных идеологических позиций, принципов классовой борьбы и т. п., осуществило именно революционный, во многом трагичный вариант развития культуры. 2. Общность в книжности также связана с тем, что весь период своего раз-

Вестник БНЦ СО РАН

вития (XVIII – первая четверть ХХ в.) традиционные книжные культуры бурят и старообрядцев являлись обособленными, консервативными и подавляемыми политикой официального православия и государственной цензурой. Именно в борьбе за свою идентичность, в которой книги играли стержневую роль, они получили определенную социальную устойчивость. Обращаясь к другому историческому аспекту в формировании книжности буддистов бурят и старообрядцев, а именно, их социально-политическому положению в Российской империи, необходимо сделать анализ истоков устойчивости их КРТ. Буддисты в Российской империи, которая формировалась как оплот официального православного христианства, строили свою общину в весьма сложных условиях. Они прекрасно осознавали свое маргинальное положение в стране, свою культурную инаковость и чуждость основному направлению религиозного развития. В ходе перманентных миссионерских попыток православной церкви обратить бурятское население в христианство буряты-буддисты приобрели устойчивое самосознание относительно своей стойкости и исключительности [XIV]. Правительственная политика, исходящая из собственных интересов, не всегда поддерживала миссионерскую деятельность православной церкви, тем не менее она подразумевала постоянный государственный (репрессивный) контроль и цензуру [XV]. В этих условиях ординарное буддийское население рассматривает буддийскую литературу на тибетском и старомонгольском языках как основу своей этнической идентичности. Вероятно, этот фактор, когда вопрос о бурятской идентичности в конце XIX в. стал острым, повлиял на массовое распространение буддийских текстов. Все исследователи [XVI] старообрядческой культуры Забайкалья в XIX в. отмечают исключительность старооб-

Археография

129

рядцев в социальной, хозяйственной и религиозной жизни. Также отмечается особое отношение в государстве к их культуре. П. А. Ровинский в своем исследовании пишет: «Вследствие особенного религиозного толка, толка в сущности безвредного для общественного порядка и непротивного основным правилам церкви, они поставлены вне закона, терпят ограничения в правах и частью находятся под преследованием. Семейский не может быть выбран в волостные старшины, хотя бы большинство населения было семейским. Семейские не имеют право на публичное отправление своего богослужения: их часовни заперты, колокола и кресты сняты, а иные обращены в единоверческие. Они не имеют права иметь священника по своей воле, должны приобретать его тайно, что сопряжено с громадными издержками и затруднениями, а, добывши, должны держать его в скрытности, что чрезвычайно тяжко как для них, так и для него. Наконец, к ним определяют миссионеров, которые относятся к ним также как к инородцам шаманской или буддийской веры» [7]. В этой перманентной борьбе за свою идентичность старообрядцы, несомненно, выработали трепетное отношение к своим книгам, как основе своей исключительности. Так, еще в XIX в. Н. В. Ушаров отмечал: «Как зеницу ока хранят и стерегут старообрядцы свои книги не только от потери, но даже от малейшего повреждения. Раскрыть книгу лишний ненужный раз составляет для старообрядца истинное мучение» [5, с. 322]. Что касается общности старообрядческой и буддийской книжности Забайкалья в области их консерватизма, необходимо указать на ярко выраженный изначальный эсхатологический аспект данных книжных культур. Если относительно старообрядческого консервативного эсхатологического аспекта культуры написано достаточно много, то о буддийской информации практически нет. В этой связи необходимо указать на гене-

Вестник БНЦ СО РАН

зис книжной культуры центральноазиатского буддизма (из которой происходит бурятская), начало ее формирования происходит в тибетском средневековом обществе в VII–XIII вв. Мы предполагаем, что наибольшее влияние на развитие данной книжной культуры оказал процесс постепенного исхода буддизма из Южной Азии в Центральную Азию под непосредственным давлением брахманизма и ислама. Данное охранительноконсервирующее действие в тибетском обществе получило статус сакрального и дало толчок к многочисленным другим действиям: переводу, отбору, собиранию, систематизации, тиражированию, поклонению, формированию лучшей кармы. Что касается бурятской формы сакрализации книжного наследия, то помимо общих для центральноазиатской культуры парадигм, она строится на трех дополнительных социально-психологических основаниях. Осознание себя как форпоста буддийской книжности в мире иной – русской (религиозной и светской) – книжности, перманентное преодоление некнижности собственного добуддийского мировоззрения [XVII] и переживание своей отдаленности от центров центральноазиатского буддизма. В 20–30-х гг. прошлого столетия обе книжные культуры подверглись тотальному уничтожению. Тем не менее долгий опыт борьбы за сохранение идентичности позволил им функционировать в определенной целостности еще около полувека, вплоть до 80-х. гг. прошлого столетия. К сожалению, в настоящее время с уходом последних носителей этих традиций, в контексте глобальных изменений в социальной и культурных областях «семейная» книжная культура бурят и старообрядцев постепенно исчезает, уступая место (в разной степени, в зависимости от конфессии) монастырским и храмовым собраниям. 3. Типологическая общность возникла и за счет явления «семейная кни-

Археография

130

га». Семейная книга – это своеобразное культурное явление, уходящее корнями в средневековую культуру. Характеристики данного явления: – наличие книжных коллекций религиозного содержания практически в каждой семье ординарного человека (крестьян и скотоводов); – практика ежедневного чтения и обучение начальной грамотности в кругу семьи. Благодаря этому явлению уровень грамотности и цельности мировоззрения внутри этих культур был гораздо выше в XIX в., чем в среднем по стране. Домашние библиотеки – неотъемлемая часть регионального историко-культурного наследия, связанная с религиозными представлениями. Владельцами домашних библиотек в забайкальском регионе в большинстве своем являются представители сельского населения; в формировании этих собраний принимали участие члены социума различного статуса и возраста. Истоки данного явления необходимо искать не только в особенности книжной культуры средневековья, но и в тех социальных особенностях, в которых она формировалась. Семья, родственные связи всегда играли существенную роль в бурятском обществе. Первоначальный трайбализм бурят был не только сохранен царским правительством, но и закреплен рядом указов. Немалую роль сыграло и фактическое вытеснение основной массы бурят (инородцев по статусу) из государственного строительства в Российской империи. В результате социальная активность бурят была направлена в основном на семью. Зачастую культ книги переплетен с культом семьи [XVIII]. Если говорить об институте семьи старообрядцев Забайкалья, то он отличался особой устойчивостью и традиционностью. Книжность всегда была частью данного института. Книги и рукописи в семьях старообрядцев в Забайкалье XIX в. не были редкостью, чаще всего книги и рукописи передавались по

Вестник БНЦ СО РАН

наследству – от отцов детям. Многочисленные записи на полях, переплетах книг являются важным материалом в понимании социальной стороны книжной культуры. В этих записях мы можем обнаружить подробности биографии владельца, сведения о хозяйственной жизни, а также довольно часто встречаемые записи о родственниках владельцев книг. Здесь также возможно несколько вариантов. Чаще всего это своего рода «Помянник», или список, с указанием имен родственников и дат, с ними связанных (дни смерти, рождения и т. п.). В записях об отдельных родственниках возможны различные подробности: «11 октября баба Кузеха именинница», «1942 года убит на войне 24 генваря Павлуцкий Фиефын Григоривич. На память Нам осталась Его фото карточка навечную вечную память спит Мой дарагой брат Феофан», «1959 год 17 ноября умер брат Даниил Федорович в Дерманий прожил в дерманий 45 годов, А всего прожил на свети 66 лет» [XIX], «1797 году месетца сентебря 27 дня васкресения поутру к заутрени ...родился сын Алексей в Шацком...» [XX]. Что касается ординарных бурят буддистов, необходимо еще раз подчеркнуть, что основной массив наиболее популярных текстов служит решению «семейных проблем» в рамках буддийских мировоззренческих догматов. В Бурятии и Забайкалье большое число «старых» книг и рукописей находится у родственников умерших владельцев литературы в качестве «памяти» о них. Это, как правило, одна-две, реже – три-четыре книги, выбранные безо всякого принципа. Таких «библиотек» немало и это обстоятельство приводит к необходимости фронтального обследования большинства сельских районов Бурятии. Книга в таких «библиотеках» становится скорее мемориальным, иногда – сакральным, предметом, полностью утрачивая функцию учительную, функцию свое образного «строителя ментальности».

Археография

131

В результате необходимо подчеркнуть, что книга и семья – вот основная ось, вокруг чего строилась несколько столетий забайкальская идентичность, осо знание себя и своего места в окружающем мире. Кардинальное изменение механизма передачи традиции, гендерное изменение состава и резкое уменьшение

Вестник БНЦ СО РАН

числа носителей традиции, тотальная утрата самих памятников письменности привели к изменению вектора развития традиционной книжной культуры Забайкалья, приоритетом которого становится не религиозный, а национальный компонент.

Примечания I. 2 села Заиграевского района, 10 сел Селенгинского района, 2 села Иволгинского района, по 1 селу в Мухоршибирском, Хоринском, Тарбагатайском, Кижингинском и Бичурском районах (Республика Бурятия), 4 села Красночикойского района Забайкальского края, 5 кочевий Хэшиг сомона (район) Булганского аймака (область) Монголии. II. В селах Оронгой, Хурумша, Харгана, Ацула, Зурган-Дэбэ, Дэбэн, Нур-Тухум, Харашибирь (Республика Бурятия), в семейных коллекциях Мягмарчжав Пунцог, Алтан Цэцэг, Наран Герел, Болдбатор (Булганский аймак, Монголия). III. В селах Зурган-Дэбэ, Хурумша, Харгана, Харашибирь (Республика Бурятия), в семейной коллекции Наран Герел (Булганский аймак, Монголия). IV. В с. Хурумша (Республика Бурятия), в семейной коллекции Алтан Цэцэг (Булганский аймак, Монголия). V. В селах Оронгой, Хурумша, Харашибирь, Селендума, Ехэ-Цаган (Республика Бурятия). VI. Полевые археографические экспедиции Центра восточных рукописей и ксилографов после долго перерыва (с конца 80-х гг.) были возобновлены в 2007 г. VII. Села Красный Чикой, Архангельское, Малоархангельское, Урлук Красночикойского района Забайкальского края; села Мухоршибирь, Никольское, Хонхолой в Мухоршибирском, с. Хасурта в Хоринском, с. Новая Брянь в Заиграевском, села Тарбагатай, Десятниково, Нижний Жирим в Тарбагатайском, села Красный Яр, Михайловка в Кижингинском и села Бичура, Окины Ключи в Бичурском районах Республики Бурятия; г. Улан-Батор и с. в Булганском аймаке Монголии. VIII. Традиционно указывают на «Инструкцию пограничным дозорщикам» 1728 г. Саввы Владиславовича, графа Рагузинского, а также упоминается появление в 1712 г. в Забайкалье 150 лам, исторический факт из «Летописи хоринских бурят» Вандана Юмсунова [1; 6]. IX. «Положения 1853 г.» генерала-губернатора Н. Н. Муравьева (графа Амурского) в определенной степени подытоживает результаты данного процесса [1; 6]. X. Результаты работы экспедиции П. Л. Шиллинга, описания А. Г. Сазыкина и др. [4]. XI. Семейские были переселены в Забайкалье из Ветки, ныне города Гомельской области Белоруссии, во времена раскола находившегося на территории Речи Посполитой у границ России. Первый разгром Ветки произошел в 1735 г. – 40 000 человек были переселены в Восточную Сибирь и Забайкалье. Эти события получили название «Первого выгона». В 1765 г. произошло второе выселение, а позднее и третье. Последняя партия старообрядцев была доставлена в Забайкалье в 1795 г. XII. Уже согласно списку хамбо-ламы Дампил Гомбоева, представленному Э. Ухтомскому, который ревизовал в 1887 г. бурятские дацаны, значилось, что из 34 дацанов 29 имели свои печатни. В этот период в печатных дворах монастырей издавалось 600 экземпляров книг с различными наименованиями. С каждым годом количество наименований увеличивалось.

Археография

132

Вестник БНЦ СО РАН

XIII. В ходе полевых исследований были зафиксированы многочисленные рассказы о способах избавления от буддийской литературы в 20–30-х гг. Они в основном связаны с религиозными представлениями населения. Книги привязывали к березе (священному дереву) в лесу, оставляли возле источников, прятали в горах (под охрану хозяев воды, гор), сжигали вместе с убитыми хозяевами. XIV. Интервью с Лодой-ламой (шэнэхэнский бурят) в с. Цугол (2002 г.). XV. В архивных материалах зафиксированы многочисленные случаи запретов на издательскую деятельность буддийских монастырей, ограничения ввоза тибетоязычной и монголоязычной литературы на территорию Российской империи и т. п. [4]. XVI. П. А. Ровинский, Н. Н. Бурлаков, А. М. Станиловский, А. М. Селищев, А. Е. Розен. XVII. Добуддийское религиозное сознание бурят отталкивалось от идеи священности произнесенного слова, поэтому тексты передавались друг другу устно, на память. Существовала необходимость запомнить звучание текста. Книжность как форма ретрансляции не могла передать весь диапазон «звучащего знания». XVIII. Основные мотивы для ежедневного ритуального чтения религиозных книг у бурят связаны с процветанием семьи, поддержкой членов семьи. XIX. Коллекция ЭМНЗ (Этнографического музея народов Забайкалья). XX. Повесть о успении, НБРБ (Национальная библиотека Республики Бурятия). Литература 1. Ламаизм в Бурятии XVIII – начала XX в. – Новосибирск, 1983. 2. Петров Н. И. Раскол и единоверие с царствования Екатерины II до царствования Николая I // Труды Киевской Духовной Академии. – 1881. – Т. II. 3. Синицын Ф. Л. Красная буря. Советское государство и буддизм в 1917–1946 гг. – СПб., 2013. 4. Сыртыпова С. Д., Гармаева Х. Ж., Базаров А. А. Буддийское книгопечатание Бурятии XIX – начала XX в. – Улан-Батор, 2006. 5. Ушаров Н. В. Заметки о забайкальских старообрядцах // Сб. газ. «Сибирь». Т. 1. – СПб., 1876. 6. Цыремпилов Н. В. Буддизм и империя: бурятская буддийская община в России: ХVIII – начало ХХ в. – Улан-Удэ, 2013. 7. http://www.semeyskie.ru/science_leonov.

Буддология

133

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 24-259

М. Пацева, М. Момов ОТРИЦАНИЕ ДВОЙСТВЕННОСТИ В ФИЛОСОФИИ ЯЗЫКА БХАРТРИХАРИ И НЕКОТОРЫЕ АНАЛОГИИ В ЗАПАДНОЙ МЫСЛИ Текст представляет основные понятия недуалистической доктрины адвайта-веданта в философии языка Бхартрихари (V в.) и в его трактате «О предложениях и словах». Специфика интерпретации Бхартрихари заключается в признании идентичности Атмана и Брахмана с принципом речи (Шабда). Предлагаются некоторые европейские параллели – с христианскими религиозными текстами, с идеями древнегреческих философов, с интерпретацией языка Вильгельма фон Гумбольдта, а также более современных авторов, таких как Поль Рикер и Цветан Тодоров. Ключевые слова: недуализм, Бхартрихари, Шабдабрахман.

M. Patseva, M. Momov THE DENIAL OF AMBIGUITY IN THE LANGUAGE PHILOSOPHY OF BHATRIHARI AND SOME ANALOGUES IN WESTERN THOUGHT The article aims to consider some most important aspects of Bhatrihari’s teaching (5th century AD), one of the most significant representatives of Indian thought in the field of language philosophy whose ideas about disambiguity are in contact with the philosophy of advaita, Buddhism, Vaisheshika and Cashmere Shaivism. The authors point at some parallels in Western religions, philosophy and science. Key words: nondualism, Bhatrihari, Shabda Brahman.

А

двайта-веданта представляет собой разновидность Веданты (конец, завершение Вед – санскр.) – одной из основных шести индийских философских школ [I]. Веданта считается также второй, или последней, формой Мимамсы [II]. Школа Мимамсы возникла с целью исследования природы дхармы [III], основанной на интерпретации Вед. Первая мимамса (пурва-мимамса – санскр.) направлена на исполнение ритуалов, а последняя (уттара-мимамса – санскр.), известная как Веданта, фокусируется на познании (джнана – санскр.) Брахмана. Основные тексты первой – Брахманы, а второй – Упанишады.

Школа Веданты также имеет несколько разновидностей [IV], среди которых и адвайта. Их основные тексты – Упанишады, Брахма сутра и Бхагават гита. Основной текст адвайты-веданты – Брахма сутра, называемая также Веданта сутра Бадараяны. Учение адвайты-веданты было развито Шанкарой до уровня сильной философской школы, имеющей множество приверженцев в Индии и за ее пределами. Название адвайта означает буквально «недуализм» или отрицание двойственности. Отрицается разделение между Брахманом и Атманом.

МИРЕНА ПАЦЕВА – доцент Университета Св. Климентия Охридского (София, Болгария), преподаватель университета Тессалоники (Греция). E-mail: mirena.patseva@gmail.bg. MИTKO MOMOВ – доцент Университета Святых Кирилла и Мефодия (Великое Тырново, Болгария). E-mail: momovmitko@gmail.com.

Буддология

134

Брахман есть верховная космическая сущность, целостная и единственная реальность. Брахман бескраен, вездесущ, всемогущ, невеществен (не состоит из отдельных тел) и безличен. Он вне наших чувственных восприятий. Только из-за незнания (авидья) мы ассоциируем его с воспринимаемыми материальными объектами, хотя, в сущности, он не имеет формы и чувственных характеристик. Определяют его, прежде всего, через отрицание, по методу нети-нети (ни то, ни это). Брахман – это основа сил и субстанций существующего. Он есть источник света и потому есть познание. Сила, которая скрывает Брахмана от наших ощущений и представляет его нам иллюзорно в виде отдельных форм, есть Майя (иллюзия). Она передает нашему сознанию сенсорную информацию, за которой скрывается реальность единой невещественной сущности Брахмана [10]. В рамках учения адвайты-веданты Брахман тождествен индивидуальной душе – Атману. В результате неведения (авидья) Атман считается живым существом (джива), которое существует как нечто отдельное и уникальное. В сущности, он идентичен конечной реальности – Брахману. Единство конечной реальности и индивидуальности формулируется впервые не в адвайте-веданте. Оно присутствует в каждой из Вед, будучи сформулировано следующим образом: Сознание – это Брахман (praj NAnam brahma [V]) (Ригведа). Я есть Брахман (aham brahma asmi) (Яджурведа). Ты есть это (tat tvam asi) (Самаведа). Атман есть Брахман (ayamAtmA brahmA) (Атхарваведа).

Четыре выражения, называемые махавакья, не единственные, но они одни из наиболее известных формулировок единства. Они появляются в Ведах и обсуждаются в Упанишадах [11].

Вестник БНЦ СО РАН

Идея единства Брахмана и Атмана присутствует у наиболее значимого индийского мыслителя в области философии языка – Бхартрихари. Его близость к школе адвайты-веданты подчеркивается и его учениками, и более поздними его исследователями [10]. Помимо близости к адвайте, исследователи находят в его творчестве и точки соприкосновения с буддизмом [9], со школой вайшешика и с кашмирским шайвизмом [8]. Идентичность индивидуальной ду ши и конечной реальности формулируется в основном сочинении Бхартрихари – Вакьяпадии. Специфика его трактовки состоит в том, что она вписывается в контекст еще одного единства – Шабды (слово, речь, звук – санскр.) и Брахмана. Бхартрихари считается предшественником, или предтечей, монистской доктрины. Его учение повлияло на развитие недуалистической философии Манданы Мишры (VI–VII вв.), современника Ади Шанкары. Бхартрихари следует традиции древних индийских грамматиков – Вьяди, Панини, Патанджали. Его относят к школе Панини, несмотря на то, что между ними существует хронологический интервал в одно тысячелетие (Панини жил в V в. до н. э., а Бхартрихари – в V в. н. э. [VI]). В его время золотая эпоха санскритской традиции (Панини, Патанджали и Катьяяна) уже закончилась и к философии языка подходили с различных точек зрения. Основное философско-языковедческое сочинение Бхартрихари «О предложениях и словах» – Вакьяпадия [VII] состоит из трех частей – канд: Брахма канда, Вакья канда и Пада канда и известно также под именем Триканды [VIII]. Три части названы по первому стиху в каждой из них, и, по мнению некоторых исследователей, такое разделение не является оригинальным, а произведено позднее [5, c. 28]. Текст организован ритмически в форме стихов – kArika, пояснений и комментариев к ним – vRtti. Чтение основного текста напоминает декламацию.

Буддология

135

По мнению некоторых исследователей, сам Бхартрихари является автором комментариев к первой канде [IX]. Первая часть посвящена общетеоретическим вопросам философии речи. Вторая рассматривает предложение как базисную языковую единицу, которая представляет собой нерасчленимое единство и концентрируется на психолингвистической проблеме ее понимания. Бхартрихари защищает тезис, что значение предложения не может рассматриваться как конструкция из отдельных семантических единиц, а появляется в сознании как инсайт (пратибха). Третья рассматривает отдельные грамматические категории: действие, время, лицо, род, комплексные формации и др. Брахма канда начинается с формулирования тождества Шабды – речи или слова в самом общем смысле и Брахмана – конечной реальности. Ее первый стих гласит: «Безначальный и бескрайний Брахман, чья сущностная природа есть речь (шабда [X]), – вот причина реализации речевых звуков. Он проявляется в объектах, он есть начало мира» [6, с. 1]. В пояснении к стиху говорится, что космос и проявления объектов проистекают из одного общего источника – Брахмана, идентичного Шабде (речи). Единство основывается на следующих общих характеристиках: его единицы представляют собой начальное потенциальное состояние отдельных проявлений. В них трансформации находятся в латентном состоянии. Разнообразие не расчленено и не выражено. Они лишены внутренней последовательности [Там же]. Тождественные сущности: и Брахман, и Атман, и речь проявляются во множестве конкретных объектов, элементов сознания и речевых звуков. Проявление единства в отдельных вещах объясняется множественностью их сил (шакти). В Брахмане сосуществует множество сил, подобно тому как в нашем сознании сосуществует много мыслей о людях и объектах, но их множество не

Вестник БНЦ СО РАН

нарушает единство сознания [Там же, с. 2]. Силы, которые имеют общую исходную точку, управляются Временем [Там же, с. 3]. Оно диктует основные трансформации (рождение, развитие, изменение, упадок, разрушение и смерть). Как постичь Шабдабрахман? Можно рассматривать единство слова и конечной реальности или созидательного принципа в двух планах: 1. Обе сущности – Брахман и Шабда – представляют собой энергию. Их основа – вибрация, их можно рассматривать и как активный процесс в физическом смысле – как потенциального созидателя и разрушителя. Н. В. Исаева предлагает в качестве образной метафоры пружину, которая не может не разжиматься [2]. 2. Слова определяют границы человеческого мира и придают ему определенные формы, т. е. конструируют его. Человеческий мир, то, что мы воспринимаем в реальности (Брахман), имеет в качестве своей сущностной природы Шабду или оформлен с помощью единиц познания – слов. Проследим последовательно два аспекта единства в некоторых стихах и пояснениях в Вакьяпадии. 1. Бхартрихари раскрывает представление о слове как энергии в ряде стихов первой канды. Космос развивается из Брахмана, который представляет собой слово без внутренней последовательности, в латентном состоянии. В наиболее общем космическом плане энергетический заряд Шабдабрахмана прослеживается и в психолингвистическом, и в чисто человеческом, житейском плане. С одной стороны, слова обладают силой (шакти) объяснять свою собственную форму и одновременно с этим значение объектов, к которым относятся [6, c. 56]. Кроме шакти, однако, Бхартрихари говорит и о другом виде силы: речь обладает энергией (крату). Она существует в ней подобно желтку в яйце и может походить на внутренний двигатель [Там же, с. 51]. Как одно слово, состо

Буддология

136

ящее из отдельных звуков, присутствует в нашем сознании в виде единого целого (без отдельных частей и произносительных вариантов), так и целое высказывание или целый пассаж предстает в нашем сознании как целое. Когда человек начинает говорить, внутренняя речь (спхота) превращается в отдельные слова, каждое из которых имеет свою протяженность. Отдельные речевые единицы порождаются спхотой и располагаются линеарно в виде выражений со своими внутренними делениями [6, с. 51]. Из инвариантной внутренней речи произрастают вариативные проявления. Силы отдельных речевых звуков, слов и предложений различны и обладают различным воздействием. Но они имеют и общие черты и могут смешиваться [Там же, с. 86]. Так же как считается, что цвета обладают силой и могут вызывать определенное воздействие, так и слова могут обладать силой уничтожать вредное воздействие [XI; 6, с. 136]. Помимо того что слова обладают силой, они могут создавать и качества (дхарму). Поэтому люди должны использовать только правильные слова [6, с. 137]. Они являются источником добра и священного счастья. Верно и обратное – слова могут причинять и вред. Поэтому задача грамматики – сохранять культурно-языковые традиции и передавать их от поколения к поколению. Силой слова обладают те, кто познал истинную природу вещей. Они беспрепятственно постигают сущность вещей с помощью внутреннего зрения [Там же, с. 141]. Как можно постичь Брахман и энергию слов? Для этого предлагаются различные способы: выход из капсулы собственного эгоизма, прекращение чувственной деятельности, удовлетворение без помощи внешних средств, отсутствие желаний, стремление избежать воздействия Времени. Для Бхартрихари основное средство постижения абсолюта есть Веды и традиция [Там же, с. 5]. Веды служат основой человеческой

Вестник БНЦ СО РАН

сущности, поскольку человек есть, прежде всего, познание. От них ведут свое начало культура и научные дисциплины. Они создают и организуют человеческую Вселенную [Там же, с. 10]. Когда мы их практикуем, глубокая тьма заменяется ясным негасимым светом (см. там же, в пояснении к стиху). Учителя, постигшие истину, воспринимают тонкую неуловимую Шабду и хотят поделиться ею, поэтому они трансформируют единство в слова. Слово, не переставая быть единым, принимает различные формы [Там же]. В попытке постижения истины людям нужно следовать традиции, а не рассчитывать на свой собственный ограниченный опыт и разум. Если человек опирается только на свои рассуждения, весьма вероятно, что он может упасть или свалиться в пропасть подобно слепцу, двинувшемуся по трудной горной дороге без поводыря. Он ощупывает дорогу руками и судит о целом (горной местности) только по его малой части, о которой, в свою очередь, судит по ощущению своих пальцев. Так и уверенный в себе отдельный человек, основываясь только на умозаключениях, без стойкого следования традиции неминуемо ошибется и может пострадать [Там же, с. 41]. Традиция, бытующая в словах, есть та, что освещает путь. Правильные слова являются средством для постижения ценностей [Там же, с. 27], поэтому их необходимо изучать. Наука о Шабде – грамматика – есть самое духовное учение и самый важный из вспомогательных текстов Вед [Там же, с. 11]. С ее помощью можно понять все остальное. Познание правильных форм – это путь приближения к недифференцированному слову – Брахману [Там же, с. 14]. Помимо того что грамматика – это средство для устранения недостатков речи, она является и средством очищения других познавательных дисциплин и в конечном счете есть путь к освобождению (мокше). Поэтому грамматика наиболее близка к

Буддология

137

Брахману. Она есть самое духовное учение и самая важная из наук, поясняющих Веды. С ее помощью восстанавливаются Священные тексты [XII; 6, с. 11]. 2. В пояснении к первому стиху говорится, что все проявления Брахмана, хотя и различаются по виду одно от другого, происходят из сущности Шабды. Это утверждение, вызывающее недоумение у современного читателя, имеет эпистемологическое объяснение: в нашем познании мы идентифицируем объекты с помощью слов, наше познание вплетается в них, оно является их естеством. Разделение процессов на начало, существование, изменение и конец может осуществляться только через слова [6, с. 1]. В единстве заложено семя, потенциал того, что позднее дифференцируется [Там же, с. 4]. Поэтому слово представляет собой сущностную природу Брахмана. Основополагающий принцип называется вечным звуком (акшарой), он является причиной реализации речевых звуков [Там же, с. 1]. Начальная абстрактная формулировка принимает более конкретные очертания в следующих стихах: Слова подобны свету, и, так же как он, имеют двоякую силу: С одной стороны, они озаряют свою форму и в то же время делают видимыми вещи вокруг них [Там же, с. 55]. Неназванные объекты остаются во мраке неизвестности. Только названные становятся доступными как объекты нашей мысли. Слово проектирует в сознании форму объекта [Там же, с. 13]. Таков принцип осознания. Поэтому слово является первичным для познания [Там же, с. 56]. Через него раскрывается мир. Оно дает разнообразие форм [Там же, с. 12]. Классы вещей следуют за классами слов [Там же, с. 15]. Не только познание, но и общение также зависит от наличия подходящего слова. При этом форма слова играет первостепенную роль по отношению к его значению. Так происходит потому, что форма вовлекает объект в схему действия (крию), на базе которой

Вестник БНЦ СО РАН

осуществляется понимание (пратибха) [Там же, с. 57]. В индийской науке Бхартрихари считается обобщающим выражением вековой философско-лингвистической традиции, начало которой можно найти еще до Панини и Яски (V и VІІ вв. до н. э.). Ащток Аклуджкар определяет философское учение Вакьяпадии как наиболее старую, доступную и самую ясную связь с традициями Ваак – мистицизма ведического периода [XIII]. Исследования монистического учения адвайты-веданты и Бхартрихари многочисленны и разнообразны. Один из возможных подходов к постижению восточных учений – сравнение их с признанными авторитетами нашей традиции. Однако сопоставление с западными авторами может быть обманчиво и рискованно ввиду различий в использовании понятий и специфики контекста. Некоторые индологи возражают против сопоставления с неиндийскими и современными мыслителями. И это вполне объяснимо, если иметь в виду непереводимые понятия восточных мыслителей, для объяснения которых нужен широкий философский и культурный контекст. И все же некоторые авторы проводили параллели с идеями средневекового индийского мыслителя Бхартрихари в области современной семантики (Фреге [XIV]), философии (Витгенштейн, Хайдеггер, Дерида) и лингвистики (Соссюр). Первая аналогия с западным миром есть единство Создателя и Слова, сформулированное в Евангелии от Иоанна: В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Не только в религии, но и в западной науке не хватает философского аналога термина Шабдабрахман. На определенном этапе развития древнегреческой мысли в таком смысле можно понимать термин логос. Его этимология связывает значение речи и энергии (как оппозиция эргону). Вопреки тому что этот термин часто переводится как «слово», он идентифицируется

Буддология

138

не с отдельно взятой языковой единицей в грамматическом смысле, а, скорее, с языковой способностью и практикой. Термин был введен в западную философскую мысль Гераклитом (535–475 до н. э.). В своем раннем употреблении он означал источник и фундаментальный порядок в космосе. Стоики понимали этот термин так же, как индийские монисты. Для них логос – это священный всепроникающий принцип, действенный разум, одухотворяющий мир. Позднее, в начале первого века н. э., логос стал рассматриваться как принцип созидания, тождественный божественной мудрости и образу. С Аристотеля и далее, однако, начинается идентификация логоса с логикой. В риторике Аристотеля логос рассматривается как один из способов убеждения, наряду с патосом (обращением к эмоциям) и этосом (обращением к морали). Логос, рассматриваемый как логика, удаляется от восточного концепта. В своем анализе взаимоотношений между языком и реальностью в Вакьяпадии Сароджа Бхате обращает внимание на разделение существующего на два уровня: одно – это непосредственное настоящее (sampratisattA), а другое – вторичное, которое существует в сознании и связано со словами (aupacArikI sattA) [7, с. 71, 72]. Разделение существующего на уровни – специфическая характеристика философско-антропологической трактовки языка Вильгельма фон Гумбольдта. Как у Бхартрихари, так и у Гумбольдта язык служит предпосылкой для мышления, а также имеет власть над восприятием [Там же, с. 76]. Это связано с тем, что предмет приобретает для нас реальность только через понятие, которое опять же невозможно без слова. Слово отражает не сам предмет, а его ментальный образ. При этом оно добавляет и собственный смысл. Поэтому, с точки зрения Гумбольдта, язык создает специфическую позицию по отношению к миру или мировосприятию. Как звук занимает промежуточную позицию между чело-

Вестник БНЦ СО РАН

веком и миром, так и язык как целое занимет промежуточное положение между человеком и природой. Это промежуточный мир (Zwischenwelt). Наш язык представляет бытие как форму... всякий язык образует вокруг народа круг... из этого круга человек может выйти, только чтобы попасть в круг, образованный другим языком. [1, с. 80]. Промежуточный мир языка характеризуется своей внутренней формой [Там же, с. 100]. Гумбольдт объясняет свое преклонение перед санскритом тем, что санскрит является примером чистого синтеза формы и понятия. На заре обособления европейского языкознания один из первых специалистов по санскриту определял язык не как продукт деятельности (Ergon), а как саму деятельность (Energeia). Язык необходимо представлять себе как созидание (Erzeugung) [Там же, с. 69, 70]. Такой энергетический, или генеративный, аспект языка долгое время был на заднем плане в европейском языкознании. Сегодня мы можем его найти как в постструктуралистской интерпретативной перспективе, так и в перформативном подходе к языку. Поль Рикер видит в этой функции языка его открытость в противовес закрытости знаковой вселенной [3, с. 90]. Отношение Гумбольдта к языку скорее специфическое, а не общепринятое в европейской науке. И все же некоторые его идеи, созвучные идеям Бхартрихари, такие как креативный аспект речи, получили свое развитие в работах А. А. Потебни и у представителей нео гумбольдтианства (Кассирер, Вайсгербер). Идеи Гумбольдта близки и языковедам – сторонникам так называемой гипотезы о лингвистической относительности [XV], как классическим (Э. Сапир и Бенджамен Ли Уорф), так и современным (Дан Слобин, Джон Люси, Джон Гамперц и Стивен Левинсон). Джон Д. Келли сопоставлял позицию Бхартрихари с позицией Уорфа и М. Бахтина. Он также ссылается на Юлию Крыстеву и Цветана Тодорова

Буддология

139

[9, с. 193]. Процитируем некоторые высказывания Цветана Тодорова, чтобы попытаться перекинуть мост от позиции современного автора болгарского происхождения к позиции средневекового индийского мыслителя: «... мы рождаемся в среде, использующей определенный язык... Но язык – это не нейтральный инструмент, он пропитан мыслями, дей-

Вестник БНЦ СО РАН

ствиями, оценками, идущими от прошлого, он пронизывает действительность особенным образом и постоянно внушает нам определенный взгляд на мир. Ребенок не может не впитать его, и это передается от поколения к поколению [4, c. 86]. Как центральный элемент культуры, язык представляет собой ... продукт конструирования [Там же, с. 93].

Примечания I. Основные индийские философские школы, основанные на Ведах, – Санкхья, Йога, Ньяя, Вайшешика, Мимамса, или Пурва-мимамса, и Веданта. II. Название философской школы Мимамса означает на санскрите исследование или размышление. III. Дхарма переводится условно как добродетель и долг. Она представляет собой систему ритуальных обрядов. IV. Другие разновидности Веданты – школы Вишиш-та-адвайта, Двайта, Ачинтья-Бхеда-Абхеда. V. В качестве системы транслитерации санскрита от деванагари на ASCII использована Harvard-Kyoto Convention. VI. По мнению некоторых исследователей, ссылающихся на китайского паломника Ай Цинга, Бхартрихари жил до середины VІІ в. – до 651 г. VII. Предложение (vAkya) и слово (pada). VIII. Название Триканды созвучно индийской традиции наименования в соответствии с разделением текста, известного нам из древнего сочинения Панини Аштадхьяи («Восьми книжие»). IX. Среди известных имен комментаторов: Харивришабха, Пунараджа, Хелараджа. Позднее Вакьяпадия стала объектом научных исследований, комментариев и опытов сопоставления как в Индии, так и в западном мире. Среди индийских – тезисы А. Aklujkar, S. Varma, S. Iyer, а среди западных – M. Biardeau, J. Bronkhoorst, G. Cardona, J. Houben. X. Идея Шабды, представляющей собою слово в общем смысле или речь в качестве изначального принципа Брахмана, дала название первой канде – Шабдабрахман. XI. В пояснении к стиху помимо цвета называются и другие качества, которые вызывают видимый и невидимый эффект, – это вкус, запах, прикосновение – в комбинации или по отдельности. К ним относятся также вино и вода из священных мест. Подобным же образом, хотя и косвенно, воздействует на человека и повторение словесных формул (мантр). XII. В индийской традиции считается, что само перечисление речевых звуков также имеет сакральное значение. XIII. Ригведа содержит гимн богине Ваак – персонификации речи. XIV. Ашок Аклуджкар не скрывает, что индийцы гордятся тем, что Бхартрихари отличал значение (SabdArtha) от референта (vastvartha) за много веков до Готлиба Фреге. XV. Она формулирует зависимость мышления от языка. Восприятие, память и наши когнитивные процессы как целое базируются на языковых категоризациях.

Буддология

140

Вестник БНЦ СО РАН

Литература 1. Гумбольдт В. Избранные труды по языкознанию. – М.: Прогресс, 1984. 2. Исаева Н. Б. Слово, творящее мир: грамматическая онтология Бхартрихари. – М., 1995. 3. Рикьор П. Конфликтът на интерпретациите. – София: Наука и изкуство, 2000. 4. Тодоров Цветан. Страхът от варварите. – София: Изток – Запад, 2009. 5. Aklujkar Ashok. An introduction to the study of Bhartrhari, in Bhartrhari Philosopher and Grammarian, Proceedings of the First International Conference on Bhartrhari, University of Poona, 1992, Motilal Benarsidas Publishers, Delhi, 1997. 6. Bhartrhari. The VAkyapadIa with the vRtti, Chapter 1, English translation with exegetical notes by S. Iyer. – Poona, 1965. 7. Bhate Saroja. Bhartrhari on Language and Reality, in Bhartrhari Philosopher and Grammarian, Proceedings of the First International Conference on Bhartrhari, University of Poona, Motilal Benarsidas Publishers. – Delhi, 1997. 8. Bronkhorst Johannes. Studies on Bhartrhari, in Bhartrhari Philosopher and Grammarian, University of Poona, Motilal Benarsidas Publishers. – Delhi, 1997. 9. Kelly John D. 1997 Meaning and the limits of Analysis: Bhartrhari and the Budhists, and post-structuralism, in Bhartrhari Philosopher and Grammarian, Proceedings of the First International Conference on Bhartrhari, University of Poona, 1992, Motilal Benarsidas Publishers, Delhi. 10. King Richard 1999 Indian Philosophy: An Introduction to Hindu and Buddhist Thought, Edinburg University Press 11. Sharma Arvind 2004 Advaita Vedanta: An Introduction, Motilal Banarsidass.

УДК 21(510).04

Ч. Ц. Цыренов КИТАЙСКОЕ РЕЛИГИОЗНО-ЭТИЧЕСКОЕ СОЧИНЕНИЕ «ТАЙШАН ГАНЬ-ИН ПЯНЬ» И ЭПОХА СУН (960–1279 гг.) Рассмотрены содержание, а также история создания, распространения и изучения известного в старом Китае, но малоизученного в российской и мировой синологии религиозно-этического сочинения «Тайшан гань-ин пянь» («Главы высочайшего о воздействии и отклике»). В результате текстологического анализа и перевода автор установил сходство и различие исследуемого сочинения с его основным первоисточником – даосским алхимическим сочинением 4 в. н. э. «Баопу-цзы», написанным Гэ Хуном (283– 343 гг. н. э.). Ключевые слова: Китайский принцип «гань-ин» («воздействие – отклик» 感应), буддийская модель «инь-го» («причина – следствие» 因果), коррелятивный тип мышления, «Даодэцзин» («道德经»), «Баопу-цзы» («包扑子»).

ЦЫРЕНОВ Чингис Цыбикдоржиевич – кандидат исторических наук, младший научный сотрудник отдела философии, культурологии и религиоведения Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: chts17@mail.ru.

Буддология

141

Вестник БНЦ СО РАН

Сh. Ts. Tsyrenov CHINESE RELIGIOUS AND ETHICAL ESSAY “TAI SHANG GAN-YING PIAN” AND THE ERA OF THE SONG EMPIRE (960–1279) The article describes the contents and history of the creation, disribution and research of religious and ethical treatise “Taishang Gan ying pian” (“The chapters of the highest on action and response”) well-known in old China, but poorly studied in Russian and world Sinology. As a result of textual analysis and translation of treatise the author establishes similarities and differences between the test works with its main source - the Taoist alchemical writing 4. BC “Baopuzi” written by Ge Hong (283–343 AD.). Key words: Chinese principle of “Gan-ying” (“Impact – Response” 感应), the Buddhist model of “yin-guo” (“cause effect”, 因果), correlative type of thinking, “Daodejing” (“道德经”), “Baopuzi” (“包扑子”).

К

концу I-го тысячелетия н. э. исконно китайские традиции конфуцианства и даосизма, а также чужеземный буддизм, пустивший корни в китайской социокультурной почве, прошли значительный путь совместного развития, борьбы и синтеза. Ярким примером и продуктом ранних форм (эпоха Сун) философского и социокультурного синтеза трех указанных религий в триединое религиозно-философское учение является небольшое по объему сочинение под названием «Тайшан гань-ин пянь» («Главы Высшего наставника о мольбе и отклике»). В отечественном китаеведении и буддологии это сочинение не было предметом специального исследования и перевода. О нем кратко упоминал Е. А. Торчинов [6, с. 190]. Наше знание о средневековой истории и культуре Китая будет неполным без ясного представления об истоках этого сочинения, а также о процессе культурного синтеза трех религиозно-философских учений. Изначально оно было создано для мирян-даосов, но позднее (в 1230 г.) южносунский император Ли-цзун прочитал это сочинение и приказал распространять это небольшое сочинение (всего 1274 иероглифа) среди всего населения южносунской империи. Заметим, что население Южной Сун составляло около 50 млн. чел. После этого приказа, надо

полагать, правительство, выделив огромную сумму денег и увеличив тираж сочинения в сотни и даже тысячи раз против прежнего, распространяло его во всех государственных учебных заведениях всех городов и деревень. Необходимо отметить, что история китайской ксилографии ко времени правления Ли-цзуна уже насчитывала как минимум три века (самый ранний из сохранившихся ксилографов относится к 868 г., это было издание буддийского сочинения «Алмазная сутра»). Самое раннее упоминание о ксилографах в китайских письменных источниках относится к VI в. н. э. Революция в издательском деле обусловила резкое повышение уровня грамотности в Южной Сун [5, с. 115]. Родился принципиально иной в отличие от древнего свитка тип сброшюрованной книги. Удешевление книжной продукции в значительной степени способствовало росту грамотности. Круг читателей многократно возрос. Открывались казенные и частные типографии, книжные лавки, создавались частные и казенные библиотеки, развивалось школьное образование. При династии Сун впервые были введены в оборот бумажные деньги, которые изготовлялись по ксилографическому принципу. При династии Сун был изобретен порох, усовершенствованы компас, водяное колесо

Буддология

142

и т. д. Как отмечает А. В. Меликсетов, «все эти новшества стимулировались, прежде всего, запросами эпохи. Известно, что в 1041–1048 гг. в Китае простолюдин Би Шэн изобрел подвижной (наборный) шрифт. Однако ввиду отсутствия в китайской письменности алфавита «живые иероглифы» оказались непрактичными и в отличие от резных досок не прижились. Подобно тому как изобретение печатного станка способствовало расширению культурного горизонта и развитию искусства в Западной Европе, так и внедрение ксилографии благотворно повлияло на расширение культурного пространства Китая» [6, c. 195]. Забегая вперед, отметим, что исследуемое сочинение считается одним из самых распространенных и знаменитых произведений старого Китая. Многие выражения из этого сочинения стали крылатыми и популярны до сих пор. В качестве примера можно привести выражение «знать о своих ошибках и не исправлять их», а также «знать о важности благодеяний, но не творить их» (知过不改 и 知善不为). В более поздний период (дин. Юань, Мин и Цин) в дополнение к «Тайшан гань-ин пянь» были написаны аналогичные сочинения, а также множество комментариев и иллюстраций к ним. Для каждого пункта из списка благих и дурных деяний составлялись истории о воздаянии или возмездии. Согласно китайской исторической традиции, считается, что упадок династии Южной Сун начался именно при южносунском императоре Ли-цзуне. Хо тя, справедливости ради, надо сказать, что и при предшественниках Ли-цзуна не все было благополучно в Сунской империи. Во время правления Ли-цзуна на Севере Китая Хубилай-хан (внук Чингис-хана, сын Толуя) окончательно разгромил чжурчжэньскую династию Цзинь и уже захватил все южносунские земли междуречья Хуанхэ и Янцзы, постепенно монгольские войска занимали и южные города. В 1279 г. последний очаг

Вестник БНЦ СО РАН

сопротивления в Южном Китае был подавлен монголами и впервые за 300 лет Китай был собран под властью одного правителя. В летописи юаньского периода под названием «Сун ши» («Истории [династии] Сун», раздел «И вэнь чжи») [I] есть лишь краткое указание на то, что «Тайшан гань-ин пянь» было создано неким Ли Чанлином в период династии Сун, при этом не уточняется, какая именно династия – ранняя северная Сун или поздняя Южная Сун, что очень важно, так как людей под именем Ли Чанлин было как минимум два – один жил при Северной Сун, а другой при Южной Сун. Сочинение «Тайшан гань-ин нянь» основано на трех традиционных и взаимосвязанных китайских концепциях: 1) Концепция симпатической взаимосвязи явлений родственного класса (тунлэй); 2) Концепция воздействий человека и откликов Неба (гань-ин); 3) Концепция воздаяния (инь-гобаоин); 4) Концепция тунлэй, по всей видимости, возникла уже в начальный период Весен и Осеней (722–479 гг. до н. э.), но подробное отражение она получила в объемном сочинении «Чуньцюфаньлу» («Обильные росы “Весен и Осеней”»), созданном главным идеологом ханьского конфуцианства по имени Дун Чжуншу (ок. 179–104 гг. до н. э.). В небольшой по размеру главе № 57 под названием «Тунлэй сяндун» («Взаимодействие [между вещами] сходных категорий») приводится натурфилософское обоснование тезиса о закономерности взаимного притяжения вещей сходных категорий (тунлэй 同类) и взаимного отталкивания вещей различных категорий (и лэй 异类): «Благие дела притягивают все вещи и события благого рода (лэй). События взаимно притягиваются по соответствующим родам и, таким образом, проявляются. Подобно тому, как если одна лошадь заржет, то другая лошадь отзо вется ей.

Буддология

143

Если одна корова замычит, то другая корова отзовется ей. В случае с монархами все обстоит таким же образом, благие знамения также видны заранее, если он претворяет благо. Дурные знамения также видны заранее, если его помыслы не чисты» [11, гл. 57]. В этом фрагменте Дун Чжуншу из принципа подобия выводится теория знамений, которую советники императора использовали как средство влияния на политику императора по какому-либо вопросу. 2) Термин «гань-ин» впервые встречается еще в добуддийский период истории китайской культуры в знаменитом «Каноне Перемен» («Ицзин»). Во-первых, он использован в комментарии «Туань-чжуань» к гексаграмме № 31«Сянь» 咸 («Взаимодействие») (табл. 1).

Вестник БНЦ СО РАН

Вода течет к мокрому, огонь тянется к сухому. Облака следуют Дракону, ветер следует Тигру. Совершенномудрый творит, а тьма вещей примечает. Коренящееся в Небе родственно верху. Коренящееся на Земле родственно низу. Все сообразуется согласно своему роду» [3, с. 155].

Автор фундаментального исследования по «Книге Перемен» В. Е. Еремеев, говоря о концепции «гань-ин», отмечает: «В синологии такой тип мышления принято называть «коррелятивным». Ему имеются аналоги и в других культурах, но в случае Китая он, по сути, представляет собой не что иное, как развитие архаической познавательной деятельности,

Пояснения к гексаграмме № 31 из коментария «Туань-чжуань» 咸, 亨, 利貞, 取女吉咸, 感也柔上而剛下二氣感應以相與止而說, 男下女是以亨, 利貞, 取女吉也天地感而萬物化生聖人感人心而天下和平觀其所感而天地萬物之情可見矣

Таблица 1

Свершение; благоприятна стойкость. Брать жену – к счастью Сочетание (сянь) – это взаимодействие (гань) Мягкое сверху, твердое снизу Две [этих] (триграммы) воздействуют и отзываются друг на друга, чтобы соединиться друг с другом Прекращение и радость, мужское ниже женского Поэтому [говорится] Свершение; благоприятна стойкость. Брать жену – к счастью Небо и Земля взаимодействуют и так рождается вся тьма вещей Совершенные мудрецы воздействуют на людские сердца и Поднебесная приходит к миру Если всмотреться в то, что они воздействуют то можно будет увидеть суть всей тьмы вещей между Небом и Землей

В другом комментарии («Вэнь янь чжуань» («Предание знаков и слов»)) к гексаграмме № 1 Цянь («Творчество») о концепции «гань-ин» говорится следу ющим образом: «Одинаковые звуки взаимно откликаются. Одинаковые пневмы взаимно домогаются.

первоначально связанной с симпатической магией, в универсальную научную методологию, опирающуюся на систематизацию явлений мира согласно принципу подобия. В данной методологии предполагается онтологичность подобия и учитывается существование между подобными вещами коррелятивной связи –

Буддология

144

некоей формы синхронии, соответствующей каузальному виду детерминизма» [3, с. 156]. Как отмечал Е. А. Торчинов, автор «Тайшан гань-ин нянь» «на даосский манер переосмысливает буддийское учение о карме, заменяя принцип «причинаследствие» традиционной китайской моделью «воздействие-отклик»... Вместе с тем ее морализирующий дидактический характер и обращенность к самым широким слоям общества сигнализируют о начале нового этапа истории даосизма» [8, с. 190; II]. Эту мысль можно представить в виде нижеприведенной таблицы 2. В западной научной литературе термин «гань-ин» также переводится как «action and retribution» [13]. Но отече-

Вестник БНЦ СО РАН

ственный буддолог М. Е. Ермаков перевел название раннего синобуддийского сочинения Ван Яньсю «Гань-ин чжуань» (感应传) как «Предание об услышанных мольбах», т. е. термин «гань» он перевел как моление, а термин «ин» как отклик [1]. Т. Г. Комиссарова перевела «гань» как раздражение, а «ин» как отклик [4]. Для ясности в вопросе о переводе термина «гань» мы составили схему 1, в которой разграничены и объяснены два контекстных значения этого термина. В «Тайшан гань-ин пянь» термин «гань-ин» использован в первом активном значении, когда человек сознательно может повлиять на свою судьбу. В качестве примера использования второго (пассивного) значения можно привести

Таблица 2 Сопоставление учений о причинах и следствиях в китайской и индобудийской традициях Индобуддийское учение о карме («причина–следствие»)

因

果

Традиционная китайская модель «воздействие – отклик»

感

应

Контекстные значения термина «гань»

1) Активное значение – воздействие человека на Небо или другие объекты внешнего мира. Здесь человек – это субъект воздействия на Небо, которое потом отзывается в виде благих/дурных знамений (фениксы, драконы, затмения, потопы, засухи, эпидемии и т. д.) в зависимости от характера деяний человека (главным образом, императора). 2) Пассивное значение – внешние воздействия других объектов (в т. ч. Неба) на сознание человека. Здесь человек – это объект воздействий, потом он отзывается в виде благих/дурных деяний (мысли, слова и дея ния) в зависимости от его моральных качеств и чистоты помыслов.

Схема 1. Контекстные значения термина «гань»

Буддология

145

сочинение Хуэйюаня «О трояком воздаянии» («Саньбао лунь») [9]. 3) Третья концепция тесно связана с двумя предыдущими китайскими концепциями, а также основана на буддийском учении о причинности и воздаянии. «Тайшан гань-ин пянь» основано на общем для буддизма, конфуцианства и даосизма пункте – на идее воздаяния за добро и возмездия за зло. При этом китайский автор свел идею воздаяния и возмездия к прижизненному периоду, его не устраивает воздаяние, отложенное на следующие жизни. Судьба человека, по мысли автора, зависит от накопления им больших и малых благодеяний и злодеяний, сюда входят и мысли, и слова, и дела. На создание этого сочинения могло повлиять индобуддийское произведение «Жэнь ван ху го божеболомидо цзин» («仁王护国般若波罗蜜多经», «Праждня па рамита-сутра добродетельных царей-защитников государства», переведенное монахом танского периода по имени Букун Саньцзан (不空三藏, 705–774 гг.)). В этом индобуддийском сочинении есть строки, близкие к введению «Тайшан гань-ин пянь». Вопрос о культурном влиянии в данном случае очень сложен, для его решения необходимо провести специальное историко-философское исcле дование.

Вестник БНЦ СО РАН

В структурном плане «Тайшан ганьин пянь» состоит из краткого введения, списка благих деяний (24 пункта), списка дурных деяний (161 пункт) и заключения. Известно, что изучаемое сочинение было популярно в разного рода сектах средневекового Китая вплоть до начала XX в. Так, влиятельная консервативная секта Туншаньшэ («Общество единения в добре», 同善社), созданная в начале ХХ в. и существующая до сих пор на Тайване, включила в свою этическую доктрину сочинение «Тайшан гань-ин пянь» (Туншаньшэ также разделяла буддийские идеи реинкарнации и воздаяния в будущих жизнях за добрые дела и прегрешения, совершенные в настоящей жизни) [7, с. 261, 277]. Основные понятия и термины «Тайшан гань-ин пянь» приводятся в таблице 3. В данной схеме-таблице показан своеобразный процесс психо-информационного обмена между человеческим сознанием и Небом, которое предста влено духами звезд Большой медведицы и т. д. В «Тайшан гань-ин пянь» нет ни слова об алхимии и эликсирах вечной жизни. Долголетие и благополучие каждого человека зависит только от баланса его благих и дурных деяний.

Таблица 3 Реконструкция понятийного аппарата сочинения «Тайшан гань-ин пянь» Небо – Тянь (天), небесная святость – тяньсянь (天仙)

Отклик – ин (应)

Воздействие – гань (感)

Духи Большой Медведицы – Бэйдоу шэнь (北斗神) (досл. Духи Северного Ковшо) Счастье – фу (福) Несчастье – хо (祸) Благое воздаяние – шань Дурное воздаяние – э бао (恶报) бао (善报) Благие дела – шаньсин Дурные дела – э син (恶行) (善行) Сознание – синь (心) Земля – ди (地), земная святость – ди-сянь (地仙)

Буддология

146

В сочинении упоминаются две степени святости: 1) достижение небесной святости (tian-xian); 2) достижение земной святости (dixian). Для достижения небесной святости необходимо накопить 1300 благодеяний подряд, без малейшего проступка в процессе накопления указанного числа, в противном случае нужно будет начинать сначала. Что касается земной святости, то для ее достижения нужно совершить 300 благих дел подряд. В «Тайшан гань-ин пянь» подробно раскрыт смысл главных этических поня-

Вестник БНЦ СО РАН

тий добра и зла на конкретных перечнях благих и дурных дел. Нельзя сказать, что текст «Тайшан гань-ин пянь» является полностью самостоятельным произведением, так как оно во многом основано на выдержках двух глав из сочинения знаменитого даоса Гэ Хуна (283–343 гг. н. э.) под названием «Баопу-цзы» (гл. 3 «Дуйсу» (17 иероглифов) и гл. 6 «Вэйчжи» (около 680 иероглифов)) [III]. К ним автор-составитель добавил отдельные современные вкрапления, которые будут рассмотрены чуть позже. Здесь необходимо отметить, что сочинение Гэ Хуна появилось во времена Троецарствия, когда книги (свитки) Таблица 4

Особенности значений терминов «цзи» и «суань» в «Тайшан гань-ин пянь» и «Баопу-цзы» Сочинения

Термины

Значения терминов цзи и суань в даосском трактате «Баопуцзы» раздел «Внутренние главы», цзюани 3 («Дуйсу») и 6 («Вэйчжи»). (4 век н. э.) (указаны в самом оригинале БПЦ)

Цзи (纪) Период в 300 дней (в словарной статье четырехтомного Большого китайскорусского словаря под редакцией Ошанина такого значения нет, но указано другое – 12 лет)

Суань (算)

Период в 3 дня

Гл. 6: Фраза из оригинала (БПЦ, гл. 6 «Вэйчжи»)

Значения терминов цзи и суань в ТШГП (значения терминов указаны в комментариях поздних авторов к ТШГП без каких-либо ссылок на более ранний источник таких толкований)

大者夺纪. 纪者, 三百日也 – «Если проступок большой, то

вычитается период цзи. Цзи – это 300 дней» 小者夺算. 算者, 三日也 – «Если проступок мелкий, то вычитается период суань. Суань – это 3 дня»

Период в 12 лет (это значение подтверждается переводом в 4-х томном БКРС под ред. Ошанина)

Период в 100 дней (это значение вообще не подтверждается ни одним из китайских словарей или источников). Но поздние комментаторы без каких-либо ссылок называют цифру 100 дней

大者夺纪. 纪者 – «Если проступок большой, то вычитает-

Фраза из оригинала ТШГП

ся период цзи» 小者夺算. 算者 – «Если проступок мелкий, то вычитается период суань»

Буддология

147

были очень дорогой вещью и поэтому были достоянием узкого круга высших образованных слоев позднего древнекитайского общества (чиновные и аристократические кланы). Но после изобретения и развития техники ксилографирования (V–XI вв.) древние сочинения (в т. ч. и трактат Гэ Хуна «Баопу-цзы») стали достоянием более широкого круга читателей. То есть, фрагменты «Баопуцзы» в дополненной версии получили второе рождение в средневековом сунском сочинении «Тайшан гань-ин пянь». Говоря о количественном аспекте изучаемого сочинения, необходимо сказать, что оно содержит 1200 с лишним иероглифов, из них чуть больше 700 иероглифов взяты из двух глав трактата «Баопуцзы», т. е. около 58 % от всего объема «Тайшан гань-ин пянь». Для выявления сходств и различий между двумя упомянутыми сочинени-

Вестник БНЦ СО РАН

ями мы провели сравнительный анализ структуры и содержания обоих сочинений и выявили пять пунктов отличий сочинения «Тайшан гань-ин пянь» от глав 3 и 6 «Баопу-цзы». 1. Автор-составитель «Тайшан ганьин пянь» добавил строки про трех духов созвездия Белой Медведицы, которые следили за всеми поступками людей. 2. Он добавил в перечень греховных поступков пункт об абортах, который, видимо, был частым явлением в сунском Китае из-за большой рождаемости. 3. Нужно отметить, что и Гэ Хун, и автор ТШГП использовали термины, которые обозначают периоды времени, вычитаемые за большие и малые греховные проступки – «цзи» и «суань» соответственно. Но при этом содержание обоих терминов различно в этих сочинениях (см. табл. 4).

Сопоставление необходимого количества благих дел в «Тайшан гань-ин пянь» и «Баопу-цзы» Термины Сочинения Гэ Хун «Баопу-цзы» (4 век н. э.), раздел «Внутренние главы», глава 3 («Дуйсу») «Тайшан гань-ин пянь» Фрагмент из «Баопу-цзы» (глава 3, «Дуйсу») 或问曰: “为道者当先立功德, 审然否?” 人欲地仙, 当立三百善; 欲天仙, 立千二百善. 若有千一百九十九善而忽复中行一恶, 则尽失前善, 乃当复更起善数耳.

Небесная святость

Земная святость

1200 благих дел

300 благих дел

1300 благих дел

300 благих дел

Таблица 5

Некто спросил: «Тот, кто претворяет Дао, сначала должен утвердить заслуги и добродетели. Можно ли узнать об этом поподробнее?» Если люди стремятся достигнуть земной святости, нужно совершить 300 благодеяний. Если стремятся достигнуть небесной святости, нужно совершить 1200 благодеяний. Если при наличии 1199 благодеяний Вдруг по небрежности совершить одно дурное дело, То все предыдущие благодеяния теряют свою силу, И тогда надо начинать снова.

Буддология

148

В этих двух сочинениях есть два различия в вопросе о количестве благих дел, необходимом для достижения небесной святости. В исследуемом сочинении оно возросло с 1200 в «Баопу-цзы» до 1300 благих дел. Но при этом в «Тайшан гань-ин пянь» не вошло примечание о сведении всех дел на нет при мельчайшем проступке, даже если человек уже совершил 1199 благих дел (см. табл. 5).
В «Тайшан гань-ин пянь» есть важный тезис, который в явном виде не встречается у Гэ Хуна в «Баопу-цзы»: «У всякого человека есть проступки». Отсюда можно сделать вывод о том, что, по мысли автора-составителя «Тайшан гань-ин пянь», идеальных совершенномудрых людей нет (возможно, они и были, но только в древности). Все вышесказанное позволяет сказать, что китайское раннесредневековое

Вестник БНЦ СО РАН

сочинение «Тайшан гань-ин пянь» представляет собою интереснейший продукт ранних форм синтеза трех религиознофилософских учений (конфуцианства, даосизма и буддизма), который сыграл значительную роль в эволюции менталитета китайской нации, а также других народов Юго-Восточной Азии. В нем был отражен особый дух китайского прагматизма во всех сферах жизни (включая духовную и сотериологическую). Этот дух был особенно характерен для сунской эпохи, когда на первый план вышел не аристократ, а активный и предприимчивый простолюдин. Для решения вопросов, связанных с социокультурными факторами, повлиявшими на содержание изучаемого трактата, необходимо продолжить историко-философские и филологические исследования в этом направлении.

Статья написана при финансовой поддержке Российского научного фонда в рамках научно-исследовательского проекта № 14-18-00444 «Буддизм в социально-политических и культурных процессах России, Внутренней и Восточной Азии: трансформации и перспективы».

Примечания I. Сунши («История династии Сун») – официальная история династии Сун (960–1279) в Китае. К сбору материалов и составлению «Сунши» приступили в конце XIII в., но закончена она была лишь в 1345 г. Над завершением «Сунши» работала группа юаньских историков во главе с монгольским сановником Токто. В распоряжении составителей были многочисленные источники того периода: летописи, официальные документы истории правления императоров и др. В «Суншу» 4 раздела: «Основные записи», или «Анналы» («Бэнь цзи»), «Описания», или «Трактаты» («Чжи»), «Таблицы» («Бяо») и «Биографии» («Лечжуань»), всего 496 глав. Наиболее ценными и насыщенными материалами являются «Описания» в 162 главах, посвященные астрономии, календарю, географии, гидрографии, обрядам и церемониям, законодательству, хозяйству, армии и другим сторонам жизни сунского Китая, и 255 глав «Биографий», в которых рассказано более чем о 1300 деятелях той эпохи (чиновниках, вое начальниках, философах и др.), а также о соседних с Китаем царствах и народах. «Сунши» – основной источник для изучения китайской истории X–XIII вв. II. Примечателен тот факт, что примерно одновременно с появлением исследуемого сочинения прославленный даос Чжан Бодуань(983–1082 гг.) написал свой знаменитый трактат «Главы о прозрении истины» (悟真篇) [10]. III. Первыми на это обстоятельство указали китайские филологи периода дин. Цин (1644–1911) Хуэй Дун (1697–1758) и Юй Юэ (1821–1906) [2, с. 67].

Буддология

149

Вестник БНЦ СО РАН

Литература 1. Ван Янь-сю. Предания об услышанных мольбах (Гань ин чжуань) / пер. с кит., вступ. статья и примеч. М. Е. Ермакова. – СПб., 1998. – 368 c. 2. Дуань Юймин. Трактат «Тайшан гань-ин пянь»: пример взаимодействия религиозного текста и общества // Общественные науки в провинции Юньнань. – 2004. – № 2. – С. 67–72. Режим доступа: http://www.baohuasi.org/e_book/xz-13804.pdf. 3. Еремеев В. Е. Механика // Духовная культура Китая: энциклопедия: в 5 т. / гл. ред. М. Л. Титаренко; Ин-т Дальнего Востока. – М.: Восточная лит-ра, 2006. Т. 5. Наука, техническая и военная мысль, здравоохранение и образование / ред. М. Л. Титаренко и др. – 2009. – С. 154–168. 4. Комиссарова Т. Г. «Монах не должен быть почтителен к императору». Из буддийской полемики в IV–V вв. // Буддизм и государство на Дальнем Востоке. – М., 1987. 5. Крюков М. В., Малявин В. В., Софронов М. В. Китайский этнос в средние века (VII– XIII вв.). – М., 1984. – 336 с. 6. История Китая / под ред. А. В. Меликсетова. – М.: МГУ, «Высшая школа», 2002. – 736 с. 7. Тертицкий К. М. Китайские синкретические религии в XX веке. – М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 2000. – 415 с. 8. Торчинов Е. А. Даосизм. Опыт историко-религиоведческого описания. 2-е изд., доп. – СПб., 1998. 9. Цыренов Ч. Ц. Концепция воздаяния в сочинении Хуэйюаня «Саньбаолунь» // Вестник Бурятского государственного университета. Сер.: Философия. 2011/14а. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2011. – С. 17–20. 10. Чжан Бо-дуань. Главы о прозрении истины (У чжэнь пянь) / Пер. с кит., предисл. и коммент. Е. А. Торчинова. – СПб.: Центр «Петербургское Востоковедение», 1994. – 346 с. 11. Чуньцю фаньлу («Обильные росы “Весен и Осеней”»), гл. 57 («Тунлэй сяндун»). Режим доступа: http://ctext.org/chun-qiu-fan-lu/tong-lei-xiang-dong. 12. Янгутов Л. Е. Традиции праджняпарамиты в Китае. –Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2007. – 272 с. 13. THAI-SHANG (A.D. 1000) (transl. by Legge) // Medieval China (Sacred Books and Early Literature of the East, Vol. 12) (Sacred Books & Early Literature of the East). Undertheeditorship ofastaffofspecialistsdirectedbyPROF. CHARLESF. HORNE, PH.D.-P.235-243. Режим доступа: https://archive.org/stream/sacredbooksearly12hornuoft#page/234/mode/2up).

УДК 24 (510)

Ян Лэй, Ч. Ц. Цыренов СОСТОЯНИЕ И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ КУЛЬТУРЫ БУДДИЙСКОЙ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТИ В КИТАЕ С тех пор как буддизм проник в Китай, благотворительность стала одним из методов создания статуса буддийского учения в китайском обществе. Буддийское учение и философия способствуют созданию положительного образа буддийской благотворительности в китайском общественном мнении. Поэтому многие китайцы жертвуют свои деньги на буддийскую благотворительность. Тем не менее масштабы благотворительной деятельности большинства буддийских организаций невелики. Основная причина в том, что в Китае сложилась ситуация, при которой правительство сильное, а общество слабое. Пра-

Буддология

150

Вестник БНЦ СО РАН

вительство КНР не формулирует политику, благоприятную для буддийских благотворительных сообществ, как это делается для официальных благотворительных организаций, например, буддийские организации ограничены в праве заниматься общественно-полезной деятельностью за пределами своей общины; буддийским группам запрещается работать в сфере социального обслуживания от имени своих организаций; нет четких критериев для освобождения буддийской общины от уплаты налогов на благотворительные пожертвования общества. Буддийское сообщество нуждается в помощи по освещению буддийской благотворительности в средствах массовой информации. Китайское правительство знает о проблемах политики и корректировка проводится в соответствии с систематическим планом. Все это дает надежду на то, что буддийская благотворительность в Китае будет успешно развиваться. Ключевые слова: китайские буддийские благотворительные организации, Тайвань, концепция воздаяния, Хуэйюань (慧远), «Мин баоин лунь» (明报应论), «Саньбао лунь» (三报论), «Тайшан гань-ин пянь» (太上感应篇), Тцу чи (慈济), Фогуаншань (佛光山), Фагушань (法鼓山), Линцзюшань (灵鹫山).

Yang Lei, Сh. Ts. Tsyrenov THE CONDITION AND PROSPECTS OF BUDDHIST PHILANTHROPY IN CHINA Since Buddhism was introduced in China, philanthropy was one of the methods to establish its status among the public and exert influence on secular society. The Buddhist doctrine and philosophy makes Buddhist Philanthropy positive and credible in China, so it possesses a strong ability to raise money for charity. However, for most Buddhist Philanthropy organizations, the size is small, cooperation is poor, and impact is low. The fundamental reason is that China is a state of strong government and weak society. The Chinese government does not formulate such a policy, so the Buddhist charity community can not enjoy the same treatment as the official charity organizations, for example, Buddhist organizations are restricted to be engaged in public benefit activities outside religious venues by themselves; Buddhist groups are prohibited to work on social service in their own names; there is no clear tax exemption qualifications for Buddhist community on charitable society donations. Buddhism needs the help of charity to promote itself, while almsgiving reflects its own values of Buddhism. The Chinese government is aware of the policy problems, and the adjustment is conducted according to a systematic plan. Adjustment of two aspects indicates that Buddhist Philanthropy in China is promising. Key words: Chinese Buddhist charities, Taiwan, the concept of retribution, Huiyuan (慧远), “Ming baoying lun” (明报应论), “Sanbao lun” (三报论), “Taishang gan-ying pian” (太上感应篇), Tzu Chi (慈济), Foguangshan (佛光山), Dharma Drum Mountain (法鼓山), Lintszyu shan (灵鹫山).

С

самого начала распространения буддизма в Китае благотворительность стала важнейшим фактором его социальной деятельности и одним из

действенных средств укрепления его положения в светском обществе и влияния на него. Благотворительная направленность буддийской социальной культуры

ЯН ЛЭЙ – доцент Школы государственного управления им. Чжоу Эньлая Нанькайского университета (г. Тяньцзинь). E-mail: yangler@163.com. ЦЫРЕНОВ Чингис Цыбикдоржиевич – кандидат исторических наук, младший научный сотрудник отдела философии, религиоведения и культурологии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: chts17@mail.ru.

Буддология

151

была уже изначально заложена в философско-сотериологической доктрине его учения. Она была созвучна буддийским нравственным ценностям, в т. ч. идее сострадания всем живым существам и душевной щедрости. Сведения о традициях благотворительности содержатся уже в сочинениях периода Чуньцю и Чжаньго. Так, уже в древнекитайском конфуцианском трактате «Лицзи» («Записки о благопристойности», гл. «Таньгун») упоминается эпизод, в котором один циский аристократ во время голода в царстве Ци раздавал еду нуждающимся людям. В другом известном древнекитайском трактате легистского и даосского толка под названием «Гуаньцзы» («Учитель Гуань») говорится о необходимости проведения государственных сезонных мероприятий для оказания помощи сирым и убогим (сбор теплых вещей и еды осенью и зимой и т. д.), а также снижения налогов и даже отмены налогов во время стихийных бедствий (засухи, потопы, неурожаи и т. д.). Кроме того, следует сказать о сильном влиянии буддийской концепции воздаяния за благие поступки и возмездия за дурные поступки на средневековое сознание китайского этноса. Синобуддийская концепция воздаяния была подробно разработана выдающимся раннесредневековым мыслителем и патриархом южного буддизма по имени Хуэйюань (334–416 гг. н. э.), который написал сочинения под названием «Саньбао лунь» («О трех видах воздаяния»), а также сочинение «Мин баоин лунь» («О разъяснении учения о воздаянии»). Оба сочинения были созданы в процессе переписки Хуэйюаня с представителями китайского чиновничества, но вопросы, которые затрагиваются в них, волновали и более широкие круги китайского общества, переживавшего глубокий кризис официальной конфуцианской идеологии [1; 3; 5–7]. Известно также, что уже в раннесредневековый период буддийская сангха регулярно проводила многолюдные вегетарианские пиры для

Вестник БНЦ СО РАН

всех желающих, что наглядно символизировало идею вселенского единения людей в новой вере. Кроме того, в г. Лоян в IX в. буддийский монах Чжихуэй построил общественные бани, которые были открыты для посещения всем желающим в первые пять дней каждого месяца [2, c. 123]. Бассейн или баня были почти непременными, если не обязательными, атрибутами каждого большого монастыря в средневековом Китае. Необходимо также упомянуть о том, что в эпоху династии Сун (960–1279) было создано краткое дидактическое даосско-буддийское сочинение под названием «Тайшан гань-ин пянь» («Глава Высочайшего о воздействии и отклике»), ставшее популярным благодаря приказу южносунского императора Ли-цзуна (годы правления 1224–1264 гг.) от 1230 г. о повсеместном распространении этого произведения по всей южносунской империи. В последующие исторические периоды (вплоть до начала XX в.) «Тайшан гань-ин пянь» стало одним из самых известных сочинений в старом Китае. Можно без преувеличения сказать, что в старом Китае об этом сочинении знали на каждой улице и переулке. В нем говорится о неотвратимости воздаяния за благие и дурные деяния для каждого человека, включая его семью и все потомство. При этом необходимо было довести количество благих дел до 1300, после чего Небо должно ниспослать этому человеку великое счастье. Эта идея нашла живейший отклик в китайской социокультурной среде. При династиях Юань, Мин и Цин это сочинение обросло огромным множеством комментариев и исторических примеров воздаяния и возмездия. Кроме того, появилась масса сочинений сходного содержания («Четыре поучения Ляофаня» («Ляо Фань сы сюнь»), «Таблица заслуг и проступков» («Гунго гэ») и т. д.), которые получили название благих книг (шаньшу). Во многом благодаря популяризации «Тайшан гань-ин пянь» в средневековом Китае стали возникать

Буддология

152

государственные и частные благотворительные организации, которые сыграли важную роль в консолидации китайского этноса в тяжелые исторические периоды. Краткий экскурс в историю и культуру Китая позволяет сказать, что традиции благотворительности в китайской духовной культуре имеют глубокие социальные и исторические корни. Буддийские ценности, включая и щедрость, заложили психологическую и культурную основу для участия буддистов в благотворительности таким образом, что они могли идентифицировать себя с самой благотворительностью и активно участвовать в ней, оказывая помощь нуждающимся людям или храмам не только в период их бедственного положения, но и в мирное время. В настоящее время в Китае имеется 13000 буддийских храмов и много верующих, которые стали важным фактором благотворительности. При оказании гуманитарной помощи пострадавшим во время катастроф, которые происходили на территории Китая, буддийская община занимала активную позицию, воплощала в полной мере буддийские духовно-нравственные ценности. Например, после Вэньчуаньского землетрясения в 2008 г. пожертвования буддистов составили свыше 400 млн. юаней. Основу буддийской благотворительности составляют буддийские благотворительные организации. Они опираются на инициативу верующих, буддийскую идею спасения. Буддийские благотворительные организации являются некоммерческими организациями, которые предоставляют социальные услуги. По данным статистики, в июне 2006 г. в министерстве по гражданским вопросам Китая официально были зарегистрированы более чем 60 буддийских благотворительных организаций, включая благотворительный фонд Сямэнь (Xiamen), научный фонд Чунцин (Chongqing), благотворительный центр при храме Ханьшань (Hanshan), благотворительный фонд при

Вестник БНЦ СО РАН

храме Шаолинь, благотворительный фонд Уси Линшань (Wuxi Lingshan). Кроме того, есть еще целый ряд буддийских благотворительных учреждений, которые по разным причинам официально не зарегистрированы. Благодаря буддийскому религиозному учению и особенностям его философской доктрины, китайские буддийские благотворительные организации имеют хорошую репутацию и пользуются большим доверием. Тем не менее, есть организации, которые имеют слабое влияние на население, плохо координируют работу между собой. Cреди буддийских благотворительных организаций следует выделить такие, как Тцу чи (慈济), Фогуаншань (佛光山), Фагушань (法鼓山), Линцзюшань (灵鹫山). Рассмотрим кратко каждую из этих организаций. Фонд «Тцу чи» – это тайваньская международная буддийская гуманитарная неправительственная организация со специальным консультативным статусом при Экономическом и Социальном Совете ООН. Электронный адрес сайта этой организации – http://www.tzuchi.org.tw/. Она осуществляет свою миссию через международную сеть добровольцев. Они легко узнаваемы по сине-белым мундирам, часто называемым волонтерами как «Голубое небо, белые облака», поэтому спасателей «Тцу чи» часто называют «голубыми ангелами» по цвету их униформы. Работа фонда «Тцу чи» состоит из четырех направлений, в т. ч. и главного – благотворительной деятельности. Их работа также направлена на содействие вегетарианству и обращение внимания общественности на разнообразные мировые проблемы и на охрану окружающей среды. «Тцу чи» имеет несколько подразделений, среди которых Международная медицинская ассоциация Тцу чи, состоящая из профессиональных медицинских работников, которые выезжают за границу, чтобы предложить свои услуги в бедных общинах, не имеющих доступа к медицинской помощи, и во время сти-

Буддология

153

хийных бедствий. Будучи некоммерческой организацией, «Тцу чи» построила много больниц и школ по всему миру, в т. ч. сеть медицинских учреждений в Тайване и учреждений системы образования, от детского сада до университета и медицинской школы. Благодаря помощи этой организации были реконструированы школы, разрушенные во время землетрясений в Иране, Китае и на Гаити. Фонд «Тцу чи» был основан буддийской монахиней Ченг Йен 14 мая 1966 г. в городе Хуалянь на Тайване. «Тцу чи» начинал свою деятельность как группа, состоящая из тридцати домохозяек, которые жертвовали каждый день небольшую сумму денег на благотворительность. В настоящее время в фонде насчитывается около 800 сотрудников. Они работают с сетью из двух миллионов волонтеров в 47 странах мира. Фогуаншань (佛光山) – международный буддийский монашеский орден, основанный в 1967 г. на Тайване 48-м патриархом чань-буддийской школы Линьцзи преподобным учителем Син Юнем (星云). Электронный адрес сайта этой организации: https://www.fgs.org. tw/. Вместе с образовавшимися вокруг ордена ассоциациями мирян Фогуаншань является в настоящее время одной из крупнейших буддийских организаций в мире и имеет свои представительства в 170 странах, объединяя около 3500 монахов. Духовный центр Фогуаншань располагается в крупнейшем на Тайване монастыре, находящемся в пригороде г. Гаосюн. Относится к так называемому гуманистическому буддизму (жэньцзяо фоцзяо – буддизм среди людей), уделяющему особое внимание проповеди среди мирян, благотворительности и образовательной деятельности буддийского характера в противовес буддизму отшельников. Примечательно то, что в 1993 г. Син Юнь учредил Санкт-Петербургское общество «Фо гуан», которое до 1998 г. возглавлял известный российский буддолог Е. А. Торчинов (1956–2003). Одним из организационных новшеств ордена

Вестник БНЦ СО РАН

является демократическая система выбора настоятеля (руководителя организации) с ограничением максимального срока нахождения в должности. Руководство ордена пользуется большим уважением на Тайване и в континентальном Китае, поэтому может выступать даже в качестве политических фигур в таких примирительных переговорных процессах, как объединение Китая и Тайваня, урегулирование отношений между Китаем и Римской церковью, отношения с Тибетом и пр. Одним из активных сторонников Фогуаншань является мирянин-буддист У Босюн, нынешний председатель партии Гоминьдан (с 2007 г.) и почетный председатель международной ассоциации «Свет Будды» (BLIA). Фагушань (кит. 法鼓山, букв.: «Гора барабана Дхармы»; англ. Dharma Drum Mountain) – тайваньская международная буддийская организация, штаб-квартира которой расположена на Тайване, в одноименном горном массиве в окрестностях Цзиншаня на северо-востоке округа Тайбэй. Электронный адрес сайта этой организации: https://www.ddm.org.tw/. Фа гушань является одной из наиболее влиятельных организаций китайского буддизма [3, c. 61–67]. Гиджхакута-праджня (灵鹫山般若) – это современная тайваньская культурно-просветительская организация, основаная в 1989 г. тайваньским монахом по имени Синь Дао (род. в 1948 г.). Деятельность вышеперечисленных организаций уже вышла за пределы Китая. Они создали свои филиалы по всему миру. Однако большинство буддийских благотворительных организаций ограничивают деятельность пределами своей общины и плохо сотрудничают друг с другом. В этой связи хотелось бы отметить, что хотя культурная деятельность китайской буддийской благотворительности достигла определенного прогресса, тем не менее она испытывает большие трудности в процессе своего развития. Основная причина трудностей состоит в

Буддология

154

том, что китайская политическая система представляет собой «сильное правительство», но при этом недостаточно сильные общественные организации. Эти институциональные структуры в сфере культуры социальной благотворительности ха рактеризуются следующими признаками: – во-первых, в системе китайской благотворительности главные позиции занимают официальные и полуофициальные организации. Они получают поддержку правительства, в то время как буддийские организации лишены этой поддержки. Буддизм, как правило, рассматривается в качестве вспомогательной силы в системе китайской благотворительности; – во-вторых, законы и правила в Китае огранивают развитие неофициальных организаций. Например, они установили высокий порог для создания фондов. Это создает препятствия тем, кто хочет заниматься благотворительной деятельностью; – в-третьих, неправительственным благотворительным организациям не хва тает поддержки государства. Как правило, правительство не оказывает финансовую поддержку неофициальным организациям, при этом оно разработало ряд сложных мер контроля за их деятельностью; – в-четвертых, буддийские благотворительные мероприятия получают очень мало поддержки со стороны средств массовой информации. Китайское правительство не обеспечивает буддийские благотворительные организации таким же благоприятным режимом, каким оно обеспечивает официальные благотворительные организации. Буддийские организации, занимающиеся благотворительной деятельностью сталкиваются с большими ограничениями в связи с неясной правовой системой. Например, китайское законодательство установило правило: религиозные группы могут проводить благотворительную деятельность за пределами своего места только при условии

Вестник БНЦ СО РАН

участия в этом мероприятии другой нерелигиозной группы, это создает для буддистов трудность в проведении публичных мероприятий. Типичным примером затруднительности проведения мероприятий является тот факт, что у религиозных организаций нет безналогового права на благотворительное пожертвование. Донор, который делает пожертвование религиозной благотворительной организации, не может получать соответству ющее освобождение от налога. А если он делает пожертвование в Красный Крест или в Благотворительный фонд Китая, то он может пользоваться определенными налоговыми льготами. С учетом различных ограничений в законе и политике китайским буддийским благотворительным организациям пришлось применять осторожную тактику: с одной стороны, буддийские благотворительные организации выполняют требуемое правительством оформление регистрации и другие требования, не говорят о политике и не участвуют в политических акциях; с другой стороны, буддийские организации принимают участие в деятельности государственных служб, не выступают против господствующей идеологии, сдержано относятся к СМИ, чтобы избежать конкуренции с официальными организациями. Буддизму необходима благотворительность. Она созвучна основным ценностям буддийского учения. Благотворительная деятельность буддистов привлекает внимание и симпатии населения. А это очень важно для любой религии. Китайское правительство признает существование определенных проблем в их политике по отношению к буддийской благотворительности, поэтому планирует пересматривать их. Эти обоюдные стремления показывают, что китайская буддийская благотворительность имеет оптимистичные перспективы. В Китае существует большое пространство для филантропии. Это сферы безопасности, образования, здравоохра-

Буддология

155

нения и др., в которых присутствует буддийская благотворительность. Китайское правительство считает, что в условиях рыночной экономики необходимо совершенствовать правовую систему благотворительности, реформировать существующую систему двойного управления буддийскими благотворительными организациями. Для того чтобы культивировать буддийскую благотворительность, необходимо: – использовать рыночные механизмы для установления долгосрочного режима по сбору средств; шире привлекать

Вестник БНЦ СО РАН

специалистов для буддийской филантропии; – разработать новую модель управления для более эффективного сотрудничества между благотворительными организациями. Сегодня китайское правительство разрабатывает закон о благотворительности с целью придать религиозным благотворительным организациям комплексный правовой статус, а также содействовать тому, чтобы они играли более активную роль в сфере китайской культуры благотворительной деятельности.

Статья написана при финансовой поддержке Российского научного фонда в рамках научно-исследовательского проекта № 14-18-00444 «Буддизм в социально-политических и культурных процессах России, Внутренней и Восточной Азии: трансформации и перспективы».

Литература 1. Ермаков М. Е. Мир китайского буддизма. – СПб., 1994. 2. Крюков М. В., Малявин В. В., Софронов М. В. Китайский этнос в средние века (VII– XIII вв.). – М., 1984. – 336 с. 3. Меньшиков Л. Н. Бяньвэнь о воздаянии за милости. – М., Наука, 1972. 4. Ринчинов О. С. Буддийская информатика на Тайване: как звучит «Барабан Дхармы»? // Библиосфера. Государственная публичная научно-техническая библиотека СО РАН. – 2011. – С. 61–67. 5. Цыренов Ч. Ц. Концепция воздаяния в сочинении Хуэйюаня «Саньбаолунь» // Вестник Бурятского государственного университета. Серия Философия. 2011/14а. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2011. – С. 17–20. 6. Цыренов Ч. Ц. Сино-буддийская концепция воздаяния в сочинении Хуйюаня «Мин баоин лунь» // Вестник Забайкальского государственного университета. – 2012. – № 8 (87). – С. 89–95. 7. Янгутов Л. Е. Традиции праджняпарамиты в Китае. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2007. – 272 с. 8. Янгутов Л. Е., Хабдаева А. К. Традиции абхидхармы в Китае. – Улан-Удэ: ИПК ФГОУ ВПО ВСГАКИ, 2010. – 276 с. 9. Чжэн Гунчэн (郑功成). Дандай чжунго цышань ши е (《当代中国慈善事业》). – Пекин, 2010. 10. Ван Цзя (王佳). Чжунго фоцзяо цышань цзучжидэ фачжань сяньчжуан (中国佛教慈善组织的发展现状) // Хэйлунцзян миньцзу цункань (黑龙江民族丛刊). – 2010. – № 5. – С. 173–179.

Буддология

156

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 24+28

Э. А. Николаев БУДДИЙСКО-ИСЛАМСКИЕ ДИАЛОГИ: КОНФЛИКТ ИЛИ МИРНОЕ СОСУЩЕСТВОВАНИЕ? Статья посвящена взаимоотношениям ислама и буддизма на примере Шри-Ланки и Бирмы, а также возможные сценарии диалога в российском исламско-буддийском пространстве. Ключевые слова: ислам, буддизм, конфессиональная конфликтогенность.

E. A. Nikolaev BUDDHIST-ISLAMIC DIALOGUE: CONFLICT OR COEXISTENCE? Article is devoted to relations between Islam and Buddhism in the example of Sri Lanka and Burma, as well as the possible scenarios of dialogue in the Russian Islamic-Buddhist space. Key words: Islam, Buddhism, confessional conflict potentials.

И

дейно-политические и религиозные трансформации, происходящие в исламском мире, с каждым годом оказывают все возрастающее влияние на мусульманское население Юго-Восточной и Центральной Азии, которое в большей или меньшей мере идентифицирует себя как часть исламского мира. Этот фактор имеет важное значение и для юга Сибири, где традиционно, наряду с православием и исламом сибирских татар, исповедуют буддизм. В связи с явлением трудовой миграции Бурятия, как и большинство рос сийских регионов, стала принимающей стороной для сотен выходцев стран ближнего зарубежья, в т. ч. и стран, где ислам считается господствующей религией (Азербайджан, Узбекистан, Киргизия, Таджикистан). Особенностью образа жизни этих мигрантов является закрытая общинность, слабая инкорпорированность в принимающее общество. Отсюда возможная почва для будущих конфликтов в силу разности культур и ценностных восприятий. Негативные со-

бытия в Западной Европе стимулируют к критическому пересмотру политики мультикультурализма или, по крайней мере, к анализу ситуации, где существенным является фактор миграции больших групп людей мусульманского вероисповедания. На сегодняшний день наиболее полное изучение вопроса о взаимодействии буддизма и ислама осуществлено американским исследователем, профессором Гарвардского университета Александром Берзиным, который является учеником Ценшаба Серконга Ринпоче, ныне покойного мастер-партнера Его Святейшества Далай-ламы. Сайт [9], организованный им, содержит достаточно полную историческую картину, начиная от первых контактов мусульман с буддистами в Тибете и до современности. Понятно, что в современной России основа для конфликтогенной ситуации на конфессиональном уровне существенно мала, нежели в других странах и регионах. В особенности это касается южносибирского региона, где сосредоточены главные центры буддизма (республики

НИКОЛАЕВ Эдуард Афанасьевич – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник отдела философии, культурологии и религиоведения Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: edsabr@yandex.ru.

Буддология

157

Бурятия, Тыва, Хакасия, Алтай). Традиционные религии – православие, сибирский ислам и буддизм движутся как бы «параллельными курсами», в основном совпадая в своих ценностных и нравственных оценках социально-политических и социокультурных явлений в стране и республике. Нередко они выступают единым фронтом в противодействии экстремизму, наркомании, алкоголизму и другим социальным болезням. Тем не менее процесс глобализации, а также увеличение миграционных процессов в целом в регионе вызывают озабоченность общественности и правоохранительных органов, которые допускают возможную эскалацию на конфессиональной почве в ближайшие годы, чему есть ряд причин [4]. Не составляет труда квалифицировать нашу эпоху как эпоху разрушения – все равно, рассматривать ли его как некий временный этап перехода к новому устойчивому порядку, или как перманентное состояние, вызванное доминированием в мире стратегии и процесса инновационного (новоевропейского) пути развития, основанного на сцепке модернизации и либерализации, когда все деконструируется, смещается и переворачивается, чтобы произвести нечто новое, и одновременно те же самые действия подаются в русле идеологии освобождения (либерализации). В результате мы имеем сегодня десубстанциализированный мир, в котором происходит растворение различений между реальным и нереальным, что приводит, с одной стороны, к концепциям «множества реальностей», с другой – к синдрому «нереальности окружающего мира» [2], утрате чувства жизни. Либерализм, который как по существу, так и по своему историческому пути есть в той или иной степени нигилизм, и постмодернизм со своим восстанием против структур универсального порядка ведут в конечном итоге к одному и тому же – к эрозии и упадку

Вестник БНЦ СО РАН

различий и различений, к безразличию (следовательно, к смешению того, что прежде было разделено и запрещено к смешению). Однако разрушение традиционных различений предполагает и постоянно воспроизводит в качестве своего условия контрразличения. К примеру, исчезновение реальной оппозиции социализма и капитализма актуализировало в качестве контрразличений [I] религиозно-этнические раздоры (даже те, о которых, казалось, давно все забыли). Так, исламизм отрицает не «секуляризацию» как таковую, т. е. «наступление» светского на религиозное, но саму систему, в которой разделение и взаимоограничение светского и религиозного имеет конститутивное значение и значимость. Именно поэтому исламизм противостоит не только политическим режимам в исламских странах, но и самому исламу, признающему подобное положение дел. Исламизм, т. е. идеология и практика тотальной исламизации всех сфер жизни общества и государства [3], отрицает оппозицию светское/религиозное, настаивая на том, что и частную жизнь правоверного, и государственную (включая межгосударственные отношения) следует устроить строго по шариату. Опять же, под лозунгом «сопротивления власти» – глобальной власти и влиянию Запада. Заметим, что это умение одновременно быть и не быть двумя сторонами оппозиции не есть характеристика середины и в этом смысле «умеренности», но именно что края и крайности (не случайно в русском языке два эти термина имеют один корень). Самоопределяющимся через контрразличения маргинальным группам всегда присуща некоторая экстремальность [II]. Экстремистский характер исламизма стал уже притчей во языцех; но то же самое, в том или ином роде и степени несложно обнаружить и в других случаях, в практике других конфессий.

Буддология

158

Причины религиозно оправданного массового насилия могут быть столь же разнообразны, как и любые другие источники конфликтов: экономическая неудовлетворенность, социальное неравенство, политическая дискриминация и т. д. Иными словами, при отсутствии вышеперечисленных универсальных при чин конфликтов религиозный дискурс вряд ли способен к разжиганию массового насилия. В то же время даже религии, исповедующие ненасилие, не застрахованы от сил, которые способны спровоцировать кровавые конфликты с религиозной окраской. Дефиниции многих явлений сами являются продуктами дискурса более широкого социального контекста. Определения некоторых религиозных сообществ как принимающих или отвергающих насилие не обязательно являются неотъемлемой характеристикой религиозной традиции или данного сообщества, но отражают специфические социальные и исторические пересечения на траектории развития. Хотя религиозные учения предлагают пастве универсализованный дискурс с непререкаемым значением, исследователям нельзя оставлять без внимания специфику социального, экономического и политического контекста развития вспышек религиозного насилия. Религия как феномен обладает способностью воспламенять потенциальные стороны конфликта или усиливать намечающиеся тенденции путем придания им особой значимости или трансцендентного звучания. Религиозный дискурс связывает провокативные составляющие с концепциями, символами или событиями, которые могут разжигать или оправдывать конфликт. Определенные положения, вырванные из контекста и приспособленные к сложившейся ситуации, приобретают ореол религиозной и культурной «правды». Религиозный дискурс способен на это, так как является для верующих мультиреальностью, объединяющей социальную, политическую, психологическую

Вестник БНЦ СО РАН

и сакральную составляющие. Деконтекстуализованный подход к конфликту утверждает авторитарное понимание «правды» и препятствует успешному переговорному процессу между конфликтующими сторонами, который возможен в случае рассмотрения конфликта в его контексте. Разногласия между сторонами превращаются в абсолютные, а достижение компромисса становится невозможным. В этом случае меняется и риторика конфликта, фокусируясь на таких абсолютных понятиях, как «правда», «справедливость», «победа». Подобные бескомпромиссные заявления создают образ врага и служат оправданием насилия в «священной борьбе». Религиозный дискурс ассоциируется с культурными символами и социальной памятью, обращающейся к прошлому. Религиозные лидеры могут идеализировать традиции прошлого или обещать их восстановить. В их риторике могут использоваться метафоры, вызывающие резонанс на мифическом, символическом и социальном уровнях. Такая эмоциональная агитация способна мотивировать на невозможные в обычное время поступки. Так, например, изучение отношений буддизма традиции Тхеравады и местной политики на Шри-Ланке позволяет говорить о трех ключевых периодах их развития: первый – период укрепления сторонников учения Гаутамы Будды на острове, второй – роста и развития буддийской идентичности на Шри-Ланке, и, наконец, период развития политического буддизма начиная с колониальной эры. Некоторые авторы проводят исторические параллели между буддизмом третьего периода и деятельностью протестантских миссио неров: Эрнст Гомбрих отмечает, что «колониальный буддизм» сильно отличался от буддизма двух предыдущих периодов, особенно ростом нетерпимости к «другим» и политизированностью [7, р. 8]. Обейсекара определяет «протестантский буддизм» как учение в видении Анагарика Дхармапалы и его после-

Буддология

159

дователей первой половины XX века [7, р. 8]. Конфессиональное и этническое разнообразие на Шри-Ланке сформировало мультинациональное и плюралистичное общество. Однако религиозный экстремизм последних десятилетий нарушил некогда существовавшую гармонию. Гражданская война между сингалами и тамилами продолжалась на острове с 1983 по 2009 г. и унесла около 80 тысяч жизней. Сингальское население, являющееся преимущественно буддийским, составляет основную этническую группу на Шри-Ланке (около 80 % населения). Тамилы, в основном исповедующие индуизм, – крупнейшее этническое меньшинство на острове (около 13 % населения). Мусульмане, большинство которых говорит на тамильском языке, представляют еще одну значительную миноритарную группу населения. Также в стране существует небольшое количество христиан – потомков смешанных браков с европейцами. Сингальская идентичность базируется на двух факторах: сингальском языке и буддийской религии. Существование двух официальных языков – сингальского и тамильского есть важный элемент в создании этнонациональной идентичности и, одновременно, яблоко раздора между представителями двух этнических групп. Статус мусульман и христиан в тамильской общине достаточно высок, поэтому тамильский национализм является скорее этническим, а не религиозным, как сингальский. Буддизм сыграл важную роль в становлении ланкийской государственности со времен утверждения на острове Тхеравады – самой ранней и ортодоксальной школы буддизма, основанной ближайшими учениками Будды вскоре после его смерти. Реформы конца XIX – начала XX вв. в монашеском буддизме традиции Тхеравады привели к усилению роли мирян в жизни общины. В результате реформ традиционный буддизм стал терять свой авторитет, что сопровождалось одновременным ростом

Вестник БНЦ СО РАН

влияния новой группы религиозных интеллектуалов, которые стремились распространить высшую буддийскую этику на всех, а не только на монахов. Эта влиятельная часть монашества считала, что без официальной поддержки буддизм находится в опасности, чего они не могли допустить. Этот аргумент вывел монахов (бхикшу) на политическую арену, размыв границы между религиозной ответственностью и политическим активизмом. В начале ХХ в. Всецейлонский буддийский конгресс и другие буддийские организации выступали за придание буддизму статуса государственной религии, однако религиозно-этническое разнообразие страны требовало, чтобы государство сохраняло нейтралитет в религиозных вопросах. Традиционно считалось, что Будда выбрал Шри-Ланку территорией для своих посланий, поэтому небуддисты могут жить на острове только при условии уважения буддийских законов и признания гегемонии сингальского буддизма. Хотя канонические тексты не содержат подтверждения этой позиции, ее популяризовал Анагарика Дхармапала (1864–1933), которого можно назвать основателем современного экстремистского сингальско-буддистского национализма. Он впервые сконструировал сингальскую идентичность на основе буддизма и сингальского языка. После получения независимости сингальский национализм, основанный на буддизме, продолжал влиять на политику Шри-Ланки. Многие возвращались к заветам Дхармапалы, например, монах Валпал Рахула (1907–1997), сформировавший фундамент для политического буддизма и мобилизовавший монашество на противодействие правителям, которые не усиливают позиций буддизма в обществе. В книге Рахулы «Наследие бхиккху: Короткая история бхиккху в образовательной, культурной, социальной и политической жизни», изданной на сингальском языке в 1946 г., прямо говорилось, что благополучие бхикшу

Буддология

160

(монаха) зависит от благополучия народа и благополучия религии. Монахам предписывалось ради общего благополучия занять более активную позицию, вплоть до прямого участия в политической деятельности. Рахула подчеркивал, что отделение религии от нации было навязано завоевателями с Запада, принадлежавшими к другой вере. Таким образом, сингальский национализм был отождествлен с буддизмом [6]. Позиция Дхармапалы и Рахулы достаточно прозрачна: Ланка – не мультинациональное и мультирелигиозное, а буддийско-сингальское государство. Это утверждение – ключевой источник политизации буддизма на Шри-Ланке, который стал агрессивно пропагандировать идею сингальско-буддийского теократического государства. Буддизм, провозглашающий толерантность и ненасилие, стал активно участвовать в социальнополитической жизни острова. Установление всеобщего избирательного права в 1931 г. положило начало демократической практике и развитию многопартийной системы на Шри-Ланке. Доминирующие партии политической системы острова занимали секулярные позиции, но в борьбе за голоса избирателей использовали наиболее понятную большинству населения буддийскую символику. Манипуляция символами – главный тренд электоральной политики Шри-Ланки со времени достижения независимости. Эмоциональный лингвистический национализм, экстремистская религиозная буддийская риторика, аппеляция к древним героям, нагнетание страха – ключевые выборные инструменты сингальских политических партий. Доминирующее сингальское большинство в правительстве Шри-Ланки стремилось поддержать и упрочить связь между религией и политикой, законодательно закрепить государственный патронаж над буддизмом. Однако только две политические партии были сформированы по религиозному принципу: Джаната Вимукти Перамуна,

Вестник БНЦ СО РАН

основанная в 1965 г., и Джатика Хела Урумайя, существующая с 2004 г. Они преследовали общие цели: поддержка буддизма, оправдание силового решения тамильского вопроса, оппозиция любым действиям меньшинств, в основном, тамилов. Отношение к меньшинствам породило вооруженное сопротивление со стороны тамилов и размыло имидж страны как тропического рая, превратив остров в одно из наиболее опасных мест на Земле. Будучи большинством, сингалы на государственном уровне (в Конституции 1972 г.) закрепили за буддизмом статус преимущественной религии по сравнению с остальными тремя. Символическое значение буддизма проявляется в целом ряде элементов «гражданской религии», например, в ритуальном обращении вновь избранных парламентариев к монахам за благословением. Естественно, что такой статус буддизма, который ассоциируется с сингалами, не удовлетворил тамильское меньшинство, которое с 70-х гг. ХХ в. ищет пути создания собственного государства. В свою очередь враждебность со стороны тамилов вызывает ответную реакцию в сингальском обществе и в монашеской среде. Консервативная линия среди буддийского духовенства была очень сильна и являлась одним из факторов разжигания сингальского национализма, а это, в свою очередь, вело к эскалации конфликта и радикализации настроений противоположной стороны. В Мьянме (Бирма) также распространен буддизм традиции Тхеравады. К буддистам относят себя 90 % населения страны – это бирманцы, моны, шаны, араканцы и китайцы. Среди этнических бирманцев буддизм сочетается с культом духов (натов). В правление династии Конбаунов (1752–1885) буддизм Тхеравады становится неотъемлемым элементом политической системы страны, а сангха (буддийская община) активно влияет на общественно-политический климат Бирманского королевства. Тра-

Буддология

161

диция легитимации политической власти через буддийские институты пошатнулась в эпоху британской колонизации, продолжавшейся более шестидесяти лет. В этот период в местную политическую культуру проникают современные концепции секулярной власти. Но вопреки развитию секулярных тенденций в ХХ в., буддизм остается основной составля ющей бирманской национальной идентичности. Слоган «Быть бирманцем – значит быть буддистом» был впервые сформулирован Ассоциацией молодых буддистов в 1906 г., когда Бирма еще являлась британской колонией. Для бирманского буддизма характерны глубокая эмоциональность и экстенсивная социальная память, которая позволяет бирманцу интерпретировать современные события через опыт прошлого, включая восстания и массовое применение насилия против государственной власти. Британское владычество лишило буддизм главной политической опоры – монархии. Буддийская сангха – единственный культурный институт, переживший коллапс традиционного королевства после третьей и последней англо-бирманской войны в 1885 г. В начале ХХ в. борьба за освобождение стала ассоциироваться с возрождением и защитой буддизма, что вызвало необходимость публичного признания принципов буддизма теми, кто стремился к власти. Именно буддизм стал объединяющей силой для сопротивления колониальным властям и их преемникам после достижения независимости в 1948 г. Буддийская сангха играла решающую роль в распространении движения сопротивления представителям власти. Традиционно монахи-аскеты, во время медитации получавшие информацию от потусторонних источников, имели право говорить «правду» тем, кто находился у власти. В отличие от британской колониальной администрации каждое бирманское правительство обращалось к сангхе за поддержкой, религиозным благословением и политической ле-

Вестник БНЦ СО РАН

гитимацией. Так, сразу после обретения независимости в 1948 г. премьер-министр У Ну восстановил буддийскую иерархию, установил в сангхе жесткую дисциплину и начал активно использовать буддийскую риторику для реорганизации общественной жизни в стране. В конце 50-х гг. ХХ в. бирманское пра вительство интенсивно обсуждает вопрос создания буддийского государства. Военный переворот 1962 г. привел к власти Революционный совет во главе с генералом Не Вином, провозгласившим отделение религии от государства. Однако уже с конца 1970-х гг. наметилась обратная тенденция к сближению правительства с руководством сангхи. Первый Всебирманский конгресс буддийских монахов в 1980 г. официально признал и освятил режим Не Вина. Правительство, со своей стороны, подтвердило свою готовность выступать покровителем сангхи и пропагандировать буддизм в стране [10, р. 62]. Бирманские правительства активно использовали буддийские ритуалы для легитимации своей политической власти в периоды конституционных кризисов и внутренних национальных конфликтов. После 1988 г. бирманская политика определялась такими параметрами, как отсутствие национальной конституции, неспособность проведения эффективных политических реформ, сопротивление населения военному режиму. В этот период буддийские монахи снова превратились в мощную политическую силу, мобилизуя население на широкие антиправительственные выступления. В ответ правительство в ходе ряда религиозных реформ пыталось поставить деятельность сангхи под полный контроль со стороны государства. «Буддификация» применялась для усиления националистических настроений среди основного населения, взращивания идеологии буддийского национализма, интеграции христиан, представителей горных племен и других миноритарных групп в администрацию национального государ-

Буддология

162

ства. Также оказывалось давление на небуддийское население с целью обращения в буддийскую веру. Буддийские националистические лозунги часто использовались для отвлечения внимания населения от других проблем, например, неурожаев, банкротств банков или намечающихся антиправительственных выступлений. Наконец, санкцией буддизма прикрывалось массовое насилие против «врагов бирманского народа», религиозных или этнических «других». Сложное переплетение негативных социальноэкономических и религиозно-этнических факторов приводило к вспышкам массового насилия, например, как в случае антимусульманских выступлений буддийских монахов в 1997 г. Хотя бирманские монахи и используют подстрекательскую терминологию, они не склонны злоупотреблять ею в общественной сфере, лежащей вне чисто религиозной сферы. В отличие от них сингальские монахи определяют для себя современную идентичность, открыто провозглаша ющую связь монашества с миром политики. На Шри-Ланке монашество является политическим актором в общественной сфере и рассматривает свои общественные функции в качестве прямой религиозной обязанности. Выдающийся антрополог и исследователь буддизма Тхеравады Стэнли Тамбьях, принадлежащий к шри-ланкским тамилам, в своей книге «Преданный буддизм» критикует политическое поведение сингальских монахов и на базе буддийской доктрины подвергает сомнению правомерность их политического активизма. Эта работа привлекла внимание многих исследователей и буддийских организаций, а в настоящее время числится в «черных списках» на Шри-Ланке. Тамбьях призывает более внимательно изучить явные и скрытые определения аутентичного буддизма [6]. Чей буддизм может быть признан аутентичным и какие контекстуальные факторы могут помочь в определении общественного дискурса вокруг буд-

Вестник БНЦ СО РАН

дийской легитимности и этики в настоящий момент истории Шри-Ланки? А. Обейескара [Там же] совершенно справедливо предостерегает от упрощенного понимания того, что «насилие является антитезой предположительно аутентичному буддизму, который проповедует ненасилие». Аутентичность определяется не религиозными текстами и академической интерпретацией, а верованиями религиозных сообществ, придержи вающихся определенных религиозных практик. В последнее время среди исследователей появилась тенденция рассматривать длительное противостояние между мусульманскими сообществами и секулярными государствами как часть международного террористического дви жения. Она проявляется, например, в том, как некоторые эксперты стремятся связать мусульманские выступления с негативным влиянием фундаментализма ваххабитов и теологии салафитов, даже не пытаясь объяснить, как стыкуются эти абстрактные философско-идеологические течения с социологическим, историческим и политическим опытом ЮгоВосточной Азии. Это справедливо и в отношении малайско-мусульманского сообщества в Таиланде, длительное противостояние которого Бангкоку никогда не было абстрактным или теоретическим сопротивлением модернизации или вестернизации, а являлось ответной реакцией на попытки ассимиляции [5, р. 154– 169]. Их связи с международными террористами не были доказаны ни экспертами по безопасности, ни тайской разведкой. Напротив, формы ведения борьбы (отсутствие, в отличие от аль-Каиды, использования террористов-смертников как ключевой тактики; нацеленность на символы тайской государственности, а не западной культуры и т. д.) свидетельствуют о том, что эта борьба остается преимущественно внутренним феноменом. Обсуждая «исламский» характер насилия в южных провинциях Таиланда, нельзя упускать из внимания тот факт,

Буддология

163

что там проживает лишь 80 % четырехмиллионного мусульманского населения страны; остальные 20 %, разбросанные по всей стране, никакого участия в этой борьбе не принимают. Южный Таиланд является частью малайского мира, где ислам традиционно находил большой резонанс как часть малайской этничности. Традиционно сиамские правители создавали тайскую идентичность, взращивая чувство национализма. Посредством политики ассимиляции они стремились размыть культурную идентичность миноритарных групп, которая рассматривалась как потенциальная угроза суверенитету Сиама. Некоторые исследователи считают, что корни этнорелигиозных конфликтов в Южной Азии лежат в колониальной политике и практике периода британского владычества. Однако если бы историческое наследие само по себе могло инициировать конфликты, этот регион погряз бы в вечном круговороте насилия. Конечно, оно сыграло свою роль, создав почву для конфликтов и применения насилия. Развитие мирового исламского политического процесса, который все больше приобретает протестную окраску, в настоящее время вызвано социальным, экономическим, идейно-политическим факторами, изменениями мирового порядка, системы международных отношений. Можно говорить о том, что глобальный призыв политического ислама XXI в. не оперирует каким-либо национальным государством или нацией. По этой причине современный политический ислам находит идейную поддержку среди мусульманских общин в самих мусульманских странах со светской системой власти, в которых сохраняется высокий уровень отчуждения властей от населения и существует постоянная социальная, экономическая и политическая нестабильность. Также политический ислам постепенно находит идейную поддержку и в тех немусульманских странах, где исторически присутствуют мусуль-

Вестник БНЦ СО РАН

манские общины. Поэтому данный процесс с учетом глобализации выходит за географические границы национальных государств, охватывая и мусульманские общины Юго-Восточной и Центральной Азии, куда входят Китай, Россия, Казахстан, Кыргызстан, Узбекистан и Таджикистан. В этом контексте Проект «Большая Центральная Азия» (БЦА), появившийся в экспертных кругах США, направлен на военно-стратегическое и геополитическое объединение Центральной Азии и Афганистана. Не исключено, что со временем в него будут вовлечены и другие соседние государства. С точки зрения главного идеолога этого проекта, директора Института Центральной Азии и Кавказа Фредерика Стара, к Центральной Азии относятся территории северозапада Индии, Пакистан, Афганистан, Иран, а также лежащий к северо-востоку Синьцян [1, с. 8, 9]. Суть этой инициативы сводится к созданию регионального форума «Парт нерство по сотрудничеству и развитию Большой Центральной Азии (ПБЦА)», объединяющего под управлением США центральноазиатские государства и Афганистан. Одной из основных его задач видится противодействие угрозам терроризма и наркотрафика, но без участия России, Китая, Ирана и Пакистана. В целом Большая Центральная Азия является важной частью другого, еще более крупного геополитического проекта – «Большого Ближнего Востока», который должен стать западной альтернативой глобальному исламскому политическому процессу, который постепенно начинает приобретать необратимый характер. При этом основная цель американского проекта «Новый Ближний Восток» – локализация исламского мирового процесса путем его дробления по региональному, этническому, этноконфессиональному и внутриконфессиональному признакам. Первый уровень – арабский мир и тюркский, второй – внутриарабский и

Буддология

164

иранский (а именно шииты и сунниты). И третий – буддийско-конфуцианский и мусульманский факторы (Китай, Индия, Таиланд, Индонезия). Именно этноконфессиональные противоречия вместе с реанимацией исторических противоречий должны послужить основным инструментом для реализации данного плана. Само возникновение этих идей, карт и проектов иных политиков являются очередным подтверждением стремления США к мировому господству и однополярному миру во всех отношениях, в т. ч. и идейно-религиозном с использованием идеологии сепаратизма, этнорелигиозного радикализма, национализма и т. д. Также необходимо отметить, что информационно-идеологическое противостояние является сегодня неотъемлемой частью любого конфликта – военного, политического, экономического, религиозного, этнического. В настоящий момент идет целенаправленное навязывание цивилизационного конфликта. Антитеррористическая кампания начинает приобретать все более идеологический характер, направленный на цивилизационный раскол между тремя мирами, проходящий по культурно-религиозному признаку – западно-христианским, буддийско-конфуцианским и исламским. Исходя из определения мусульманского мира по критерию большинства населения, Россия как сопредельная территория Центральной Азии (с некоторыми оговорками о действительной религиозности) является страной, где часть населения, по крайней мере в традиционном и обрядовом смысле, причисляет себя к мусульманам. В противоположность этому КНР цивилизационно считается конфуцианским и не входит в исламский мир, но, с другой стороны, более тысячи лет во внутреннем Китае существует мусульманская община, представленная народом хуей, которая наравне с ханьцами является коренной, имеет общность языка и культуры, истории.

Вестник БНЦ СО РАН

Сегодня на повестке дня для КНР стоит проблема гармонизации отношений внутри страны между различными этносами, отличительными от ханьцев (в основном тюркскими народами), исповедующих другую религию и имеющих отличительную культуру, а также относительно недавно вошедших в состав Китая и образующих автономные области КНР (Синьцзян, Внутренняя Монголия, Тибет). При этом необходимо учитывать глобализационные процессы и распространение новых угроз, вести борьбу с транснациональной преступностью, транснациональным терроризмом, наркотрафиком, работорговлей и т. п. Для того чтобы эффективно противостоять угрозам транснационального характера, КНР заинтересована в широком сотрудничестве с Россией, в особенности в такой сфере, как исламское направление. Это необходимо для изучения различных факторов развития ислама и противодействия государственной власти с общинами для профилактики и нейтрализации угроз религиозного радикализма. По сообщению правительственных источников, с начала этого года в Кашгаре были разоблачены как минимум 12 террористических ячеек, спонсируемых из-за рубежа. По официальным данным, деятельность террористов направлялась исламскими группировками «Восточный Туркестан» и «Хизб ут-Тахрир». Глава управления общественной безопасности Урумчи Чэнь Чжуанвэй заявлял в СМИ, что за первую половину 2008 г. китайские правоохранительные органы обезвредили в Синьцзяне пять террористических групп, «планировавших вылазки во время Олимпийских игр в Пекине». Не секрет, что Центральная Азия сегодня является важной стратегической точкой и одновременно испытательной площадкой, на ее территории разворачивается большая игра между основными игроками, США и Россией, где объектом внешней политики этих стран ста-

Буддология

165

новится не только политический аспект (внутренняя оппозиция), но и исламский фактор. И от того, какую позицию зай мут страны Центральной Азии в новой конфронтации, будет зависеть не только развитие политических событий в республике, но и стабильность в регионе и в целом в мире. Необходимо интенсивно разрабатывать новые идейные и политико-организационные направления в противодействии идеологии религиозного экстре мизма, учитывая и информационноидеологический фактор. В данном случае нужно больше обращать внимание на базовые процессы, происходящие в социуме и в сознании общества, которое является объектом процесса глобализации. Большинство политологов и экспертов анализируют проблему религии, что называется, «сверху», по политическим или социальным аспектам. В то же время важно не забывать и о тех аспектах, которые связаны с направлением развития общественного сознания – то есть «снизу вверх», для определения оценки влияния религии на политику. Наблюдаемые мировые тенденции исламского политического процесса сегодня могут послужить для КНР основой для выработки совместных с Россией подходов и позиций сотрудничества по исламу. Рассматривая основные аспекты такого сотрудничества, на наш взгляд, необходимо отметить, что базисным элементом в выстраивании эффективных политико-организационных направлений является вопрос об идейном урегули-

Вестник БНЦ СО РАН

ровании в каждой из стран взаимоотношений между государственной властью и традиционными для Китая и России религиозными конфессиями. В отличие от КНР, где государственная власть хоть как-то поддерживает традиционные формы ислама (имамам мечетей государство платит зарплаты), в России такое взаимодействие является на сегодняшний день весьма острой «идейной» проблемой. Новый этап развития двусторонних отношений, в который вступили КНР и Российская Федерация, настоятельно требует разработки взвешенной и долгосрочной государственной политики в этих странах по максимальному вовлечению «умеренного» традиционного ислама в социальные проекты этих стран. Такой формат отношений государства и религии должен предполагать направление исламской активности в сфере, отвечающей интересам государства, а именно, в противодействии идеологии религиозного экстремизма и радикализма. Для этого должны быть созданы политико-юридические условия, чтобы исламская община чувствовала себя частью социума и была равноправным участником государственного и национального строительства. На наш взгляд, и КНР и Российская Федерация, а также другие исламские страны могут сотрудничать в идейном противостоянии по отношению к нетрадиционным формам ислама, «экспортированным» извне и представля ющим угрозу стабильности национальных государств.

Работа выполнена при финансовой поддержке Российского научного фонда в рамках научно-исследовательского проекта № 14-18-00444 «Буддизм в социально-политических, культурных процессах России, Внутренней и Восточной Азии: трансформации и перспективы». Примечания I. Следует заметить, что понятие контрразличение носит функциональный характер, так же, например, как понятие средство.

Буддология

166

Вестник БНЦ СО РАН

II. Обратное также верно. К примеру, все виды так называемого «экстрима» (extreme) содержат в себе контрразличение к оппозиции жизнь/смерть, контрразличение, которое обычно называют «риском» (хотя это и не вполне верно). Экстремальность экстрима – в вызываемых им экстремальных переживаниях, причем парадоксальным образом неважно чего (какой эмоции конкретно), – главное, чтобы чувственное опознавалось если не как единственная, то как безусловно привилегированная инстанция жизни (ср.: бесчувственный = мертвый). Экстремальное действо – это способ сконцентрировать чувство жизни, поставив саму жизнь per se на грань смерти; способ достичь экстремума чувства жизни. Литература 1. Зотов О. В. Смысл войны в истории человечества // Снесарев А.Е. Философия войны. – М., 2003. 2. Жижек С. Добро пожаловать в пустыню Реального! – М., 2002. 3. Игнатенко А. От Филиппин до Косово: исламизм как глобальный дестабилизиру ющий фактор // Независимая газета. – 2000. – 12 октября. Режим доступа: http://www.ng.ru/ ideas/2000-10-12/8_islam.html. 4. Николаев Э. А. Исламизм в буддийском пространстве России // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. – 2014. – № 4 (16). 5. Liow J. C. Violence and the Long Road to Reconciliation in Southern Thailand // Religion and Conflict in South and Southeast Asia: Disrupting Violence. – N. Y.: Routledge, 2007. – P. 154–169. 6. Imtiyaz A. R. M. Politization of Buddhism and Electoral Politics in Sri Lanka // Riaz A. Religion and Politics in South Asia. – London: Routlege, 2010. 7. Raghavan S. Faith based Federalism: A Fragile path Untraveld. The Case of Sri Lanca. – Canterbury: University of Kent, 2010. 8. Schober J. Buddhism, Violence and the State in Burma (Myanmar) and Sri Lanka // Religion and Conflict in South and Southeast Asia: Disrupting Violence. – N. Y.: Routledge, 2007. 9. http://www.berzinarchives.com/web/ru.

Филология

167

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 811.512.3

Ж. Ганбаатар ИМЕННОЕ СЛОВООБРАЗОВАНИЕ ОТ ГЛАГОЛОВ С ЗАЛОГОВЫМИ АФФИКСАМИ Рассматривается продуктивность глаголов с залоговыми аффиксами -уул2 , -лга4 , -аа4 , -га4 , -гд, -д /-т, -лд, -лц в сфере образования имен существительных и прилагательных в современном монгольском языке. Данный способ активно действует в сфере образования неологизмов и терминов. Ключевые слова: монгольские языки, словообразование, словообразовательный суффикс, позиция, залог.

Zh. Ganbaatar NOMINAL WORD-FORMATION FROM VERBS WITH VOICE AFFIXES In the article, the author considers the distribution of suffixes called “voice morpheme + noun forming suffix” that is actively used for new word and term formation in Mongolian. The author studies the status of morphemes -ūl2 , -lga4 , -ā4 , -gа4 , -gd, -d /-t, -ld, -lc in Mongolian word structure and elucidates what suffixes they connect to backwards in the word structure. Key words: the Mongolic languages, word-formation, word-formative suffix, position, voice.

И

сследователи до сих пор не пришли к единому мнению относительно категории залога в монгольских языках: является ли она формо образующей или словообразовательной. В данной статье основное внимание уделяется отношениям залоговых аффиксов со словообразовательными аффиксами, образующими существительные и прилагательные. Определение значения и функций залоговых аффиксов не входит в задачи данного исследования, в связи с чем нами используется термин «залоговый аффикс». Относительно позиции залоговых аффиксов в структуре слова следует отметить, что они следуют после основы глагола и словообразовательных суффиксов, но перед формообразующими аффиксами. Например, тод-р-уул-лаа ‘выявил’, байгуулав ‘основал’. В современном монгольском языке наблюда-

ются слова, образованные по модели: «основа глагола + залоговый аффикс + словообразовательный аффикс»: ангижруулагч, тодруулга, олдворлолт, тулалдаан, бүрэлдэхүүн, ярилцлага, хэлэлцээр и др., которые ранее не существовали в монгольском языке. В связи с этим предлагаем именовать данное грамматическое явление дополнительной позицией словообразовательных суффиксов (үгбүтээхдагаврыннэмэлтбайр) [2, с. 100]. Д. Заяабаатар, рассмотрев модели образования именных частей речи от глаголов с залоговыми аффиксами, отметил, что они появились лишь на стадии современного монгольского языка [3, с. 119]. Это подтверждает анализ морфемного состава лексики средневековых письменных памятников, в которых встречаются лишь случаи присоединения к залоговым аффиксам детерминирующего аффикса -гч. Например: ...ухаантан араныг

ГАНБААТАР Жавзандуламмын – научный сотрудник сектора общей лингвистики Института языка и литературы Академии наук Монголии. Е-mail: ganaa_8800@yahoo.com.

Филология

168

доройтуулбаас доройтуулагчдад гэм...; ...зулыг уруу хандуулж барибаас хандуулагч хүмүүний...; ...хүрдэн орчуулагчийн жаргалыг тэвчих хүмүүн үгүй...; [5, p. 369, 498, 521]. Однако это связано с тем, что в древности и средневековье в монгольском языке аффикс -гч находился на стадии перехода из статуса показателя однократного причастия в категорию отглагольных словообразовательных аффиксов, иными словами, в процессе субстантивации причастия. В процессе языкового развития некоторые лексемы утратили свою связь с причастиями и функционируют в качестве полноправных субстантивов: сурагч ‘ученик’ (< ‘учащийся’), худалдагч ‘продавец’ (< ‘продающий’), саадаг ‘колчан’, шуудаг ‘специальный бандаж борцов’, боодог ‘мясное блюдо, которое готовят на костре, набив полость туши раскаленными камнями’ и др. Таким образом, первой ступенью именного словообразования от глаголов залоговых аффиксов является субстантивация форм однократного причастия (-γči/-gči). С течением времени вместо аффикса -γči/-gči стали использоваться другие словообразовательные форманты (табл. 1).

Вестник БНЦ СО РАН

Как видно из таблицы, наряду с аффиксом -гч глагольные основы стали принимать широкий спектр формантов: -вар4 , -га4 , -л, -га4 , -лт, -мж, -хуй2 , -ц. С целью выявления активности словообразовательных аффиксов в деривации от глаголов с залоговыми аффиксами нами было обработан электронный корпус монгольского языка, содержащий около 50 тысяч слов из различных словарей и прозаических произведений. Рассмотрим подробнее результаты проведенного анализа. От глаголов с формантом побудительного залога -уул/-үүл обнаружено 338 именных форм (см. табл. 2). Как показывает материал, в данной сфере продуктивны 9 суффиксов. Возможно, есть и другие форманты, присоединяющиеся к глаголам на -уул, однако в нашем корпусе они не зафиксированы. Примечательно, что небольшое количество слов с аффиксами -бар4 (үзүүлбэр ‘представление, номер’, өгүүлбэр ‘предложение’), -мж (байгууламж ‘организация’, эргэцүүлэмж ‘рассуждение, размышление’) очень активно используются в речи, в то время как большое количество слов, образованных при помощи аффиксов -л, -лт, находятся в пассивном

Словообразовательное гнездо глаголов байгуул ‘организовывать’ и хүрт ‘доставать, получать’ Основа

Аффикс залога

бай-

-уул-

хүр-

-т-

Словообразовательный аффикс -гч -л -га -лт -мж -гч -вэр -мж -хүй -ц

Таблица 1

Значение организатор, основоположник орган; строй; структура организация, учреждение организация; строй устройство, механизм получатель числитель достаточность осязание достаточность

Филология

169

Вестник БНЦ СО РАН

Таблица 2

Именные формы от глаголов с аффиксом -уул2 Суффикс -вар4 -га4 -гч

-л

Примеры агуулбар, дагуулбар, оруулбар, өдүүлбэр, үзүүлбэр, хавчуулбар, цуглуулбар агуулга, гуйвуулга,гэрэлтүүлэг, даруулга, зөрүүлэг, мэдүүлэг, орчуулга, сануулга, хэлэлцүүлэг, эргүүлэг агааржуулагч, боловсруулагч, гийгүүлэгч, даатгуулагч, дасгалжуулагч, зохицуулагч, мунхруулагч, найруулагч, орчуулагч, цуглуулагч амилуулал, байгуулал, мунхруулал, найруулал, тойруулал, тохируулал, төлөөлүүлэл, урамшуулал, үйлдвэржүүлэл, хөрвүүлэл

Число

Процент

7

2,07

72

21,3

105

31,06

65

19,23

78

20,07

4 2

1,18 0,59

-мж -мтгай

баяжуулалт, дамжуулалт, зарцуулалт, зориулалт, нийлүүлэлт, оруулалт, үзүүлэлт, хэлмэгдүүлэлт, цацруулалт, шалгаруулалт агууламж, байгууламж,найрууламж, эргэцүүлэмж дамжууламтгай, хэтрүүлэмтгий

-уур2

дамжуулуур, сийрүүлүүр

2

0,59

-шгуй2

зэрэгцүүлшгүй, харьцуулшгүй, хойшлуулшгүй

3

0,88

-лт

языковом запасе. Также мало слов образовано посредством формантов -мтгай4 , -уур2 . Лексика с аффиксами -га4 , -гч часто употребляется в повседневной жизни. Хотелось бы остановиться на морфемном составе лексем с суффиксом -га. В связи с тем, что формант -лга/ -лаг / -лага весьма активен в данной сфере, мы предполагаем, что здесь имеет место такой морфонологический процесс, как наложение морфов. Объединение конца одного морфа с началом другого, как правило, происходит в тех случаях, когда на морфемном шве происходит столкновение двух тождественных фонем, в данном случае двух л: -уул + -(ла)га. Хотя, по мнению Е. В. Сундуевой, напротив, суффикс «поглощает» конечную фонему основы: алаг ‘пегий, пестрый’ + -гч = алагч ‘пегая, пестрая’; бялдар ‘физическое развитие, рост’ + -рхаг = бялдархаг ‘рослый, развитый’; идэр ‘молодой, энергичный’ + -рхэ = идэрхэ ‘проявлять лихачество, храбриться’ [1, с. 106]. Лишь в слове байгууллага ‘организация’ не произошло

слияния двух одинаковых согласных на границе основы и аффикса. Формант побудительного залога -лга4 также сочетается с девятью суффиксами в постпозиции, которые образуют всего 20 существительных и прилагательных (табл. 3). Из приведенных примеров лишь лексемы гүйлгээ ‘обращение, оборот’, даалгавар ‘задание’, ойлголт ‘понятие’, суулгалт ‘посадка’ активно используются в речи. Низкая словообразовательная активность глаголов с залоговым формантом -лга, безусловно, связана с тем, что в целом их количество значительно меньше по сравнению с производными с предыдущим аффиксом -уул2. Глаголы со следующим формантом побудительного залога -аа4 стали производящей основой для 146 слов (табл. 4). Как видно, наиболее продуктивными являются словообразовательные форманты -лт, -гч, -лга, -уур. Морфема -га4: обнаружено 157 слов, образованных при помощи словообразо-

Филология

170

Вестник БНЦ СО РАН

Таблица 3

Именные формы от глаголов с аффиксом -лга4 Суффикс

Примеры

Число

Процент

-аа4

гүйлгээ

1

5

-вар4

буулгавар, даалгавар

2

10

-гч -л

буулгагч, гүйлгэгч, тэнийлгэгч айлгал буулгалт, далайлгалт, суулгалт (үр суулгалт), хазайлгалт, цайлгалт

3 1

15 5

5

25

-мал4

буулгамал, товойлгомол

2

10

-уур2

айлгуур, гүйлгүүр, зөөлгүүр, нийлгүүр

4

20

-мтгай -ц

айлгамтгай суулгац

1 1

5 5

-лт

Таблица 4

Именные формы от глаголов с аффиксом -аа4 Суффикс

Примеры

-вар4 -гч -дас4 -л -лга4 -лт

Число

Процент

бүтээвэр, ноцоовор, хураавар

3

2,05

өдөөгч, сэргээгч, тараагч, түгээгч, үргээгч, халаагч, хатаагч, хөлдөөгч, хураагч, шингээгч

24

16,43

2

1,36

18

12,32

24

16,43

27

18,49

дусаадас, тунгаадас бүтээл, дусаал, жагсаал, зогсоол, тогтоол, тураал, тушаал, түгээл, хөнөөл, хүртээл асаалга, бүтээлэг, дусаалга, дүрвээлэг, дэвтээлэг, мялаалга, ноцоолго, няцаалга, унтраалга, үргээлэг байцаалт, жагсаалт, няцаалт, оноолт, тараалт, түгээлт, халаалт, хөнөөлт, хураалт, шингээлт

-маг4

хатаамаг, царцаамаг

2

1,36

-мал4

агшаамал, гүйцээмэл, дэвтээмэл, тунгаамал, түгээмэл, хагсаамал, хатаамал, хураамал, хуршаамал, царцаамал

14

9,58

-мж

багтаамж, бүтээмж, дусаамж, жагсаамж, залхаамж, тогтоомж, үлдээмж, хураамж, хүртээмж, шингээмж

10

6,84

-нгуй2

Хураангуй

1

0,68

16

10,95

5

3,42

-уур2 -ц

асаагуур, дусаагуур, ноцоогуур, түгээгүүр, угаагуур, унтраагуур, халаагуур, хураагуур, шингээгүүр, ширгээгүүр багтаац, бүтээц, дусаац, тогтооц, хүлээц

Филология

171

вательных суффиксов существительных от глагола после морфемы -га4 (табл. 5). Большинство слов, образованных таким путем, активно употребляются и можно выбрать данный способ при терминообразовании. Суффикс страдательного залога -гд выступает в трех вариантах: -гд, -д, -т. Алломорф -д присоединяется к основе глагола, оканчивающейся на согласный -л, алломорф -т – на согласные -в, -р, в остальных случаях присоединяется формант -гд. В электронном корпусе выявлено 123 лексемы, образованные от глаголов с аффиксом -гд (табл. 6). 10 производных от глаголов с формантом страдательного залога -д/-т приводятся в таблице 7.

Вестник БНЦ СО РАН

Следует отметить, позиция данной морфемы в современном монгольском языке стала слабой, о чем свидетельствует тот факт, что к глагольным основам авт-, хүрт-, уже оформленным аффиксом страдательного залога -т, дополнительно присоединяется формант -гд: автагд ‘быть охваченным; подвергаться’, хүртэгд ‘доставаться, хватать’. В ряде случае аффикс -гд заменяет -д / -т, например, сонст → сонсогд ‘слышаться’, дийлд → дийлэгд ‘быть побежденным’. Все это свидетельствует о том, что формант -д / -т постепенно может выйти из употребления. Глаголы с аффиксом взаимного залога -лд образуют 113 слов с помощью

Таблица 5

Именные формы от глаголов с аффиксом -га4 Суффикс

Число

Процент

-аа4

Примеры донсолгоо, дэвэргээн, дэвэргээн, дэлгээ, зүдэргээ, өсгөөн, хөдөлгөөн, хувилгаан, ядаргаа

9

5,73

-вар4

дуусгавар, дэлгэвэр, өсгөвөр, тулгавар, үүсгэвэр

5

3,18

-гч

ариутгагч, бүртгэгч, нисгэгч, өсгөгч, сургагч, сүйтгэгч, сэтгэгч, тодотгогч, хөргөгч, хүргэгч

42

26,75

-дас4

норгодос, зоргодос

2

1,27

41

26,11

8

5,09

-лан4

бэлтгэл, дасгал, дурсгал, ихэсгэл, өмсгөл, сонсгол, тэгшитгэл, урсгал, үүсгэл, хүндэтгэл баясгалан, гэсгэлэн, исгэлэн, өлсгөлөн, сонсголон, сэргэлэн, цатгалан

-лга4

гаргалга, сэлгэлэг

2

1,27

-лт

босголт, дурсгалт, өсгөлт, сунгалт, сэргэлт, тулгалт, хөргөлт, хувиргалт, хувьсгалт, хүргэлт

17

10,82

-мал4

багасгамал, исгэмэл, сунгамал, уусгамал

4

2,54

-мж

сургамж, сэргэмж, хангамж, салгамж, хангамж, сэтгэмж, хөргөмж

7

4,45

-нгуй2

тулгангуй

1

0,63

-ууль2

2

1,27

10

7,14

-ц

сургууль, торгууль ариутгуур, гаргуур, сэлгүүр, тулгуур, үүсгүүр, хөдөлгүүр, хөргүүр, хурдасгуур, шигтгүүр, шулуутгуур гаргац, дэлгэц, сэлгэц, сэтгэц, хөргөц

5

3,18

-шгүй2

адилтгашгүй, сэтгэшгүй

2

1,27

-л

-уур2

Филология

172

Вестник БНЦ СО РАН

Таблица 6

Именные формы от глаголов с аффиксом -гд Суффикс -вар -гч -л -мал

Примеры оногдвор дарлагдагч, захирагдагч, үзэгдэгч, хасагдагч, хуваагдагч, хэлмэгдэгч, цөлөгдөгч, шийтгэгдэгч, шүүгдэгч, ялагдагч алдагдал, гачигдал, мэдэгдэл, өгөгдөл, солигдол, сэтгэгдэл, төөрөгдөл, үзэгдэл, үлдэгдэл, хаягдал алслагдмал, гологдмол, гээгдмэл, дарагдмал, нуугдмал, нууцлагдмал, солигдмол, хавчигдмал, хоцрогдмол, хязгаарлагдмал

Число

Процент

1

0,81

14

11,38

55

44,71

28

22,76

-мхай

давтагдамхай

1

0,81

-хуун

бүтээгдэхүүн, дүрслэгдэхүүн, мэдэгдэхүүн, өгөгдөхүүн, өгүүлэгдэхүүн, судлагдахуун, тусагдахуун, ухагдахуун, үржигдэхүүн, хэрэглэгдэхүүн

22

17,88

-ц

булагдац, нэмэгдэц

2

1,62

Таблица 7

Именные формы от глаголов с аффиксом -д / -т Суффикс

Примеры

Число

Процент

-вар4

олдвор, хүртвэр

2

22,22

-гч

автагч, хүртэгч

2

11,11

-мал4

олдмол

1

11,11

-мж

хүртэмж

1

11,11

-мхай

автамхай

1

11,11

-хуй2

хүртэхүй

1

11,11

-ц

олдоц, хүртэц

2

22,22

14 словообразовательных формантов (табл. 8). Как видно, наиболее продуктивными моделями являются -лд + -аа4/-аан4 (61,06 %) и -лд + -гч (7,96 %). В данном случае это связано с тем, что формант -аа4/-аан4 придает производному общее значение процесса совершения действия, выраженного глагольной основой: маргалд ‘спорить’ → маргалдаан ‘спор’. Из четырех слов тохиолдол, харшилдал, өрсөлдөл, исэлдэл, образованных по мо-

дели -лд + л, лишь одно слово тохиолдол является общеупотребительным. Наконец, в электронном корпусе монгольского языка зафиксировано обнаружено 39 именных частей речи от глагольных основ, оформленных аффиксом взаимного залога -лц (табл. 9). Так же, как и к глаголам с аффиксом взаимного залога, активно присоединяется словообразовательный формант -аа (48,71 %), более продуктивны суффиксы -л (25,64 %) и -гч (12,82 %).

Филология

173

Вестник БНЦ СО РАН

Таблица 8

Именные формы от глаголов с аффиксом -лд Суффикс -аа4/-аан4 -вар

Примеры авцалдаа, байлдаан, барилдаан, зохилдоо, зөвлөлдөөн, зөрчилдөөн, зууралдаан, майлалдаан, маргалдаан, мөргөлдөөн, өрсөлдөөн, уялдаа дагалдвар, наалдвар

Число

Процент

69

61,06

2

1,76

-лага4

байлдагч, барилдагч, дагалдагч, заалдагч, өрсөлдөгч, тулалдагч, тэмцэлдэгч, хөөцөлдөгч, эргэлдэгч тохиолдол, харшилдал, өрсөлдөл, исэлдэл барилдлага, заалдлага, зохилдлого, зохицолдлого, ноцолдлого, оролдлого, уялдлага

-лт

барьцалдалт, таталдалт

2

1,76

-мал4

барилдмал, наалдмал, холилдмол, ширэлдмэл

4

3,53

-мтгай/ -мхай

зууралдамтгай, наалдамтгай

2

1,76

-нгуй

авцалдангуй, зохилдонгуй

2

1,76

-нги

наалданги

1

0,88

-нхай

наалданхай исэлдүүр, наалдуур, хөөцөлдүүр, чихэлдүүр, чихэлдүүр, эргэлдүүр, эргэлдүүр бүрэлдэхүүн наалдац, оролдоц

1

-гч -л

-уур -хуун -ц

9 4

3,53

7

6,19

7

6,19

1 2

0,88 1,76

Таблица 9

Именные формы от глаголов с аффиксом -лц Суффикс -аа4/-аан4

Примеры авалцаан, алалцаан, багталцаа, буудалцаан, дайралцаа, дайралцаан, зөрөлцөөн, мэтгэлцээн, харилцаа, хэлэлцээ

7,96

Число

Процент

19

48,71

-аар4

хэлэлцээр

1

2,56

-гч

оролцогч, харилцагч, хэлэлцэгч, суралцагч, ярилцагч

5

12,82

-л

зөвшилцөл, итгэлцэл, мэтгэлцэл, огтлолцол, солилцол, сөргөлцөл, таталцал, түлхэлцэл, хэлэлцэл, шүтэлцэл

10

25,64

-лага4

ярилцлага

1

2,56

-уур2

солилцуур, харилцуур, хэлэлцүүр

3

7,69

-хуй2

хүрэлцэхүй

1

2,56

Таким образом, результаты исследования свидетельствуют о том, что,

несмотря на сложность определения статуса залоговых аффиксов, способ аф-

Филология

174

фиксального словообразования от рассматриваемых глаголов, появившийся на более поздней стадии развития монгольских языков, активно используется для номинации новых понятий, создания терминов. Выделение так называемой «дополнительной позиции словообразовательных суффиксов» отрицается некоторыми исследователями. Согласно их мнению, слова типа ярилцлага ‘собеседование, интервью’, бүтээвэр ‘морфема’ образованы вопреки закономерности присоединения аффиксов в монгольском языке. Однако функционирование около 1000 слов (в электронном корпусе 946), образованных посредством словообразовательных суффиксов от глаголов с аф-

Вестник БНЦ СО РАН

фиксами залога, не позволяет отрицать данное явление, а наоборот способствует выявлению возможных моделей субстантивного и адъективного словообразования. Следует отметить, что от глаголов с залоговыми формантами не образуются глаголы. В указанном лексическом фонде нам встретилось лишь две лексемы – автар ‘подвергаться внешнему воздействию’, тулгар ‘упираться, становиться вплотную’, однако отнесение компонентов -т и -га к сфере залогов остается под сомнением. Другое дело, что в одном слове могут быть представлены два залоговых форманта. Это явление было описано в работе Ш. Озавы [4, p. 95–104].

Литература 1. Сундуева Е. В. Способы фонетической адаптации морфов в современном монгольском языке // Вестник Бурятского государственного университета. Сер. 18: Востоковедение. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2005. – Вып. 1. – С. 103–109. 2. Ганбаатар Ж. Монгол хэлний хэвийн бүтээвэр // Хэл зохиол судлал. – Улаанбатар, 2010. – Х. 99–109. 3. Заяабаатар Д. Хэвийн бүтээврийн мөн чанар, түүхэн хөгжлийн талаарх зарим ажиглалт // The Korean Association for Mongolian Studies. MS: 17. – Seoul, 2004. – Р. 107–122. 4. Ozawa Sh. On the Adding Order of the Mongolian Verbal Suffix // 東京外国語大学論集 [Area and Culture Studies]. – Tokyo, 1968. – № 17. – Р. 95–104. 5. Tumurtogoo D., Cecegdari G. Monuments in Uighur-Mongolian Script (XIII–XVI centuries) Introduction, Transcription and Bibliography, Academia Sinica, Institute of Linguistics. – Taipei; Taiwan, 2006.

УДК 82.09:(571.54)

И. Н. Именохоева ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ОБРАЗЫ В ПОЭМЕ Б. ДУГАРОВА «СТРЕЛА ХУХЭДЭЯ» И ПОЭМЕ-СКАЗКЕ КАЛМЫЦКОГО ПОЭТА Д. КУГУЛЬТИНОВА «БОГАТЫРЬ ЭДЕК» Статья посвящена поэме «Стрела Хухэдэя» (1982, 2013) Б. Дугарова и поэме-сказке «Богатырь Эдек» (1958) калмыцкого поэта Д. Кугультинова с целью выявления элементов индивидуально-художественного и общенационального начал в повествовании. Ключевые слова: художественный образ, архетип, герой, эпическая традиция, современная поэзия.

Филология

175

Вестник БНЦ СО РАН

I. N. Imenokhoeva IMAGES IN THE POEM “HUHEDEY’S ARROW” BY BAIR DUGAROV AND THE FAIRY TALE POEM “BOGATYR EDEK” BY DAVID KUGULTINOV The article is devoted to the poem “Huhedey’s arrow” (1982, 2013) by Bair Dugarov and the fairy tale poem “Bogatyr Edek” (1958) by Kalmyk poet David Kugultinov to identify individual and general national images in the narrative. Key words: image, archetype, main character, epic tradition, modern poetry.

П

оэма «Стрела Хухэдэя» представляет собой художественное осмысление духовного наследия бурятмонгольского народа, а также лирическое самовыражение автора в характерной общемонгольской стихотворной традиции – поэтической форме анафорического стиха. Баир Дугаров в предисловии к своей книге «Азийский аллюр» пишет: «Анафора, или начальная рифма, присущая поэзии степного Востока, несет в себе не только самобытный принцип звуковой организации стиха, а этнокультурное духовное кредо кочевников Центральной Азии» [4, с. 4]. Думается, особая ценность поэмы в том, что автор создает текст, сохраняя не только национальные традиции в семантическом аспекте, но и в форме стихосложения. Название этой поэмы расставляет новые акценты, не характерные для эпического оригинала о Гэсэре. Ключевым опорным словом, несущим основную смысловую нагрузку, является «стрела», которая имеет многообразное символическое значение в тюрко-монгольской мифологии [I]. Образ бога-громовержца Хухэдэя, выдвинутый на первый план, указывает не только на действующих лиц, но и на сюжетное развитие событий: «Тэнгри грома и молнии – Хухэдэй проносился на исчерна-синем коне», «Тень громового всадника скользила над горизонтами мирозданья» [4, с. 153]. Специфика объек-

тивизации образа всадника заключается в дополнительной лексеме «громовой», которая усиливает акцент на небесном происхождении лирического героя. Мотив путешествия на крылатом коне традиционно встречается в мировой мифологии и фольклорных сказаниях. Этот мотив активизирует звучание художественного образа. Эпитетом «громовой всадник» автор обозначает образ наездника, владеющего молниями на небесах. Атрибуты вооружения Хухэдэя связаны с богатой шаманской мифологической традицией. «Лук свой натягивал Хухэдэй громовержец», «Лучший стрелок поднебесья», «Молний стрела рассекала пространство», «слепящей стрелой пораженная» [Там же, с. 154]. Характерной чертой шаманской мифологии является приписывание божествам человеческого образа жизни. Стрела-молния, рассекающая пространство, представляет собой сакральный атрибут. С художественной точки зрения символичные стрела и бубен несут смысловую нагрузку как соединительное звено между земным и божественным мирами: «Бубен грома гремел в его могучих руках,/ Будто звуками он приводил в содроганье небо и землю./ Молния в небе сверкала – стрела Хухэдэя,/ Морок вселенский до самых глубин рассекая./ И опять тишина наступала в небесных просторах./ Благодать, тишина безмятежная …» [Там же].

ИМЕНОХОЕВА Иветта Николаевна – кандидат филологических наук, младший научный сотрудник отдела литературоведения и фольклористики Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: yni@mail.ru.

Филология

176

Образ бубна тесно связан с функцией Хухэдэя как бога-громовержца. Г. Н. Потанин пишет: «Громовник – творец жизни на земле, шаманство есть отчасти культ громовника… Сам Громовник представлялся в виде шамана, бьющего в бубен, и стрелка, пускающего стрелы на землю» [6, с. 317]. Наличие бубна у божественного воина отражает тесную связь шаманской мифологической традиции с эпической. Семантика образа коня в монгольском мире имеет свои особенности. «Конь – сакральное существо небесного происхождения. Истоки культа коня Г. Галданова связывает с солярным культом. Конь, имея сакральную магическую силу, является символом света и добра» [3, с. 25]. Магический конь в поэме Б. Дугарова символизирует природные явления, являясь посредником между мирами. Конь не только несется с богомгромовержцем по небу, но и воплощает синие вектора молнии. Образ волшебного летящего коня имеет архетипическое начало, в котором Вселенная представлялась в образе скачущего жеребца. Художественные образы в поэме «Стрела Хухэдэя» более всего насыщены признаками, имеющими мифопоэтическую природу. Смысловые планы, семантически «насыщающие» образы, затрагивают все многообразие мифофольклорного наследия бурятского народа. Основная сюжетная линия повествования базируется на мотиве вечной борьбы Добра и Зла. Через классические мотивы противоборства Добра и Зла, борьбы за престолонаследие автор раскрывает кульминацию сюжетной линии. Для эпического произведения наличие персонажей врагов-чужеродцев или демонических чудовищ – необходимый элемент развития сюжета. Враждебные силы предстают в образах мифологических существ. Б. Дугаров придерживается версии Гэсэриады, в которой мангадхаи возникли из сброшенного на землю тела Ата Улана: «И на земле, что прежде

Вестник БНЦ СО РАН

была светла,/ Исполины возникли – исчадие зла:/ Монстры-мангадхаи/ Многоголовые, о девяноста руках,/ Змееподобные крылатые существа» [4, с. 159]. Как нам кажется, в бурятской мифологии нет столь подробной портретной характеристики мангадхая, автор рисует классический образ мифологического чудовища, похожего на Змея Горыныча. Необходимо отметить, что Б. Дугаров использовал сюжет, персонажный ряд и мотивы из разных версий Гэсэриады, т. е. «происходит обобщение, систематизация мифов, призванных объяснить в рамках мифологического мировоззрения появления зла и чудовищ» [1, с. 292]. В культуре кочевых цивилизаций огромная роль отводилась эстетической и музыкальной сторонам жизни. Важное место в ритуале исполнения эпических произведений занимал повествователь – улигершин. Анафорическая вставная песня, звучащая в момент рождения главного героя, подобна заклинанию. Думается, вставная песня в анафорической форме у Б. Дугарова ведет свое происхождение от шаманских песнопений: «Велено быть/ Ветру ветром,/ Велено быть/ Вепрю вепрем,/ Велено/ Вербе весной/ Ветви свои оперять листвой./ Велено быть/ Ворону вороном,/ Велено быть/ Воину воином./ Вот почему/ Волею неба Гэсэру/ Вверена стрела Хухэдэя» [4, с. 163]. В данной песне прослеживается явная молитвенная формула – необходимый композиционный шаг на пути модификации героического эпоса, диктуемый современным подходом к переосмыслению традиционного текста. Б. Дугаров использует все богатство национально-культурной традиции в создании поэтических образов. В художественном произведении вводится новый образ – символ стрелы. Огненная стрела – востребованный архетип в мировой мифологии, магической силой призвана она рассеивать все нечистое. В тюрко-монгольской мифологии стрелы-молнии, посылаемые небесным

Филология

177

стрелком Хухэдэй Мэргэном, являются сакральным знаком. А по версии Дугарова, главный герой родился именно со стрелой Хухэдэя в руке, т. е. стрела, имеющая магическую силу, была передана герою по наследству. Стрела в данном контексте выступает как архетип избранничества и непобедимости. Известно, что, по легенде, Чингисхан также родился со сгустком крови в ладони. Монголами этот знак трактовался как печать небесного происхождения и, неся оттенок исключительности, сулил великое будущее. Стрела Хухэдэя – знак непобедимости, введенный автором как аллюзия на древнемонгольскую легенду. Стрела как бы является символическим предвестником его последующих действий. В поэме описание этого атрибута аллегорически многообразно: «слепящая стрела», «молний стрела», «огневая стрела». Как пишет О. Фрейденберг, устойчивые связи героя и его мотивного репертуара «локализуются в рамках определенной жанрово-тематической традиции» (Фрейденберг). Так, и в разворачиваемой Б. Дугаровым картине тематико-семантические связи героя и мотивы следуют фольклорному жанру, направленному на формирование образа национального героя: «Родом с небес,/ Рос Гэсэр не по дням – по часам./ Вырос он, истинный богатырь:/ Грозно плечи расправит –/ Горы перед ним раздвигаются./ Выдох нет клич –/ Вихорь в степях рождается» [4, с. 164]. На творчество Давида Кугультинова большое влияние оказал калмыцкий национальный эпос «Джангар». Связанные с этим эпосом эпитеты подчеркивают национальную самобытность и специфику поэзии Д. Кугультинова, усиливают эмоциональность и экспрессивность художественного текста. В поэме-сказке «Богатырь Эдек» Д. Кугультинов использует традиционные для фольклора эпитеты в создании образа главного героя: «И тут ей хитро ответил/ сильный и мудрый Эдек», «ясный, как утро, Эдек» [5, с. 169], «хранивший душу народа/

Вестник БНЦ СО РАН

в своей богатырской груди» [Там же, с. 165]. Содержание текста позволяет предположить, что концептуальные признаки эпического героя выражены лексемами «хитрый», «сильный», «мудрый», «ясный», «богатырский». Эти дополнительные смысловые приращения, возможно, имеют индивидуально-авторскую художественную природу. Стоит отметить, что Б. Дугаров отходит от бурятской традиции героико-эпических сказаний, в которых хитростью и оборотничеством эпический герой завладевал душой чудовища. Художественная вариация автора во многом напоминает сюжет из русской народной сказки о Кощее Бессмертном, которая берет свое начало от мифологического Змея. Это хтоническое существо – хранитель Мирового яйца, снесенного уткой и спрятанного на дереве. Кощеева смерть знаменует окончание первозданного хаоса и воцарения гармонии и добра. Б. Дугаров заключает душу мангадхая (антагониста Гэсэра) в недоступное место: «А душа его скрыта в Черной горе у вселенского края:/ Черный камень там есть, в глубине пещеры –/ Чертов пуп самой бездны в том камне таится,/ Черная душа мангадхая в том камне хранится» [4, с. 171]. Черный цвет имеет в общемонгольской культуре этимологию сил зла, систематический повтор нагнетает общее зловещее настроение. Кульминационная часть произведения выражена в молитве-заговоре главным героем его волшебной стрелы: «Заговаривать начал стрелу/ Так, что огонь засверкал с наконечника,/ Заклинать он начал стрелу/ Так, что пар повалил с оперения:/ – Если мне победить суждено,/ Черный камень насквозь порази,/ Чертов пуп вдребезги разнеси…» [Там же, с. 171, 172]. Так, стрела как молния громовержца Хухэдэя возникает в начале повествования. Затем главный герой рождается с этой стрелой, которая начинает свое действие в кульминационный момент. По нашему мнению, образ стрелы в данной поэме совмещает в себе

Филология

178

и мотив, содержащий элемент символизации, становясь структурообразующей основой в развитии сюжета. Безусловно, в эпических произведениях о национальных героях восхваляется их богатырская сила и могущество. Но наряду с традиционными мотивами единоборства также встречаются традиционные для мировой литературы мотивы спрятанных душ. В поэме Б. Дугарова таким символом был черный камень, хранящийся в недоступном месте. Мы также видим национально-культурную общность двух поэтов в создании отрицательных образов мангадхая и мангаса, дополненных образами второстепенных злых персонажей. Зачастую в мифопоэтических текстах упоминаются разновидности живых существ или олицетворения зла, которых объединяет общность внешнего облика. Эти чудовища не соответствуют ни одному отдельному биологическому виду, а наоборот, представляют собой гибридную форму, синтезируя в себе различные животные характеристики. Так и Б. Дугаров наделил многоглавого мангадхая нехарактерными для бурятского эпоса портретными данными, его персонаж напоминает скорее монстров из западной мифологии: «Гороподобные расправляя плечи,/ Многоглавый встал мангадхай», «Волком выла одна голова,/ Вороном каркала другая,/ Водопадом гремела третья.../ Вот такой был потомок Атая» [4, с. 169]. Могучий хан Алангсир Д. Кугультинова – глава чудовищ мангасов – изображается в виде великана со свирепым громоподобным воем. Как и принято в тюрко-монгольской мифологии, общая линия национально-культурного наследия заключена в вариации мангадхая в образе людоеда или человекоподобного гиганта. Образ мангадхаев характеризуется огромной пастью от земли до неба, в которую помещаются многочисленные стада, а также толпы людей: «Гигант на землю улегся –/ ущельем зияет рот,/ А зубы торчат, как скалы» [5, с. 158].

Вестник БНЦ СО РАН

У Д. Кугультинова, как и у Б. Дугарова, обитель зла находится вдали от благодатных земель. В бурятской поэме душа чудовища хана Мангадхая хранилась на горе у вселенского края. Д. Кугультинов изобразил вражескую землю в более чем двенадцати годах пути. Число двенадцать мистическое и символизирует космический порядок. Это число метафорически разделяет пространство людей и страну злых мангасов символичным двенадцатилетним поясом покоя и гармонии. «Весть о нашем герое/ до дальней страны дошла,/ До земли, до которой больше/ двенадцати лет пути./ Обыкновенным людям/ была страна страшна –/ Была мангасами злобными/ населена страна» [Там же, с. 152]. Возможно, этногенетическое родство двух поэтов выражается в единых формах художественности. Общность и повторяемость смыслообразующих мотивов, схожая функция героев являются основным фактором для интерпретации содержания национально-культурных образов в данных произведениях. Мы можем утверждать, что оба произведения сохраняют самобытную мифологическую природу нацио нально-культурных сказаний монгольского этноса. Заложенная в поэме «Стрела Хухэдэя» мысль о цикличности и неразрывности Добра и Зла противопоставляется калмыцкому видению идеального человеческого общества, идее о преобладании добра. Однако в произведениях Б. Дугарова и Д. Кугультинова мы можем наблюдать генетическую преемственность и сохранность основных канонов эпического искусства общемонгольского этноса. Художественные приемы и изобразительная образность, гиперболизированность эпитетов поэтического языка имеют единые общемонгольские истоки. Таким образом, калмыцкая и бурятская поэмы имеют общие национально-культурные элементы в повествовании, что объясняется наличием былой этнической общности.

Филология

179

Вестник БНЦ СО РАН

Примечание I. По словам К. М. Герасимовой, у тюрко-монголов «стрелы олицетворяют жизненную силу. Стрела – символ жизненной силы, плодородия, счастья, поэтому считалось, что она обладает способностью рассеивать все злое, нечистое и привлекать, сосредотачивать вокруг себя хорошее» [2, с. 163]. Литература 1. Буряты / отв. ред. Л. Л. Абаева, Н. Л. Жуковская. – М.: Наука, 2004. – 633 с. 2. Герасимова К. М. Символика орнамента на стрелохранилище // Зап. Бурят-монгол. ин-та культуры и экономики. – Улан-Удэ, 1948. – Вып. 8. – С. 163–175. 3. Дампилова Л. С. Шаманские песнопения бурят: символика и поэтика. – М.: Восточная литература РАН, 2012. – 263 с. 4. Дугаров Б. С. Азийский аллюр. – Улан-Удэ: Изд-во ОАО «Республиканская типография», 2013. – 208 с. 5. Кугультинов Д. Явление слова: избр. соч. в 2-х томах. Т. 2 / пер. с калм. – Элиста: Калм. кн. изд-во, 2007. – 623 с. 6. Потанин Г. Н. Громовник по поверьям и сказаниям племен Южной Сибири и Северной Монголии // Журнал министерства народного просвещения. – СПб., 1882. – № 2. – С. 288–331. 7. Фрейденберг О. М. Поэтика сюжета и жанра. – Л.: Художественная литература, 1936. – 454 с.

Политология

180

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 327 (47 + 560) + 620.9

П. Е. Калугин РОССИЙСКО-ТУРЕЦКИЕ ОТНОШЕНИЯ В СФЕРЕ ЭНЕРГЕТИКИ: ПРОБЛЕМЫ И ПУТИ ВЕДЕНИЯ ДОЛГОСРОЧНОГО ДИАЛОГА Рассматривается общая ситуация в российско-турецких энергетических отношениях в конце первого десятилетия XXI в. и в настоящее время. Анализируется возможность регулирования таких отношений с помощью Межправительственной энергетической комиссии. Ключевые слова: Россия, Турция, энергетический рынок, природный газ, комиссия.

P. E. Kalugin THE POSSIBILITIES TO CREATE AN INTER-GOVERNMENTAL RUSSIAN-TURKISH ENERGY COMMISSION The article considers a general situation in the Russian-Turkish energy relations in the end of the first decade of the 21st century and at present. The author analyzes a possibility of regulating such relations with the help of an Inter-Governmental Energy Commission. Key words: Russia, Turkey, energy market, natural gas, commission.

С

фера энергетики на современном историческом этапе развития международных отношений является основополагающей для понимания политических процессов. Обладание энергетическими ресурсами, транзитными возможностями для их перевозки является фактором, формирующим стратегию государства в отношении его партнеров, а также фактором дипломатии. После крушения СССР и прежнего миропорядка Россия осознала себя страной, способной играть особую роль в мировой энергетической сфере благодаря крупным месторождениям нефти и газа. Роль энергетических ресурсов была переосмыслена: из простого промышленного сырья нефть и природный газ превратились в важнейший фактор российской дипломатии, в средство поддержки и усиления влияния страны. Решения и действия таких компаний как «Газпром» имеют значение для всей

страны, и они не всегда связаны только лишь с экономической деятельностью субъекта, но преследуют и стратегические геополитические цели. Можно говорить о том, что современная история международных отношений России и ее партнеров зачастую складывается через взаимодействие в энергетической сфере. Анализ того, как энергетическая сфера напрямую или же косвенно влияет на политику различных стран, можно найти в работах К. В. Симонова [6]. Если работы К. В. Симонова сами по себе в достаточно большой мере политизированы, что связано с его скорее публичной, чем научной деятельностью (что не уменьшает их достоинств), то работы, выходящие под редакцией А. Д. Богатурова, более академичны [7; 9]. Прикладной анализ современной мировой политики без сомнения свидетельствует о колоссальной вовлеченности энергетики в международные отноше-

КАЛУГИН Петр Евгеньевич – кандидат исторических наук, старший преподаватель кафедры экономики и торговой политики Иркутского государственного университета. E-mail: petroke@mail.ru.

Политология

181

ния, о неразрывном переплетении экономики, политики и энергетики в современных международных конфликтах. Особое место в российской внешней политике занимает Турция, отношения с которой во многом базируются именно на энергетической сфере. Характер современных российско-турецких отношений в сфере энергетики диктуется тремя основными факторами: 1. Ограниченность энергических запасов Турции на фоне экономического роста. При этом Россия стремится сохранять Турцию в сфере своего энергетического влияния. 2. Стремление Турции к снижению зависимости от других стран, в т. ч. и в энергетической сфере. Параллельно Турция использует транзитные возможности своей территории, где происходит столкновение интересов разных стран, в т. ч. России и Европейского Союза. 3. Для России и Турции энергетическая сфера выступает не только как область экономических взаимоотношений, но в большей мере имеет стратегическое и политическое значение. Зачастую именно политическая составляющая перевешивает финансовые и экономические соображения. Есть значительные отличия в историческом видении дальнейшего миропорядка между Россией и Турцией. Для нашей страны большое значение имеет послевоенное устройство мира, решения Потстдамской конференции. Турция, которую Вторая мировая война фактически не затронула, не считает решения середины ХХ в. окончательными. Страна обладает большим людским, экономическим и военным потенциалом, она уже входит в Большую двадцатку, и у нее есть возможности наращивать свою силу. В связи с этим интересно взглянуть на проблематику с точки зрения турецкой стороны. Приведем мнение профессора Ближневосточного университета Октай Танрысевера о турецко-российских отношениях накануне визита премьер-мини-

Вестник БНЦ СО РАН

стра Эрдогана в Москву в ноябре 2013 г., когда основной повесткой дня выступала война в Сирии. Интервью дано турецкой телекомпании TRT [1]: «Взгляды Турции и России на сирийский вопрос в корне отличаются друг от друга. Главная разница в позициях двух государств заключается в определении причин конфликта. Россия считает, что гражданская война в Сирии связана с противостоянием между различными общественными группами. Эту войну, считает Россия, необходимо как можно скорее прекратить и перейти к стабильности. Для Турции же главная проблема заключается в необходимости демократизации Сирии и прекращении насилия, применяемого режимом Асада в отношении народа. Россия стремится поддержать режим Асада и сделать его частью процесса дипломатического решения проблемы. Турция же убеждена в том, что руководство Асада утратило свою легитимность, а население Сирии нуждается в новом лидере, который установит в стране демократию, что будет на пользу не только Сирии, но и всего региона. Разумеется, нельзя сказать, что эти два подхода – совершенно противоположны. Дипломатия и является искусством нахождения компромисса между сторонами, придерживающимися самых разных точек зрения… Главный успех турецких и российских дипломатов в данном процессе заключается в их умении предотвратить негативное влияние разногласий на двусторонние отношения стран. Можно с уверенностью сказать, что отношения двух стран нисколько не пострадали от разногласий по вопросу Сирии. Это можно назвать дипломатическим успехом». Касательно сферы энергетики мнение профессора таково: «Давая оценку торговым связям между Турцией и Россией, отдельно нужно рассматривать сотрудничество в области энергетики. В этой области нельзя говорить о равной выгоде, так как Турция в основном импортирует энергию у России. Здесь

Политология

182

нельзя ожидать полного уравнения объемов экспорта и импорта… Вопрос о конкуренции в области энергетических коридоров время от времени обретает актуальность как в Турции, так и в России. Однако при внимательном рассмотрении политики обеих стран мы можем делать следующий вывод: после реализации проекта «Голубой поток», первое соглашение по которому было заключено в 1997 г., фактически эта конкуренция перестала существовать. Идея о возможной конкуренции вначале связывалась с трубопроводами Баку–Тбилиси–Джейхан и Баку–Тбилиси–Эрзурум. Действительно, Россия немного негативно отнеслась к этим проектам. Однако после реализации «Голубого потока» страны осознали, что сотрудничество в этой области вполне возможно. В конце 1997 г. Виктор Черномырдин осуществил визит в Турцию, в ходе которого это соглашение и было подписано. После этого Россия перестала возражать против проекта Баку–Тбилиси–Джейхан. Компания «Лукойл» даже декларировала, что не имеет никаких возражений против проекта. О конкуренции вновь заговорили в связи с проектами «Южный поток» и «Набукко». Но выяснилось, что эти подозрения тоже необоснованны, так как Турция сама же разрешила строительство трубопровода «Южный поток». Если бы Турция не дала добро, тот проект не был бы выполнен, так как газопровод проходит через исключительную экономическую зону Турции. В противном случае он бы проходил через территорию Украины, чего как раз и не желала Россия». Сотрудники Российского института стратегических исследований (РИСИ) профессор, доктор исторических наук А. А. Колесников и старший научный сотрудник, кандидат исторических наук И. А. Свистунова, оценивая итоги визита Р. Т. Эрдогана, говорят следующее: «Давно уже не секрет, что прорыв в развитии российско-турецких отношений не в последнюю очередь обязан тесным

Вестник БНЦ СО РАН

личным контактам президента В. В. Путина и турецкого премьера Р. Т. Эрдогана. На ноябрьской встрече российский президент подчеркнул, что именно под руководством Р. Т. Эрдогана Турция имеет авторитет на международной арене и проводит «независимую суверенную политику». Если верить зарубежным обозревателям, ничего подобного в адрес страны НАТО Россия устами ее руководителя еще не говорила. Дружественные связи между Россией и Турцией и особый статус их отношений в перспективе могут составить серьезное подспорье для формирования эффективной платформы обсуждения региональных событий. В этой связи лидеры двух стран не могли вновь не высказаться по обстановке в Сирии. Несмотря на различия в подходах к данной проблеме, на встрече было официально заявлено, что у России и Турции одна общая цель по Сирии: примирение и сохранение территориальной целостности, чему может существенно способствовать созыв конференции «Женева-2». В среднесрочном периоде наиболее перспективными направлениями развития российско-турецких отношений останутся сфера энергетики и торгово-экономическое сотрудничество. У экспертов вызывает некоторые вопросы заявленное намерение довести объем российско-турецкого торгового оборота до 100 млрд. долл. в ближайшие годы. Однако в целом экономическая связка является наиболее прочным элементом отношений между Россией и Турцией» [4]. Турция начинает ощущать себя полноценным игроком на политической карте региона. Как уже говорилось выше, одним из способов получения материальных и нематериальных выгод Турцией является активное использование ею своего особого географического положения. При этом России необходимо отходить от практики осуществления крупных международных энергетических проектов в ущерб экономическим инте-

Политология

183

ресам, но ради достижения геополитического влияния в регионе. Такая практика может привести к ситуации высоких экономических потерь на фоне сомнительных геополитических достижений. При работе на энергетическом рынке Турции России следует исходить, прежде всего, из рациональных экономических интересов. Необходимо учитывать экономически обоснованную и конъюнктурную позицию Турции в процессе формирования связей в сфере энергетики. Такую позицию Турция демонстрировала неоднократно за последние 10 лет. Впервые это проявилось в связи с проблемами по запуску «Голубого потока» и выходу на запланированные объемы поставок газа в 2003–2006 гг., которые были связаны с тем, что турецкая сторона после окончания строительства газопровода потребовала снижения отпускной цены на газ. После длительных переговоров поставки начались, но по более низким ценам, чем предполагалось изначально. По данным, приведенным на официальном сайте ОАО «Газпром», первоначальная цена в 2003 г. составляла 115 долл. за 1 тыс. куб. м газа. Однако в дальнейшем цена была снижена на 1,5 долл. Плановые поставки в 2003 г. должны были составлять в общей сумме 2 млрд. куб. м, что должно было принести доход как минимум 230000000 долл. Однако фактические поставки составили 1,4 млрд. куб. м по цене 113,5 долл. за 1 тыс. куб. м, что принесло доход 158900000 долл. Таким образом, уменьшение доходности только за один 2003 г. за счет снижения цены и фактического объема поставок составило 71100000 долл. [5]. Постоянно проявлялась неопределенность со строительством АЭС в Турции. В 2009 г. российско-турецкий консорциум в составе «Атомстройэкспорта», ОАО «Интер РАО ЕЭС» и компании Park Teknik (Турция) выигрывает тендер на строительство, в ноябре 2009 г. тендер

Вестник БНЦ СО РАН

отменяется из-за несогласия с отпускной ценой электроэнергии с АЭС, предложенной консорциумом. В течение 2010 г. проходили судебные разбирательства в Турции и поиск компромиссного решения. Тендер все же достался российским компаниям, но после двукратного снижения отпускной цены электроэнергии. Первоначальный тариф составлял 0,21 долл. за 1 кВт/ч, но был снижен до 0,12 долл. за 1 кВт/ч. Мощность АЭС составляет 1,2 ГВт/ч. Первоначально доход от основной деятельности в год должен был составлять 252000000 долл., после снижения цены – 144000000 долл. Уменьшение годовой прибыли составило 108000000 долл. [8]. В таблице приведен подсчет примерных потерь российской стороны после изменения отпускных тарифов на газ по проекту «Голубой поток» и новому проекту строительства АЭС в Турции. Для проекта «Голубой поток» подсчеты произведены за период до 2008 г., что связано с началом мирового финансово-экономического кризиса. Однако необходимо напомнить, что за весь период функционирования трубопровода «Голубой поток» проектная мощность не была достигнута. По проекту АЭС в Турции приведен лишь один год, что обусловлено ранней стадией выполнения проекта. Турция параллельно ведет переговоры с европейской и с российской сторонами по поводу строительства российского «Южного потока» и европейского «Набукко». Турецкая сторона в любом случае остается в выигрыше, так как не является получателем газа, а лишь предоставляет свою территорию для осуществления транзита. Турция, используя свое выгодное положение транзитера газа и нефти, твердо отстаивает свои интересы, обсуждая одновременно проекты строительства «Южный поток» и «Набукко». Стремление Турции в Европейский Союз заставляет страну более строго соблюдать экологическое законодательство, вводить аналогичные европейским

Политология

184

Вестник БНЦ СО РАН

Изменения тарифов в российско-турецких энергетических проектах

Таблица

ФактичеПредполагаФактический доход Потери емый доход Измененский объем российроссийской российской ный тариф поставки ской стостороны стороны роны

Проект

Проектная мощность

Первоначальный тариф

«Голубой поток» 2003 г.

2 млрд. куб. м

115 долл. за 1 тыс. куб. м

230 млн. долл.

1,4 млрд. куб. м

113,5 долл. 158, 9 млн. за 1 тыс. долл. куб. м

71,1 млн. долл.

«Голубой поток» 2004 г.

4 млрд. куб. м

115 долл. за 1 тыс. куб. м

460 млн. долл.

3,2 млрд. куб. м

113,5 долл. 363,2 млн. за 1 тыс. долл. куб. м

96,8 млн. долл.

«Голубой поток» 2005 г.

6 млрд. куб. м

115 долл. за 1 тыс. куб. м

690 млн. долл.

5 млрд. куб. м

113,5 долл. 567,5 млн. за 1 тыс. долл. куб. м

122,5 млн. долл.

«Голубой поток» 2006 г.

8 млрд. куб. м

115 долл. за 1 тыс. куб. м

920 млн. долл.

7,5 млрд. куб. м

113,5 долл. 851,3 млн. за 1 тыс. долл. куб. м

68,7 млн. долл.

«Голубой поток» 2007 г.

10 млрд. куб.м

115 долл. за 1 тыс. куб. м

1150 млн. долл.

9,5 млрд. куб. м

113,5 долл. 1078,3 за 1 тыс. млн. долл. куб. м

71,7 млн. долл.

«Голубой поток» 2008 г.

12 млрд. куб. м

115 долл. за 1 тыс. куб. м

1380 млн долл.

11,5 млрд. куб. м

113,5 долл. 1305,3 за 1 тыс. млн. долл. куб. м

74,7 млн. долл.

АЭС в Турции

1,2 ГВт/ч

0,21 долл. за 1 кВт/ч

252 млн долл.

1,2 ГВт/ч*

0,12 долл. за 1 кВт/ч

108 млн. долл.*

Итого примерные потери российской стороны

144 млн. долл. *

613,5 млн. долл.

Примечание. * Принято автором в качестве фактического после изменения тарифа. Составлено автором.

нормы энергосбережения. Это приводит российские энергетические компании при выходе на турецкий рынок к необходимости предлагать наиболее современные и перспективные технологии в строительстве и эксплуатации АЭС, ГЭС и мини-ГЭС. В Турции развито инвестиционное законодательство, поощряющее деятельность иностранных инвесторов в направлении модернизации турецкого ТЭК. При этом все больший объем производства электроэнергии, особенно для бытовых нужд, в Турции приходится на возобнов-

ляемые источники энергии, главными из которых являются ветер и солнце. В южных районах страны практически все жилые дома имеют солнечные батареи, которые используются для нагрева воды, что значительно сокращает потребление газа населением. Ведется строительство ветровых генераторов по всей стране, что также позволит снизить зависимость от традиционных источников. В Турции получает все большее развитие энергетика, основанная на использовании возобновляемых источников энергии. Принята программа строитель-

Политология

185

ства каскадов ГЭС на горных реках по всей стране. Параллельно с этими действиями идет активный поиск и освоение всех возможных месторождений угля, газа и нефти на территории Турции и в ее территориальных водах. Такие шаги должны привести в целом к большей энергетической независимости. Руководство Турции предпринимает конкретные шаги к уменьшению газовой зависимости от российских поставок. Заменой послужат альтернативные поставщики газа, прежде всего Иран и Ирак. При этом возникает следующий парадокс: чем лучше и успешнее будет реализовываться энергетическая политика Турции, тем потенциально худшая ситуация будет складываться для российских энергетических поставок в эту страну. Перед Россией возникает сложная задача сохранить и упрочить присутствие на турецком энергетическом рынке на фоне стремления Турции к снижению зависимости от России. С одной стороны, Россия может продолжать идти по пути снижения цен и тарифов на энергоносители, как это описано выше. Но такой подход приводит к уменьшению российских доходов, однако позволяет на какое-то время закрепиться на турецком рынке. При этом в перспективе это может привести к ситуации, когда российские энергоносители будут продаваться по себестоимости, или даже ниже. То есть возобладают общегосударственные интересы в ущерб экономическим интересам России. Автор не считает такой подход правильным. Таким образом, сохранить и расширить российский энергетический сектор в Турции в перспективе наиболее целесообразно именно путем диверсификации российского присутствия на турецком энергетическом рынке. Таковы, на взгляд автора, основные принципы, которые должны быть учтены при работе по формированию внешнеторговой стратегии сотрудничества

Вестник БНЦ СО РАН

России и Турции в сфере энергетики. Учет данных принципов позволит российским энергетическим компаниям и инвесторам более взвешенно подходить к принятию решений, эффективнее оценивать перспективы работы на турецком энергетическом рынке. Как видно, российские и турецкие стратегические направления и интересы далеко не всегда совпадают, а иногда имеют прямо противоположный характер. Таким образом, возникает проблема согласования этих интересов, которая осложняется конъюнктурной политикой Турции в области энергетики. Фактически основные спорные вопросы сосредотачиваются в газовой сфере. Действительно, торговля углем и нефтью, по сути, регулируется собственно рынком, спросом и предложением. Тогда как тарифообразование на газ и его транзит является закрытым для широкой аудитории и согласовывается с общегосударственными интересами. Объективные экономические обстоятельства складываются таким образом, что сотрудничество в энергетической области двух евразийских государств России и Турции – это наиболее эффективный путь для решения очень важных для обеих сторон не только экономических проблем, но и задач в других областях, включая политическую, военную, а также обеспечение энергетической безопасности. Энергетические рынки в наших странах находятся под серьезным государственным влиянием, так что данные рынки не являются свободными и открытыми в полном смысле слова. Стратегические решения таких корпораций, как «Газпром», «Роснефть», «Росатом», «Роснано», согласуются с руководством государства, особенно в вопросах, связанных с международным сотрудничеством. С турецкой стороны также наблюдается похожая ситуация: компания «БОТАШ» выступает монополистом на турецком рынке природного газа, ком-

Политология

186

пания Akenerji тесно связана с министерством энергетики Турции. Только рынки угля и возобновляемых источников энергии относительно свободны от государственного вмешательства, однако их экономическое значение не так велико, как у рынков газа, нефти, атомной энергии. Для разрешения спорных проблем в области энергетики между Россией и Турцией, а также для эффективной реализации основных стратегических целей нашей страны необходимо создать Межправительственную комиссию по энергетике, действующую на постоянной основе. В мире накоплен опыт работы двусторонних организаций, занимающихся вопросами взаимной торговли энергоресурсами и их транспортировки: российско-украинская комиссия, американо-канадская, израильско-палестинская и т. д. Непосредственно с Турцией в середине 2000-х гг., во время обострения вопроса о проходе через проливы Босфор и Дарданеллы российских нефтеналивных судов, создавалась временная двусторонняя межправительственная комиссия для разрешения проблемы. В настоящее время имеется межправительственный орган, занимающийся вопросами развития и координации российско-турецкого торгово-экономического сотрудничества, – Смешанная межправительственная комиссия по торгово-экономическому сотрудничеству (МПК). В рамках МПК действуют 5 сов местных рабочих групп: 1) по энергетике; 2) промышленности и технологиям; 3) инвестициям и подрядным услугам; 4) транспорту и транспортному строительству; 5) стандартизации и метрологии. Кроме того, существует российскотурецкий Совет сотрудничества высшего уровня (ССВУ), четвертое заседание которого прошло в конце ноября 2013 г. в Санкт-Петербурге под председатель-

Вестник БНЦ СО РАН

ством президента РФ В. В. Путина и премьер-министра Турции Р. Т. Эрдогана. По итогам заседания было заявлено, что приоритетом стратегического развития российско-турецких отношений является сфера энергетики. Вообще, мы можем видеть значительное сближение позиций российского и турецкого руководства, которое явно началось в 2010 г., в связи со встречей В. В. Путина и Р. Т. Эрдогана в Турции [3]. Та встреча двух лидеров носила прорывной характер для отношений этих государств. Впрочем, еще ранее, в 2008–2009 гг., почва для существенного сближения в энергетической сфере уже подготавливалась в связи с пробуксовкой европейского проекта «Набукко» и активным продвижением российского «Южного потока» [2]. И революционными можно назвать события декабря 2014 г., когда российский и турецкий лидеры вновь встретились на переговорах и заключили соглашение по новой схеме прокладки газопровода «Южный поток». Новый маршрут предусматривает создание газорас пределительного хаба на территории Турции, откуда он будет перераспределяться в страны Европы. Теперь Турция превращается не просто в крупнейшего потребителя российского газа, но в важнейшего стратегического партнера. Автор, основываясь на своем исследовании, также считает, что энергетический сектор является важнейшим для России и Турции, и он требует особого внимания и подхода. Существующую рабочую группу в рамках МПК целесообразно преобразовать в Межправительственную комиссию по энергетике. В сферу действия Комиссии могут войти как минимум четыре основных задачи: – согласование тарифов на российский газ для турецких потребителей; – согласование тарифов на транзит российского газа через территорию Турции для потребителей в третьих странах;

Политология

187

Вестник БНЦ СО РАН

– мониторинг, т. е. постоянное контролирование внешнеэкономической сре ды для России в качестве поставщика энергоресурсов и внутриэкономической среды в Турции в качестве покупателя энергоресурсов, с определением порядка адекватного реагирования на изменение ситуаций; – решение противоречий, возникающих вокруг российских и европейских проектов. Автор предлагает следующую организационную структуру Комиссии. С целью укрепления двусторонних связей необходимо создание совместных рабочих групп, занимающихся актуальными вопросами развития энергетики (см. рис. 1): – группа по модернизации объектов ТЭК на территории Турции с помощью российских организаций и специалистов; – группа по развитию и внедрению новых технологий в энергетике; – группа по экологии в энергетике; – группа по согласованию тарифов и цен; – группа по предоставлению грантов. Кроме того, Комиссия поспособствует решению спорных вопросов, свя-

занных с подписанием Турцией в ближайшие 1–2 года Договора об энергетическом сообществе (ДЭС). Это приведет к тому, что Турция имплементирует на своей территории законодательство ЕС в сфере энергетики, что серьезно осложнит российский экспорт и транзит энергоносителей. Создание и функционирование подобной Комиссии позволит не только снижать напряженность вокруг конкурирующих российских и европейских энергетических проектов, но и избежать фактического выдавливания российских энергокомпаний с турецкого энергетического рынка после подписания Турцией ДЭС. Под эгидой Межправительственной комиссии по энергетике могут быть организованы совместные образовательные программы при университетах России и Турции, связанные не только с ТЭК, но и с экологией. Целесообразно создать совместный межгосударственный Фонд для финансирования энергетических проектов на территории не только Турции, но и России (см. рис. 2). Создание Межправительственной комиссии не противоречит основным принципам стратегии сотрудничества

Правительство РФ

Правительство Турции

Межправительственная комиссия по энергетике

Группа по модернизации объектов ТЭК Турции

Группа по согласованию тарифов и цен

Группа по развитию и внедрению новых технологий

Группа по экологии в энергетике

Группа по предоставлению грантов

Рис. 1. Структура Межправительственной российско-турецкой комиссии по энергетике

Политология

188

Официальные взносы российской стороны

Официальные взносы турецкой стороны

Вестник БНЦ СО РАН

Взносы сторонних инвесторов

Энергетический российско-турецкий фонд Рис. 2. Формирование российско-турецкого энергетического фонда

России с Турцией в сфере энергетики. Также работа Комиссии не противоречит действующей Энергетической стратегии России. При этом российская стратегия в области энергетики в отношении Турции не может быть осуществлена должным образом при отсутствии решений по следующим задачам: 1. Модернизация российского ТЭК во избежание дальнейшего технологического отставания в целях снижения вероятности аварий на объектах комплекса, а также для повышения экологического благополучия в России. Решение технологических задач по энергосбережению в процессе энергопередачи за счет обновления передаточных сетей. Должна быть принята перспективная программа по поддержке развития возобновляемой энергетики по аналогии с другими странами, такими как страны Европейского Союза, США и Китай; 2. Освоение новых месторождений природного газа, решение вопроса о статусе Каспия и раздел его нефтегазоносного шельфа между прикаспийскими странами для наполнения трубопровода по проекту «Южный поток» без ущерба для российских потребителей. Таким образом, наша страна будет не просто располагать запасами газа и нефти, но сможет отказаться от закупки среднеазиатского газа с целью дальнейшей его перепродажи. Учитывая синхронное выполнение этих задач, а также создание Комиссии,

целесообразно разделить российскую стратегию в отношении Турции в сфере энергетики на три этапа. Этап 1. 2015–2020 гг. На данном этапе перед Россией будут стоять следующие задачи: 1. удовлетворение растущего турецкого спроса на энергоресурсы за счет освоенных российских месторождений и перепродаваемых среднеазиатских нефти и газа по текущим контрактам; 2. проведение модернизации ТЭК России за счет внутренних источников (государство и частные инвесторы) и за счет привлечения иностранных инвестиций; 3. создание Межправительственной российско-турецкой комиссии по энергетике и начало ее работы; 4. создание совместного российскотурецкого Фонда по энергетике в рамках функционирования энергетической Комиссии; 5. образование рабочих групп при Комиссии; 6. увеличение инвестиций (российских и иностранных компаний) в разработку наиболее перспективных месторождений, за счет которых будут обеспечиваться турецкие потребители; 7. научные изыскания за счет государства и частных инвесторов по снижению стоимости технологий возобновляемых источников энергии; 8. поддержка российской науки за счет государства и частных инвесторов

Политология

189

в сфере энергетики и решение кадровых проблем; 9. определение статуса Каспийского моря и российского шельфа для возможности освоения его газоносных месторождений; 10. работа по согласованию российского законодательства по энергетике с Договором об энергетическом сообществе ЕС; 11. участие российских энергетических компаний в тендерах по приватизации объектов ТЭК Турции; 12. разработка технико-экономического обоснования проекта «Южный поток», его оценка с точки зрения экономической эффективности. Этап 2. 2020–2025 гг. Задачи на данном этапе во многом вытекают из успешности решения задач на предыдущем: 1. продолжение модернизации ТЭК России за счет внутренних источников (государство и частные инвесторы) и за счет привлечения иностранных инвестиций, постепенный переход на качественно новый технологический уровень, сокращение и ликвидация технического и технологического отставания; 2. удовлетворение растущего турецкого спроса на энергоресурсы за счет освоенных российских месторождений и перепродаваемых среднеазиатских нефти и газа по текущим контрактам; 3. заключение новых контрактов России с Турцией на поставку из России энергоресурсов; 4. освоение месторождений Каспия и Арктической зоны за счет внутренних источников (государство и частные инвесторы), а также в рамках международных консорциумов; 5. строительство газопровода «Южный поток» с возможным ответвлением в Израиль и на Кипр; 6. продолжение участия российских энергетических компаний в тендерах на приватизацию и строительство объектов ТЭК на территории Турции;

Вестник БНЦ СО РАН

одним из эффектов модернизации российского ТЭК должен стать экспорт в Турцию российских энергетических технологий в области энергосбережения и пользования генерациями возобновляемых источников энергии. Такой экспорт может отрицательно сказаться на росте объема поставок традиционных энергоносителей, однако если его не станут осуществлять российские компании, то это сделают иностранные, и данный рынок для российских компаний будет потерян;
продолжение работы в рамках основных задач совместной Межправительственной российско-турецкой комиссии по энергетике;
возможно создание новых групп в Комиссии по энергетике по другим направлениям, связанным с энергетикой, энергосбережением и экологией;
расширение сотрудничества Комиссии с соответствующими органами и организациями Европейского Союза;
продолжение работы совместного российско-турецкого фонда в рамках Комиссии по финансированию энергетических и экологических проектов на территории России и Турции. Расширение финансовых возможностей Фонда за счет привлечения новых инвесторов и спонсоров. Работа Фонда с научными учреждениями России, Турции, ЕС, ближневосточных, причерноморских и прикаспийских стран. Этап 3. 2025–2030 гг. Задачи на данном этапе также вытекают из предыдущих этапов, но должны быть определены направления развития российско-турецкого сотрудничества в области энергетики после 2025 г.:
поставки российских энергоресурсов в Турцию в рамках заключенных контрактов;
заключение перспективных контрактов по экспорту российских энергоносителей в Турцию и их транзиту через Турецкую территорию в третьи страны;

Политология

190

возможное расширение Комиссии за счет включения в ее работу сопредельных России и Турции стран, входящих в общую ближневосточную, причерномор скую и прикаспийскую зону;
формулирование и выдвижение новых задач в российско-турецком сотрудничестве в энергетической сфере на период после 2030 г. Комиссия должна предусматривать не только обсуждение проблем, но и поиск их решения в рамках экономического сотрудничества в топливно-энергетическом комплексе, в нефтегазовой отрасли и в электроэнергетическом комплексе, а также взаимодействие в области промышленности и передовых технологий, малого и среднего предпринимательства, стандартизации и патентования. За последние годы в организации внешнеэкономической деятельности России обозначилась новая весьма важная и перспективная тенденция к объединению предприятий, выступающих на внешних рынках. Возникли и действуют союзы производителей и экспортеров различных видов продукции. Опыт большинства зарубежных стран свидетельствует, что отраслевые объединения производителей и экспортеров достаточно эффективно действуют в условиях рыночной экономики. Не

Вестник БНЦ СО РАН

подмена государственных структур, а разграничение полномочий – основной принцип такого взаимодействия. В контакте с государственными органами они участвуют в разработке нормативно-правовой базы, определяют основные компоненты внешнеэкономической стратегии, занимаются научными разработками, стандартизацией и статистикой. Одной из основных задач Комиссии является выработка специализированного Соглашения о торгово-экономических отношениях в области энергетики России и Турции. По мнению автора, такое Соглашение должно разрешать следу ющие вопросы: 1. основные принципы двусторонних отношений в области энергетики; 2. принципы поведения в отношении третьих стран при осуществлении энергетических проектов на территории России или Турции, если это затрагивает интересы одной из сторон; 3. определение взаимных энергетических интересов в регионе Каспийского и Черного морей, а также увязка этих интересов с интересами сторонних государств. Работа данной Комиссии должна быть направлена на решение наиболее проблемных вопросов энергетической сферы.

Источники и литература 1. «Набукко» теряет союзников // Российская Бизнес-газета. – 2009. – № 723 (39). – 13 окт. 2. Интервью профессора Ближневосточного университета Октай Танрысевера // TRT. – 2013. – 27 нояб. Режим доступа: www.trtrussian.com. 3. Премьер Владимир Путин прибыл с визитом в Турцию. Режим доступа: www. rg.ru/2010/06/08/putin-turciya-anons.htm. 4. Российско-Турецкие отношения в свете визита Р. Т. Эрдогана. Режим доступа: http:// www.riss.ru/analitika/2392-rossijsko-turetskie-otnosheniya-v-svete-vizita-premer-ministra-turtsiir-t-erdogana#.UyOqiT9_vTo 29.11.13. 5. Сайт корпорации ОАО «Газпром». Режим лоступа: www.gazprom.ru. 6. Симонов К. В. Глобальная энергетическая война: тайны современной политики. – М.: Алгоритм, 2007. – 271 с.

Политология

191

Вестник БНЦ СО РАН

Современная мировая политика: Прикладной анализ / отв. ред. А. Д. Богатуров. – М.: Аспект Пресс, 2009. – 588 с.
Турецкая Akenerji может принять участие в тендере на строительство первой в стране АЭС // РБК. – 2009. – 23 дек. Режим доступа: www.rbc.ru.
Экономика и политика в современных международных конфликтах / отв. ред. А. Д. Богатуров. – М.: Изд-во ЛКИ, 2008. – 336 с.

УДК 327.232.7 (47 + 510)

Чжао Шуфан, С. И. Кузнецов КУЛЬТУРНО-ГУМАНИТАРНОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО МОЛОДЕЖИ РФ И КНР: ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ Рассматриваются некоторые актуальные проблемы в культурно-гуманитарном сотрудничестве молодежи России и Китая. Выявлены важные направления в дальнейшем развитии молодежного культурно-гуманитарного сотрудничества. Благодаря общим усилиям культурно-гуманитарное сотрудничество молодежи содействует развитию взаимопонимания и дружеских отношений между КНР и Российской Федерацией. Ключевые слова: российско-китайские отношения, культурно-гуманитарное сотрудничество молодежи.

Zhao Shufan, S. I. Kuznetsov THE CULTURAL AND HUMANITARIAN YOUTH COOPERATION BETWEEN THE RUSSIAN FEDERATION AND THE PEOPLE’S REPUBLIC OF CHINA: PROBLEMS AND PROSPECTS The article considers some topical issues in cultural and humanitarian youth cooperation between Russia and China. Important trends in the further development of the cultural and humanitarian cooperation are exposed. Thanks to joint efforts the cultural and humanitarian youth cooperation contributes to the development of mutual understanding and friendly relations between China and the Russian Federation. Key words: Russo-Chinese relations, cultural and humanitarian youth cooperation.

В

ажной особенностью развития российско-китайского политического, торгово-экономического и культурно-гуманитарного сотрудничества последних лет является рост взаимного доверия. На это неоднократно обращали внимание главы обеих стран к ходе двусторонних встреч. В марте 2013 г.

председатель КНР Си Цзиньпин посетил Россию с визитом. В ходе встреч с представителями российской общественности Си Цзиньпин не раз подчеркивал важность гуманитарного обмена как крепкого фундамента развития межгосударственных отношений. Он также призвал молодежь передавать традиции ки-

ЧЖАО ШУФАН – доктор международной политики, преподаватель (Тунцзоусский административный институт, Пекин), стажер кафедры мировой истории и международных отношений Иркутского государственного университета. E-mail: zhshf6810@163.com. КУЗНЕЦОВ Сергей Ильич – доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой мировой истории и международных отношений Иркутского государственного университета. E-mail: s.kuznetsov@mail.ru.

Политология

192

тайско-российской дружбы из поколения в поколение. 28 марта 2013 г. стартовал Год молодежных обменов между Китаем и Россией, церемония его открытия прошла на Новой сцене Мариинского театра в Санкт-Петербурге. Президент России Владимир Путин направил приветственное послание в адрес участников церемонии, в котором говорилось: «Годы дружественных молодежных обменов между Россией и Китаем продолжат серию масштабных двусторонних гуманитарных проектов, успешно осуществленных за последнее время, – национальных Годов, Годов туризма, Годов русского и китайского языков. Их реализация существенно расширила связи в сферах образования, науки, культуры, туризма, спорта, здравоохранения, способствовала укреплению отношений всеобъемлющего партнерства и стратегического взаимодействия между Российской Федерацией и КНР» [12]. Особенно удачным оказалось проведение взаимных «Национальных годов», «Годов языка», «Годов туризма», которые заметно укрепили взаимопонимание и дружбу между народами РФ и КНР. Две страны стали примером диалога разных культур для всего мира. По договоренности двух сторон в 2014–2015 гг. на территории двух стран организована серия мероприятий, посвященных Годам дружественных обменов между молодежью Китая и России, что будет решающим для дальнейшего развития российско-китайских отношений и станет важным шагом в культурно-гуманитарном сотрудничестве молодежи КНР и РФ. В июле 2014 г. в Бразилии во время встречи глав обеих стран председатель КНР Си Цзиньпин предложил президенту России В. В. Путину значительно повысить уровень культурно-гуманитарных дружественных обменов между КНР и РФ, открывать совместные университеты, приложить все усилия к созданию настоящей совместной культурной индустрии – для того, чтобы существен-

Вестник БНЦ СО РАН

но поднять авторитет обеих стран на международной арене. Таким образом, возникает вопрос, что еще необходимо сделать в сфере культурно-гуманитарного сотрудничества молодежи КНР и РФ для сохранения и распространения духа «вечной дружбы» народов Китая и России, взаимного уважения традиций и культур? В настоящее время эта задача волнует всех, кто заботится о перспективах стратегического партнерства между Россией и Китаем. Актуальные проблемы культурно-гуманитарного сотрудничества молодежи КНР и РФ В настоящее время культурно-гуманитарное сотрудничество между КНР и РФ развивается в девяти сферах – образования, культуры, здравоохранения, спорта, туризма, средств массовой информации, кино, архивов и молодежных обменов. В истории двух стран существовала славная традиция молодежного сотрудничества. Некоторые нынешние руководители Китая жили и учились в России. Полученные ими знания оказывали влияние на общественное развитие Китая. До сих пор в ходе Годов дружественных молодежных обменов между КНР и РФ уже проведено более 300 мероприятий в различных сферах. В их числе разнообразные конкурсы, конференции, фестивали, спортивные соревнования, художественные и фотовыставки, в которых приняли участие десятки тысяч молодых людей двух стран. Новые сведения, приведенные в октябре 2014 г. одним авторитетным российским социологическим центром, говорят о том, что теперь Китай считается самой дружественной страной в глазах русских людей [9]. Это значит, что российско-китайское молодежное сотрудничество выходит на новый этап. Но всего этого еще недостаточно для дальнейшего укреп ления взаимопонимания и дружеских контактов молодежи. Чтобы заложить

Политология

193

крепкий фундамент сотрудничества и достичь реальных результатов, теперь обеим сторонам предстоит решить ряд серьезных проблем. Проблема нехватки языковых кадров. Язык – это важнейшее средство коммуникации и ознакомления с другими культурами. В последние годы в России и Китае уделяется большое внимание подготовке языковых кадров, но с быстрым развитием экономических и политических связей двух стран нехватка переводчиков ощущается все сильнее. Молодежь России и Китая при выборе иностранного языка для изучения предпочитают английский. В Китае, например, английский начинают изучать еще в детском саду. Популярность английского понятна, но, к сожалению, в некоторых школах и университетах Китая перестают преподавать русский язык. В России также молодые люди обычно выбирают английский язык в качестве первого иностранного и лишь немногие интересуются китайским языком. Нехватка молодых кадров, хорошо знающих историю, культуру и национальные особенности России и Китая. Каждая из наших стран имеет самобытную, традиционную культуру. Развитие российско-китайского молодежного сотрудничества немыслимо без познания культуры России и Китая. Но «одной из самых наболевших проблем преподавания китайского языка в России, по мнению многих авторов, остаются этно психологические особенности и нацио нально-культурная специфика, которые проявляются в речевом общении с китайским народом» [6, с. 31]. А в Китае один чиновник, долго время координирующий молодежные обмены, сказал в интервью, что в Китае поколение старше среднего возраста, представители которого в юности бывали в России или близко познакомились с СССР в 50-х гг. прошлого века, лучше всего знают Россию. Старые же люди, равно как и молодые, знают о России значительно меньше. Современный

Вестник БНЦ СО РАН

уровень российско-китайского молодежного сотрудничества не поспевает за ростом политического взаимопонимания обеих стран, а молодые люди в России и Китае, хорошо знающие соседнюю страну, составляют незначительную долю в населении России и Китая [4]. Многие российские и китайские вузы сосредоточились лишь на языке соседней страны. Студенты пока мало знают о народных обычаях, питании, одежде и украшениях, архитектуре, транспорте, кино и телевидении обеих стран. Что касается молодежи, занимающейся коммерческой деятельностью или работающей в международных компаниях, то и здесь сравнительно немного разносторонне образованных людей. И в России и в Китае таких специалистов, которые говорили бы по-русски и по-китайски и одновременно хорошо знали бы экономику, законодательство, пока еще немного. Это тоже серьезная проблема. Проблема двустороннего повышения культурного потенциала. Гуманитарное сотрудничество и культурный обмен являются частью общественной дипломатии и важным средством «мягкой силы». «Мягкая сила» – способность добиваться желаемых результатов на основе добровольного участия, симпатии и привлекательности, в отличие от «жесткой силы», которая подразумевает принуждение. По словам введшего этот термин американского политолога Джозефа Ная, язык и культура страны – это «мягкая сила», которая играет ключевую роль в международных отношениях, влияя напрямую или косвенно на мировую политику и деловые связи [11]. Главная цель культурно-гуманитарного сотрудничества – это постепенно распространять влияние национальной культуры и повышать мягкую силу своей страны [10, с. 111]. Поэтому культурным ценностям и культурному обмену и познанию принадлежит существенная роль в развитии и повышении уровня китайско-российского партнерства в целом.

Политология

194

Обмен информацией о политических, экономических, культурных и общественных событиях в России и Китае. До сих пор под взаимодействием таких факторов, как история двусторонних взаимоотношений, рыночная экономика, конкуренция западной культуры, идеологические расхождения, между народами России и Китая все еще существуют точки недопонимания. Особенно это касается молодых людей, которые мало знают друг друга, не имеют представления о современной культуре, искусстве, общественной жизни, национальном духе соседней страны. Они предпочитают западную культуру культуре соседней цивилизации. Например, долгое время на российских книжных ярмарках из всего многообразия китайской литературы можно было встретить лишь книги «И цзин», «Фэншуй» или «Ушу». Только когда китайский писатель Мо Янь получил Нобелевскую премию по литературе, его романы «Страна вина», «Большая грудь, широкий зад», «Устал родиться и умирать» стали появляться в российских книжных магазинах. В 2014 г. на Пекинской книжной ярмарке, кроме русских классических романов и книг советских авторов, лишь изредка обнаруживались произведения современных российских авторов, рассчитанные на массового читателя. Правомерно задать и такой вопрос: почему китайцы хорошо знают советские песни, но совершенно не знают современных российских песен? Почему китайские учреждения культуры традиционно приглашают российских артистов с балетом «Лебединое озеро», но не интересуются другими российскими балетными спектаклями? Ведь балеты «Онегин» и «Корсар» тоже прекрасны. Вызывает вопросы и другая тенденция – российские творческие коллективы, разнообразные ансамбли довольно часто гастролируют в Китае. При этом ответные визиты китайских артистов в Россию – единичны. Причем чаще в Россию

Вестник БНЦ СО РАН

приглашают цирковые труппы или же группы, демонстрирующие ушу [5]. Вероятно, настало время больше внимания уделять культурному аспекту молодежного культурно-гуманитарного сотрудничества и обмена учащейся молодежи, шире освещать и пропагандировать его в средствах массовой информации, в академических журналах. Чем лучше мы будем знать и понимать культуру друг друга, тем выше будет культурный потенциал российского и китайского общества. Формальный подход к культурно-гуманитарному сотрудничеству молодежи. В последние годы культурно-гуманитарное сотрудничество между КНР и РФ развивается очень быстро, например, созданы языковые и культурные центры, институты Конфуция, базы обмена студентами, развивается движение городовпобратимов, прошли многочисленные «фестивали культуры», «совместные художественные фестивали российских и китайских студентов». В этих мероприятиях, многие из которых пользовались известностью и широко освещались в СМИ, демонстрировались такие типичные виды китайского творчества, как искусство каллиграфии, приемы восточных единоборств, вырезание изображений из бумаги, различные традиционные ремесла и т. д. Все это, безусловно, вызывало большой интерес и удовлетворяло любопытство российских зрителей, однако вряд ли позволяло глубоко проникнуться духом и сущностью китайской культуры. Известно, что «Важная функция проектной деятельности заключается в том, что современная молодежь, активно взаимодействуя с внешним миром посредством многочисленных культурно-гуманитарных проектов, становится более открытой и свободно интегрируется в мировое сообщество» [3, с. 35]. Поэтому так важно в рамках реализации проектов международного культурно-гуманитарного сотрудничества молодежи

Политология

195

добиваться взаимодействия в духе мира и уважения друг друга сверстниками, представляющими разные культуры и народы. Таким образом, необходимо создание гуманитарных технологий, с помощью которых удастся вовлечь молодежь двух стран в значимые социально-культурные проекты, одновременно это будет способствовать повышению нашего культурного потенциала. Участвуя в этой деятельности, молодые люди смогут духовно сблизиться, лучше понять друг друга, а главное – достичь взаимного признания величия наших культур. В конечно итоге, все это призвано содействовать китайско-российскому политическому и экономическому сотрудничеству. Проблема создания эффективных механизмов. В 2000 г. правительства двух государства решили создать «Российско-китайскую комиссию по сотрудничеству в области образования, культуры, здравоохранения и спорта». В 2007 г. она была переименована в «Российскокитайскую комиссию по гуманитарному сотрудничеству». В 2010 г. в Москве состоялось 11-е заседание комиссии, на котором была официально учреждена «подкомиссия по молодежному сотрудничеству». Этот межправительственный координационный механизм стал активно способствовать развитию молодежного сотрудничества двух стран. Пути решения проблем Стратегическое значение механизмов молодежного сотрудничества. Даль нейшее развитие китайско-российских отношений, переход их к качественно новому этапу требует от правительств двух стран более активного вовлечения молодых людей в различные сферы деятельности, ведь энергичные, амбициозные молодые люди, обладающие творческим мышлением, являются главной силой в развитии культурно-гуманитарно-

Вестник БНЦ СО РАН

го сотрудничества молодежи. «Выступая субъектами международных отношений, они оказывают все большее влияние на их развитие, в особенности в гуманитарной составляющей. Именно благодаря институциональному взаимодействию в международной сфере организации институты молодежи формируют конструктивные требования и идеи мировому обществу. В условиях динамичного развития современного мира международная роль молодежи будет все более активно востребована во время разрешения острых гуманитарных проблем современности» [2, с. 123], – отмечает российский политолог Б. Асадов. Поэтому развитие механизмов, работающих на повышение уровня культурно-гуманитарного сотрудничества молодежи РФ и КНР, отвечает национальным интересам двух государств и становится ключевым пунктом успешного развития китайскороссийского сотрудничества, а это – требование времени. Создание координационных органов. На практике культурно-гуманитарное сотрудничество молодежи ведется во многих сферах и распространяется на различные области жизни и деятельности наших людей. Поэтому при планировании Годов дружественных молодежных обменов между КНР и РФ следует модернизировать и существенно обновлять механизмы их реализации – для того, чтобы такие органы, как молодежные организации, отделы образования, туристические компании и другие заинтересованные учреждения, а также местные органы власти, тесно взаимодействовали между собой, объединяли усилия и координировали бы свою работу. Тем более что культурно-гуманитарное сотрудничество молодежи – это не единовременная задача, рассчитанная только на два года, оно последовательно развивается. Созданию эффективных координационных механизмов в связи с этим придается большое значение.

Политология

196

Направления развития культурногуманитарного сотрудничества молодежи КНР и РФ. Юность – это лучшее время, у людей формируется мировоззрение, наиболее активно осуществляются все специфически «человеческие» потребности – в человеческих связях, в самоутверждении, в привязанностях, в самопознании, в познании культуры. Председатель КНР Си Цзиньпин сказал, что молодые люди – будущее страны, будущее китайско-российских отношений и дружбы между народами обеих стран. Таким образом, молодые люди обеих стран, имеющие широкие взгляды и овладевающие большими объемами информации, обмениваются идеями и взглядами, а, следовательно, имеют возможность оказать серьезное влияние на двусторонние отношения в соответствии с задачами общественного развития. Подготовка разносторонне образованных специалистов. С этой целью в КНР предпринимаются следующие меры: 1) В некоторых университетах и школах Китая будут восстановлены курсы русского языка и увеличится количество студентов, которые будут овладевать самыми современными знаниями о России; 2) Разрабатывается политика значительного расширения обмена студентами. «По двусторонним соглашениям между вузами активно реализуются программы языковых стажировок, получения двойных дипломов и т. д. Такое взаимодействие есть ценный вклад в будущее сотрудничество, поскольку студенты из КНР – выпускники российских вузов становятся связующим звеном между российскими и китайскими компаниями. Языковые и профессиональные навыки, полученные в российских вузах, позволяют им на должном уровне осуществлять внешнеторговые операции» [8, с. 61]. 3) Поощряются усилия вузов обеих стран, развивающих сотрудничество и

Вестник БНЦ СО РАН

намеревающихся создать объединенные университеты. Ведь объединенный университет способствует двум сторонам сотрудничества: во-первых, позволяет объединить высококачественные образо вательные ресурсы, а, во-вторых, подготовить квалифицированных специали стов, которые овладеют языковыми и междисциплинарными знаниями и будут иметь межкультурные коммуникативные навыки. В мае 2014 г. в присутствии глав двух государств Министры образования КНР и РФ подписали меморандум о том, что Пекинский политехнический институт и Московский государственный университет совместно создадут Российскокитайский университет» в Шэньчжэне в южнокитайской провинции Гуандун (открытие намечено на 2016 г.). Этот проект имеет большое значение и является ярким примером успешного сотрудничества в области высшего образования. 4) Китайские и российские университеты могут активно сотрудничать в создании совместного научно-исследовательского центра по исследованию китайско-российских отношений. Это также будет способствовать распространению передовых знаний и достижений России и Китая. Развитие образовательных и культурных обменов. Объекты образовательной деятельности – это прежде всего молодые люди, поэтому уровень международного сотрудничества в сфере образования определяет уровень культурно-гуманитарного сотрудничества как вширь, так и вглубь. Сейчас в России обучается около 25 тыс. китайских студентов, а в вузах Китая – до 5 тыс. российских студентов, к 2020 г. общее число может достигнуть 100 тысяч. Для обучения в Китае важно выбрать подходящие для иностранных студентов учебные материалы, чтобы они легко могли ознакомиться с китайской культурой. В то же время следует объяснять им те вопросы, которые возникли в процессе развития Китая и которые могут

Политология

197

волновать их. Это важно для укрепления взаимопонимания между молодыми людьми. Хорошие результаты может дать, к примеру, и специальная программа поддержки для талантливых молодых людей из России, которые интересуются китайской литературой. Посредством учреждения специальных стипендий или же определенных льгот для учебы в Китае возможно стимулировать российских молодых людей, которые могут заниматься китаеведением, переводом китайских произведений, изучением китайских традиционных искусств. Это не только мотивирует их на учебу, но и поможет в дальнейшей работе, разовьет их интерес к Китаю. А в конечном итоге будет способствовать распространению и популяризации китайской литературы. Это будет эффективным способом культурно-гуманитарного сотрудничества мо лодежи в будущем [10]. Развитие обменов и сотрудничества между академическими центрами и институтами. Научно-исследовательские академические институты являются важными «центрами передовой научной мысли» и «мозговыми центрами» общества. Наука в современном обществе играет важную роль во многих отраслях и сферах жизни людей. Очень важны функции науки как социальной силы в решении глобальных проблем. Не менее важное место наука занимает и в международных отношениях, поскольку на основе научного знания рационализируются все формы общественной жизни. Обмен научной информацией, диалог, дискуссия – все это стало неотъемлемой частью современного научного познания, влияющего, в свою очередь, на принятие решений, в т. ч. и на международном уровне. Таким образом, трудно переоценить коммуникационную функцию и руководящую роль академических учреждений, институтов и научных центров России и Китая в области гуманитарных обменов, активного исследования эффективных

Вестник БНЦ СО РАН

механизмов сотрудничества. Важную роль в этом играют регулярные визиты ученых, организация долговременного и стабильного партнерства, прямые контакты между академиями и институтами. Именно это сделает культурно-гуманитарное сотрудничество двух стран более эффективным и отвечающим стратегическим задачам наших стран. Молодой интеллектуальной элите отводится в этом отношении центральное место. Например, 21 октября 2014 г. в Пекине состоялся форум молодых ученых из России и Китая, на котором молодые ученые, специализирующиеся в области социальных наук, физики, химии, материаловедения, технических наук, информационных технологий, поделились результатами своих исследований и обменялись мнениями по ключевым вопросам развития науки. Мнения и взгляды ученых сталкивались и пересекались, дискуссии оказались на редкость плодотворными. Молодые ученые из России и Китая в ходе этого форума не только больше узнали о достижениях своих коллег за рубежом, но и укрепили взаимопонимание, завязали полезные контакты. Активное развитие взаимоотноше ний в культурной сфере. Культура является важным мостом и средством углубления взаимопонимания и дружбы между народами всех стран. И в России и в Китае имеется очень богатое культурное наследие, но достижения, накапливаемые на протяжении нескольких тысяч лет, используются недостаточно. Наше богатейшее культурное наследие необходимо превратить в реальный культурный продукт. То есть следует в зависимости от мировых потребностей разработать такие культурные проекты или культурные продукты, которые могут показать национальные особенности и привлечь всеобщий интерес. Как это произошло с корейскими культурными традициями, широко распространяемыми в мире, или культурой аниме, распространенной из Японии, Twitter SNS из США, туристи-

Политология

198

ческой культурой из Австралии. Все это – примеры удачных культурных проектов, захвативших весь мир, но при этом пропагандирующих дух национальных культур. Поэтому и в России и в Китае необходимо развивать культурную индустрию как важный компонент нашей стратегии и совместно разработать такие культурные проекты, которые, с одной стороны, повысят экономическую эффективность этой сферы, а с другой – обеспечат ее конкурентоспособность. Кое-что в этом направлении делается. Например, в последние годы в России и в Китае регулярно проводились кинофестивали, российскими и китайскими режиссерами совместно снимались кинофильмы и телесериалы; переведены и опубликованы многие классические литературные произведения; создан сов местный молодежный симфонический оркестр, который успешно выступает; российский телеканал транслируется в Китае, а китайский – в России. Сейчас в России активно создаются центры традиционной китайской медицины. Широкое применение современных средств массовой информации. В наш информационный век молодые люди очень быстро и легко получают информацию при помощи передовых информационных технологий. В настоящее время и в России и в Китае в интернет-пространстве по-разному распространяются новости и сведения о двух странах. В Китае сайты о России обычно находятся в Пекине или в пограничных провинциях, а некоторые профессиональные сайты из-за малого числа пользователей часто бывают в замороженном состоянии. В России «главным источником распространения подобной информации остается Интернет, где на тему китайской угрозы с одинаковым пылом упражняются сотрудники Института политического и военного анализа и полуграмотные пользователи сети» [7, с. 47]. Поэтому, вероятно, существует потребность как в России, так и в Китае в необходимости

Вестник БНЦ СО РАН

управления отечественными сайтами, чтобы пользователи смогли получить всестороннюю, а главное – точную и достоверную информацию, которая способствовала бы росту взаимопонимания наших народов. Задача интернета – сближать, а не разобщать народы. Следует отметить, что культурный обмен отличается своей мягкой силой. Если преднамеренно навязывать какието культурные концепции или ценности, это наверняка вызовет отторжение. Анимация, кино, поп-музыка занимают большое место в жизни современной молодежи. Если в этих областях в интересах российско-китайских отношений разработать конкурентоспособные культурные продукты, которые заинтересуют молодых людей и по-настоящему проникнут в жизнь молодежи, тогда у молодых людей появится желание лучше узнать культуру и историю соседней страны. Расширение пространства международного молодежного туризма. Россия и Китай – это два великих соседа, история взаимоотношений которых насчитывает не одно столетие. При этом российская и китайская культуры принадлежат к разным цивилизационным системам. Поэтому туристические возможности двух стран имеют разное культурное содержание. В 2012–2013 гг. («Годы туризма») количество взаимных туристических поездок резко возросло. В настоящее время по числу посещений России китайские туристы занимают второе место после туристов из Германии, соответственно по численности туристы из России находятся на третьем место в Китае. В международной практике общепризнано, что сегодня туризм – наиболее эффективный способ знакомства с другой культурой, он остается важным средством межкультурной коммуникации, охватывающей самые разные сферы человеческой деятельности. «Культурногуманитарный аспект международного

Политология

199

молодежного туризма имеет существенный потенциал позитивного воздействия не только на молодого человека, но и на современное общество. Поэтому, сохраняя свою культурно-гуманитарую миссию в будущем, международный молодежный туризм может стать существенным фактором в расширении межкультурных коммуникаций» [1, с. 179]. Китайско-российский молодежный туризм имеет большие перспективы. Но следует отметить, для расширения пространства международного молодежного туризма необходимо разработать высококачественные туристические проекты, которые позволят основательно познакомиться с богатым культурным наследием наших стран. Например, в Китае разрабатываются такие туристические маршруты, которые нацелены на знакомство с такими типичными сферами традиционной китайской культуры, как китайская традиционная медицина, посещение мастерских народных промыслов, маршрут, знакомящий туристов с ходом развития китайского языка и китайской культуры, посещение выставок достижений и результатов китайских реформ и т. д. Активное создание молодежных сообществ. За последние годы двусторонние отношения между Россией и Китаем вышли на небывалый уровень. Очевидным стало то, что содействие развитию молодежных обменов, сотрудничеству двух стран является необходимостью, которая поможет обеспечить дружеские и партнерские взаимоотношения двух стран в течение длительного периода. Это значит, что молодые люди двух стран должны проводить практические акции и сотрудничать друг с другом, укрепляя узы дружбы. В этой связи насущной задачей является создание молодежных содружеств в разных отраслях и сферах, т. е. максимальное расширение области молодежных контактов – все это очень важно для наших стран. Тогда молодые люди смогут постоянно и свободно совершать взаимные поездки,

Вестник БНЦ СО РАН

проводить научные форумы, организовывать молодежный туризм, устраивать выставки, совместно заниматься различными прикладными проектами и т. д. В современных условиях различные общественные организации ведут общественно-полезную деятельность или же осуществляют посреднические функции на рынке, стимулируя внешнеэкономическую активность. Все эти мероприятия интересуют молодых людей и открывают для них широкое поле деятельности, способствуя общению и росту взаимного доверия. Например, в июле 2014 г. во время Российско-Китайского ЭКСПО были основаны клуб молодых предпринимателей и ассоциация медицинских университетов России и Китая, состоялся форум ректоров вузов России и Китая. Клуб молодых предпринимателей является инновационной формой и реальным результатом активных молодежных обменов. Хотя его деятельность еще находится в начальной стадии и он нуждается в постоянной помощи, молодые предприниматели с большим желанием и энтузиазмом проводят торгово-экономические переговоры, семинары и школы подготовки кадров, обмениваются информацией и предоставляют консультационные услуги через свой сайт. Все это – конкретные дела молодых предпринимателей и результат двустороннего сотрудничества. Таким образом, в настоящее время инновационное мышление содействует развитию многопланового сотрудничества на практике во всех областях, которое является важнейшей задачей развития китайско-российских отношений. Конечно, повышение мягкой силы двух стран также требует инновационного мышления. А миссия молодежи – строить наше будущее. Очевидно, что развитие культурных обменов и гуманитарного сотрудничества молодежи России и Китая требует новых подходов и нового мышления. Верим, что в будущем с нала-

Политология

200

живанием устойчивого развития китайско-российских отношений и созданием эффективных механизмов в молодежном культурно-гуманитарном сотрудничестве молодые люди двух стран обяза-

Вестник БНЦ СО РАН

тельно впишут славную главу в историю вечной дружбы между Россией и Китаем, которая будет длиться из поколения в поколение.

Литература 1. Арапова Л. А., Асадов Б. Р.-О. Культурно-гуманитарный аспект молодежного туризма в развитии международного гуманитарного сотрудничества // Ученые записки Российского государственного гидрометеорологического университета. – СПб., 2013. – № 30. 2. Асадов Б. Р.-О. Молодежные организации в сфере международных отношений: гуманитарные аспекты деятельности // Гуманитарный вектор. – Чита, 2013. – № 3. 3. Асадов Б. Р.-О. Проектная деятельность как способ вовлечения молодежи в сферу международного культурно-гуманитарного сотрудничества // Youth World Politic. – 2013. – № 4. 4. Вань Сянь. Не только «Лебединое озеро» имеется в культурных обменах между Китаем и Россией // Хуанчию жибао. Режим доступа: http://www.people.com.cn. 5. Горобец Л. А. Гуманитарное сотрудничество России и Китая в дальневосточном регионе // Дискуссия. – 2014. – № 1. 6. Ларин В. Межрегиональное взаимодействие России и Китая в начале XXI века: опыт, проблема, перспективы // Проблемы Дальнего Востока. – 2008. – № 2. 7. Нехорошков В. Россия – Китай: фактор регионального сотрудничества // Проблемы Дальнего Востока. – 2011. – № 2. 8. Чан Юань. Мягкая сила: новая задача культурно-гуманитарого сотрудничества между РФ и КНР// Гуанмин жибао. Режим доступа: http://www.gmw.cn. 9. Чжан Шухуа. Дружба России и Китая будет развиваться благодаря молодежи // Жэньминь жибао. Режим доступа: http://www.people.com.cn. 10. Ян Йи. О создании механизмов культурно-гуманитарных обменов Китая, исходя из теории мягкой силы // Теория и реформы. – 2012. – № 4. 11. Nye Joseph S. Bound to Lead: The Changing Nature of American Power. – New York: Basic Book, 1990. 12. http://ru.china-embassy.org/rus/zegx/t1201417.htm.

УДК 323 (517.3)

Доржийн Отгончимэг ВЛИЯНИЕ ОСНОВНЫХ ПОЛИТИЧЕСКИХ ФАКТОРОВ НА ПОЛИТИЧЕСКОЕ СОЗНАНИЕ СТУДЕНЧЕСКОЙ МОЛОДЕЖИ МОНГОЛИИ Рассматриваются вопросы политического участия монгольской студенческой молодежи и влияющие на него социокультурные факторы. Политическое образование является неотъемлемой составляющей политического, культурного и гражданского сознания личности. Политическое образование в высшей школе несет функцию формирования

Политология

201

Вестник БНЦ СО РАН

политически ангажированного гражданина, личности, в полной мере осознающей свой гражданский долг и отвечающей за свои поступки. В политическом сознании молодежи в определенной степени отражаются политические интересы референтной группы, поэтому на эмпирическом уровне влияние личностных социокультурных факторов имеет важное значение на процессы взаимодействия государственных институтов, политических партий, общественных движений и других общественных институтов. Ключевые слова: политическое влияние, политическая культура, ценности, студенты, молодежь, политическое сознание, политические факторы, партия, партийная система, гражданские права и свободы.

Dorjiin Otgonchimeg THE INFLUENCE OF THE MAIN POLITICAL FACTORS ON THE POLITICAL SENSE OF THE STUDENTS AS YOUNG PEOPLE MONGOLIA The article considers issues of the Mongolian students political participation and the sociocultural factors affecting it. The political education is the inseparable part of the political, cultural and civic senses of a person. The political education in the universities has the function to form students as politically engaged citizens or people that realize their civic duty and be responsible for their acts. The political interests of the referent groups are reflected to a certain extent in the political sense of the young people. Therefore, at the empirical level the effect of the personal and socio-cultural factors is significant in the interaction process of the state institutes, political parties, social movements and other social institutes. Key words: political influence, political culture, values, students, young people, political sense, political factors, party, party system, civic rights and freedom.

В

ажное влияние на развитие политического сознания студенческой молодежи имеет формирование четко артикулированной системы логических гносеологических и когнитивных понятий, необходимых для самостоятельного анализа политических процессов. Естественно, что основной задачей политического образования в высшей школе является «развитие у студентов способностей к самостоятельному анализу и интерпретации политических процессов». Эти знания в дальнейшем должны ориентировать личность в мире политических отношений, способствовать эффективному исполнению политических функций. Молодежь получает начальные знания о политических реалиях в старших классах средней школы на

уроках «Основы политических знаний». Однако студентам высшей школы предоставляется возможность участвовать в политическом процессе, избирательной кампании, встречах с политиками и протестных движениях, примененяя теоретические знания на практике. Неопределенность в системе политического образования, отсутствие четких ориентиров препятствуют успешной интеграции молодых квалифицированных специалистов в общество. На данный момент общественные институты, ответственные за интегрирование современных молодых людей, в особенности студентов, находящихся в процессе социального перемещения (мобильности), препятствуют их саморазвитию, тем самым ограничивая их общественное уча-

ДОРЖИЙН ОТГОНЧИМЭГ – преподаватель кафедры обществознания Улан-Баторского университета, докторант отделения политологии Монгольского государственного университета (Монголия, Улан-Батор). E-mail: Otgonchimegdorj@gmail.com.

Политология

202

стие. Пассивное политическое участие молодежи можно интерпретировать их низким политическим статусом (отрицанием молодежной культуры). Таким образом, деятельность общественных институтов, пусть и неосознанно, начиная от школы до первого места работы, ограничивает (сводит к минимуму) участие в политической жизни молодых людей. Как определяет российский ученый О. В. Сорокин, вхождение в мир политики происходит на политико-гносеологическом, политико-социальном и политическом уровнях [I; 8]. • На политико-гносеологическом уров не происходит процесс познавания политического мира через призму теоретического и обыденного сознания; • На социально-политическом уровне просходит процесс политической социализации (в краткосрочной и долгосрочной перспективе); • На политическом уровне происходит сознательное применение приобретенных в прошлом политических знаний и опыта. Согласно мнению социальных психологов и педагогов, в возрасте 13–14 лет начинается подростковый период политической социализации. Этот период определяется переходом от диффузных, разрозненных знаний о политике к определенной системе политической информации. Как правило, у молодежи в этом возрасте формируется определенное представление о политической жизни, политической структуре, общественных целях и задачах, в сознании подростков откладываются важнейшие события политической обстановки страны. Кого можно отнести к категории молодежи? В научном обороте возрастные группы, особенно молодежь, трактуются неоднозначно, исходя из биологических, физиологических и психологических особенностей человека, его положения в обществе, социализации, интеллектуальной и ментальной зрелости.

Вестник БНЦ СО РАН

В общественных науках в целом возрастные критерии классификации определяются позицией личности в обществе, способностью нести ответственность, социальным, имущественным, должностным положением и т. д. Поскольку человек является социальным и одновременно биологическим существом, то в качестве критерия должны приниматься его характеристики физического и психического развития. В частности, с точки зрения социальных наук, для классификации человеческого возраста принимаются тройные факторы физического, психического и социального развития, т. е. способности осознавать свои признанные права и обязанности, которые от него ожидает общество. Вышеуказанные принципы следует применить при определении молодежи. Молодой человек находится на стадии физического созревания, обучения социальным отношениям, постепенно обретая самостоятельность и независимость, но интеллектуально и психически он не созрел [1, c. 53]. Но при классификации молодежи необходимо четко дифференцировать детский возраст от возраста взрослого человека, очень важно понять нижние и верхние границы возраста молодого человека, границы переходного подросткового возраста, относительно чего среди исследователей существуют серьезные расхождения. Исследователь Д. Цогзолмаа (преподаватель психологии технологического университета) на основе данных исследования и традиционного понимания монголов определяет возрастные категории следующим образом: 1. Раннее детство (от 0 до 3 лет). 2. Младший период детства (от 3 до 7 лет). 3. Детство (от 8 до 12 лет). 4. Подростковый возраст (от 13 до 17 лет). 5. Юность (от 18 до 25 лет). 6. Молодость (от 25 до 35 лет).

Политология

203

Возраст возмужания (от 35 до 45 лет).
Пожилой возраст (от 45 до 60 лет).
Старость (от 60 до 80 лет).
Долгожительство (80 лет и более) [2, с. 34]. Люди каждый день стоят перед выбором: экономическим, социальным, политическим, культурным и т. п. Тем не менее, для того чтобы сделать выбор, человек должен обладать определенным потенциалом. Например: для выбора достойного человека, который бы представлял их интересы, люди должны быть способны сравнивать кандидатов и сделать выводы относительно их. Без адекватного понимания людьми поставленных вопросов, способности найти отличия в избирательных платформах кандидатов, определить возможные последствия для своей жизни невозможно сделать оптимальный, правильный выбор. Таким образом, образование и знания выступают как основной инструмент культуры политического участия. Потенциал имеет важное значение для реализации собственного выбора людей. А значит, для расширения выбора студенческой молодежи два вопроса имеют важное значение. Это связано с «ролевой функцией», выражающей потенциал и способности личности, с одной стороны, и ее «шансами» – с другой. «Ролевая функция» – это ожидаемое от способностей человека действие или ожидаемая функция, роль, которую он способен исполнять (участие в жизни общества, пользование правами и свободами, голосование на выборах и т. д). Человеческий потенциал состоит из комбинаций различных функциональных ролей. Потенциал выражает свободу выполнения поставленной задачи, обязанности, установленной данной функцией. Политическая культура оказывает влияние на поведение личности и формирование знаний, получаемых в школе и вне школы. Исследователи выделяют 3

Вестник БНЦ СО РАН

основных социальных элемента политического образования: 1. Формирование политического сознания среди общественности; 2. Подготовка нового поколения политической элиты; 3. Воспроизводство преподавательских кадров [4, с. 25]. Некоторые исследователи рассматривают политическое образование как целенаправленную политическую социализацию. В этом случае конечной целью политического образования является формирование качеств гражданина. Таким образом, формирование у студентов понимания таких политических категорий, как «гражданские качества», «патриотизм», «ответственность», «долг», «демократия», «толерантность», приобретает крайне важное значение. Каждый человек имеет свои ценности. Ценности приобретают в процессе политической социализации определенную структуру и динамику, явно проявляясь в когнитивном процессе познания реальной политической ситуации. Следовательно, ценностные ориентации определяются мотивацией и действиями индивида. Политическая система Монголии, существовавшая до начала ХХ в., характеризовалась господством эксплуататорского меньшинства и защищала его интересы и иностранных угнетателей. Только после национально-демократической революции 1921 г. народ смог взять власть в свои руки. Тем не менее социалистическая система ограничивала индивидуальные права и свободу человека, ставила интересы власти над интересами народа и по содержанию не была демократической. Существовавшая на протяжении многих лет система утратила свою жизнеспособность и в начале 1990-х гг. монголы мирным путем сменили старую, отжившую политико-экономическую систему. Монголы сделали этот выбор во имя развития личности. Это был вы-

Политология

204

бор в пользу всеобщей демократии, которая уважает свободу личности и частной собственности, перехода к рыночной экономике. Вследствие фундаментальных социальных реформ была ликвидирована дискриминация членов общества по политическим взглядам, людям были предоставлены гарантии свободы слова, печати и свободы ассоциаций, что раскрыло новые возможности для мобилизации человеческого потенциала, нового смысла жизни и широкие возможности свободного выбора. Третья статья новой Конституции Монголии 1992 г. гласит: «Вся власть в Монголии находится в руках народа. Монгольский народ осуществляет государственную власть либо непосредственно участвуя в деятельности государства, либо через избранные им органы представительной власти» [3]. Через это конституционное положение, которое каждый гражданин знает наизусть, отражаются много аспектов широкого участия народа в управлении, плюрализм мнений, политические права и свободы человека, представительная демократическая парламентская система. Наиболее важные шаги на пути к гуманному демократическому обществу были уже сделаны после политической трансформации Монголии к демократии. В соответствии с новой Конституцией, законодательная, исполнительная и судебная власти были разделены между Государственным Великим Хуралом (парламентом), Правительством и Верховным судом, начали проводиться парламентские и президентские выборы. Содержание политической системы не ограничивается политической демократией и правом на участие в выборах, поэтому системное политическое образование с раннего возраста имеет крайне важное значение для дальнейших реформ, направленных на гарантии обеспечения гражданских прав и свобод.

Вестник БНЦ СО РАН

Согласно результатам исследований среди молодежи, проведенных за последние 10 лет, 72,8 % молодежи в возрасте 16–20 лет, обучающихся в средних школах, колледжах и университетах, ответило, что учатся хорошо, а большинство говорило, что они по своим способностям и талантам находятся на ведущих позициях. Судя по этому, они слишком самоуверенны в оценке своих способностей, что следует рассматривать в контексте политической и социальной трансформаций. Молодые люди рассматривают рыночную экономику как хороший шанс для улучшения своего материального благосостояния в будущем. Большинство респондентов не считают демократию и консерватизм (стереотипы) ценностями. Это можно объснить отрицанием всего старого и приятием всего нового молодежью. Более 50 % респондентов не смогли дать оценку либерализму. Оценивая партийную систему, 61,2 % респондентов отдают предпочтение многопартийной системе, 31,7 % – двухпартийной системе, а 5,1 % – однопартийной системе, при этом 2 % респондентов считают, что партии вовсе не нужны. В ходе исследований выявилась слабая степень доверия респондентов к политическим партиям, большинство молодых людей не верят, что партии способны отвечать интересам молодежи. 89,7 % студентов-респондентов получают знания о политическом процессе из телевидения, остальные – из Интернета и других средств массовой информации. Наблюдается определенный кризис моральных норм и ценностей нашего общества. Таким образом, необходимо уделять особое внимание политическому образованию, формированию устойчивых демократических политических ценностей, патриотизма и правильной гражданской позиции, особенно среди молодых людей.

Политология

205

Из опросов следует, что установка «Образование – основа жизни», сформированная на макро- и микроуровнях в середине ХХ в., потеряла значительную поддержку. Например, в социологическом исследовании «Образ жизни сельского населения», проведенном в 1986 г., более 50 % респондентов считали, что образование, особенно высшее, предоставляет возможности для лучшего материального благосостояния и более высокой зарплаты, а в исследованиях «Изменение образа жизни» в 1996 и 1999 гг. среди 1500 городских и сельских респондентов 57,3 и 66,9 % респондентов, соответственно, ответили, что образование является основным источником существования или дает какую-то пользу, норму жизни. Большая часть населения Монголии является детьми и молодежью. В исследовании «Образование и подростающее поколение», проведенном с целью определения тенденций их мировоззрения, большинство опрошенной молодежи нашего исследования было ориентировано на будущее, что свидетельствует не только об их обеспокоенности своим будущим, но и о стремлении стать активным гражданином, адаптированным к потребностям общества. Например, 41,0 % респондентов ответили, что образование даст возможность стать высокообразованным человеком, 19,1 % – достигнуть видного положения в обществе, 11,6 – стремиться к лучшей жизни, 5,3 % – получить жизненные навыки. Сектор социологии Института философии, социологии и права АН Монголии провел исследование «Изменение жизненных целей и ценностей молодежи» среди более чем 700 студентов в 2010 г. [5, c. 126, 127]. Из результатов

Вестник БНЦ СО РАН

исследования следует, что молодежь в ближайшие 5 лет планирует повысить свой образовательный уровень и 53,1 % респондентов уверены, что их план реализуется [7, c. 42–47]. Учеба за границей, по их мнению, является пределом их намерений, трудным для реализации. 61,65 % молодых респондентов, особенно студентов в возрасте 18–24, уверены в реализации планов. А 32,58 % респондентов этой возрастной группы не планируют повышать уровень образования, что свидетельствует об уровне их аспираций [6, c. 29]. Выдвигается идея привлечения молодых экспертов, авторитетных, знающих профессионалов и педагогов в сферу политического образования. Причина заключается в том, что большинство преподавателей политического образования в университетах, научных работников находятся в преклонном возрасте и придерживаются консервативных политических ценностей. Необходимо реформировать систему политического образования в стране для молодежи, предлагая механизмы для решения актуальных проблем, стоящих перед обществом сегодня. Повышение качества правового и политического образования имеет важное значение для формирования политического сознания современных монгольских студентов. В заключение следует отметить, что, согласно мнению ролевой теории политической социализации, необходимо дать позитивное отношение (установку) к политической системе среди молодежи. Конечной целью политического образования является формирование качеств гражданина, полностью осознающего ценности демократического общества.

Примечание I. В частности: основная форма ценностей заключается в выработанных в общественном сознании конечных целей и представления относительно них. Политические ценности обе-

Политология

206

Вестник БНЦ СО РАН

спечивают взаимосвязь между системой управления и индивидом и определяют ценностные ориентации индивида. Литература 1. Вилюнас В. Психология эмоций. – СПб., 2004. 2. Галсан Т. Мэдэхгүй хангал үг, мэдүүштэй монгол үг. – Улан-Батор, 2005. 3. Конституция Монголии. – Улан-Батор, 1992. 4. Развитие человеческого потенциала. Министерство социального обеспечения, Монгольский Национальный университет, СИДА, УА и ПРООН. – Улан-Батор, 2006. 5. Социальные изменения. Институт философии, социологии и права. Монгольская академия наук. – Улан-Батор, 2013. 6. Социальный имидж молодежи (на переломе XX–XXI вв.). Институт философии, социологии и права. Монгольская академия наук. – Улан-Батор, 2012. 7. Социологическая база данных Института философии, социологии и права. Монгольская академия наук. – Улан-Батор, 2013.

Природоохранные взаимодействия в Центральной Азии

207

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 502 (571.54/55)

Н. М. Лужкова, А. В. Мядзелец, С. А. Седых ИСТОРИКО-ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ И ЛАНДШАФТНО-ЭКОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ РАЗВИТИЯ ЗАБАЙКАЛЬСКОГО НАЦИОНАЛЬНОГО ПАРКА Забайкальский национальный парк является восьмой учрежденной особо охраняемой природной территорией данной категории в России. За три десятилетия функционирования сменилась форма управления, были перераспределены акценты в направлениях деятельности. В статье рассматриваются особенности исторических и природоохранных этапов в пределах современных границ и их взаимосвязь с управлением территорией. Важная роль уделяется ландшафтному подходу в разные исторические периоды и его применению для дальнейшего развития парка. Ключевые слова: Забайкальский национальный парк, Баргузинский заповедник, зонирование, ландшафт, туристско-рекреационная деятельность.

N. M. Luzhkova, A. V. Myadzelets, S. A. Sedykh THE HISTORICAL-GEOGRAPHICAL AND LANDSCAPE-ECOLOGICAL ASPECTS OF DEVELOPMENT OF ZABAYKAL’SKIY NATIONAL PARK The Zabaykal’skiy national park is the eighth established specially protected natural reserve of this category in Russia. In three decades of their functioning the form of management was changed and accents were redefined in the activities. This article considers specificities of historical and nature protection stages within the contemporary borders and their connection with the management of the territory. An important role is assigned to landscape approach in various historical periods and its use for further development of the park. Key words: Zabaykal’skiy national park, Barguzinskiy reserve, zoning, landscape, tourism and recreation activities.

Постановка проблемы

Г

рядущий 2016 г. станет значимым для заповедного дела в России в связи с празднованием столетнего юбилея Баргузинского государственного природного биосферного заповедника, старейшего из существующих ООПТ федерального уровня в стране. История заповедника тесно связана с соседним Забайкальским национальным парком (да-

лее ЗНП) по нескольким причинам: часть территории парка первоначально была в составе заповедника, общая граница составляет около 80 км, единый административный корпус управляет обеими ООПТ. Следующий год знаменуется также празднованием 30-летия национального парка. Современные изменения во внутренней государственной экологической и земельной политике России установили

ЛУЖКОВА Наталья Михайловна – кандидат географических наук, старший научный сотрудник ФГБУ «Заповедное Подлеморье», научный сотрудник Института географии им. В. Б. Сочавы СО РАН. E-mail: gbt.international@ gmail.com. МЯДЗЕЛЕЦ Анастасия Викторовна – кандидат географических наук, научный сотрудник Института географии им. В. Б. Сочавы СО РАН. E-mail: nasiya@mail.ru. СЕДЫХ Сергей Анатольевич – кандидат географических наук, научный сотрудник Института географии им. В. Б. Сочавы СО РАН. E-mail: sedykh@li.ru.

Природоохранные взаимодействия в Центральной Азии

новые правила в сохранении и функцио нировании ООПТ разного уровня. Эти решения существенно повлияли на организацию и дальнейшее развитие ЗНП по сравнению с исторически сложившимися с советских времен подходами в заповедном деле. В новых условиях акцент делается как на консервацию природных территорий, так и их доступность различным группам населения для туризма. Для познавательного туризма на ООПТ Байкальского региона реализуется Федеральная целевая программа «Охрана озера Байкал и социально-экономическое развитие Байкальской природной территории на 2012–2020 годы», в которую входит ЗНП как структурное подразделение ФГБУ «Заповедное Подле морье» [19]. Целью исследования является анализ исторических изменений в ЗНП и их влияние на осуществление природоохранных и рекреационных функций. В ходе работы решались следующие задачи: – анализ внутренней документации и внешних источников, регламентиру ющих деятельность в разные периоды; – анализ изменений функционального зонирования территории парка; – изучение особенностей ландшафтов и функционирования экосистем на территории исследования; – выявление роли ландшафтного подхода для организации рекреации и туризма; – определение перспективных направлений комплексных ландшафтных исследований для развития рекреации и туризма. История создания Забайкальский национальный парк был основан постановлением Совета Министров РСФСР № 401 от 12 сентября 1986 г., став восьмым в РСФСР и после в Российской Федерации. Первые упоминания о необходимости сохране-

208

Вестник БНЦ СО РАН

ния территории датируются 1914 г., когда академик В. Н. Сукачев предложил сделать архипелаг Ушканьих островов заповедником. История присвоения статуса особой охраны для территории парка уходит своими корнями к созданию Баргузинского заповедника. В подписанном решении об организации на северо-восточном побережье оз. Байкал Баргузинского охотничьего заповедника от 29 декабря 1916 г. (Собрание узаконений и распоряжений правительства от 20 января 1917 г., № 18, ст. 107) указаны границы, площади, функции охраняемой территории и казенного охотничьего участка [3]. Так, южная периферия охранной зоны проходила по долине р. Большой Чивыркуй, северная граница – водораздел рек Таркулик и Бирикан. Основной задачей заповедной территории стало восстановление численности соболя. Далее площадь заповедника была увеличена с 200000 га до 570000 путем переведения охотничьей зоны в заповедные земли в 1937 г. В 1951 г., ставшим наиболее тяжелым для всей заповедной системы СССР, территория Баргузинского заповедника была урезана до 52400 га. Таким образом, часть территории ЗНП, а именно: 96500 га Чивыркуйского лесничества, или более 40 % от общей площади парка, на протяжении 35 лет (с 1916 по 1951 г.) относилась к заповеднику (рис. 1). По картографическим данным 1960-х гг. [2] по структуре земельного фонда до организации национального парка большая часть будущей ООПТ относилась к категории «прочие земли» (т. е. не лесные и не сельхозяйственные земли) и находилась в ведении Баргузинского кооперативного зверпромхоза; территория нынешнего Арангатуйского лесничества значилась землями колхозов и совхозов. На п-ве Святой Нос имелось три рыбоприемных пункта без холодильных установок. В то же время на сельскохозяйственной карте 1967 г. ошибочно указана следующая область специ-

Природоохранные взаимодействия в Центральной Азии

209

Вестник БНЦ СО РАН

УСЛОВНЫЕ ОБОЗНАЧЕНИЯ Границы Забайкальский национальный парк, Баргузинский заповедник, биосферный полигон Баргузинского заповедника Улюнский заповедник Населенные пункты Дороги Шоссе Улучшенная грунтовая Полевая или лесная

Старая граница Баргузинского заповедника

Функциональные зоны Наземные Зона хозяйственного назначения Рекреационная зона Заповедная зона Особо охраняемая зона Водные Заповедная зона Зона традиционного экстенсивного природопользования

Рис. 1. Современные и исторические границы, функциональное зонирование Забайкальского национального парка

ализации: овцеводство, мясо-молочное скотоводство и зерновое производство. Однако в пределах будущего ЗНП центры осуществления с/х деятельности не обозначены [2]. Идея придания природоохранного статуса этой территории вновь возникла в 1960-е гг. О. К. Гусев, заслуженный деятель заповедного дела и знаток оз. Байкал, описал два варианта организации Байкальского национального парка. Так, в первом случае в проект 1966 г. включалась почти вся водосборная площадь Байкала, кроме участка р. Селенга выше г. Улан-Удэ. Сам О. К. Гусев принимал участие в разработке другого проекта, в

котором были представлены: с западной стороны – бухта Песчаная, окрестности залива Малое Море с о-вом Ольхон, а с восточной стороны – местность «Поющие Пески», участок от р. Сиригли до мыса Немняна, Чивыркуйский залив, архипелаг Ушканьи острова [9; 20]. Идея сохранения «дикой и свободной природы» была важной задачей при осуществлении основных функций парка на прибрежных участках: туристско-рекреационной, просветительской, научной и культурной [20; 22]. Посещение туристами Чивыркуйского филиала предполагалось посредством кругобайкальских теплоходов для минимизации воздействия

Природоохранные взаимодействия в Центральной Азии

210

[9]. По ряду причин оба проекта не были воплощены [20]. Также был отклонен проект Чивыркуйского национального парка в 1976 г., который был представлен институтом Ленгипрогор, но не соответствовал природоохранным нормам [9]. В 1980 г. шесть островов Чивыркуйского залива и горячий источник в бухте Змеиная были признаны памятниками природы. В 1985 г. схема планировки районов Бурятской АССР уже включала парк. В постановлениях 1986 г. Забайкальский государственный природный национальный парк позицио нировался как парк дикой природы. Из земель государственного лесного фонда Усть-Баргузинского лесхоза Минлесхоза Бурятской АССР изначально было выделено 209 тыс. га, однако в утвержденном Положении о национальном парке от 1988 г. [22] уже указана площадь 230 тыс. га. Изначально была отведена акватория площадью 37 тыс. га, простирающаяся в пределах всего Чивыркуйского залива (86,8 % от общей акватории парка) и части Баргузинского залива (13,2 %). После межевания территории площадь была уточнена к значению в 38825 га. Забайкальский национальный парк просуществовал как отдельное природоохранное учреждение до 2011 г., после была организована первая в современной природоохранной истории России объединенная дирекция нескольких ООПТ федерального уровня. В нее вошли ЗНП,

Вестник БНЦ СО РАН

Баргузинский государственный природный биосферный заповедник с государственным заказником «Фролихинский». Новая организация получила название «Заповедное Подлеморье» [10]. Преобразования не повлияли на функционирование всех трех ООПТ: был лишь объединен административный корпус, а основные задачи перед парком, заповедником и заказником остались прежними. Однако приоритет в ведении туристскорекреационной деятельности был отдан ЗНП. Изменение зонирования За три декады существования ЗНП его зонирование менялось несколько раз (табл. 1, 2; рис. 2). Первоначально было выделено 3 зо ны: заповедные участки (40 %), территория рекреационного использования (познавательный туризм) (25 %), территория обслуживания посетителей и массового отдыха (35 %) (рис. 2а). Из описания зон следует, что заповедная – центральная часть Святого Носа и высокогорья Баргузинского хребта, с исключением коридоров туристических маршрутов. Рекреационная зона ограничивалась мерами по охране леса и максимально оборудовалась маршрутами, распространяясь на среднегорье Баргузинского хребта, восточное и западное побережье Святого Носа, долины крупных рек. Территория

Зонирование ЗНП до 2012 г. Название зоны 1. Зона заповедного режима 2. Особо охраняемая зона 3. Зона рекреационного использования 4. Зона обслуживания посетителей 5. Зона хозяйственного использования 6. Зона познавательного туризма

Таблица 1

Площадь земель 87017 га, акватория оз. Байкал – 3700 га 26295 га 73358 га, акватория оз. Байкал – 35125 га 7165 га 6165 га 30177 га Всего земель – 230177 га, акватория оз. Байкал – 38825 га

Природоохранные взаимодействия в Центральной Азии

211

Вестник БНЦ СО РАН

Таблица 2

Зонирование ЗНП после 2012 г. Название зоны 1. Заповедная зона 2. Особо охраняемая зона 3. Рекреационная зона 4. Зона традиционного экстенсивного природопользования обслуживания посетителей 5. Зона хозяйственного назначения

Площадь земель 86706 га, акватория оз. Байкал – 3700 га 25327 га 112012 га 5745 га, акватория оз. Байкал – 35125 га 378,2 га

Зона заповедного режима

Заповедная зона

Особо охраняемая зона

Заповедные участки

Зона рекреационного использования

Особо охраняемая зона

Территория обслуживания посетителей и массового отдыха

Зона обслуживания посетителей

Рекреационная зона

Территория рекреационного использования

Зона хозяйственного использования Зона познавательного туризма

Зона традиционного экстенсивного природопользования Зона хозяйственного использования

2,7 %

2,5 % 13,1 %

0,2 %

3,1 %

25 %

37,8 %

40 %

37,7 %

48,7% 31,9 % 35 %

а

11,4 %

б

11,0 %

в

Рис. 2. Зонирование ЗНП: а – в 1986 г., б – до 2012 г., в – с 2012 г.

массового отдыха протянулась вдоль береговой линии Баргузинского залива и восточного побережья Чивыркуйского залива [9]. До 2012 г. существовало зонирование, отображенное на рисунке 2б, затем в рамках нового Положения о парке было изменено количество зон и их площадное распределение (рис. 2в). В ходе преобразований рекреационная зона составила почти половину от общей площади, включив в себя схожие по функциональности зоны. Большая часть акватории заливов сменила зону рекреационного

использования на зону традиционного экстенсивного природопользования в связи с особенностями рыболовства среди местного населения. Заповедная зона осталась практически неизменной, сократившись всего на 2,3 %. Например, часть Большого Ушканьего острова была переведена в режим особой охраны. В свою очередь зона особой охраны функционально дополняет заповедную зону, отличаясь строгими ограничениями посещаемости. Их совместная площадь – около 50 % парка, что свидетельствует о высоком природоохранном уровне пар-

Природоохранные взаимодействия в Центральной Азии

ка. Важно отметить, что бывшая часть Баргузинского заповедника, за исключением кварталов вдоль рек Большая и Малая Черемшана, входит в заповедную и особо охранную зоны. Таким образом, в исторической перспективе демонстрируется важность сохранения этой части лесничества. Ландшафтный подход к туристско-рекреационной деятельности С момента основания ЗНП ландшафтный подход был основополагающим для принятия управленческих решений. Первоначальной основой накопления информации о природных комплексах послужили отраслевые исследования (геологические, геоботанические, лесохозяйственные, зоологические и др.), проведенные сотрудниками РАН и вузов с начала 1950-х гг. При проектировании ЗНП были проведены масштабные исследования, включающие как комплексные ландшафтные, так и отраслевые. Главная роль использования ландшафтного подхода в функционировании парка, как системы методов, была закреплена при экологической и рекреационной оценке ландшафтов, ставшей фундаментом первоначального зонирования [9]. В дальнейшем развитие получил геоэкологический подход на основе учения о геосистемах [16]. Этот подход позволяет оценивать экологический риск и рекреационную ценность ландшафтов, разрабатывать варианты развития территории, управления ключевыми участками, в т. ч. организацию научно-учебных полигонов [8]. Получили развитие методы обустройства туристско-рекреационных объектов в зависимости от устойчивости и емкости ландшафтов, а также методика системного экологического мониторинга. При анализе существующих ландшафтных карт были рассмотрены ряд научных публикаций. Подробное описание 23 видов ландшафтов приведено в

212

Вестник БНЦ СО РАН

работах А. Д. Абалакова и др. [8; 24]. В «Атласе ООПТ Сибирского федерального округа» указано 26 видов ландшафтов на карте ЗНП под редакцией Т. П. Калихман [11]. Территория парка входит в состав гольцово-горно-таежной и котловинной провинции Байкало-Джугджурской горно-таежной области. Единицы районирования более низкого уровня представляют: Среднебайкальский горно-таежный и подтаежно-котловинный округ Байкальской котловинной прибрежной подпровинции, а также части Баргузинского высокогорно-гольцового округа Прибайкальской гольцово-горно-таежной и котловинной провинции [6]. Большую площадь занимают гольцовые и подгольцовые ландшафты, именно на них распространяется значительная часть заповедной зоны. Также под особой охраной находятся озерно-болотные ландшафты Чивыркуйского перешейка, светлохвойная тайга Ушканьих островов. В свою очередь, благодаря существующему распределению рекреационной зоны, участки прибрежных ландшафтов и акватории Чивыркуйского и Баргузинского заливов могут быть использованы для туристскорекреационной деятельности. Это позволяет увеличить объемы туризма в ЗНП, возможности посещения различных ландшафтов, однако необходимо объективно оценивать различную степень устойчивости ландшафтов к внешним воздействиям [21]. Существующие ландшафтные карты представлены обычно в мелком масштабе, этого достаточно для общего анализа территории, осуществления зонирования (рис. 3). Для первоначального зонирования использовалась базовая ландшафтная карта и детальные карты на отдельные полигоны. Базовая ландшафтно-типологическая карта была составлена в масштабе 1:500 тыс. с выделением ландшафтов ранга класса фаций. При этом учитывались особенности климата и рельефа, доминирующей раститель-

Природоохранные взаимодействия в Центральной Азии

ности [8]. В зависимости от высотно-поясных особенностей на карте выделены основные виды гольцовых, подгольцовых, горно-таежных, озерно-болотных, прибрежных ландшафтов, а также интразональные основных речных долин, расчленяющих Баргузинский хребет. Дополнением к основной карте идут карты 50 тыс. и более крупного масштабов на районы Чивыркуйского перешейка: Мягкая Карга с пляжами и береговыми ложноподгольцовыми комплексами (где доминант кедровый стланник), участки Бормашевых озер, оз. Арангутуй, Кулиных болот и др. На основе первоначального зонирования была составлена карта современного зонирования с детализацией до уровня отдельных кварталов лесничеств ЗНП (см. рис. 1). В настоящее время актуален вопрос информативных исследований и картографирования для проектирования линейных и площадных объектов инфраструктуры в пределах рекреационной зоны. Для этого необходимы детальные комплексные исследования и крупномасштабные карты на уровне групп фаций, а иногда и отдельных ландшафтных фаций в масштабе ландшафтного плана. Исследования ландшафтов на данном уровне для различных видов хозяйственной деятельности осуществлялись на Байкальской природной территории в последние годы: для Прибайкалья [1], Слюдянского района Иркутской области [17], дельты р. Селенги в Кабанском районе Республики Бурятия [23]. Для оценки возможностей и ограничений организации пешего туризма ландшафтные исследования проводились в Байкальском государственном природном биосферном заповеднике [4; 13]. Качественные и детальные исследования ландшафтов необходимы при разработке новых маршрутов на перешейке п-ва Святой Нос, на Большом Ушканьем острове, вдоль рек Большая и Малая Черемшана и обустройстве кемпингов на

213

Вестник БНЦ СО РАН

Бормашовых озерах и побережье Чивыркуйского залива. Важна экологическая оценка всех компонентов ландшафта (поверхностные воды, рельеф, почвы, растительность и др.) с отбором проб, дальнейшим определением значений устойчивости ландшафтов и экологического риска. Также необходимо создание ландшафтных карт для имеющихся маршрутов (рис. 3), которые сумеют оценить уровень воздействия посетителей и возможности преобразования полотна троп [21]. Другим ключевым моментом исследований является организация экологического мониторинга на геоинформационной основе, которая поставлена как приоритетная задача в Концепции развития системы ООПТ федерального значения на период до 2020 г. [15]. Для качественного роста охраны природных комплексов необходимы актуальные данные по воздействию рекреационной деятельности с использованием водного и автотранспорта, созданием кемпингов и временных лагерей. На территории парка на сегодняшний день к постоянным источникам воздействия относятся только две деревни – Курбулик (128 чел.) и Катунь (12 чел.). Отдельным важным направлением является мониторинг очагов возгорания и пирогенной нарушенности в летний период по дистанционным данным. С учетом ежегодной положительной динамики посещаемости территории, а за годы существования парка она увеличилась в девять раз – с 5000 посетителей в 1990 г. [9] до 45000 в 2014 г. [10], ландшафтный подход актуален в планировании, реализации и обслуживании объектов инфраструктуры. Оптимальные места для отдыха различной степени комфорта, так и троп различных категорий сложности и предназначения могут быть выявлены посредством применения методик для обустройства объектов инфраструктуры [5; 7; 13; 14; 18].

Природоохранные взаимодействия в Центральной Азии

214

Вестник БНЦ СО РАН

Экологические тропы Существующие обустроенные, включенные в рекреационное использование Проектируемые необустроенные Безымянная (БМ) Малый Чиверкуй (МЧ) Большая Черемшана (БЧ) Малая Черемшана (БЧ)

«Путь к чистому Байкалу» (ПЧБ*) «Чивыркуйская сказка» (ЧС) «Тропа испытаний» (ТИ) «Птичье царство» (ПЦ) «Водный маршрут» (ВМ) «Орнитологическая тропа» (ОП) о. Большой, Ушканьи острова (БУ) о. Долгий, Ушканьи острова (ДБ)

Условные обозначения

Объекты туристко-рекреационного компдекса Планировочные центры Границы наиболее высокого ранга (I) гольцовые территория ФГБУ ЗНП высокого ранга (II) Дороги горно-таежные среднего ранга (III) с покрытием озерно-болотные низкого ранга (IV) без покрытия наиболее низкого ранга (V) береговые песчаные пляжи и дюны грунтовые и проселочные стоянка на экологической тропе, свежие гари полевые и лесные наиболее низкий ранг (V) нарушенные участки с палаточными зимовье на экологической тропе, экологические тропы лагерями наиболее низкий ранг (V) летняя стоянка, наиболее низкий ранг (V)

Ландшафты

3

0

3

6 км

Рис. 3. Ландшафтная карта Забайкальского национального парка

Заключение Благодаря физико-географическим, социально-экономическим и историческим особенностям, территория ЗНП в течение долгого периода была мало под-

вержена антропогенному воздействию. Этому способствовал как ее природоохранный статус, так и труднодоступность, низкий хозяйственный потенциал и минимальное число постоянных жителей деревень. Изменения в зонировании при-

Природоохранные взаимодействия в Центральной Азии

вели к практически идеальному балансу между природоохранными и рекреационными функциями, однако ежегодно возрастающий спрос на туристические услуги и новая государственная политика в области познавательного туризма и организации ООПТ способствуют дальнейшему развитию соответствующей инфраструктуры. Одним из способов минимизировать воздействие на хрупкие компоненты геосистем – применение ландшафтного подхода, ландшафтноэкологических исследований и картографирования участков территории, организация периодического мониторинга. Исторический обзор становления национального парка подтвердил важность цели и необходимость строгой охраны этой территории, однако выявил

215

Вестник БНЦ СО РАН

две существенные проблемы. Для проведения дальнейших качественных работ отсутствует важный пласт информации, а именно: картографические данные, доступные материалы об истории преобразования территории. Также для научно-практического обоснования ведения туристско-рекреационной деятельности по современным научным требованиям и научно-производственным нормативам необходимы исследования и составление крупномасштабных карт на уровне групп фации, что требует значительного финансирования. Необходимо сочетать как полевые исследования с отбором проб, так и лабораторные исследования и современные методы получения и обработки пространственных данных.

Источники и литература 1. Абалаков А. Д., Седых С. А. Изучение и картографирование геосистем на основе регио нально-типологического подхода / отв. ред. В. М. Плюснин. – Новосибирск: Академическое изд-во «Гео», 2010. – 96 с. 2. Атлас Забайкалья (Бурятская АССР и Читинская область) / под ред. В. Б. Сочавы. – М.; Иркутск: Главное управление геодезии и картографии при Совете Министров СССР, 1967. – 176 с. 3. Байкал, Баргузинский заповедник / Фотоальбом под. ред. А. А. Ананина, А. И. Фрейдберга. – М.: АО «Цепрусс» и МГП «Северные просторы», 1993. – 180 с. 4. Биличенко И. Н. Структура геосистем хребта Хамар-Дабан // Известия РГО. – 2005. – Т. 137. Вып. 2. – С. 61–65. 5. Географические исследования Сибири. Т. 1. Структура и динамика геосистем / Плюснин В. М. [и др.]. – Новосибирск: Гео, 2007. – 452 с. 6. Географические исследования Сибири. Т. 1. Структура и динамика геосистем / Плюснин В. М. [и др.]. – Новосибирск: Гео, 2007. – 452 с. 7. Геоинформационная система управления территорией / А. К. Черкашин, А. Д. Китов, И. В. Бычков и др. – Иркутск: Институт географии СО РАН, 2002. – 151 с. 8. Геоэкологические основы организации научно-учебного полигона на особо охраняемых природных территориях: Забайкальский национальный парк / А. Д. Абалаков [и др.]. – Иркутск: Изд-во Иркутского гос. ун-та, 2011. – 147 с. 9. Заповедники СССР. Национальные парки и заказники / под общ. ред. В. Е. Соколова, Е. Е. Сыроечковского. – М.: ABF, 1996. – 359 c. 10. «Заповедное Подлеморье». Федеральное государственное бюджетное учреждение «Объединенная дирекция Баргузинского государственного природного биосферного заповедника и Забайкальского национального парка». Режим доступа: http://zapovednoe-podlemorye.ru.

Природоохранные взаимодействия в Центральной Азии

216

Вестник БНЦ СО РАН

Калихман Т. П., Богданов В. Н, Огородникова Л. Ю. Особо охраняемые природные территории Сибирского федерального округа. Атлас. – Иркутск: Институт географии СО РАН; Оттиск, 2012. – 386 с.
Лужкова Н. М. Использование геоэкологического подхода для проектирования туристической инфраструктуры на ООПТ // Материалы II Всероссийской научно-практической конференции с международным участием «Рекреационная география и инновации в туризме». – Иркутск: Изд-во ИГ СО РАН, 2014. – С. 164–165.
Лужкова Н. М. Классификация туристских троп в Центральной экологической зоне Байкальской природной территории // География и природные ресурсы. – 2011. – № 3. – С. 64–73.
Министерство природных ресурсов и экологии. К 2025 г. площадь заповедной системы России вырастет еще на 12 млн. га. Режим доступа: http://www.mnr.gov.ru/news/detail. php?ID=137693.
Седых С. А. Создание геоинформационной системы экологического мониторинга в Забайкальском национальном парке // Вестник ИрГТУ. – 2015. – № 2. – С. 62–70.
Сочава В. Б. Введение в учение о геосистемах. – Новосибирск: Наука, 1978. – 317 с.
Суворов Е. Г., Седых С. А. Ландшафтно-типологическая структура / Слюдянский район Иркутской области: природа, хозяйство и население. Электронный атлас. – Иркутск, 2012.
Территориальная организация Забайкальского национального парка / А. Д. Абалаков [и др.]. – Иркутск: Институт географии СО РАН, 2003. – 125 с.
Федеральная целевая программа «Охрана озера Байкал и социально-экономическое развитие Байкальской природной территории на 2012–2020 годы». Режим доступа: http:// www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_173913/?frame=2.
Человек и природа. О Байкале с надеждой // Восточно-Сибирская правда. – 1984. – 2 нояб. Режим доступа: http://84.237.19.2:8081/baikal/vsp/publ/84-11-2.htm.
Чижова В. П. Рекреационные ландшафты: устойчивость, нормирование, управление. – Смоленск: Ойкумена, 2011. – 176 с.
Чижова В. П. Особенности эколого-географической экспертизы проектов рекреационных зон и национальных парков// Основы эколого-географической экспертизы / под. ред. К. Н. Дьяконова, Т. В. Звонковой. – М.: Изд-во МГУ, 1992. – С. 217–228.
Экологически ориентированное планирование землепользования в Байкальском регионе. Район дельты реки Селенги / А. К. Черкашин, Л. М. Корытный, Т. И. Коновалова и др. – Иркутск: Институт географии СО РАН, 2002. – 149 с.
Recreational Utilization of the Fauna: Transbaikalian National Park / A. D. Abalakov [and oth.]. – Saarbrücken: Lambert Academic Publishing GmbH & Co. KG, 2012. – 142 p.

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

217

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 615.1 (571.54)

В. В. Доржиева О ПРОГРАММЕ РАЗВИТИЯ ИННОВАЦИОННОГО ТЕРРИТОРИАЛЬНОГО КЛАСТЕРА «ВОСТОЧНО-МЕДИЦИНСКИЙ БИОФАРМАЦЕВТИЧЕСКИЙ КЛАСТЕР В РЕСПУБЛИКЕ БУРЯТИЯ» НА 2015–2017 гг. Представлена Программа развития Восточно-медицинского биофармацевтического кластера в Республике Бурятия на 2015–2017 гг., разработанная Бурятским научным центром СО РАН в соответствии с требованиями Методических рекомендаций по разработке и реализации программы развития инновационного территориального кластера Министерства экономического развития России. Проведен SWOT-анализ кластера. Ключевые слова: биофармацевтический кластер, программа развития, экономическая эффективность.

Dorzhieva V. V. ON THE DEVELOPMENT OF INNOVATIVE TERRITORIAL CLUSTER “ORIENTAL MEDICAL BIOPHARMACEUTICAL CLUSTER IN THE REPUBLIC OF BURYATIA” IN 2015–2017 The article presents a programm of development of the oriental medical biopharmaceutical cluster in the Republic of Buryatia in the 2015–2017 years, developed by the Buryat Scientific Center of the Russian Academy of Sciences in accordance with the Guidelines on the Design and Implementation of the Development of Innovative Territorial Cluster of the Ministry of Economic Development of Russia. A SWOT-analysis of the cluster has been carried out. Key words: biopharmaceutical cluster, programm development, economic efficiency.

Б

урятским научным центром СО РАН в соответствии с Протоколом заседания Совета по науке при Главе Республики Бурятия от 16 мая 2014 г. и техническим заданием государственного контракта № 25 от 2 июля 2014 г. разработана Программа развития Восточномедицинского биофармацевтического кластера в Республике Бурятия на 2015– 2017 гг. (далее по тексту – Программа). Задачи Программы: сформировать систему управления кластером, обеспечивающую координацию и мониторинг деятельности организаций и предприятий – участников кластера в рамках реализации совместных кластерных проектов; обеспечить согласование Програм-

мы и направлений развития кластера с приоритетами развития Республики Бурятия и г. Улан-Удэ; обеспечить организацию мероприятий по развитию связей между участниками кластера и внешними предприятиями и организациями, включая зарубежные; развитие в Республике Бурятия высокотехнологичных производств малого и среднего предпринимательства. Мероприятия Программы направлены на повышение эффективности деятельности производственных предприятий-участников кластера за счет развития научно-технологического сотрудничества с НИИ и вузами-участниками кластера, направленного на разработку

ДОРЖИЕВА Валентина Васильевна – кандидат экономических наук, заместитель Председателя Президиума Бурятского научного центра СО РАН. E-mail: vv2006uu@yandex.ru.

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

218

и производство высокотехнологичных и наукоемких товаров и услуг. Немаловажный аргумент в пользу организации содействия развитию кластера биофармацевтических и медицинских технологий в Республике Бурятия – сложившийся к настоящему времени характер взаимодействия между университетами, научно-исследовательскими институтами и предприятиями, производящими биологически активные добавки и продукцию оздоровительного и функционального питания, а также сохранение созданных на основе научного изучения опыта традиционных медицинских систем, в частности восточной медицины. Организационная модель Восточно-медицинского биофармацевтического кластера приведена на рисунке. Для организации научных и лабораторных исследований, разработки инновационных лекарственных препаратов

Вестник БНЦ СО РАН

и технологий производств по рецептам восточной медицины, их клинических испытаний, внедрения результатов сов местных исследований в практическую деятельность, подготовки кадров в области биофармацевтических технологий в составе кластера присутствуют научноисследовательские центры и профильные вузы: Бурятский научный центр СО РАН (Институт монголоведения, буддологии и тибетологии (ИМБТ СО РАН), Институт общей и экспериментальной биологии (ИОЭБ СО РАН), Институт физического материаловедения (ИФМ СО РАН)), филиал РАМН, ВСГУТУ, БГУ и БГСХА. В целом уровень развития исследо вательской и образовательной деятельности организаций-участников кластера соответствует современным требованиям. Бурятский научный центр СО РАН (БНЦ СО РАН) осуществляет научное

Участники кластера Управление кластером

Производственные и сервисные компании

Минпромторг РБ, Минобрнауки РБ, Минздрав РБ, Совет по науке при Главе РБ, БНЦ СО РАН (научное сопровождение)

Предприятия пищевой промышленности, инновационные предприятия, сельскохозяйственные предприятия дистрибуция

Государственная поддержка реализации кластерных инициатив

БАДы, продукты функционального питания, ресурсная база и др.

НИИ

Образовательные учреждения

БНЦ СО РАН ИМБИТ СО РАН ИОЭБ СО РАН ИЦиГ СО РАН НИБХиФМ СО РАН НИОНХ СО РАН

ВСГУТУ, БГУ, БГСХА

Проведение совместных исследований, внедрение результатов совместных исследований в практическую деятельность

Подготовка кадров в области фармацевтики и биомедицинских технологий

Рис. Модель организации Восточно-медицинского биофармацевтического кластера

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

219

сопровождение проекта создания и развития Восточно-медицинского биофармацевтического кластера в Республике Бурятия. БНЦ СО РАН, имея в своем составе Байкальский институт природопользования, Институт общей и экспериментальной биологии, Геологический институт, Институт физического материаловедения, Институт монголоведения, буддологии, тибетологии, Центр восточных рукописей и ксилографов ИМБТ, отдел региональных экономических исследований БНЦ СО РАН, 4 малых инновационных предприятия, осуществляет фундаментальные исследования, способствующие социально-экономическому развитию региона. Перспективными направлениями деятельности БНЦ СО РАН являются создание новых и поддержка оригинальных междисциплинарных научных направлений фундаментальной науки по востоковедению, традиционной тибетской медицине, экологии и охране окружающей среды бассейна оз. Байкал; геодинамике и сейсмоопасности Байкальской рифтовой зоны, биоразнообразию и минеральным ресурсам Байкальского региона, социально-экономическим проблемам Байкальского региона в условиях экологических ограничений, новым электронным, ионным и плазменным ресурсо-, энергосберега ющим и экологобезопасным технологиям и материаловедению; создание сов местных международных научных и технологических центров с приграничными странами Монголией и Китаем, а также образовательная деятельность. По инициативе БНЦ СО РАН в 2013–2014 гг. научно-исследовательские учреждения СО РАН в рамках соглашения с Правительством Республики Бурятия приступили к разработке научно-технологической базы для фар мацевтического кластера, обоснования системного подхода к фармакотерапии распространенных заболеваний с учетом предпосылок тибетской медицины и создания научно-технологической базы

Вестник БНЦ СО РАН

для формирования фармацевтического кластера в Республике Бурятия. В разработке лекарственных препаратов участвуют партнеры кластера – институты СО РАН: Институт общей и экспериментальной биологии (ИОЭБ СО РАН), Институт монголоведения, буддологии и тибетологии (ИМБТ СО РАН), Институт биоорганической химии и фундаментальной медицины (ИБХиФМ СО РАН), Институт цитологии и генетики (ИЦиГ СО РАН) и Новосибирский институт органической химии им. Н. Н. Ворожцова (НИОХ СО РАН). Проводимые исследования в научных организациях СО РАН, подведомственных с 2013 г. ФАНО, являются фундаментальными и касаются, преимущественно, общебиологических проблем молекулярной биологии, генетики и диагностики и т. д. Некоторые работы касаются создания синтетических лекарственных средств и БАДов из сырья природного происхождения. В ФГБОУ ВПО «Восточно-Сибирский государственный университет технологий и управления» (ВСГУТУ) образован в 1999 г. Институт пищевой инженерии и биотехнологии, в составе которого создано 10 кафедр. Институт пищевой инженерии и биотехнологии осуществляет подготовку кадров высшего профессионального образования по 17 специальностям, в т. ч. по направлениям: «Биотехнология лекарственных веществ» (промышленная технология лекарств, технология получения биологически активных соединений и добавок, в т. ч. препаратов восточной медицины); «Экобиотехнология» (получение биотоплива, кормовых и пищевых добавок, бактериальных удобрений, биопестицидов, биологическая очистка окружа ющей среды от загрязнений); «Биомедицинская техника» (200402 «Инженерное дело в медико-биологической практике» и 201000 «Биотехнические системы и технологии. Профиль: Инженерное дело в медико-биологической практике»). В

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

220

Институте обучаются около 2000 студентов, в т. ч. 1315 студентов на дневном отделении и около 700 студентов на заочном. При этом с 2011 г. наряду с подготовкой дипломированных специалистов-инженеров осуществляется подготовка бакалавров по 10 направлениям и магистров по 3 направлениям. Научные исследования в Институте выполняются по 16 направлениям инженерно-технического и 3 естественнонаучного характера в рамках федеральных программ и единого заказ-наряда от Федерального агентства по образованию РФ и по хоздоговорам, заключаемым с заинтересованными предприятиями. Подготовка кадров высшей квалификации осуществляется через магистратуру, аспирантуру, докторантуру и соискательство. Общее число аспирантов сегодня составляет 69 человек, обучаются 2 докторанта. Во ВСГУТУ разработан уникальный биотехнологический способ активации пробиотических микроорганизмов, создаются новые технологии и молекулярно-биологические методы оценки безопасности и качества продовольственного сырья и пищевых продуктов, исследуются вторичные иммунодефицитные состояния и алиментарные способы их профилактики и коррекции. Кроме того, в ФГБОУ ВПО ВСГУТУ создана и успешно развивается инновационная инфраструктура: Инновационный центр, Межвузовский студенческий бизнес-инкубатор (МСБИ), Центр коллективного пользования «Прогресс», комплекс из 10 малых инновационных предприятий (МИП), студенческие конструкторские бюро, 2 испытательные аккредитованные лаборатории в области легкой промышленности и энергетики, биотехнологический центр и др. Идет оснащение объектов инновационной структуры высокотехнологичным лабораторным и исследовательским оборудованием. В созданном в ФГБОУ ВПО «Бурятский государственный университет» (БГУ) Медицинском институте (ранее

Вестник БНЦ СО РАН

– медицинский факультет) подготовка врачебных кадров ведется по специальностям «Лечебное дело», «Фармация». Реализуется программа подготовки по специальностям клинической интернатуры, в т. ч. «Фармацевтическая технология», «Фармацевтическая химия и фармакогнозия»; по специальностям клинической ординатуры, в т. ч. «Лечебная физкультура и спортивная медицина». Действует программа аспирантуры по 3-м специальностям сроком обучения 3 года, в т. ч. по фармакологии и клинической фармакологии. В структуре БГУ действуют научно-образовательный и инновационный центры системных исследований и автоматизации, агробиостанция в пос. Орешкова с ботаническим садом, 8 малых инновационных предприятий, Институт экономических исследований, Центр евразийского сотрудничества, лаборатория социальной стратификации, лаборатория инновационных технологий подготовки спортсменов. В 2013 г. введен в эксплуатацию учебно-лабораторный корпус, который позволит открыть лаборатории физики конденсированного состояния вещества, радиофизических исследований, физики наносистем, биофизики, астрофизических исследований. Важной задачей БГУ для увеличения его инновационной привлекательности является создание центров разработки и трансфера новых технологий. Сегодня здесь функционируют патентный отдел, институт непрерывного образования, научно-исследовательские лаборатории, интеграционные научно-образовательные центры, созданы АНО «Агентство инноваций и высоких технологий», ООО «Инициатива». ФГБОУ ВПО «Бурятская государственная сельскохозяйственная академия» (БГСХА), являясь одним из крупнейших сельскохозяйственных вузов Сибири и Дальнего Востока, имеет развитую научно-техническую базу, в которую входят логистический, лингвистический,

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

221

сертифицированный испытательный лабораторный, диагностический центры, Центр ландшафтного дизайна Забайкалья, клиника Агроветсервис, учебно-научно-инновационный центр, осуществляющий трансфер научных технологий, лаборатория по нетрадиционной энергетике, агроинженерный полигон для возделывания зерновых и овощных культур, опытные базы в хозяйствах республики, опытно-агрономический стационар в СПК «Колхоз Искра», УНК «Оронгой» по лесному делу, лаборатория социологических исследований, научная ветеринарная клиника «Академия», 4 малых инновационных предприятия. Потенциальными участниками кластера могут стать следующие научные организации и государственные образовательные учреждения высшего профессионального образования: • Буддийский университет «Даши Чойнхорлин» им. Дамба Даржа Заяева; • Бурятский научно-исследовательский институт СО РАСХН (БурНИИ СО РАСХН); • Восточно-Сибирская государственная академия культуры и искусств. В качестве основных производственных предприятий кластера определены следующие: 1. ОАО «Бурятхлебпром» (производство функциональных продуктов питания). 2. ОАО «Молоко Бурятии» (производство функциональных продуктов питания). 3. ОАО «Аквабур» (производство функциональных продуктов питания). 4. ООО «Байкальский продукт» (производство функциональных продуктов питания, обладающих лечебно-профилактическим действием). 5. ООО МИП «Арура» (оздоровительные средства, разработанные на основе тибетской медицины и растительных ресурсов Байкальского региона); 6. ООО МИП «БайкалЭкоПродукт» (переработка дикоросов).

Вестник БНЦ СО РАН

ООО МИП «Бифивит» (бифидобактерии, йод, селен).
ГАУЗ «РКБВЛ «Центр восточной медицины» (фиточаи, сборы лекарственных растений на основе традиций тибетской медицины). Совместная работа предприятий в составе кластера подразумевает построение системы взаимосвязанных технологических цепочек, обеспечивающих разработку технологий, клинические испытания, сертификацию, маркетинг, массовое производство и продажу новых лекарств, биологически активных добавок и пищевых продуктов. Восточно-медицинский биофармацевтический кластер полностью оправдывает название инновационного, поскольку более 90 % предприятий заняты производством наукоемкого продукта и 86 % компаний кластера непосредственно осуществляют проведение научных исследований и разработок. Результативность решения задач развития кластера за 2013 г. характеризуется следующими показателями: объем выпуска продукции предприятиями кластера за 2013 г. составил 1,05 млрд. руб.; численность занятых на предприятиях кластера – 1125 чел.; выработка на одного работника предприятий кластера – 929,77 млн. руб.; объем отгруженной инновационной продукции собственного производства, выполненных инновационных работ и услуг собственными силами предприятий кластера – 185,96 млн. руб. (20 % от общего объема); совокупная выручка предприятий кластера от продаж продукции на внешнем рынке – 104,599 млн. руб.; объем инвестиционных затрат – 251,04 млн. руб. В результате реализации Программы должна быть достигнута динамика с 2013 (факт) по 2017 г. относительно следующих основных показателей:
Довести совокупную выручку предприятий-участников кластера на внутреннем и внешнем рынке с 104,599 млн. руб. до 3 336,325 млн. руб.

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

222

Довести долю инновационной продукции кластера в валовой добавленной стоимости базовых отраслей экономики Республики Бурятия с 20 до 40 %.
Довести выработку на одного работника в среднем по предприятиямучастникам кластера с 929,77 тыс. руб./ чел. до 2193,51 тыс. руб./чел.
Довести число рабочих мест на предприятиях и организациях-участниках кластера с уровнем заработной платы, превышающим на 100 % средний уровень в регионе базирования кластера, с 1125 до 1521 ед.
Обеспечить планируемый в проектах корпоративных и субфедеральных бюджетов объем затрат на исследования и разработки, развитие инновационной инфраструктуры предприятий и организаций-участников кластера в период с 2015 по 2017 г. включительно до 50 млн. руб.
Обеспечить планируемый объем затрат на исследования и разработки, выполняемые совместно двумя или более участниками кластера или участниками кластера с привлечением зарубежных партнеров, в период с 2015 по 2017 г. включительно до 30 млн. руб.
Обеспечить достижение мирового лидерства в сфере науки по целому ряду востребованных направлений. Программа действий по результатам анализа (см. табл.) сильных и слабых сторон кластера, возможностей и угроз внешней среды:
Ускоренное развитие университетского образования через объединение ресурсов региона и Минобрнауки РФ: − строительство центра прикладного профессионального образования для биофармацевтики «Центр высоких биофармацевтических технологий»; − развитие новых специальностей по профилю участников кластера в ВСГУТУ, БГУ и БГСХА.
Развитие проекта создания технопарка «Биотехнополис», как сетевой сервисной инфраструктуры, обслужи-

Вестник БНЦ СО РАН

вающей исследования и инновации в Восточно-медицинском биофармацевтическом кластере, за счет расширения сетевого взаимодействия с ведущими научными и образовательными центрами РФ, наращивания компетенций в сфере коммерциализации научных идей и технологического инжиниринга для фармацевтики. 3. Развитие взаимодействия с кластером биомедицинских технологий фонда «Сколково». Локализация в Республике Бурятия на площадках технопарка проектов, выходящих из «Сколково». 4. Стимулирование крупных фармкомпаний на создание R&D центра в Республике Бурятия. Заключение соглашений о сотрудничестве по совместным исследованиям и разработкам с крупнейшими мировыми и российскими производителями. 5. Развитие инфраструктурных проектов кластера, создание высокотехнологичных центров обеззараживания и утилизации отходов биофармацевтики и медицины, другой инфраструктуры, повышающей конкурентоспособность исследований, разработок и производства участников кластера в сфере биофармацевтики (центры коллективного пользования дорогостоящим оборудованием, склады для хранения фармсубстанций и химических реактивов, лаборатории по сертификации и т. п.), с использованием средств федеральных институтов развития. 6. Развитие международной кооперации в рамках существующих договоров и соглашений о сотрудничестве и формирование новых интеграционных связей с инновационными кластерами. 7. Развитие региональной системы предпосевного, посевного и венчурного финансирования инновационных идей и проектов на базе совместного использования ресурсов региона и институтов развития РФ (ВЭБ, РВК, РОСНАНО, ФСРМФПНТС), создание на территории региона фондов для инвестиций в

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

223

Вестник БНЦ СО РАН

SWOT-анализ Восточно-медицинского биофармацевтического кластера

Таблица

Сильные стороны

Слабые стороны

Участники кластера базируются на компактной территории с высокой концентрацией научно-технического и интеллектуального потенциала.
Республика Бурятия является центром буддизма России – на ее территории расположена резиденция Буддийской традиционной Сангхи России. Несмотря на коллизии XX в., традиции тибетской медицины оказались сохранены.
Технологический уклад и инфраструктура Республики Бурятия позволяют развивать внутренние взаимосвязи кластера.
Наличие ключевых участников кластера предоставляет перспективы развития процесса формирования стартапов как сервисных или продуктовых партнеров.
Наличие на территории кластера научно-исследовательских институтов СО РАН, ГНУ «БурНИИСХ» ФАНО России, Иркутского филиала РАМН, а также вузов ВСГУТУ, БГУ, БГСХА и т. д. позволяет участникам кластера вести плановую работу по набору специалистов.
Наличие инновационной инфраструктуры кластера (бизнес-инкубаторы, инновационные центры, Особая экономическая зона, промышленный парк и др.) в целом создает благоприятную среду для долгосрочного и стабильного размещения подавляющего большинства компаний малого и среднего бизнеса.
Наличие на территории кластера сети центров коллективного пользования позволяет участникам кластера размещать заказы на выполнение исследовательских, лабораторных и научно-экспериментальных работ.
Благоприятный инвестиционный климат в Республике Бурятия, хорошо отработанные инструменты и механизмы работы с инвесторами.
Хорошая региональная законодательная и нормативная база развития и поддержки научно-технической и инновационной деятельности, развитая система льгот и преференций для исследовательских и инновационных компаний региона.
Партнерские отношения с институтами развития РФ, соглашения о сотрудничестве и совместные проекты с РВК, ВЭБ, ОАО «Роснано», фондом содействия РМФПНТС.
Ориентированность на развитие социальной и жилищной инфраструктуры: программа строительства детских садов и школ, общежитий для студентов и молодых научных сотрудников, спортивных сооружений.
Высокий уровень школьного образования и развития системы научного творчества школьников, в г. Улан-Удэ действует при Бурятском научном центре СО РАН «Малая академия наук» и ежегодно проводится междисциплинарная научная конференция школьников.

Основные проблемы и «узкие места» для развития кластера Вместе с тем в настоящее время имеются некоторые проблемы и «узкие места», которые в дальнейшем могут оказать сдерживающее влияние на развитие Восточно-медицинского биофармацевтического кластера, которые необходимо решить в ближайшее время. К основным слабым местам кластера следует отнести: 1. Отсутствие современного фармацевтического производства. 2. Отсутствие опыта кластерного взаимодействия. 3. Недостаточный уровень кооперации среди участников кластера. 4. Недостаточно опытных менеджеров и ученых, способных идентифицировать проблемы развития рынка лекарственных препаратов и медицинской техники. 5. Уровень развития университетского образования в регионе недостаточен и требует дополнительных усилий и финансовых вложений, а также привлечения высококвалифицированных научных и преподавательских кадров для формирования научных школ российского и мирового уровня. 6. Значительная часть проектов кластера находится в начальной стадии реализации, многие стартовали в последние 3 года. Они обладают высоким потенциалом развития, но требуют времени для выхода на высокий уровень или полную мощность. 7. Неразвитость сервисной инфраструктуры исследований в области фармацевтики и производства препаратов. 8. Неразвитость системы венчурного финансирования разработок.

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

224

Вестник БНЦ СО РАН

Возможности внешней среды

Угрозы

Использование ФЦП «Здоровье» для развития центра высокотехнологической ядерной медицины, а также ФЦП «Развитие фармацевтической и медицинской промышленности РФ на период до 2020 г. и дальнейшую перспективу» для развития Центра доклинических испытаний (строительство Вивария).
Развитие БГУ и ВСГУТУ с использованием программ развития Минобрнауки РФ и софинансированием программ развития материальной базы университетов со стороны регионального бюджета.
Заключение договора о сотрудничестве с фондом «Сколково» с целью привлечения в технопарк «Биотехнополис» высокотехнологичных инновационных компаний при их выходе из стадии исследований и разработок на территории фонда «Сколково».
Стимулирование крупных фармацевтических компаний к созданию центров исследований и разработок в Республике Бурятия.
Развитие международных связей и научно-технического сотрудничества с кластерами, где якорными предприятиями являются материнские компании мировых фармпроизводителей.
Развитие федерального законодательства по стимулированию кластерного развития в регионах и правового обеспечения народной традиционной медицины.
Высокая степень административного регуляторного воздействия в исследованиях и разработках биофармацевтической отрасли.
Дисбаланс требований к отечественным и зарубежным производителям.
Неразвитость патентного законодательства.
Барьеры и ограничения таможенного законодательства РФ, мешающие развитию центров исследований и разработок в сфере фармацевтики и медицины в регионах РФ.
Дефицит высококвалифицированных кадров для производства и исследований в фармацевтической отрасли.

инновационные биофармацевтические проекты совместно с зарубежными финансовыми институтами. 8. Развитие инфраструктуры выживания и ускорения развития инновационных предприятий и проектов: − строительство бизнес-инкубатора для высоких технологий на 2500 кв. м.; − строительство оборудованных и обеспеченных энергетической, инженерной и другой необходимой инфраструктурой площадей для привлечения и размещения центров разработок и производства малых и средних инновационных компаний на условиях аренды с правом последующего выкупа; − создание новых и целенаправленное развитие существующих центров прототипирования и центров коллективного пользования современным исследовательским и технологическим оборудованием для формирования на их базе

временных творческих групп и стартапкомпаний; − предоставление на льготных условиях полностью оборудованных площадок для строительства инновационных производств в технопарке «Биотехнополис». 9. Развитие сетевых связей с представителями профессиональных сообществ фармацевтических кластеров других регионов России для обсуждения законодательных аспектов локализации фармацевтического производства, желаемых преференций российского производителя и выступления с законодательной инициативой на уровень Правительства Российской Федерации. 10. Развитие благоприятной среды для проживания ученых, преподавателей, высококвалифицированных специалистов, сотрудников и работников предприятий кластера и их семей, как

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

225

российских, так и иностранных, через реализацию ряда региональных программ и проектов с использованием возможностей и ресурсов взаимодействия с федеральными структурами и участниками кластера: программа «Жилье для профессионалов», благоустройство города, комплексное формирование новых жилых зон (в т. ч. по программе «Умный город»), создание образовательной среды для семей экспатов (детские сады, школы, специальные программы в учреждениях культуры), создание и развитие зон для отдыха и общения для населения и профессиональных сообществ (дискуссионные клубы, кафе, молодежные центры, спортивные сооружения, центры доступа к информационно-коммуникационным технологиям и другое), существенное наращивание вложений в развитие и повышение качества услуг здравоохранения, образования, учреждений культуры. 11. Одним из ключевых подходов к решению имеющихся в развитии Восточно-медицинского биофармацевтического кластера проблем является совершенствование взаимодействия между предприятиями и организациями, составляющими кластер, на принципах кластерного взаимодействия, принятых в развитых странах мира, включая проведение мероприятий, направленных на координацию взаимодействия участников кластера, повышение квалификации и подготовку кадров для управления развитием кластера, приглашение зарубежных экспертов и т. д. Социально-экономическая эффективность реализации Программы выражается качественными и количественными параметрами, характеризующими рост экономических и финансовых показателей, а также бюджетных доходов вследствие улучшения экономического положения предприятий фармацевтической и медицинской промышленности и расширения налогооблагаемой базы, создания качественной конкурентной среды, стимулирующей повышение конку-

Вестник БНЦ СО РАН

рентоспособности российского бизнеса. Социальная эффективность Программы выражается через показатели, влияющие на улучшение демографической ситуации (уменьшение смертности, в т. ч. детской), здоровья и трудоспособности населения, снижение социально-экономического ущерба от заболеваемости и смертности населения за счет повышения уровня медицинского обслуживания, повышение доступности отечественных лекарственных препаратов. Средняя продолжительность жизни на территории Республики Бурятия увеличится. Социальная эффективность Программы характеризуется количеством новых созданных рабочих мест в биофармацевтической и медицинской промышленности для высококвалифицированных работников. Будет создано в производственном и научно-исследовательском комплексе 2,1 тыс. высокопроизводительных рабочих мест с уровнем заработной платы в два раза больше, чем в среднем по экономике Республики Бурятия. Существенное повышение техноло гического уровня организаций, осуществляющих деятельность в сфере фармацевтики, биотехнологий и биомедицины, обеспечит создание новых видов продукции. К производству будут подготовлены 15 инновационных лекарственных препаратов. Развитие системы подготовки квалифицированных научно-технических кадров для фармацевтической промышленности повлечет рост привлекательности сферы фармацевтической и медицинской науки для молодежи. В ходе реализации Программы будет ликвидироваться разрыв между фундаментальными научными исследованиями и реальным сектором экономики. Будут развиваться отношения с зарубежными партнерами, тем самым осуществится бенчмаркинг в высококонкурентном рыночном сегменте. Российская фармацевтическая промышленность может получить новейшие препараты,

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

226

разрабатываемые зарубежными научными центрами, еще на ранней стадии их разработки и внедрения, что приведет в дальнейшем к снижению стоимости конечного продукта по сравнению с импортом готовых продуктов. Разработка и внедрение в производство импортозамещающих и инновационных лекарственных препаратов, медицинской техники и изделий меди-

Вестник БНЦ СО РАН

цинского назначения обеспечат создание широкой номенклатуры соответству ющей продукции для технического обеспечения решения государственных социальных программ, лечения социально значимых и наиболее распространенных заболеваний, являющихся основными причинами смертности населения Российской Федерации.

УДК 617-089

А. В. Жарников ОЦЕНКА ВЛИЯНИЯ ЛЕКАРСТВЕННОГО СРЕДСТВА РОПИВАКАИНА ГИДРОХЛОРИД НА КАЧЕСТВО ОБЕЗБОЛИВАНИЯ ПРИ ОПЕРАЦИЯХ НА НИЖНЕМ ЭТАЖЕ БРЮШНОЙ ПОЛОСТИ У ПАЦИЕНТОВ ПОЖИЛОГО И СТАРЧЕСКОГО ВОЗРАСТА Рассматривается методика продленной спинальной анестезии с использованием лекарственного препарата ропивакаина гидрохлорид в обезболивании больных при операциях на нижнем этаже брюшной полости. Автором приведен опыт лечения 59 пациентов. При этом оценивалась динамика показателей центральной гемодинамики на различных этапах хирургического вмешательства. В работе был доказан выраженный анальгетический эффект препарата, его низкая токсичность для организма пожилого пациента, а также отмечено низкое количество послеоперационных осложнений. Кроме того, был выявлен выраженный иммунорегуляторный эффект ропивакаина гидрохлорида. Ключевые слова: анестезия, операция, результаты, пожилой возраст.

A. V. Zharnikov ESTIMATION OF INFLUENCE OF MEDICINAL DRUG ROPIVACAINE HYDROCHLORIDE ON THE QUALITY OF ANESTHESIA DURING OPERATIONS ON THE GROUND FLOOR OF THE BELLY CAVITY IN PATIENTS OF ELDERLY AND SENILE AGE This article considers the technique of the prolonged spinal anaesthesia using medicinal drug ropivacaine hydrochloride in the anaesthesia of patients during operations on a ground floor of a belly cavity. The author cites the experience of treatment of 59 patients. In the process, the dynamics of indicators of central haemodynamics at various stages of surgical intervention was estimated. The article proves the expressed analgetic effect of the drug, its low ЖАРНИКОВ Анатолий Викторович – кандидат медицинских наук, старший преподаватель кафедры факультетской хирургии медицинского института Бурятского государственного университета, врач-анестезиологреаниматолог НУЗ «Отделенческая клиническая больница на ст. Улан-Удэ» ОАО «РЖД». E-mail: anatoliizharnikov@ mail.ru.

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

227

Вестник БНЦ СО РАН

toxicity for an organism of an elderly patient, and also highlights the low quantity of postoperative complications. Besides, the study revealed an expressed immunoregulatory effect of Ropivacaine hydrochloride. Key words: anaesthesia, operation, results, advanced age.

В

последние годы прогрессивно увеличивается частота применения методов регионарной анестезии (РА), и в первую очередь в экономически развитых странах. По многочисленным данным литературы, РА составляет от 15 до 45 % в общем объеме анестезиологических пособий, из них 20–40 % приходится на долю спинальной анестезии [2; 3; 6; 12; 13; 18]. Данный вид обезболивания зарекомендовал себя как адекватный и надежный метод при операциях на нижнем этаже брюшной полости, нижних конечностях, включая ортопедические, абдоминальные, урологические и гинекологические вмешательства [6; 11; 14; 17]. Кроме того, РА можно считать методом выбора у «проблемных» пожилых пациентов, страдающих тяжелой сопутству ющей патологией [4; 8; 13]. Выбор оптимального анестетика для послеоперационной анальгезии, обладающего низкой кардио- и нейротоксичностью, быстрым и хорошо прогнозируемым эффектом и большой широтой терапевтического действия, является важным звеном в решении проблемы ранней активизации возрастных пациентов после хирургических вмешательств [1; 5; 9; 16; 20; 24]. Среди специалистов нет единого мнения о применении наиболее оптимального анестетика, отвечающему требованиям анестезии, в частности, токсичности местных анестетиков [7; 15; 19; 22; 23]. Так, нейротоксичность лидокаина была обнаружена относительно недавно и сразу перевела этот препарат из группы «беспроблемных» в категорию «подозрительных» с заметным снижением его клинического применения [16; 21], а тяжелые кардиотоксические реакции при

применении бупивакаина во время проведения регионарной анестезии заставили задуматься о проблеме токсического действия на сердце амидных местных анестетиков [10; 20; 25]. А исследований иммуноцитокинового статуса у пожилых больных при применении различных местных анестетиков в условиях продленной спинальной анестезии в научной литературе мы не встречали. В связи с этим возникает необходимость специального исследования применения раствора ропивакаина гидро хлорида при продленной спинальной анестезии у возрастных больных. Цель исследования Изучить влияние ропивакаина гид рохлорида на качество обезболивания у пациентов пожилого и старческого возраста в условиях продленной спинальной анестезии (ПСА). Материал и методы Течение анестезии было изучено у 59 пациентов, оперированных в плановом и экстренном порядке на нижнем этаже брюшной полости и нижних конечностях в условиях продленной спинальной анестезии. Наблюдались пациенты в возрасте от 63 до 81 лет. В наблюдаемой группе больных мужчин было 39, женщин – 20. Возрастная градация обследованных проводилась с учетом классификации, принятой на Международном симпозиуме по проблемам геронтологии ВОЗ. Из 59 оперированных пациентов у 10 выполнена ампутация на уровне бедра, у 19 – герниопластика при гигантских вентральных грыжах, у 23 – металлоостеосинтез бедра, у 3 – раз-

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

228

личные операции при острой кишечной непроходимости, у 4 – аденомэктомия. Для выполнения пролонгированной спинальной анестезии мы имели в своем распоряжении наборы фирмы «Portex» со спинальной иглой 24 G и спинальным микрокатетером 28 G. В каче стве местного анестетика использовали 0,5 % ропивакаина гидрохлорид в дозе 15–25 мг. Производили пункцию субарахноидального пространства на уровне L2–L3 и после появления ликвора в павильоне иглы проводили спинальный катетер в краниальном направлении на 2–3 см. После проведения и закрепления катетера больного укладывали на спину, проводили аспирационную пробу и начинали вводную анестезию. Повторную дозу, равную половине вводной, в ходе операции вводили при жалобах больного на ощущения манипуляций хирургов и отмечали продолжительность действия. После окончания операции в послеоперационном периоде последующие дозы вводили через отмеченный промежуток времени, не дожидаясь появления ощущений в ране. Седацию в ходе операции проводили сибазоном в среднем в дозе 5–10 мг (дробно). Для купирования позиционного дискомфорта, наблюдающегося в ряде случаев через 1–2 часа после начала операции, использовали диприван в редуцированной дозе 2 мг/кг. Введение растворов осуществляли через катетер в периферической вене, на начальном этапе инфузировали кристаллоидные растворы (р-р Рингера), интраоперационная инфузионная терапия проводилась в объеме 5–7 мл/кг/час растворами гидроксиэтилкрахмалов и кристаллоидов в соотношении 2:1, 1,5:1. У больных сахарным диабетом к стандартной терапии добавляли инфузию 5-процентного раствора глюкозы с инсулином (1 ЕД инсулина на 2 г глюкозы) со скоростью 100 мл/ч. По окончании операции больного переводили в отделения интенсивной терапии и реанимации. Спинальный катетер оставляли для дальнейшего после-

Вестник БНЦ СО РАН

операционного обезболивания и удаляли на вторые сутки. Накануне операции на ночь больным назначались таблетированные транквилизаторы (феназепам), премедикация за час до операции включала в себя транквилизатор (диазепам 0,1–0,15 мг/кг), десенсибилизирующие средства, наркотический анальгетик (промедол 0,3–0,5 мг/ кг) и холинолитик (атропин 0,3–0,5 мг). Наркотический анальгетик, позволя ющий устранить или ослабить болевые ощущения во время процедуры и облегчить ее выполнение, назначался больным, страдавшим болевым синдромом при различных патологиях. Больным, не страдающим болевым синдромом, наркотические анальгетики не назначались. Фармакологическую активность пре паратов оценивали по визуально аналоговой шкале эффективности обезболивания «ВАШ». Развитие и распространенность сенсорного блока регистрировали путем проведения теста «pin prick» – утраты болевой чувствительности кожи в ответ на раздражения иглой. Для оценки моторной блокады использовали модифицированную шкалу Bromage. Мониторинг состояния системы кровообращения и дыхания регистрировали с помощью прибора «Nihon» (Япония), проводя автоматическое неинвазивное измерение артериального давления с интервалом 5 минут, ЧСС, пульсовую пальцевую оксиметрию. Изменения параметров гемодинамики фиксировали на этапах: I – исходное; II – индукция (после введения спинальной дозы анализировались основные показатели гемодинамики и выбирались максимально сниженные параметры гемодинамики); III – разрез кожи; IV – во время операции; V – окончание операции; VI – в после операционном периоде каждые 2 часа. Анализировали следующие показатели: АД систолическое, АД диастолическое, ЧСС, насыщение гемоглобина кислородом – SрО2. Выраженной гипотензией мы считали снижение АД сист. на 30 % и более

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

229

от исходных значений или ниже 100 мм. рт. ст. Сердечный выброс рассчитывали по формуле Старра (Виноградова Т. С., Левинсон Ю. М., 1969): СВ=УВ×ЧСС, УВ = 100 + 0,5×(АД сист.–АД диаст.) – 0,6×АД диаст. – 0,6×возраст. Комплекс иммунологических исследований крови включал определение концентрации провоспалительных иммуноцитокинов (IL-1, IL-2). Содержание цитокинов в сыворотке крови определяли с помощью тест-систем «ProCon», выпускаемых ООО «Протеиновый контур» (г. Санкт-Петербург), методом твердофазного иммуноферментного анализа (ИФА). Наропин (ропивакаина гидрохлорид) – новый амидный анестетик длительного действия, впервые синтезированный как чистый левовращающийся изомер. Ропивакаин является гомологом мепивакаина и бупивакаина, но в отличие от них имеет пропиловую группу, присоединенную к азоту в молекуле пиперидина. Благодаря структурной близости к бупивакаину, ропивакаин обладает сходными фармакодинамическими и фармакокинетическими свойствами. Методы статистической обработки данных. Полученные в исследовании результаты подвергали статистической обработке с использованием программы «Statistiса v.6.0» for Windows. Результаты исследования и их обсуждение Латентный период определялся как промежуток времени от момента окончания введения дозы до достижения максимального уровня сенсорного блока и составил 11,5±1,1 мин. Вводная доза дополнительной спинальной инъекции (15,25 мг ропивакаина гидрохлорида) в спинальный катетер на первом этапе (интраоперационно) не потребовалась. Моторная блокада, создаваемая препаратом ропивакаина гидрохлоридом,

Вестник БНЦ СО РАН

была менее интенсивная и менее продолжительная, чем у бупивакаина. Исследование анальгетической силы ропивакаина гидрохлорида с использованием шкалы «ВАШ» представлено в таблице 1. Общий расход анестетика для поддержания анестезии составил 3,8±0,6 раза. Средняя суммарная доза анестетика и расход в расчете на время операции (мг/ч) представлены в таблице 2. Анестезия при ПСА складывалась из вводной спинальной дозы и повторных введений анестетика в спинальный катетер. При использовании ропивакаина спинальный компонент был основной и необходимость в спинальном продлении возникала лишь у 38 % больных. В анализе сегментарной блокады одно из важнейших мест занимает оценка адекватности анестезии. Неудачей мы считали случаи отсутствия или варианты неполной сегментарной блокады (односторонняя, мозаичная анестезия, гипоанестезия), когда возникала необходимость в дополнительном парентеральном введении анальгетиков или переходе на общую анестезию. В общей сложности при проведении ПСА необходимость в переходе на общую анестезию возникла у одного больного – из-за расширения объема операции вследствие низкого сегментарного блока. Подводя итог анализу характеристик сегментарных блокад, можно заметить, что при использовании ропивакаина гидрохлорида отмечалась продолжительная и адекватная анестезия. При более выраженной сенсорной блокаде моторный блок, создаваемый этим препаратом, был менее интенсивным и менее продолжительным. При исследовании показателей гемодинамики на этапах оперативного вмешательства отмечалось снижение лишь у 6 (10 %) больных. Из приведенных в таблице 3 данных видно, что при использовании ропивакаина гидрохлорида различия показателей

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

230

Вестник БНЦ СО РАН

Таблица 1

Эффективность анальгезии Этапы исследования I – исходный II – индукция III – разрез кожи IV – операция V – окончание операции

Выраженность болевого синдрома ( в баллах) 0 1 2 3 79,3 % 10,3 % 10,4 % 0% 84,4 % 13,1 % 2,5 % 0% 71,4 % 28,6 % 0% 0% 79,2 % 18,2 % 2,6 % 0% 67,9 % 18,9 % 13,2 % 0%

Таблица 2

Расход анестетика (М+m) ПСА с ропивакаином (мг)

Общая доза анестетика, мг 35±10,5

Расход анестетика, мг\час 26,2±5,7

Таблица 3

Оценка показателей гемодинамики Показатель АД сист. (мм. рт. ст.) АД диаст. (мм. рт. ст.) ЧСС Сердечный выброс Ударный выброс

Этапы операции Исходное значение 145,2±4,9 81±2,4 78,3±5,6 4,8±0,56 53,5±4,5

Индукция

Разрез кожи

140±7,6 75,5±1,8 75,5±3,7 4,6±0,45 50,2±3,6

145±5,7 72,5±2,4 78,5±2,1 4,6±0,34 52,9±4,2

гемодинамики на этапах операции снижались не достоверно (р = 0,8), что свидетельствует о менее выраженном кардиотоксическом эффекте исследуемого препарата. Нами произведен сравнительный анализ влияния исследуемого анестетика на выраженность иммунодепрессивных влияний хирургического вмешательства. Известно, что продукция цитокинов резко возрастает при воспалении, что является адекватной адаптационной реакцией организма. Однако избыточный синтез провоспалительного интерлейкина-1 (IL-1), как и других медиаторов вос-

Основной этап 138,7±6,4 80,5±2,1 70,0±5,5 4,8±0,54 54,2±3,8

Конец операции 140,7±6,4 80,2±1,9 78,5±4,5 4,8±0,25 54,0±2,3

паления, свидетельствует о нарушении функции иммунной системы, контролирующей продукцию цитокинов. И в этом случае гиперсекреция медиаторов воспаления носит не защитный, а повреждающий характер. Так, по нашим данным, в группе больных, оперированных с использованием ропивакаина, на начало операции отмечался самый высокий уровень провоспалительного IL-1 в сочетании с самым низким содержанием иммунорегуляторного IL-2, что определило резко выраженный дисбаланс продукции интерлейкинов. Однако на момент наиболее травматичных

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

231

манипуляций на фоне применения ропивакаина наблюдалось снижение синтеза провоспалительного IL-1 и усиление секреции иммунорегуляторного IL-2, т. е. отмечалась тенденция к нормализации продукции интерлейкинов с увеличением активности IL-2. Это, в свою очередь, способствовало повышению большинства иммунологических показателей, и в первую очередь Т-клеточного звена иммунитета, которое особенно страдает у геронтологических больных. Следовательно, ропивакаин обеспечивает иммуносохраняющее влияние. Проведенное исследование позволяет нам с клинической точки зрения выбрать наиболее безопасный местный анестетик для пожилых и престарелых больных.

Вестник БНЦ СО РАН

Выводы 1. Применение ропивакаина оказывает наиболее выраженный анальгетический эффект. Этот препарат обладает меньшей системной токсичностью у пациентов пожилого и старческого возраста. 2. Использование ропивакаина у пациентов пожилого и старческого возраста сопровождается менее выраженными гемодинамическими сдвигами. 3. Ропивакаин обладает иммунорегуляторным действием, снижая продукцию IL-1 и повышая уровень IL-2. 4. Использование ропивакаина при продленной спинальной анестезии у пациентов пожилого и старческого возраста отличается наименьшим количеством осложнений.

Литература 1. Абдулаев М. А., Боровских Н. А., Розенгард С. А., Цикоридзе М. Ю. Опыт использования продленной субарахноидальной анестезии у онкологических больных: мат-лы науч.практ. конф. «Актуальные вопросы абдоминальной онкологии». – СПб., 2005. — С. 58–59. 2. Базанова Е. Ю. Регионарная анестезия: возвращение в будущее… – М., 2001. – С. 62–63. 3. Бастракин С. Ю., Овечкин А. М., Федоровский Н. М. Региональная анестезия и лечение боли. – М.; Тверь, 2004. – С. 236–247. 4. Боровских Н. А., Розенгард С. А. Медикаментозное обеспечение продленной субарахноидальной анестезии: мат-лы межрегион. науч.-практ. конф. хирургов «Малоинвазивные технологии в хирургии». – Махачкала, 2006. – С. 61–62. 5. Гайкович А. А. Проблемы обезболивания родов: бупивакаин или ропивакаин // Тезисы докладов VIII Всероссийского съезда анестезиологов и реаниматологов. – Омск, 2004. – С. 46–47. 6. Гельфанд Б. Р., Кириенко П.А., Черниенко Л. Ю., Борзенко В. Г. Региональная анестезия и лечение боли. – М.; Тверь, 2004. – С. 46–60. 7. Геодакян О. С., Цыпин Л. Е. Продленная эпидуральная анальгезия ропивакаином у подростков // Анестезиология и реаниматология. – 2006. – № 1. – С. 20–24. 8. Никода В. В., Бондаренко А. В., Брусин В. И. и др. Постоянная эпидуральная инфузия ропивакаина в послеоперационном периоде // Анестезиология и реаниматология. – 2006. – № 5. – С. 76–79. 9. Овечкин А. М., Гнездилов А. В. Наропин (ропивакаин) в лечении боли: идеальный выбор? // Вестник интенсивной терапии. – 2000. – № 3. – С. 13–17. 10. Овечкин A. M., Морозов Д. В., Жарков И. П. Обезболивание и управляемая седация в послеоперационный период: реалии и возможности // Вестник интенсивной терапии. – 2001. – № 4. – С. 47–60.

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

232

Вестник БНЦ СО РАН

Овечкин А. М., Хмельникова Е. Ю. Региональная анестезия: возвращение в будущее… – М., 2001. – С. 87–88.
Федоровский Н. М., Косаченко В. М. Особенности анестезиологического обеспечения в гериатрии // Нов. анестезиол. реанимац. – 2005. – № 3. – С. 3–39.
Федоровский Н. М., Косаченко В. М., Корсунский С. Б. Эпидуральная анестезия ропивакаином у лиц пожилого и старческого возраста // Вестник интенсивной терапии. – 2002. – № 1. – С. 70–74.
Шелепова Т. Н., Трубникова Е. Г., Яценко М. К., Михайлова И. А. Состояние иммуноцитокинового статуса у пожилых больных с внебольничной пневмонией // Клиническая геронтология: IX Междунар. науч.-практ. конф. «Пожилой человек. Качество жизни». – М.,
– № 9. – С. 14–15.
Штабницкий А.М. Ропивокаин (Наропин®) – альтернатива бупивакаину в акушерстве // Вестник интенсивной терапии. – 2001. – № 1. – С. 51–54.
Шурыгин И. А. Спинальная анестезия при кесаревом сечении. – СПб.: Диалект, 2004. – 192 с.
Alley E. A., Kopacz D. J., McDonald S. B., Liu S. S. Hyperbaric spinal levobupivacaine: a comparison to racemic bupivacaine in volunteers // Anesth Analg. – 2008. – Vol. 94. – P. 188–193.
Atanassoff P. G., Ocampo C. A., Bande M. C., Hartmannsgruber M.W. et al. Ropivacaine 0,2 % and Lidocaine 0,5 % for Intravenous Regional Anesthesia in Outpatient Surgery // Anesthesiology. – 2006. – Vol. 95. – P. 627–631.
Bach S., Noreng M. F., Tjellden N. Phantom limb pain in amputees during the first 12 months following limb amputation, after preoperative lumbar epidural blockade. – Pain, 2004. – Vol. 33. – P. 297–301.
Berti M., Casati A., Fanelli G., Clin J. et al. Ropivacaine 0,2 % with or without fentanyl for patient-controlled epidural analgesia after major abdominal surgery: a double-blind study // Anesth. – 2007. – Vol. 12. – P. 292–297.
Carvalho A. C., Machado J. A., Nociti J. R. Spinal anesthesia with 0,5 % hyperbaric ropivacaine and 0,5 % hyperbaric bupivacaine: a comparative study // Revista Brasileira de Anestesiologia. – 2007. – Vol. 52. – P. 659–665.
Chan V. W., Weisbrod M. J., Kaszas Z. et al. Comparison of ropivacaine and lidocaine for intravenous regional anesthesia in volunters // Anesthesiology. – 2003. – Vol. 90. – P. 1602–1608.
Chung C. J., Choi S. R., Yeo K. H., Park H. S., Lee S. I., Chin Y. J. Hyperbaric spinal ropivacaine for cesarean delivery: a comparison to hyperbaric bupivacaine // Anesth. Analg. – 2004. – Vol. 93. – P. 157–161.
Malinovsky J. M., Charles F., Baudrimont M. et al. Intrathecal ropivacaine in rabbits: pharmacodynamic and neurotoxicologic study // Anesthesiology.– 2002. – Vol. 97. – P. 429–435.
McNamee D. A., Parks L., McClelland A. M. et al. Intrathecal ropivacaine for total arthroplasty: a double-blind comparative study with isobaric 7,5 mg ml -1 and 10 mg ml -1 solutions // Br. J. Anaesth. – 2003. – Vol. 87. – P. 743–747.

УДК 616.24

А. Н. Плеханов, И. В. Николайчук БЛИЖАЙШИЕ И ОТДАЛЕННЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ ПРИМЕНЕНИЯ ПРЕПАРАТА БАЛИЗ-2 В КОМПЛЕКСНОМ ЛЕЧЕНИИ ОСТРОЙ ЭМПИЕМЫ ПЛЕВРЫ Приведены результаты комплексного лечения острой эмпиемы плевры у 66 больных. Во всех наблюдениях имелась эмпиема плевры нетравматического характера. В

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

233

Вестник БНЦ СО РАН

работе раскрыты основные причины данной патологии, наиболее часто встречаемые возбудители заболевания. Автором работы произведена оценка динамики иммунного статуса, а также эффективность лечения в ближайшем и отдаленном периодах заболевания. Положительные результаты комплексной терапии больных с данной патологией отмечены у пациентов, которым в комплекс лечения включали внутриплеврально препарат бализ. При этом полное выздоровление отмечено у 55,5 % больных, а также отмечено наименьшее количество случаев перехода процесса в хроническую стадию заболевания и летальных исходов. Ключевые слова: эмпиема плевры, диагностика, лечение.

A. N. Plekhanov, I. V. Nikolaichuk THE NEAREST AND REMOTE RESULTS OF APPLICATION OF BALIZ-2 DRUG IN THE COMPLEX TREATMENT OF ACUTE EMPYEMA PLEURAE The article presents the results of complex treatment of acute empyema pleurae in 66 patients. In all observations empyema pleurae of non-traumatic character was present. The study reveals the principal causes of this pathology and most frequent causative agents of disease. The author estimated the dynamics of the immune status and the efficiency of treatment in the nearest and distant periods of the disease. Positive results of complex therapy of this pathology are noted in patients whose treatment complex included intrapleural preparation of Baliz. As a result absolute recovery was noted in 55,5 % of patients. Also the lowest number of cases of transition of the process into the chronic stage and lethal outcomes was noted. Key words: empyema pleurae, diagnostics, treatment.

Х

ирургия и терапия нагноительных заболеваний легких и плевры прошли непростой путь с глубокой древности и далеко не завершенный сегодня [1]. С введением антибиотиков в клиническую практику распространенность этой патологии не уменьшилась, но улучшились результаты лечения и прогноз [2; 6]. Вместе с тем при распространенных деструкциях, вызванных ассоциациями микроорганизмов, до сих пор сохраняются неудовлетворительные результаты лечения и высокая летальность [4]. Традиционными методами лечения острых эмпием плевр остаются плевральная пункция, дренирование плевральной полости, локальное введение ферментов, антибиотиков, антисеп-

тиков, ингибиторов протеолиза и фибринолиза [5]. В практику внедряются новые антисептики, дезинфектанты, антибактериальные и иммунотропные лекарственные препараты, методы физического и электрохимического воздействия на инфицированную плевральную полость. Однако результаты лечения гнойных осложнений со стороны плевральной полости в широкой практике заметно не улучшаются, даже в специализированных центрах [9; 10]. Одной из причин отсутствия заметного улучшения результатов лечения гнойно-воспалительных плевральных осложнений является и увеличение доли их затяжных форм, не поддающихся стандартной антибиотикотерапии из-за

ПЛЕХАНОВ Александр Николаевич – доктор медицинских наук, профессор, заведующий кафедрой факультетской хирургии медицинского института Бурятского государственного университета, ведущий научный сотрудник НЦ РВХ СО РАМН, главный врач негосударственного учреждения здравоохранения «Отделенческая клиническая больница на ст. Улан-Удэ» ОАО «РЖД». E-mail: plehanov.a@mail.ru. НИКОЛАЙЧУК Игорь Владимирович – аспирант кафедры факультетской хирургии медицинского факультета Бурятского государственного университет. E-mail: plehanov.a@mail.ru.

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

234

поливалентной устойчивости микроорганизмов к применению антимикробных препаратов и роста их агрессивности, с одной стороны, а с другой – увеличение числа лиц с иммунодефицитным состоянием [3; 7; 8]. Цель работы Оценить эффективность использования препарата бализ-2 в комплексной терапии острой эмпиемы плевры. Материалы и методы Обобщен опыт лечения 66 больных с острой неспецифической эмпиемой плевры (ОНЭП) без бронхиального свища в возрасте от 24 до 69 лет. Все больные были разделены на 2 группы: основная – пациенты, в комплексном лечении которых использовалась локальная обработка плевральной полости препаратом бализ-2 (36 наблюдений) и контрольная (30 наблюдений) – больные, которым применялась стандартная терапия ОНЭП. У всех пациентов развитие гнойного процесса характеризовалось бурной системной воспалительной реакцией организма. Наиболее частыми причинами ОНЭП были острый абсцесс и гангрена легкого (49,9 %), плевропневмония (19,8 %). Реже причинами ОНЭП были стафилококковая деструкция легких (1,4 %) и острый медиастинит (0,6 %). Всем больным выполняли рентгеноскопию и рентгенографию грудной клетки для установления локализации, размеров и конфигурации гнойника. Проводили бактериологическое и цитологическое исследование пунктата из плевральной полости. Иммунологическим методом определяли содержание Ig М, G в сыворотке крови. Проведенные нами исследования показали, что из 98 выделенных штаммов микроорганизмов основной процент занимают представители аэробного и фа-

Вестник БНЦ СО РАН

культативно-анаэробного спектра – 79 (80 %) выделенных штаммов. Несколько реже встречались представители облигатных анаэробов – 19 (20 %) штаммов. Как видно из рисунка 1, основное количество выделенных штаммов микроорганизмов пришлось на стафилококки (26,5 %) и энтеробактерии (29,5 %). Из выделенных штаммов стафилококка наибольший процент составили плазмокоагулазоотрицательные стафилококки (65,3 %), более половины из которых составил St.epidermidis. Плазмакоагулазоположительные стафилококки выявлялись значительно реже и особой роли в этиологии стафилококковой инфекции у пациентов с ОНЭП не играли. Энтеробактерии были представлены преимущественно родом Proteus (72 %). Остальные энтеробактерии высевались в незначительном проценте случаев. Kl.pneumoniae не играла ведущей роли в этиологии ОНЭП. Общая антибактериальная терапия применена у всех больных при наличии клинических и рентгенологических признаков заболевания. Она проводилась с учетом выделенных возбудителей и их чувствительности к антибиотикам, причем начинали ее с эмпирической схемы до получения результатов бактериологического исследования. Из антибиотиков применяли цефалоспорины 3–4 поколения в сочетании с метронидазолом и профилактическим применением дифлюкана. В целях мобилизации защитных сил организма, нейтрализации микробных токсинов применяли специфическую и неспецифическую иммунопрофилактику (гипериммунную антистафилококковую плазму по 100–150 мл через 2 суток, стафилококковый анатоксин подкожно в дозе 0,5–1 мл через 2–3 суток и стафилококковый бактериофаг в той же дозе, Т-активин, тималин и тимоген). При гиперергической реакции (длительном течении заболевания, вялоте-

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

235

Вестник БНЦ СО РАН

29 29

26 26

анаэробы

19

стафилококки

19

стафилококки

11 11

14 14

стрептококки

энтеробактерии

прочие

Рис. 1. Виды микроорганизмов, высеваемые из пункта на плевральной полости

кущих или деструктивных изменениях в легких) назначали высококалорийное питание, переливание белковых препаратов, анаболические гормоны и высокие дозы витаминов различных групп. Для коррекции волемических расстройств и дезинтоксикации организма назначали инфузионную терапию, переливание свежезамороженной плазмы, а при наличии анемии и гемотрансфузию. Обязательным компонентом комплексного лечения ОНЭП считаем интенсивное местное лечение, направленное на аспирацию гнойного экссудата, борьбу с микробным загрязнением стенок полости, устранение остаточной полости за счет образования грануляционной ткани и эластичности тканей грудной клетки. Небольшие гнойники (до 200–300 мл) санировали при помощи плевральной пункции. Показанием к дренированию плевральной полости считали значительный объем гнойника, наличие признаков несостоятельности легочной ткани. Дренажную трубку подключали к вакуумным устройствам. Внутриплеврально вводили антибиотики и протеолитические ферменты (трипсин, фибринолизин, рибонуклеаза, химотрипсин, химопсин) для разжижения экссудата и проведения

так называемой биохимической декортикации легкого (контрольная группа). В основной группе больных в комплексной терапии внутриплеврально вводили бализ-2. Критерием эффективности санации являлось уменьшение количества отделяемого из полости, уменьшение количества сегментоядерных нейтрофильных гранулоцитов в экссудате, увеличение количества лимфоцитов, снижение уровня Ig М в сыворотке крови. Изолированное введение антибиотиков в полость, стенки которой покрыты фибринозными наложениями, было нецелесообразным. Препарат бализ-2 представляет собой сумму глюконовых кислот: глюконовую, 2,5-дикетоглюконовую, 5-кето глюконовую, 2-кетаглюконовую и коме новую кислоты. Он обладает бактерицидным и стимулирующим действиями. В настоящее время бализ-2, бализ-В, суппозитории бализ и мазь бализ-М производятся в ООО «Кубанская научнопроизводственная лаборатория физиологически активных веществ» (г. Краснодар). Проводилось детальное изучение раствора бализ-2 и суппозиториев бализ, разрешенных к применению в широкой медицинской практике Минздравом РФ.

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

236

Для математической обработки полученных данных использовали статистические пакеты MS Excel и Statistica v 6.0. Результаты исследований проверены на достоверность по t-критерию Стьюдента. Результаты и их обсуждение Проведенное исследование показало ряд преимуществ применения комплексного лечения с использованием препарата бализ-2 по сравнению со стандартной методикой лечения эмпиемы плевры. При этом отмечено более раннее купирование явлений эндогенной интоксикации, а также ускорение исчезновения клинических проявлений. Так, после начала лечения достоверно раньше других симптомов происходило снижение температуры тела ниже 38 °С и далее вплоть до ее нормализации, причем в основной группе это происходило в 2,2 раза быстрее, чем в контрольной группе. В 2,8 раза быстрее купировалась боль в грудной клетке, что свидетельствовало об уменьшении раздражения париетальной плевры и в целом указывало на более благоприятное течение воспалительного процесса у больных этой группы. Механизм более раннего купирования плевральных болей связан с противовоспалительным, антиэкссудативным действием, уменьшением интерстициального отека и, соответственно, воспалительных изменений в париетальной плевре под воздействием препарата бализ-2. В 2 раза быстрее в основной группе исчезали слабость, одышка, что свидетельствовало не только о более благоприятном течении воспалительного процесса, но и о более быстром снижении уровня интоксикации организма больного. С высоким уровнем статистической достоверности у больных основной группы происходило исчезновение кашля. Более раннее исчезновение кашля яв-

Вестник БНЦ СО РАН

ляется интегральным показателем благоприятного течения воспаления, так как связано, с одной стороны, со снижением раздражения рецепторов крупных бронхов прогрессивно уменьшающимся количеством присутствующей в их просвете мокроты, а с другой – с уменьшением интерстициального отека бронхиальной стенки на фоне проводимой терапии. В 2 раза быстрее происходило в основной группе исчезновение аускультативной картины эмпиемы плевры, чем у больных контрольной группы, что свидетельствовало о значительно более раннем разрешении воспалительных процессов в плевре и купировании воспалительного процесса в целом на фоне стимуляции интерстициального дренажа и повышения иммунного статуса организма. В результате воздействия препарата бализ-2 у больных с ЭП активность воспалительной реакции снизилась более значимо, чем в контрольной группе. Отсутствие значимых различий показателей содержания лейкоцитов, альбуминов после лечения, по-видимому, связано с исходно низкими значениями этих показателей. У больных группы сравнения значимого снижения лабораторных показателей воспаления не выявлено. Однако столь значимое повышение α2-глобулинов (ДИ – 8,0–8,4; pF = 0,0015) уже говорит о непосредственном воздействии данного препарата. Таким образом, противовоспалительное действие комплексного лечения пациентов группы наблюдения с использованием препарата бализ-2 более выражено, чем в группе сравнения. Клеточный иммунитет у больных с ЭП характеризовался снижением количества лейкоцитов и тенденцией к повышению количества лимфоцитов, что свидетельствует о повышении интенсивности развития специфической реакции иммунной системы. Среди показателей гуморального иммунитета наиболее значимо было содержание иммуноглобулина G,

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

237

что может косвенно свидетельствовать об иммуномодулирующем действии исследуемого препарата (табл. 1). Клиническая эффективность препарата бализ-2 проявилась уменьшением средней длительности ЭП – от 31 до 39 суток в основной группе против 50,6 – 62,1 суток соответственно в контрольной группе. Полная облитерация полости отмечена у всех пациентов основной и у 95 % контрольной группы. Нами установлено, что уже через 2 часа после торакоцентеза и установки дренажей гнойный очаг в плевральной полости сокращается почти в 2 раза (рис. 2). В таблице 2 приведена динамика уменьшения объема гнойной полости при ОНЭП. Из таблицы видно, что в основной группе более значимо происходило уменьшение гнойной полости. Эффективность комплексного лечения острой неспецифической эмпиемы плевры приведена в таблице 3.

Вестник БНЦ СО РАН

Из приведенных данных видно, что в основной группе полное выздоровление больных наступило в 55,5 % случаев, тогда как в контрольной группе у 30 % больных. Необходимо отметить достоверную разницу в хронизации процесса, который чаще наблюдался в контрольной группе больных. В этой же группе наблюдалась и наиболее высокая летальность пациентов. Рентгенологические изменения в легких при выписке больных (плевральные наслоения, ограничение подвижности диафрагмы, запаянные синусы) были минимальными, у больных, которым комплексное лечение не применяли, такие изменения были более выраженными. Выводы: Разработанный комплекс лечебных мероприятий с применением препарата бализ-2 позволяет повысить эффективность лечения острой эмпиемы плевры у 91,6 % больных, снизить процент летальности больных до 2,7 %.

см 30

25

20

15

10

5

0

До Через 2 часа торакоцентоза

К концу 1 недели

3 неделя

4 неделя

6 неделя

7 неделя

Рис. 2. Динамика изменения размеров плевральных полостей при эмпиеме плевры в ходе лечения

6386 ± 52 12138 ± 123 0,001 8869 ± 91 0,052 0,024 5109 ± 120 0,052 0,0015 0,0012

Норма Исходные показатели p1–2 Контрольная группа p1–3 p2–3 Основная группа p1–4 p2–4 p3–4

19,5 ± 0,1 20,5 ± 0,2 0,021 29,5 ± 0,4 0,0015 0,0023 32,8 ± 0,15 0,0018 0,0021 0,08

Лимфоциты 63,4 ± 0,14 54,7 ± 0,13 0,36 56,4 ± 0,14 0,035 0,052 61,6 ± 0,18 0,0052 0,0026 0,032

Т-лимфоциты 9,8 ± 0,15 8,5 ± 0,15 0,35 8,5 ± 0,11 0,0031 0,042 8,4 ± 0,12 0,0026 0,0032 0,06

В-лимфоциты

Иммуноглобулины А G 2,4 ± 0,1 12,5 ± 0,3 2,05 ± 0,1 9,72 ± 0,1 0,0023 0,0020 2,11 ± 0,1 10,12 ± 0,3 0,052 0,0013 0,067 0,36 2,08 ± 0,9 12,66 ± 0,6 0,83 0,0021 0,0035 0,56 0,0013 0,05

Примечание. * – сутки после дренирования полости эмпиемы; ** – % уменьшения/сутки.

Основная группа 1,8±0,9** 6,2±1,1 2,9±0,4

Контрольная группа 1,6±1,2 1,2±0,2 0,8±0,2

Таблица 2

M 1,21 ± 0,1 1,24 ± 0,1 0,02 1,31 ± 0,1 0,051 0,68 1,34 ± 0,1 0,021 0,0032 0,05

Таблица 1

238

Сроки наблюдения 7–14 сутки* 14–21 сутки 21–28 сутки

Динамика объема гнойной полости при остром течении ЭП по результатам рентгеноконтрастной фистулографии

Лейкоциты

Показатели

Динамика лабораторных и отдельных иммунных показателей у больных с острой эмпиемой плевры при дренировании плевральной полости (M ± m)

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия Вестник БНЦ СО РАН

Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия

239

Вестник БНЦ СО РАН

Таблица 3

Эффективность лечения больных c ОНЭП (M ± m) % Исходы заболевания Группы больных

Полное выздоровление

Клиническое выздоровление

Хронизация процесса

Летальный исход

абс

%

абс

%

абс

%

абс

%

Основная группа (n=36)

20

55,5

13

36,1

2

5,5

1

2,7

Контрольная группа (n=30)

9

30

10

33,3

8

26,6

3

10

p1–2

pF = 0,012

pF = 0,035

pF = 0,001

pF = 0,002

Литература 1. Абрамзон О. М., Бухарин О. В., Курлаев П. П. Лечение острых гнойно-воспалительных заболеваний легких и плевры под контролем факторов персистенции микроорганизмов // Вестник хирургии. – 2004. – Т. 163. – № 4. – С. 13–17. 2. Алексеева М. Е., Павлюченков М. Г., Даберха М. Плазмаферез в комплексном лечении больных с гнойно-деструктивными заболеваниями легких и плевры // Грудная хирургия. – 1989. – № 1. – С. 59–62. 3. Григорьев Е. Г. Хирургия острого абсцесса и гангрены легкого // 50 лекций по хирургии. – 2003. – С. 351–363. 4. Гостищев В. К., Харитонов Ю. К. Лечение острых абсцессов легкого // Русский медицинский журнал. – 2001. – Т. 9. – № 3–4. – С. 103–105. 5. Неймарк И. И. Эфферентная терапия в комплексном лечении гнойно-деструктивных процессов в легких // Грудная хирургия. – 1990. – № 12. – С. 71–74. 6. Хирургия легких и плевры: руководство для врачей / под ред. И. С. Колесникова, М. И. Лыткина. – Л.: Медицина, 1984. – 384 с. 7. Konishi M., Yoshimoto E. Use of pedicled omental flap in treatment of empiema // Ann. thorac. Surg. – 2006. – Vol. 50. – P. 435–439. 8. Mathis G., Blank W., Reissig A. Thoracic ultrasound for diagnosing pulmonary embolism: a prospective multicenter study of 352 patients // Chest. – 2005. – Vol. 128. – № 3. – P. 1531–1538. 9. Rahman N. M., Chapman S. J., Davies R. J. The approach to the patient with a parapneumonic effusion // Clin. Chest. Med. – 2006. – Vol. 27. – № 2. – Р. 253–266. 10. Schiza S. E., Antoniou K. M., Economidou F. N. Pharmacotherapy in complicated parapneumonic pleural effusions and thoracic empyema // Pulm. Pharmacol. Ther. – 2005. – Vol. 18. – № 6. – Р. 381–389.

Япония

240

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 94 (5) + 341.71 + 341.81

К. В. Иванов К ВОПРОСУ О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ГЕНКОНСУЛЬСТВА СССР В СЕУЛЕ В 1925–1945 гг. Рассматривается повседневная деятельность генерального консульства СССР в Сеуле в 1925–1945 гг., когда оно организационно подчинялось посольству СССР в Сеуле. Особое внимание уделено процессу сбора информации о Корее и ведению разведывательной деятельности работниками генконсульства. Ключевые слова: СССР, Корея, Япония, дипломатические отношения, разведка.

K. V. Ivanov ISSUES OF THE ACTIVITIES OF THE CONSULATE GENERAL OF THE USSR IN SEOUL (1925–1945) The article deals with the daily activities of the Consulate General of the USSR in Seoul in 1925–1945 years, when it is organizationally subordinate to the USSR Embassy in Seoul. Particular attention is given to the process of gathering information about Korea and conducting intelligence activities by the staff of the Consulate General of the USSR. Key words: USSR, Korea, Japan, diplomatic relations, intelligence.

И

нициированная Рапалльским договором 1922 г. «полоса признаний» СССР, помимо прочего, вылилась в установление 25 февраля 1925 г. дипломатических отношений на уровне посольств между СССР и Японией. К лету 1925 г. помимо посольства в Токио на собственно Японских островах было открыто три генеральных консульства (в портовых городах Кобе, Хакодате и Цуруга), а также генеральное консульство в Сеуле (яп. Кэйдзе) – столице японского генерал-губернаторства Кореи (яп. Тесэн). Таким образом, генеральное консульство СССР в Сеуле организационно подчинялось посольству СССР в Токио. Летом 1925 г. советское генконсульство было размещено в здании, которое ранее занимало консульство Российской империи в Сеуле. Помимо выдачи виз и налаживания работы торгового представительства одной из важнейших задач

для работников генконсульства стал сбор информации о политической и экономической ситуации в Корее. В июне 1925 г. заведующий Отделом Дальнего Восто ка НКИД СССР Б. Н. Мельников инструктировал первого генконсула СССР в Сеуле Б. Шарманова уделять особое внимание изучению коммунистических настроений среди корейцев и пропагандистской деятельности японского генерал-губернаторства. Что интересно, действовавшая в Корее государственная монополия на производство и торговлю опиумом рассматривалась как один из инструментов японского контроля над корейским рабоче-крестьянским движением [1, оп. 24, п. 237, д. 101, л. 2]. В первое время штат генконсульства состоял всего из трех человек: генконсула Б. Шарманова, его жены и помощника генконсула. Они же были, наверное, первыми гражданами СССР, проживавшими в Сеуле. Кроме них в Сеуле проживало

ИВАНОВ Константин Владимирович – кандидат исторических наук, преподаватель кафедры мировой истории и международных отношений исторического факультета ФГБОУ ВПО «Иркутский государственный университет». E-mail: kostadin@yandex.ru.

Япония

241

несколько десятков «белых» эмигрантов, «центром притяжения» которых была расположенная по соседству с генконсульством православная миссия. Однако за очень редким исключением «белые» русские крайне неохотно шли на контакт с «красными», по вполне понятным причинам. Судя по документам Архива внешней политики России, в первое время генконсульство поддерживало постоянные контакты с Коминтерном, который еще в конце 1924 г. предоставил в НКИД обзор по политическому состоянию Кореи [1, оп. 7, п. 108, д. 15]. Вероятно, что на первых порах сеть информаторов формировалась не без помощи Коминтерна. В результате советские дипломаты периодически «агентурным путем», по их словам, получали экземпляры ведомственных изданий или закрытых отчетов, например Восточного колонизационного общества [Там же, оп. 9, п. 122, д. 51, л. 82]. Японские власти, да и не только они, зачастую рассматривали советских дипломатов как коммунистических шпионов и агентов влияния. Поэтому значительная часть японцев и корейцев, работавших с советскими дипломатическими работниками, так или иначе сотрудничали с японской тайной полицией. Однако, насколько можно судить из документов АВП РФ, открытой пропагандой и уж тем более вербовкой корейцев дипломатический корпус в Сеуле первое время не занимался, в т. ч. по причине постоянного наблюдения со стороны японских властей. В первые годы дипработников занимало обустройство быта и знакомство с дипломатами других стран, проживавшими в Сеуле. Согласно статье 3 Венской конвенции о дипломатических сношениях 1961 г., одна из функций дипломатического представительства состоит «в выяснении всеми законными средствами условий и событий в государстве пребывания и сообщении о них правительству аккредитующего государства» [2]. Впро-

Вестник БНЦ СО РАН

чем, и до этого сбор дипломатическими работниками легальными и открытыми способами разного рода информации о стране пребывания считался одним из их важнейших занятий. Но не является секретом, что формирование агентурной сети или сети информаторов в стране пребывания также является одной из функций большинства дипломатических представительств. Реализация данной функции всегда балансировала на грани законности, поэтому зачастую агентурные сети формировались и формируются работниками разведывательных спецслужб, действующих под дипломатическим прикрытием и обладающих дипломатическим иммунитетом. Наиболее известным таким работником в Корее был Иван Андреевич Чичаев (1896–1984), который в 1927– 1930 гг. был генконсулом СССР в Сеуле. Разумеется, информация о том, что он одновременно был резидентом ОГПУ в Корее, стала доступна лишь после рассекречивания соответствующих архивов, преимущественно в 1992 г. Генконсул И. А. Чичаев, ввиду непрекращающегося наблюдения со стороны японских властей, расширил сеть постоянных неформальных контактов с сотрудниками других иностранных консульств, расположенных в Сеуле, а также работниками аппарата генерал-губернаторства Кореи. Достоверно известно как минимум об одном агенте, завербованном лично И. А. Чичаевым, – сотруднике японской политической полиции, который стабильно передавал И. А. Чичаеву и, по-видимому, его преемникам, разного рода секретные материалы, в т. ч. списки японских агентов среди служащих генконсульства, а также агентов, действовавших на территории СССР [1, оп. 10, п. 130, д. 59, л. 88; оп. 12, п. 138, д. 7, л. 35–54, 167–213; 4]. Советские дипломаты отмечали, что, хотя японские власти неоднократно объявляли о ведении коммунистами подрывной деятельности в Корее, протестные

Япония

242

настроения среди рабочих, крестьян и учащихся были обусловлены не столько коммунистической пропагандой, сколько жесткими и недальновидными действиями собственно японских властей [1, оп. 11, п. 136, д. 49, л. 13, 141, 165, 220, 183–191; оп. 13, п. 142, д. 10, л. 2]. Генконсулы СССР критически отзывались и о реальных достижениях генерал-губернаторства в деле «умиротворения и гармонизации» корейского общества. Отмечался значительный разрыв между корейским и японским населением в плане экономического благосостоя ния, а также стремление как корейцев, так и японцев снизить число контактов с представителями другой национальности. При этом отдельно упоминалось то, что представители корейской элиты, стараясь подражать японцам, резко теряли авторитет у основной массы корейцев [Там же, оп. 13, п. 142, д. 10, л. 6–7]. Помимо агентурных методов существовал также совершенно легальный способ сбора информации о положении дел в Корее – анализ печатных изданий. Сводки с кратким обзором прессы и полным переводом особенно интересных статей пересылались в посольство СССР в Токио с периодичностью в 3–4 месяца. Особое значение этим сводкам придавалось в 1931–1941 гг., когда после захвата Маньчжурии японская печать чуть ли не открыто призывала к расширению территории Японской империи не только за счет Китая, но и за счет СССР [Там же, оп. 15, п. 149, д. 9, л. 48]. В связи с ужесточением колониального режима в Корее в 1930-х гг. активная деятельность корейского национально-освободительного движения постепенно перешла с территории Кореи в Маньчжурию. По этим же причинам ведение какой-либо пропагандистской работы сотрудниками советского генконсульства было совершенно невозможно. К числу рутинных занятий, помимо выдачи немногочисленных виз для въезда в СССР, можно причислить формирование

Вестник БНЦ СО РАН

торгового представительства СССР в Корее, которое, впрочем, вплоть до 1945 г. явно было не слишком загружено работой. Советских граждан в Корее тоже было немного, практически все – сотрудники генконсульства и торгпредства – всего 36 человек в 1945 г. [7]. В условиях милитаризации Японской империи в 1930-е гг. и после конфликтов между СССР и Японией у оз. Хасан (1938) и р. Халхин-Гол (1939) первостепенной задачей для советских дипломатов стал сбор информации, касающейся военной мобилизации промышленности и населения Кореи. Поэтому большая часть отчетов для посла СССР в Токио была посвящена разного рода военным приготовлениям в Корее, особенно у границы с СССР. По мере того как Япония увязала в затяжной борьбе с Китаем, генерал-губернаторству приходилось находить все больше способов выжать из Кореи максимум возможного. Как следствие этого, к 1941 г., по оценке генконсула Л. Чижова, у многих корейцев сформировалось мнение, что одним из вариантов освобождения Кореи может быть успешная война СССР против Японии [1, оп. 24, п. 237, д. 101, л. 32–33]. Неудачи СССР в войне с Германией в 1941–1942 гг. несколько ослабили подобные настроения. Однако после перелома в 1943 г. участились случаи, когда корейцы при встречах с работниками генконсульства (случайных, или же по рабочим нуждам) интересовались положением на фронтах советско-германской войны, а порой прямо предлагали свою помощь на случай войны с Японией [Там же, оп. 26, п. 251, д. 62, л. 143–144]. С началом советско-японской войны 9 августа 1945 г. сотрудники консульства и члены их семей находились фактически под домашним арестом и были лишены каких-либо средств связи [6, с. 49, 50]. Однако 15 августа чиновник генерал-губернаторства сообщил советским дипработникам о том, что Япония

Япония

243

капитулировала. На следующий день по всему Сеулу прошли многотысячные демонстрации. С удивлением сотрудница генконсульства Ф. И. Шабшина отметила большое количество не только корейских национальных, но и советских флагов, а также портретов Ленина и Сталина [6, с. 49, 59]. В течение последующей недели советских дипработников буквально засыпали благодарностями и вопросами – когда же прибудет советская армия? Японское население к тому времени уже готовилось уезжать из Кореи, при этом стоит отметить, что случаи физического насилия в отношении японцев в те дни были довольно редки. Японские чиновники спешно уничтожали всевозможную документацию, однако часть документов и ведомственных изданий низкоранговые служащие просто продавали на сторону. Часть таких документов, преимущественно издания политической полиции, предназначенные для служебного пользования, сумели получить и сотрудники генконсульства [Там же, с. 70]. В дальнейшем эти издания были привезены в Москву и хранились в частном архиве Ф. И. Шабшиной, однако полноценное их изучение началось лишь в 1990-х гг. В период с 15 августа по 8 сентября в Корее, в первую очередь в Южной, фактически установилось двоевластие: капитулировавших и фактически слабо контролировавших обстановку японских властей с одной стороны, и корейских народных комитетов – с другой. Ф. И. Шабшина отмечает, что с первых дней в Сеуле наиболее заметную роль играли организации коммунистической направленности, однако разного рода организации множились, словно грибы после дождя, поэтому наладить какие-либо прочные контакты было затруднительно, в т. ч. и по причине малочисленности сотрудников генконсульства. Также коммунистические организации сильно страдали от фракционности [Там же, с. 73, 74]. Впрочем, фракционность была

Вестник БНЦ СО РАН

бедой всех корейских организаций после 1945 г. Общая договоренность о разделении зон оккупации Кореи между СССР и США по 38-й параллели была достигнута еще 10 августа 1945 г., в преддверии скорой капитуляции Японии. Однако ни СССР, ни США не прорабатывали деталей оккупации Кореи, поскольку не ожидали, что Япония капитулирует столь быстро. Поэтому США в Южной части Кореи спешно формировали временное правительство во главе с корейским политэмигрантом Ли Сынманом, который прибыл в Сеул 17 октября 1945 г. Чуть позже аналогичные действия начал предпринимать СССР в своей зоне оккупации, выдвигая на руководящую роль Ким Ирсена. В ходе Московской конференции, проходившей 16–26 декабря 1945 г. (в которой принимали участие представители СССР, США и Великобритании) было принято решение сформировать в Корее Временное демократическое правительство. До окончательного формирования корейских органов управления предполагалось ввести в отношении Кореи опеку на 5 лет [5, с. 73–76]. В самой Корее подобное решение вызвало недовольство, поскольку Япония, устанавливая в 1905 г. протекторат над Кореей, также называла это «опекой». При содействии советских дипломатов с 20 марта по 8 мая 1946 г. в Сеуле работала советско-американская комиссия, главной целью которой было заявлено проведение консультаций с различными общественно-политическими силами в Корее. Однако никаких договоренностей достигнуто не было, как по причине разногласий между СССР и США, так и по причине враждебности между левыми (преимущественно коммунистическими) и правыми (преимущественно националистическими) силами в самой Корее [Там же, с. 83–85]. Таким образом, в начале 1946 г. был определен курс на политический разрыв между Севером и Югом, притом, что из-

Япония

244

начально коммунистические настроения на Юге были распространены не меньше, чем на Севере. Перипетии политической борьбы в 1945–1948 гг. представляют собой отдельную, очень интересную тему, к которой проявляют живейший интерес

Вестник БНЦ СО РАН

современные российские исследователи [3]. В заключение можно лишь сказать, что вскоре после провозглашений РК (15 августа 1948 г.) и КНДР (9 сентября 1948 г.) советским дипломатам пришлось покинуть Сеул. Вернулись они туда лишь в 1990 г.

Источники и литература 1. Архив внешней политики Российской Федерации (АИП РФ), ф. 0146 «Референтура по Японии». 2. Венская конвенция о дипломатических сношениях // Организация Объединенных Наций. Режим доступа: http://www.un.org/ru/documents/decl_conv/conventions/dip_rel.shtml. 3. Ким Н. Н. Расстановка социальных сил и политическая борьба на юге Кореи (август 1945 – май 1948 гг.): дисс. … канд. истор. наук. – М., 2009. – 179 c. 4. Чичаев Иван Андреевич // Служба внешней разведки Российской Федерации. Режим доступа: http://svr.gov.ru/history/chi.htm. 5. Шабшина Ф. И. Очерки Новейшей истории Кореи (1945–1953 гг.). – М.: Изд-во Политической литературы, 1958. – 307 с. 6. Шабшина Ф. И. Южная Корея 1945–1946 гг. Записки очевидца. – М.: Наука, 1974. – 274 с. 7. Clark D. N. Vanished Exiles: The Prewar Russian Community in Korea // Korean Studies: New Pacific Currents Pacific Association for Korean Studies. Vol. 1. – Centre for Korean Studies, University of Hawaii, 1994. – Р. 41–57.

Первая мировая война в документах Государственного архива РБ

245

Вестник БНЦ СО РАН

ПУБЛИКАЦИЯ ДОКУМЕНТОВ PUBLICATION OF DOCUMENTS

Д

окументы Государственного архива Республики Бурятия (ГАРБ), в частности документы фонда Гусиноозерского (Тамчинского) дацана (Ф. 84), содержат подробные сведения о благотворительной деятельности бурятского населения и бурятских общественных организаций по сбору пожертвований на нужды Первой мировой войны. Буряты, как инородческое население, по Уставу об управлении инородцев 1822 г. были освобождены от воинской повинности, тем не менее, как и все население России, были вовлечены в процесс войны, выразившийся в благотворительной деятельности и сборе пожертвований для оказания помощи пострадавшим от войны. С самого начала Первой мировой войны бурятские общества активизировали свою деятельность: в августе-сентябре 1914 г. усилиями Пандито Хамбо-ламы Даши-Доржи Итигэлова и видных общественных деятелей был создан Особый комитет по сбору пожертвований забайкальских бурят, в дальнейшем объединившийся с бурятскими обществами Иркутской губернии. На протяжении всего хода войны Общебурятское общество возглавлял Пандито Хамбо-лама Д.-Д. Итигэлов. В данной публикации представлена деловая переписка Д-Д. Итигэлова с военным губернатором Забайкальской области о сборе пожертвований на нужды войны. Так, в телеграмме от 20 ноября 1914 г. отмечается, что в бурятских обществах решено собрать с каждой ревизской души по 2 руб., а собранные деньги распределить на Воздушный флот (10 %), Красный Крест (10 %), семьям призванных на войну нижних чинов (40 %), на устройство Бурятского лазарета в Петрограде (40 %). 7 декабря 1914 г. Д.-Д. Итигэлов пишет об открытии еще одной, 11-й кровати имени «Духовенства Гусиноозерского дацана» в лазарете на Кавказе. Извлечения из Обращения Бурятского комитета по сбору пожертвований бурятскому и тунгусскому населению от 25 января 1915 г. и из протокола съезда Общебурятского комитета по сбору пожертвований на нужды войны, донесение Цугольского волостного правления свидетельствуют об огромной работе бурятских обществ по сбору пожертвований на «нужды Второй Отечественной войны». Помощь пострадавшим от войны организовывалась посредством «кружки» – кружечного сбора денег по дацанам [1, л. 49–49об.], население готовило теплую одежду для воинов [Там же, л. 90, 148–148об.]. Создавались государственные и общественные благотворительные организации, «Елизаветинские комиссии», волостные попечительства, их отделы, церковные попечительства, отделы Всероссийского союза по оказанию помощи семьям запасных, кооперативные организации – кредитные товарищества, потребительские общества, артели и проч. [Там же, л. 370]. Результатом благотворительной деятельности и сборов пожертвований с населения было устройство приютов для детей, приютов-убежищ для воинов-инвалидов [Там же]. Например, были устроены Восточно-Сибирский областной лечебно-трудовой инвалидный дом Всероссийского союза городов [Там же, л. 152], Дом инвалидов в Чите [Там же, л. 142], участникам войны предоставлялась возможность бесплатного лечения на Забайкальских курортах [Там же, л. 370]. В дацанах совершались ежедневные богослужения «при большом стечении мирян о здравии Государя императора, Государыни императрицы, Государя наследника и всего царствующего дома, а равно о ниспослании победы доблестному Российскому воинству, проводились чтения «священного Буддийского ганжура прибывшим из Тибета ученым ламой Гындун Чогдупом» [Там же, л. 103].

Первая мировая война в документах Государственного архива РБ

246

Вестник БНЦ СО РАН

Собранные деньги распределялись также на нужды Военно-воздушного флота [1, л. 51–51об.], госпиталей, лазаретов, Городского бурятского лазарета в Петрограде, на кровати (на Кавказском военном театре), для санитарно-полевых эвакуационных поездов, на Красный Крест, на пособия семьям призванных, семьям «запасных воинских нижних чинов», на сельскохозяйственную помощь семьям призванных на войну. Наглядной демонстрацией благотворительной деятельности бурятских обществ является газетная статья, в которой приводятся следующие цифры: «С начала войны бурятами Восточной Сибири пожертвовано на нужды войны через г[осподина] Пандито Хамбо Итигэлова по 1-е января 1916 г. более 200000 руб. В Союз городов внесено 40000 руб. На содержание лазарета в Петрограде в 30 коек около 60000 руб. по 1-е янв[аря] 1916 г., на содержание лазарета на Кавказском фронте в 11 коек 6000 рублей. На Общебурятском съезде в г. Верхнеудинске под председательством Пандито Хамбо ламайского духовенства постановлено ассигновать в текущем году на сельскохозяйственную помощь семьям призванных на войну 82000 руб.» [Там же, л. 369]. Документы публикуются по правилам современной орфографии с сохранением их стилистических особенностей. Если документ публикуется в извлечении, то заголовок начинается словом «Из», а в тексте документа пропуск обозначается отточием. Пропущенные слова взяты в квадратные скобки. Вступительная статья, подготовка текста к публикации и комментарии Б. Ц. Жал сановой и Л. Ш. Чимитдоржиевой.

Источники 1. Государственный архив Республики Бурятия (ГАРБ), ф. 84, оп. 1, д. 458.

УДК 341.71 (470)

Б. Ц. Жалсанова, Л. Ш. Чимитдоржиева «… БУРЯТЫ И ТУНГУСЫ, ПРОСТОЛЮДИНЫ И ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ, ДУХОВНЫЕ И СТАТСКИЕ! К ВАМ МЫ ОБРАЩАЕМСЯ – ОРГАНИЗУЙТЕСЬ В ВОЛОСТНЫЕ, БУЛУЧНЫЕ И УЛУСНЫЕ КОМИТЕТЫ, ОРГАНИЗУЙТЕ СБОРЫ ПОЖЕРТВОВАНИЙ ВЕЗДЕ И ВСЮДУ, ПОКАЖИТЕ В ЭТОЙ РАБОТЕ – ГОРЯЧЕМ ОТКЛИКЕ НА НАШЕ ОБРАЩЕНИЕ, ЧТО ВЫ ГРАЖДАНЕ, ДЕТИ СВОЕЙ РОДИНЫ, ЧТО ЖИВА В ВАС ВЕЛИКАЯ СОВЕСТЬ!» (документы о благотворительной деятельности бурятских обществ в помощь пострадавшим от войны) ЖАЛСАНОВА Бутит Цыдыпмункуевна – доктор исторических наук, директор Государственного архива Республики Бурятия. E-mail:butit62@mail.ru. ЧИМИТДОРЖИЕВА Лариса Шираповна – кандидат исторических наук, заместитель начальника отдела использования и публикации документов Государственного архива Республики Бурятия. E-mail: butit62@mail.ru.

Первая мировая война в документах Государственного архива РБ

247

Вестник БНЦ СО РАН

B. Ts. Zhalsanova, L. S. Chimitdorzhieva «…BURYATS AND TUNGUS, COMMON PEOPLE AND INTELLIGENTSIA, CLERICS AND LAY PEOPLE! WE HEREBY URGE YOU TO JOIN TOGETHER IN COUNTY, BULUK AND ULUS COMMITTEES, ORGANIZE DONATION CAMPAIGNS IN EVERY CORNER, SHOW IN THIS WORK, YOUR HEARTY RESPONSE TO OUR ADDRESS, THAT YOU ARE CITIZENS, CHILDREN OF YOUR FATHERLAND AND THAT GREAT CONSCIENCE LIVES WITHIN YOU!» (Documents on charity of Buryat societies for the assistance to the war-stricken) №1 Телеграмма Пандито Хамбо-ламы Д.-Д. Итигэлова [1] военному губернатору Забайкальской области А. И. Кияшко [2] об участии бурятских обществ в благотворительной деятельности на нужды войны 20 ноября 1914 г. Гусиноозерский дацан

Наше духовенство, население, [следуя] моему призыву, всюду постановили приговорами жертвовать не менее 2 руб. [с] податной души, распределением 10 % [на] Воздушный флот, 10 % [на] Красный крест, 40 % семьям призванных, 40 % [в] мое распоряжение для устройства специального Бурятского лазарета [в] Петрограде [3]. Кроме того, готовят тепловые вещи. Предполагают устроить [в] некоторых местах временные летние санатории для выздоравливающих офицеров. Полагаю, [в] общей сложности пожертвование будет солидное. [По] мере поступления деньги будут распределяться [на] местах, отсылаться согласно назначениям. [Об] устройстве организации лазарета [в] Петрограде ведутся переговоры. [К] сожалению, предложение Вашего превосходительства 1271 получил после Речь идет о письме военного губернатора Забайкальской области А. И. Кияшко [3] Д.-Д. Итигэлову от 5 ноября 1914 г. № 127 об учреждении Комитета по сбору средств для организации лазарета на Кавказе и приглашении бурятских обществ к сбору средств. 1

объезда большинства дацанов волостей, [в] дальнейшем всемерно постараюсь просить население [об] отчислении [в] Забайкальский лазарет. Бандида Хамбо Итигэлов. ГАРБ. Ф. 84, оп. 1, д. 513, л. 3. Рукопись. Подлинник.

№2 Письмо Пандито Хамбо-ламы Д.-Д. Итигэлова военному губернатору Забайкальской области А. И. Кияшко об учреждении кровати имени «Духовенства Гусиноозерского дацана» в Лазарете на Кавказе 7 декабря 1914 г. № 824, Гусиноозерский дацан

Представляя при сем девятьсот (900) рублей, пожертвованные духовенством Гусиноозерского дацана на содержание в лазарете на Кавказе одной, сверх 10-ти бурятских, кровати с наименованием «духовенства Гусиноозерского дацана», покорнейше прошу Ваше превосходительство о получении денег и последующем распоряжении почтить меня уведомлением для объявления жертвователям. Бандида Хамбо. ГАРБ. Ф. 84, оп. 1, д. 513, Л. 5. Машинопись. Копия.

№3 Из Обращения Бурятского комитета по сбору пожертвований на нужды войны [4] бурятскому и тунгусскому населению

Первая мировая война в документах Государственного архива РБ

248

Забайкальской области и Иркутской губернии [5] 25 января 1915 г. г. Верхнеудинск

<…> Наша Родина, Великая Россия, втянута в эту кровавую войну, втянута помимо своей воли: она защищается, защищает свою свободу и честь, свои города и села, право своего исторического существования от нашествия цивилизованных варваров – немцев. В этой великой борьбе объединились, как один человек, все народности России, все классы и партии. Мы, буряты и тунгусы, за исключением наших казаков, лишены возможности платить своею кровью и жизнью священную дань великой и страдающей родине. Кругом сироты и вдовы, плач и стенания. Буряты и тунгусы! Оглянитесь на себя, сопоставьте свое положение с положением этих несчастных наших братьев и близких! Правда, мы находим некоторое моральное удовлетворение в том, что буряты и тунгусы, как народности, выставили на поле брани своих казаков. Но мы не должны на этом успокаиваться: помощь больным и раненым героям – защитникам родины, помощь и призрение вдов и сирот, павших на поле чести – вот та благодарная почва, вот то святое дело, посвятив которому все наши слабые силы и средства, мы можем несколько утолить нашу мятущуюся совесть, выполнить свой долг перед родиной и остальными братьями-согражданами. Сделанное нами до сих пор в этой области мы считаем недостаточным. Нами, бурятами, пожертвовано в разные комитеты, лазареты и Красный Крест около 150 тыс. руб.; в пределах этой суммы мы содержим 21 койку на Кавказском театре войны, несколько коек в Иркутском лазарете на западном театре, организуется в 30 кроватей лазарет в Петрограде. Повторяем, на этом нельзя успокаиваться. Мы должны до конца оставаться

Вестник БНЦ СО РАН

на посту дела милосердия и любви. До самого конца войны! Правда, бурятское хозяйство потрясено до основания еще до начала войны, ввиду плохого лета и обильного снега и суровой зимы замечается острый недостаток сена, падеж и отощание скота. Нет сбыта продуктам бурятского хозяйства, ввиду общего неблагоприятного состояния сырьевого рынка в России. Но кто и чье хозяйство не задето происходящими событиями? Мы считаем неотложно необходимым, не смущаясь ничем, продолжать наше дело служения страждущим и страдающим. Война начинает принимать затяжной позиционный характер. Там, в окопах, происходит нечто ужасное. Люди по целым дням не едят, не спят, сырость, холод, кровь, смерть... Мы бессильны изобразить то, что происходит там. Но прекрасно знаем и чувствуем, что помощь нужна больше всего именно там, на фронтах армий, на позициях, в окопах… Бурятский комитет по сбору пожертвований на нужды войны на совещании в Верхнеудинске в конце января текущего года решил учредить при помощи Всероссийского союза городов санитарномедицинскую базу на западном театре войны и, если будет возможно, эвакуационного поезда там же. Буряты и тунгусы, простолюдины и интеллигенция, духовные и статские! К Вам мы обращаемся – организуйтесь в волостные, булучные и улусные комитеты, организуйте сборы пожертвований везде и всюду, покажите в этой работе – горячем отклике на наше обращение, что Вы граждане, дети своей родины, что жива в Вас великая совесть! Пожертвования просим направлять в отделение Русско-Азиатского Банка в текущий счет председателя бурятского комитета Бандидо Хамбо-ламы ламайского духовенства Д.-Д. Итигэлова. Бурятский комитет по сбору пожертвований на нужды Второй Отечественной войны, состоящий под председатель-

Первая мировая война в документах Государственного архива РБ

249

ством Бандидо Хамбо-ламы ламайского духовенства Восточной Сибири. г. Верхнеудинск, 25 января 1915 г. ГАРБ. Ф. 84, оп. 1, д. 458, л. 140об.–141. Машинопись. Подлинник.

№4 Из Постановления съезда Общебурятского комитета (забайкальских и иркутских бурят) по сбору пожертвований на нужды войны о распределении собранных денежных средств 2–4 марта 1915 г. г. Верхнеудинск

<…> Съезд Общебурятского Комитета на изложенные выше пункты по всестороннему обсуждению постановил: На 1-й пунк[т]. Избрать в члены Ревизионной комиссии: старшин 1) Селенгинской волости Бальжиниму Бадмажапова; 2) Оронгойской Гунтут Ирдыниева; Цулгинской Цыдендамбу Добданова; 4) Худара-бурятской Алексея Гинеева; 5) председателя Иркутского отдела Общебурятского комитета Ивана Инкижинова; 6) Харганатского волостного старшину Цырена Бадмаева и 7) кандидата Агинского волостного старшины Найдана Дамдинова. На 2-й пун[кт]. Доклад принят к сведению, собранные (деньги) пожертвования употребить на учреждение врачебно-питательного отряда и просить Иркутский отдел о продолжении сбора и расширении деятельности отдела Комитета среди всего бурятского населения Иркутской губернии. На 3-й пун[кт]. <…> Причем Съезд избрал ныне же для образования Правления Комитета: вице-председателем кандидата Бандидо Хамбы ширетуя Иройского дацана Лайдапова, членами Правления штатного ламу Цугольского дацана Чоймпол Жигмытова и секретаря канцелярии Бандидо Хамбы Бадму Тудупдоржиева. На 4-й пун[кт]. Бурятский Петроградский лазарет и кровати на Кавказском театре содержать до конца войны

Вестник БНЦ СО РАН

за счет предполагаемых остатков от прошлогодних и нынешних пожертвований, образовав из них запасный капитал со специальным назначением. На 5-й пун[кт]. Ввиду достаточности предназначенных пожертвований от бурятского населения Забайкальской области и Иркутской губернии, немедленно организовать при участии Союза Всероссийских городов [6] передовой врачебнопитательный отряд «Бурятского имени» на западном театре войны. Причем съезд единогласно избрал уполномоченным для упомянутого отряда от забайкальских бурят титулярного советника Бимбаева [7]. Так как он состоит на службе при Кяхтинском комиссарстве, то предложить председателю Комитета войти с ходатайством по принадлежности о разрешении г[осподину] Бимбаеву отпуска, а Иркутскому отделу поручить об избрании второго уполномоченного от бурят Иркутской губернии. На 6-й пун[кт]. По предложению г[осподина] военного губернатора Забайкальской области о пожертвовании 5000 руб. на лазарет в Чите единовременно ассигновать эту сумму из ожидаемых поступлений на дальнейшее содержание Петроградского лазарета. На 7-й пун[кт] (о желательности). Необходимо всем членам Комитета, в особенности ширетуям и ламам дацанов, изыскивать средства к оказанию пособия нуждающимся семьям и сиротам ушедших на войну казаков, бурятов и тунгусов путем сбора пожертвований по подписным листам, кружкам и др[угими] допущенными способами среди дацанских приходов, населения Забайкалья и Иркутской губернии и казачьих станиц. Распределение пособий предоставить ширетуям при участии станичных властей и местных попечительств. На 8-й пун[кт]. Составленный Особою комиссией съезда Устав Общебурятского комитета, одобренный съездом, представить на утверждение г[осподина] Иркутского генерал-губернатора через

Первая мировая война в документах Государственного архива РБ

250

г[осподина] военного губернатора Забайкальской области. <…>

ГАРБ. Ф. 84, оп. 1, д. 458, л. 194–196об. Рукопись. Подлинник.

№5 Протокол заседания Ревизионной комиссии Общебурятского комитета (забайкальских и иркутских бурят) по сбору пожертвований на нужды войны о поступивших и израсходованных суммах 1 августа 1915 г. г. Верхнеудинск

г. Верхнеудинск. 1915 года августа 1-го дня. Ревизионная комиссия, избранная по протоколу Съезда г[оспод] членов Общебурятского комитета по сбору пожертвований на нужды войны, состоявшегося 2–4 марта с. г., проверив представленные канцелярией Комитета документы по денежной отчетности, выяснила следующее: пожелания Комиссии, выраженные в протоколе от 3 марта с. г. в 4-х пунктах по упорядочению денежной отчетности канцелярией Комитета приняты к руководству и выполнены. Далее, приступая к проверке по всем документам состояния кассы Правления, найдено, что остаток ко дню первой проверки, т. е. на 1-е марта, выражался в сумме 8740 руб. 43 коп., к этому с того времени до сего числа поступило 42379 руб. 80 коп., а за это время израсходовано 42875 руб. 66 коп. Таким образом, на 1-е августа с. г. состоит на лицо 8244 руб. 57 коп., из коих 7421 руб. 09 коп. хранятся в Русско-Азиатском банке по книжке, а остальные 823 руб. 48 коп. находятся у казначея, как полученные на продолжающемся теперь Съезде членов комитета. Приходные и расходные документы найдены в порядке и неправильных, по мнению Комиссии, расходов не замечено. А что же касается до отчетности по Петроградскому лазарету, то Комиссия в рассмотрение таковой не входила за краткостью времени, ввиду чего отчетность эта должна быть проверена заблаговременно созванной Комиссией перед будущим общим

Вестник БНЦ СО РАН

собранием г[оспод] членов Комитета. О чем записывается в настоящий протокол два доклада общему собранию Общебурятского комитета по сбору пожертвований на нужды войны. Председатель Комиссии Ц. Добданов. Члены Комитета Н. Дамдинов, Б. Бад мажапов, А. Гашеев, Ц. Бадмаев.

ГАРБ. Ф. 84, оп. 1, д. 475, л. 49–49об. Рукопись. Подлинник.

№6 Письмо Д.-Д. Итигэлова военному губернатору Забайкальской области А. И. Ки яшко о сборе пожертвований семьям призванных в войска нижних чинов 8–10 августа 1915 г. № 43 , Гусиноозерский дацан

Препровождая при сем на зависящее распоряжение Вашего превосходительства 22685 руб., предназначенных от Общебурятского комитета на выдачу пособия семьям призванных в войска нижних чинов (солдат и казаков из льготы и действительной службы), имею честь доложить, что на тот же предмет сданы подлежащим уездным Елизаветинским комиссиям Агинским, Цугольским и Хори-Бурятским инородческими волостными правлениями 7315 руб. Сверх этого население Кударо-Бурятской и Баргузинской инородческих волостей имеет выставить ныне на полевые работы для солдатских семей 9021 поденщину. Таким образом, буряты Забайкальской обл[асти] собрали пожертвование для выдачи пособия вышеозначенным семьям при уборке нынешнего урожая хлебов и сена – всего приблизительно 40000 руб. Председатель Бурятского Общества Бандида Хамбо. ГАРБ. Ф. 84, оп. 1, д. 458, л. 47. Машинопись. Копия.

№7 Донесение помощника Цугольского инородческого волостного старшины в Правление Общебурятского комитета (за-

Первая мировая война в документах Государственного архива РБ

251

байкальских и иркутских бурят) по сбору пожертвований на нужды войны о собранных средствах 4 сентября 1915 г. № 4994, ст. Оловянная

Вследствие предложения Вашего от 19 августа с. г. за № 6 инородческое волостное правление честь имеет сообщить следующее: 1) Приговором волостного схода 31 мая с. г. за № 8 на нужды по организации полевых работ наших соседей ассигновано 4000 руб. (500 руб. Елизаветинскому комитету и 3500 руб. для непосредственной передачи). Эти деньги представлены полностью в Елизаветинский комитет 17 июля за № 4281 и 2 июля за № 4018. 2) Приговором этого же схода за этим же номером на бурятские лазареты и передовой врачебно-питательный отряд ассигновано было 8000 руб., в счет каковой суммы внесено волостным правлением через Верхнеудинское отделение Русско-Азиатского Банка 7000 руб. при сообщении Вам 30 июля за № 4537. Итого денег, требующихся п[ункта] 7 Протокола Верхнеудинского Съезда 31 июля – 3 августа, собрано по нашей

Вестник БНЦ СО РАН

волости 12000 руб., внесено по назначениям – 11000 руб. и, тогда как согласно названного протокола с нашей волости требуется с 9299 наличных душ м[ужского] п[ола] всего 9299 руб., следовательно, излишне собрано 1701 руб., из каковой суммы волостное правление просит зачесть на покрытие недоимки 50 копеечного сбора в сумме 1525 руб. За покрытием этой недоимки излишне внесенных с нашей волости остается 176 руб. В заключение волостное правление имеет честь напомнить Правлению Общебурятского общества, что наши ассигнования на полевые работы в сумме 4000 руб. были приняты Бандидо Хамболамой в счет 30000 руб., упомянутых в п[ункте] 7 протокола Съезда, равно как ассигновки на лазареты и врачебно-питательный отряд были включены в соответствующие суммы ассигновок того же Съезда. Помощник Цугольского инородческого волостного старшины Занданов За писаря подпись ГАРБ. Ф. 84, оп. 1, д. 475, л. 69–69об. Рукопись. Подлинник.

Примечания 1. Даши-Доржи Итигэлов (1852–1927) – выдающийся бурятский общественный и религиозный деятель, Пандито Хамбо-лама ламайского духовенства Восточной Сибири в 1911– 1917 гг. 2. Андрей Иванович Кияшко (1857–1917) – военный губернатор Забайкальской области и наказной атаман Забайкальского казачьего войска в 1912–1917 гг. 3. См.: Жалсанова Б. Ц., Чимитдоржиева Л. Ш. «На пожертвования бурятского населения области учреждается в Петрограде Лазарет бурятского имени на 30 кроватей…» (документы о деятельности Бурятского Петроградского Лазарета) // Вестник БНЦ СО РАН. – 2015. – № 1 (17). – С. 290–297. 4. См.: Жалсанова Б. Ц., Чимитдоржиева Л. Ш. «… Мы предполагали создать на первое время хоть временный орган объединения разрозненных частей бурятского народа …» (документы о создании Общебурятского комитета по сбору пожертвований в годы Первой мировой войны) // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. – 2014. – № 4 (16). – С. 293–300. 5. Данное обращение стало результатом заседания Бурятского комитета по сбору пожертвований на нужды войны, состоявшегося в январе 1915 г. Было решено «обратиться ко всем бурятским и тунгусским волостям, булукам, сельским обществам и отдельным членам

Первая мировая война в документах Государственного архива РБ

252

Вестник БНЦ СО РАН

Общебурятского комитета Забайкальской Области с предложением и призывом активно принять участие в сборе добровольных пожертвований в размере не ниже 50 коп. с наличной души мужского пола... с целью организации на театре военных действий сообразно с могущим поступить в Комитет пожертвований эвакуационно-санитарного поезда или санитарномедицинской базы при содействии Союза городов» (ГАРБ. Ф. 84, оп. 1, д. 458, л. 138–139об.) 6. Всероссийский союз городов – организация, созданная в августе 1914 г. для помощи правительству в снабжении армии вооружением и снаряжением. 7. Речь идет о Раднажабе Бимбаеве (1874–1921), видном бурятском общественном деятеле, ученом, переводчике, знавшем кроме бурятского, монгольского и русского языков китайский, маньчжурский, английский и немецкий, авторе-составителе русско-монгольских словарей, выходце из кяхтинских бурят. В годы Первой мировой войны, работая старшим переводчиком в Кяхтинском пограничном комиссариате, становится активным членом Общебурятского комитета по сбору пожертвований (см.: Чимитдоржиев Ш. Б. // Выдающиеся бурятские деятели. Т. 1. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 2009. – С. 61–63).

Критика и библиография

253

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 242

Л. Е. Янгутов К ПРОБЛЕМЕ АУТЕНТИЧНОГО БУДДИЗМА И МЕТОДОЛОГИИ ВНЕШНЕГО И ВНУТРЕННЕГО ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОГО ПОДХОДА Рецензия на монографии И. С. Урбанаевой «Становление тибетской и китайской махаяны: в контексте проблемы аутентичного буддизма» / отв. ред. Л. Е. Янгутов. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2014. – 364 с.; «Буддийская философия и медитация в компаративистском контексте (на основе индо-тибетских текстов и живой традиции тибетского буддизма) / отв. ред. Л. Е. Янгутов. – Улан-Удэ: ИМБТ СО РАН, 2014. – 376 с.

L. E. Yangutov TOWARD THE PROBLEM OF AUTHENTIC BUDDHISM AND METHODOLOGY OF INTERIOR AND EXTERIOR RESEARCH APPROACH A review of the monograph by I. S. Urbanaeva “Formation of Tibetan and Chinese Maha yana: in the Context of Authentic Buddhism Problem’ byddhst” / executive editor L. E. Yangu tov. – Ulan-Ude: the Buryat Scientifical Center Press, 2014. – 364 p.; “Buddhist Philosophy and Meditation in a comparative context (based on the Indo-Tibetan texts and oral traditions of Tibetan Buddhism” / executive editor L. E. Yangutov. – Ulan-Ude: Buryat Scientifical Center Press, 2014. – 376 p.

И

зданы две монографии доктора философских наук, главного научного сотрудника отдела философии, культурологии и религиоведения ИМБТ СО РАН И. С. Урбанаевой «Становление тибетской и китайской Махаяны в контексте проблемы аутентичного буддизма» (Улан-Удэ, 2014) и «Буддийская философия и медитация в компаративистском контексте. На основе индотибетских текстов и живой традиции буддизма» (Улан-Удэ, 2014), которые являются результатом ее многолетней исследовательской работы над тибетскими источниками. Ей принадлежит ряд монографий, посвященных философской культуре народов Центральной Азии, а также переводы сочинений с тибетского языка на русский таких авторов, как Пабонгка Ринпоче и Шантидева [I]. ЯНГУТОВ Леонид Евгафович – доктор философских наук, профессор, заведующий отделом философии, культурологии и религиоведения Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: yanguta@ mail.ru.

Критика и библиография

254

Исследовательская работа И. С. Урбанаевой гармонично сочетается с ее религиозной деятельностью. Она является носителем живой традиции буддизма, а потому ее взгляд на проблемы буддизма – это не только внешний взгляд ученого, но внутренний взгляд практикующего буддиста. Этим обусловлены и проблемы, затрагиваемые в монографиях, этим обусловлена и значимость данных исследований. В первой монографии «Становление тибетской и китайской Махаяны в контексте проблемы аутентичного буддизма» И. С. Урбанаева ставит проблему аутентичного буддизма в контексте сравнительного изучения тибетской (тибето-монгольской) и китайской (дальневосточной) традиций буддизма со стороны особенностей их исторического формирования и характера преемственности с индийской, «материнской» Махаяной. Свое исследование Ирина Софроновна проводит в русле компаративистского анализа истории формирования этих традиций на основе письменных источников по истории распространения буддизма за пределами Индии. Тибетские источники рассматриваются автором на языке ори-

Вестник БНЦ СО РАН

гинала и в переводе на европейские языки, индийские – в переводе на тибетский и западные языки, китайские – в переводе на европейские языки. Автор также опирался на результаты фундаментальных трудов мирового уровня и новейшие исследования в области буддизма, истории его распространения из Индии в Тибет, Монголию, Китай. По ее мнению, многообразие исторического процесса рецепции буддизма при его распространении из Индии на Дальний Восток и существование двух основных разновидностей махаянского буддизма – индо-тибетской и китайской/ дальневосточной традиций не снимает, а заостряет проблему существования аутентичного буддизма и вопрос об аутентичности каждой из двух основных традиций Махаяны. В результате своих исследований И. С. Урбанаева приходит к мнению о том, что в классических индийских текстах Махаяны существует доказательство аутентичности Махаяны, данное буддийскими учеными древнеиндийского монастырского университета Наланда (Майтрея/Асанга, Нагарджуна, Бхававивека, Шантидева). Эти критерии аутентичности буддийских письменных и устных учений, разработанные в традиции Наланды, были полностью восприняты в Тибете и продолжают действовать по сегодняшний день среди последователей тибетского буддизма. Здесь предложена авторская версия о некоторых отличительных особенностях стратегий формирования буддийского свода канонических текстов в Китае и Тибете и различиях в том, как письменные традиции буддизма в этих странах формировались в зависимости от историко-культурных обстоятельств и особенностей традиционного мировоззрения и менталитета. Сделан вывод о том, что в Китае, в силу специфики китайской цивилизации, принципиальное значение имела письменная буддийская культура и книжная ученость, в то время как в Тибете реша

Критика и библиография

255

ющее значение придавалось аутентичной устной трансмиссии буддизма и устной передаче (lung, dbang) буддийских текстов и практик по линиям преемственности. Поэтому для адекватного воспроизведения системы тибетского буддизма и понимания его специфики совершенно недостаточно ограничиться изучением лишь памятников буддийской письменности Тибета. В монографии высказана авторская точка зрения относительно известного в мировой буддологии исторического события, известного как «диспут в Самье». Автор утверждает, что тибетскими лидерами был сделан выбор в пользу индийской традиции «постепенного Пути» при отказе от китайского «мгновенного» подхода не только в силу общественно-политических обстоятельств исторической эпохи и этнопсихологической совместимости тибетцев и индийцев, но также в силу особенностей исторического сознания тибетцев и особой духовной роли тибетских царей (цэнпо) в процессе сознательного строительства тибетской цивилизации. Подчеркивается, что этот исторический выбор не следует трактовать как предпочтение национального буддизма Индии в ситуации исторического и цивилизационного соперничества Индии и Китая. Сделан вывод о том, что «постепенная» традиция буддизма, представленная во время исторического диспута в Самье индийским пандитой Камалашилой, затем – пандитой Атишей, великим Чже Цонкапой и традицией учений Ламрим и Нгагрим, являет собой универсальную систему презентации аутентичной сути Учения Будды – во взаимосвязи философии и медитации. Относительно распространения буддизма Махаяны в Китае автор дает собственное понимание этого сложнейшего процесса, растянувшего на целые века. По ее мнению, хотя абсолютное большинство специалистов по истории буддизма в Китае признают, что буддизм в процессе распространения в Китае под-

Вестник БНЦ СО РАН

вергся значительной трансформации в сравнении с «материнским», индийским буддизмом, синологи расходятся в оценке степени этих трансформаций буддизма в Китае. Автор монографии классифицирует все многообразие мнений по данному вопросу на две группы, которые условно обозначает как «парадигму синтеза/сходства» и «парадигму конфронтации». По мнению автора, тибетские цэнпо благодаря историческому диспуту между китайскими и индийскими носителями буддизма смогли убедиться в том, что индийская традиция, сформировавшаяся в Наланде, теоретически превосходит китайскую традицию, и что система духовной практики, которой обучают индийские пандита, является обоснованной со стороны базовой буддийской философской теории – доктрины зависимого возникновения, в то время как «мгновенный» подход, проповедуемый адептами чань, противоречит этой фундаментальной философии буддизма. И. С. Урбанаева опровергает представление о том, что тибетское учение дзогчен имеет общие истоки и сходство с китайской школой чань, считая его ошибочным, основанным на непонимании места дзогчен в системе «постепенного Пути» тибетского буддизма. Однако здесь следует отметить, что выводы, сделанные в монографии – это авторская позиция ученого, работа ющего с тибетскими оригинальными источниками. С ее мнением можно соглашаться, можно и не принимать. Споры вызывает уже сама постановка проблемы аутентичного буддизма. Существует ли он, если учесть, что сам Будда допускал множество путей к достижению конечной цели. Весьма спорна точка зрения И. С. Урбанаевой относительно особенностей распространения китайского буддизма, ее «парадигма синтеза/сходства» и «парадигма конфронтации» и ряд других выводов, касающихся развития буддизма в Китае. Но выводы И. С. Урбана-

Критика и библиография

256

евой – это выводы ученого, работающего с тибетскими оригинальными источниками. Положения монографии, которые могут вызвать дискуссии, придают ей особый интерес и научную значимость. В центре внимания монографии «Буддийская философия и медитация в компаративистском контексте. На основе индо-тибетских текстов и живой традиции буддизма» находится проблема внешнего и внутреннего подходов в исследовании буддизма. Под «внешним» подходом подразумевается парадигма академической науки, разделяемая большинством ученых-буддологов, а под «внутренним» – система и методология познания, которая характерна для буддийской ученой традиции и используется для презентации базовых доктрин буддизма. Ирина Софроновна считает наиболее приемлемым соединение «внешней» методологии с «внутренним» подходом к пониманию Учения Будды. Она делает попытку раскрыть в компаративистском освещении характерные особенности того типа философского рационализма, который присущ буддизму, каким он предстает в репрезентации Учения Будды, выполненной Нагарджуной и Чандракирти – главным представителем прасангики, а также тибетскими носителями буддийской учености. В своем исследовании она опирается на канонические тексты, комментарии к ним, а также на устные комментарии Его Святейшества Далай-ламы XIV, Геше Джампа Тинлея и других современных тибетских религиозных деятелей, учитывая при этом достижения мировой буддологии в исследовании буддийской философии. Автор делает вывод о том, что «сущностная специфика буддизма заключается в закономерной внутренней взаимосвязи философии и духовной практики, концентрированной формой которой является медитация, находит полное подтверждение в Слове Будды, индийских шастрах и тибетской традиции».

Вестник БНЦ СО РАН

Автор дискутирует с представителями историко-философского подхода, которые пытаются «вычленить в Слове Будды в качестве «канонической» буддийской философии тексты абхидхармы или полагает, что вообще можно выделить из Учения Будды философию как самостоятельную предметную область и исследовать ее отдельно от других составляющих Учения, понимая под философией ту ее форму, которая развивается в западной традиции, будь то «любовь к мудрствованию», «филиация» идей» или систематические построения, имеющие такие структурные части, как «онтология», «гносеология», «антропология», «философия религии», «этика» и т. д. В монографии утверждается, что Ученые Наланды и их тибетские последователи представили учение Будды в этом его рационалистическом виде и продолжили аутентичную трансмиссию Дхармы в «северном направлении» в соответствии с пророчеством Будды. Тибетские буддисты, а вслед за ними и монгольские сделали вполне осознанный выбор в пользу теории и практики «постепенного Пути», носителями которого были индийские пандита, и на основе знаменитого ‘Светоча’ Атиши разработали взаимосвязанную систему философии и медитации, называемую по-тибетски Ламрим (Нгагрим – ее продолжение на уровне Ваджраяны). Этот путь предполагает взаимозависимость философии и медитации, в которой результаты медитативной практики зависят от степени глубины и точности философской интерпретации базовых доктрин буддизма. И здесь приводится сравнение с «научно обоснованной экспериментальной практикой: подобно тому как научный эксперимент должен строиться на базе логически безупречной теории, а его результаты – удовлетворять критерию воспроизводимости, медитация в исполнении буддистов, практикующих в тибетской традиции, является тогда эффективной, когда опирается на правильную теорию,

Критика и библиография

257

и в таком случае буддийские реализации являются воспроизводимыми». Поэтому, как полагает автор монографии, «буддийские лидеры Тибета с самого начала стремились распространять в Стране снегов аутентичный буддизм, проповеданный Буддой Шакьямуни, объясненный в трактатах великих индийских мастеров и воспроизведенный в их духовных достижениях». В основе цивилизации Тибета лежал философский и духовный рационализм, который роднит тибетцев с их индийскими духовными наставниками и «продолжает в едином потоке трансмиссии обе классические линии преемственности Дхармы – восходящие к Нагарджуне (и Манджушри) и Асанге (Майтрее)». Данные выводы монографии сделаны в русле тех исследовательских тен-

Вестник БНЦ СО РАН

денций, которые развиваются сегодня в мировой буддологии. Их ценность в том, что автор не пытается повторять существующие концепции, а делает самостоятельные выводы на основе оригинальных источников. В этом контексте обе монографии И. С. Урбанаевой представляют большой интерес и научную значимость, как с точки зрения новизны научных подходов к изучению буддизма, так и вводимого в науку материала первоисточников буддизма на тибетском языке. Книги, несомненно, вызовут большой интерес ученых, занимающихся проблемами буддийской сотериологии, философии, психологии, а также всех тех, кто интересуется духовными традициями Востока.

Примечание I. См.: Намкха Пел. Лучи солнца: махаянская тренировка ума / пер. с тиб., предис. и коммент. И. С. Урбанаевой. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2006; Пабонгка Ринпоче. Ламрим «Освобождение в наших руках» (Lamrimrnamgrollagbcangs) / пер. с тиб. и исследование д-ра филос. наук И. С. Урбанаевой. – Т. I, кн. 1, 2; Пабонгка Ринпоче. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2008. – 196 с.; Дхармаракшита, Атиша. Колесо острых кинжалов / пер. с тиб. и коммент. И. С. Урбанаевой. – Улан-Удэ, 2005; Śāntideva. Bodhicaryāvatāra: Вступление в практику Бодхисаттв (тиб.: byangchubsemsdpa’ispyodpala ‘jugpazhesbyababzhugsso). – УланУдэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2007.

УДК 81‫׳‬374=512.3

Г. Н. Чимитдоржиева АКТУАЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ ИССЛЕДОВАНИЯ ЯЗЫКОВ МОНГОЛОЯЗЫЧНЫХ НАРОДОВ Рецензия на монографию Г. Тумурдэя, Б. Д. Цыбенова «Краткий дагурско-русский словарь» / отв. ред. Ж. Б. Бадагаров. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2014. – 236 с.

ЧИМИТДОРЖИЕВА Гунсэма Нимбуевна – кандидат филологических наук, ученый секретарь Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: ch.gunsema@gmail.com.

Критика и библиография

258

Вестник БНЦ СО РАН

G. N. Chimitdorzhieva CURRENT RESEARCH QUESTIONS OF THE MONGOLIAN LANGUAGES A Review of the Monograph by G. Tumurtei, B. D. Tsybenov “The Short Dagur-Russian Dictionary” / editor-in-chief Zh. B. Badagarov. – Ulan-Ude: BSC SB RAS, 2014. – 236 p.

Р

азвитие культурных и научных связей между Российской Федерацией и Китайской Народной Республикой в конце XX – начале XXI вв., когда ученые ИМБТ СО РАН получили возможность совершать научные экспедиции и командировки по темам своих исследований в различные этнокультурные регионы Китая, дает свои ощутимые результаты. В 2012 г. была издана монография старшего научного сотрудника отдела истории и культуры Центральной Азии ИМБТ СО РАН, к.и.н. Б. Д. Цыбенова «История и культура дауров Китая (историко-этнографические очерки)». О выходе книги научное сообщество было уведомлено рецензией Л. В. Кураса и Д. С. Жамсуевой [6]. Следующим, уже совместным российско-китайским трудом явился недавно вышедший из печати «Краткий дагурско-русский словарь» дагурского краеведа Гобол Тумурдэя и

Б. Д. Цыбенова. Поводом для составления словаря послужило отсутствие в отечественном монголоведении полноценных словарей по дагурскому языку. Начиная с 2007 г., авторы начали сбор ма териалов по дагурскому языку, в 2011 г. начали совместную работу по переводу дагурских слов. На протяжении 2011– 2014 гг. Б. Д. Цыбенов совершил ряд научных командировок в пос. Баян-Тохой (Нантун) Эвенкийского автономного хо шуна Хулунбуирского аймака АРВМ КНР по подготовке совместного «Краткого дагурско-русского словаря» к изданию. Актуальность данного словаря не вызывает сомнений, поскольку в отечественном востоковедении подобных работ до сих пор еще не было. Словарные приложения в трудах А. И. Ивановского [5], Н. Н. Поппе [7] и Б. Х. Тодаевой [9] отличаются небольшим лексическим объемом и в целом по представленной в них лексике уступают словарю Г. Тумурдэя и Б. Д. Цыбенова. Данный словарь, безусловно, является первым шагом в деле составления полноценных словарей дагурского языка. Он окажет существенную помощь в сравнительно-сопоставительных исследованиях языков алтайской группы, заставит по-новому взглянуть на проблемы формирования и развития языков народов Сибири, Дальнего Востока РФ и северо-востока Китая. «Краткий дагурско-русский словарь» состоит из предисловия, основной части (собственно словарь) и списка непереведенных слов, имеющих аналоги в монгольском или китайском языках. Словарь содержит более 5900 слов и составлен на основе кириллицы. В качестве заглавных взято большинство букв рус-

Критика и библиография

259

ского алфавита, исключение составляют буквы ы, ь, ъ, й, ц, щ. Количество слов и выражений по заглавным буквам существенно разнится, малым количеством слов отличаются заглавные буквы в, е, ё, ж, и, ф, я. Особняком в этом ряду стоит заглавная буква ю, содержащая лишь два слова. Уже в начале чтения словаря обнаруживаются существенные отличия дагурского языка от собственно монгольского, о чем свидетельствуют слова аабкат молодой дуб, дубок; аабкее приспособление из конского хвоста для отгона мух; аага отруби; аакч жизнь; аакь азбука, буква, алфавит и многие другие. В то же время обнаруживается твердая монгольская основа в таких словах, как ааш характер, поведение; аашилгу 1) дурачиться, расходиться вовсю; 2) вести себя нетактично; 3) совершать дурные поступки; адгу порезаться, уколоться, пораниться; адиль одинаковый, равный; подобный, аналогичный, адекватный, тождественный. Дальнейшее чтение обнаруживает достаточно много исконно монгольских слов, свидетельствующих о монголоязычии и монгольском происхождении дагуров. В словаре также имеют место многочисленные заимствования из эвенкийского, маньчжурского и китайского языков. Попадаются отдельные заимствования из русского, тибетского языков: баанкь банка; бирдаан берданка; топоор топор; лам лама; тарин «тарни», мистическое заклинание и др. Достаточно хорошо прослеживается система родства дагуров, однако, как нам кажется, написание некоторых терминов отличается от вариантов, ранее представленных в работе Б. Д. Цыбенова, изданной в журнале «Этнографическое обозрение» [12]. Четко фиксируются отдельные этнографические детали, включая мелкие детали дагурской повозки, наименования табачных листьев. Несколько видоизмененными являются обозначения предметов конструкции дагурского дома, домаш-

Вестник БНЦ СО РАН

ней мебели и утвари, ранее упомянутые в публикации бурятского автора, по священной традиционному жилищу дагуров [11]. Особая ценность словаря заключается в том, что авторы сумели перевести на русский язык терминологию, характеризующую флору и фауну Прихинганья. Например, алтаа хорголжин китайская (черноголовая) иволга; ангоол горный сельдерей; бэрь илгаа бубенчик мутовчатый (четырехлистный) и др. Интерес для последующего изучения дагурского языка также представляет довольно обширный ряд слов, характерных только для детской речи: апаа грязный, грязно; вээ-вээ корова; гаакаа рука и др. Ценность работы заключается также в том, что в ней впервые представлены дагурские названия 24 сезонов китайского лунного календаря. Можно с уверенностью заключить, что словарь привносит немало нового в отечественное монголоведение и общемонгольское языкознание. «Краткий дагурско-русский словарь» является, бесспорно, ценным материалом для языковедов, занимающихся сравнительными исследованиями, для этнографов, историков и всех, кто интересуется дагурским народом. Можно также предположить, что настоящее издание будет способствовать продолжению научных исследований по проблеме дагурско-бурятских языковых связей. К настоящему времени издан ряд публикаций по этой теме, авторами которых являются бурятские филологи В. И. Рассадин [8], Л. Б. Бадмаева [2–4], Ж. Б. Бадагаров [1]. Из истории дагуров известно, что отдельные группы дагурского населения в русских источниках XVII в. были зафиксированы на территориях современной Республики Бурятия и Республики Саха-Якутия [10, с. 238, 239]. Вопросы появления и проживания дагуров в этих отдаленных от основной территории обитания местах до сих пор остаются малоизученными. Сами дагуры полагают, что во время русской экспансии на

Критика и библиография

260

восток часть дагурского населения вошла в состав бурятского народа и приняла русское подданство. Развитию подобных рассуждений во многом помогают имеющие место на территории Забайкальского края топонимы Даурия, Даурский хребет, а также использующиеся в научной, научно-популярной литературе и средствах массовой информации названия Даурия, даурский(-ая). Ряд одинаковых слов, имеющихся только в языках дагуров и западных бурят, также приводит многих людей к мысли об их тесной связи и близком родстве. В качестве основы словника, как можно заключить из предисловия книги, взят хайларский диалект дагурского языка, в связи с этим возникает вопрос: «насколько верно такое решение?». Как известно, дагурский язык состоит из четырех больших диалектов, не считая мелких говоров. На хайларском диалекте, по мнению исследователей, разговаривает лишь часть дагуров, остальные говорят на цицикарском, бутхаском и синьцзянском диалектах. Многодиалектность дагурского языка не отражена в словнике данного словаря, и это является основанием для продолжения исследования дагурского языка и его диалектов. Ознакомление со словарем показывает, что при поиске значений слов и их функций составители, очевидно, сталкивались с немалыми трудностями при переводе, о чем свидетельствует список непереведенных слов. По словам авто-

Вестник БНЦ СО РАН

ров, перевод усложнялся отсутствием ряда слов в китайско-русском и монгольско-русском словарях, использованных в процессе работы. В то же время многие из этих названий имели место в китайском и старописьменном монгольском языках. Хотелось бы отметить, что в словаре отсутствует международная транскрипция слов, что намного затрудняет фиксацию реального произношения ряда слов дагурского языка. Например, проблемы произношения четко видны в следующем примере: аж еэ? так ли?, разве так? ичбэй аж иээ? не пошел ли? Здесь имеют место записи, по всей вероятности, одного звука двумя разными записями – еэ и – иээ. Такого рода не совсем точная запись слов на кириллице оправдана отсутствием у авторов филологической квалификации. Однако данное обстоятельство вызывает только уважение и благодарность к авторам данной работы и не принижает ценность самого труда, а представленные в ней лексемы и обороты, несомненно, подлежат всестороннему изучению. По всей вероятности, настоящий «Краткий дагурско-русский словарь», составленный Г. Тумурдэем и Б. Д. Цыбеновым, несмотря на очевидный факт продолжения работы, заставит по-новому взглянуть не только на дагурский язык и его особенности, но и в целом на этно языковое разнообразие и взаимодействие народов в Северо-Восточном Китае.

Литература 1. Бадагаров Ж. Б. Дагурско-бурятские языковые связи. АКД, 2013. 2. Бадмаева Л. Б. Современные монгольские языки северо-восточного ареала Центральной Азии // История и внешние связи бурятского языка. – Улан-Удэ, 2004. – С. 7–12. 3. Бадмаева Л. Б. Сравнительно-сопоставительное рассмотрение языка унгинских бурят и дагуров (на материалах экспедиционных исследований) // Мир Центральной Азии-2: сб. науч. ст. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2008. – С. 370–376. 4. Бадмаева Л. Б. Сравнительно-историческое исследование монгольских языков и диалектов Внутренней Азии // Современные проблемы изучения монгольских языков. – УланУдэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2009. – С. 26–35.

Критика и библиография

261

Вестник БНЦ СО РАН

Ивановский А. О. Образцы солонского и дахурского языков. – СПб., 1894.
Курас Л. В., Жамсуева Д. С. Дауры в панораме веков. Рецензия на монографию Б. Д. Цыбенова «История и культура дауров Китая» (историко-этнографические очерки // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. – 2013. – № 1 (9). – С. 209–213.
Поппе Н. Н. Дагурское наречие. – Л., 1930.
Рассадин В. И. Очерки по исторической фонетике бурятского языка. – М., 1982.
Тодаева Б. Х. Дагурский язык. – М., 1986.
Цыбенов Б. Д. Даурские роды в XVII в. // Вестник Бурятского государственного университета. Вып. 8. Востоковедение. – 2011. – С. 238–246.
Цыбенов Б. Д. К изучению традиционного жилища дауров // Вестник Бурятского государственного университета. Сер. 8. Востоковедение. 2012. – С. 238–243.
Цыбенов Б. Д. Особенности семейно-брачных отношений и системы родства у дауров // Этнографическое обозрение. – 2012. – № 6. – С. 73–83.

УДК 615.89

К. Г. Ткаченко СПРАВОЧНИК ЛЕКАРСТВЕННЫХ РАСТЕНИЙ Рецензия на монографию С. М. Баторовой, Г. П. Яковлева, Т. А. Асеевой «Справочник лекарственных растений традиционной тибетской медицины». – Новосибирск: Наука, 2013. – 292 с.

K. G. Tkachenko REFERENCE BOOK OF MEDICINAL PLANTS Review of the Monograph S. M. Batorova, G. P. Yakovlev, T. A. Aseeva “Spravochnik lekarstvennykh rasteniy traditsionnoy tibetskoy meditsiny”. – Novosibirsk: Nauka, 2013. – 292 s.

В

русскоязычной литературе появился новый справочник по лекарственным растениям традиционной тибетской медицины. Это приятное явление в научной литературе, так как во многих странах мира в настоящее время изучению тибетской медицины уделяется все большее внимание, но новые книги по этому вопросу издаются либо на китайском, либо английском языках и часто недоступны русскоговорящему научному сообществу. Монография С. М. Баторовой, Г. П. Яковлева и

Т. А. Асеевой, широко известных в стране знатоков восточной медицины, восполняет некий пробел в изучении тибетской медицины и является логическим продолжением публикаций переводов на русский язык основных тибетских сочинений и рецептурных справочников медицины Тибета, Монголии и Бурятии. Открывает эту книгу описание истории традиционных, оформленных в виде рукописей и письменных руководств медицинских систем Тибета, Монголии и Бурятии. Работа написана хорошим и

ТКАЧЕНКО Кирилл Гаврилович – доктор биологических наук, старший научный сотрудник, руководитель группы интродукции полезных растений и семеноведения Ботанического сада Петра Великого Ботанического института им. В. Л. Комарова РАН. E-mail: binadmin@binran.ru.

Критика и библиография

262

доступным научным языком. В монографии должным образом освещены вопросы особенностей лекарствоведения в традиционной тибетской медицине. Расписаны специфические особенности сбора и сушки, хранения и особенно обработки растений перед применением, тонкости технологических приемов подготовки лекарственного сырья растительного, минерального и животного происхождения перед его применением. Приведены основные постулаты учения о лекарствах, их характеристиках, «свойствах и действии», сочетаемости, формах и способах введения в организм человека, которые часто бывает сложно понимать, читая другие книги по китайской или восточной традиционной медицине. Две главы посвящены важнейшим моментам понимания основ тибетской медицины – методикам расшифровки тибетских названий растений и расшифровке тибетских медицинских терминов. Точности понимания формулировки терминов, названию растений и используемой части сейчас уделяется громадное внимание исследователей, работающих с традиционными медицинами Востока. В частности, в традиционной медицине

Вестник БНЦ СО РАН

Китая даже незначительная (или существенная) разность написания иероглифов и их произношения приводит к указанию на разное лекарственной сырье и даже к разным растениям, заготавливаемым в разное время, а так же использованию других органов растений. Авторы этой книги привели в виде «терминологического словаря» расшифровку основных тибетских медицинских терминов. Характеристике основных используемых в тибетской медицине лекарственных растений отдано центральное место книги и значительная часть ее объема. В этой главе хотелось бы видеть не только исходные рисунки используемых видов растений, но и уже современные либо рисунки, либо фотографии. Это дало бы читателю возможность быстрее оценивать совпадения старинных изначальных изображений с реальным внешним видом растения или его сырьем (корнями, листьями, цветками, плодами или семенами). Описание каждого вида растения выдержано в одной схеме, приводящей русское, латинское и тибетское названия, так же указываются названия вида на ряде других языков (которые были, видимо, найдены авторами). Указывается используемая часть растения. Описывается применение каждого вида в качестве лекарственного средства и приводится его географическое распространение. Для некоторых видов авторы приводят расширенные комментарии относительно других видов рода, которые так же или иначе используются в монгольской или бурятской медицине, либо указывают на современные таксономические изменения отнесения вида к другому роду или семейству, что во многом облегчает понимание, о каком виде идет речь. Завершает книгу большой справочный аппарат. В нем приведен указатель русских, латинских и тибетских (на кириллице и латинице), бурятских и монгольских, а так же китайских, и глоссарий тибетско-латинских названий родов и видов лекарственных растений. Приве-

Критика и библиография

263

ден библиографический список использованных литературных источников. В целом стоит отметить, что настоящая монография является большим успехом авторов и достойным вкладом в изучение и познание особенностей ти-

Вестник БНЦ СО РАН

бетской традиционной медицины, будет востребована широким кругом научных сотрудников – историков, этнографов и лингвистов, медиков, химиков и фармацевтов, а также всеми, кто интересуется лекарственными растениями.

УДК 82.09 (01) (571.54)

Р. Б. Ажеева БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ ВКЛАД В ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ БУРЯТИИ Рецензия на книгу «Библиография литературоведения и критики в Бурятии 1946– 1967» / отв. ред. Л. В. Курас. – Иркутск: Оттиск: 2014. – 292 с.

R. B. Azheeva THE BIBLIOGRAPHIC CONTRIBUTION IN THE LITERARY STUDIES IN BURYATIA Book review “Bibliografiya literaturovedeniya i kritiki v Buryatii 1946–1967” / editor-inchief L. V. Kuras. – Irkutsk: Ottisk, 2014. – 292 р.

К

раеведческая библиография нашей республики пополнилась еще одним полезным и ценным указателем, подготовленным сотрудником Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН Мунко Климентовичем Миткиновым. Необходимо отметить, что это уже вторая значительная работа автора-составителя. В 2009 г. М. К. Миткинов составил и издал биобиблиографическое пособие «Талантливый сын из агинских степей: к 80-летию со дня рождения Ц.-А. Н. Дугар-Нимаева», в котором нашли информационное отражение жизнь и деятельность видного бурятского ученого-литературоведа. Смело можно утверждать, что кафедра библиографии Восточно-Сибирской государственной академии культуры и искусств АЖЕЕВА Раиса Борисовна – кандидат педагогических наук, доцент кафедры библиотечно-информационных ресурсов Восточно-Сибирской государственной академии культуры и искусств. E-mail: azheeva_raisa@mail.ru.

Критика и библиография

264

подготовила еще одного талантливого библиографа-краеведа, вносящего существенный вклад как в развитие нацио нальной библиографии республики, так и в развитие литературной науки Бурятии. Библиография литературной критики – это особый раздел библиографии, где в основе внутреннего выстраивания библиографического материала лежат как отраслевой принцип, так и национально-краеведческая специфика. Это масштабная библиографическая работа имеет много качеств самодостаточного научного труда, поскольку обладает уникальными характеристиками образцового научно-вспомогательного источника информации. Во-первых, в истории бурятской библиографии не было общего указателя по литературоведению и критике. Созданные биобиблиографические пособия носили персональный характер, были посвящены творчеству отдельных писателей и поэтов. В данной работе собран воедино обширный литературоведческий материал, характеризующий линии литературного процесса, наблюдаемые в республике за период с 1946 по 1967 г. Информационный шлейф событий, фактов, исследований, явлений, лиц и связей литературной жизни, случившихся в это двадцатилетие, – ничто не рассыпано по крупицам, не рассеяно по отдельным указателям и каталогам, а сосредоточено теперь в этом уникальном библиографическом справочнике. Удачно выбран хронологический аспект, ведь это годы наибольшего развития и расцвета бурятской советской литературы. Достаточно вспомнить имена талантливых писателей и поэтов, творчество которых совпадает с этим периодом. Это Д. Батожабай, Д. Жалсараев, И. Калашников, Н. Дамдинов, Д. Улзытуев, Р. Белоглазова, Ц.-Д. Дондокова, Д. Дамбаев и многие-многие другие. Их творчество стало предметом филологических исследований: написаны кан-

Вестник БНЦ СО РАН

дидатские и докторские диссертации, опубликованы монографии и статьи. Накопленный пласт публикаций требует систематизации, учета, без чего немыслимо развитие науки. Во-вторых, в рецензируемом указателе отражено 3240 (!) названий книг и статей из периодических и продолжа ющихся изданий. Для выявления материалов просмотрено огромное количество источников: библиографические издания, каталоги и картотеки научных библиотек и т. д. Список просмотренных источников автор приводит в предисловии. Указатель отражает литературу на бурятском и русском языках, что повышает информационную мобильность данного пособия. Содержание включенных в указатель материалов многоаспектно, это – портретная характеристика писателей, статьи о проблемах младописьменных литератур, художественного перевода, материалы декад бурятского искусства и литературы в Москве, вечеров бурят-монгольской литературы в Москве. Интерес представляют материалы съездов писателей Бурятии, проходивших в 1954, 1958, 1963 и 1965 гг. Отдельный раздел посвящен совещаниям и конференциям молодых и начина ющих писателей Бурятии. Можно сказать, перед нами развернута панорама литературной жизни того периода, которая была насыщена большими и малыми событиями, появлением ярких самобытных писателей, поэтов и драматургов, чьими именами мы гордимся до сих пор. Группировка собранной литературы по темам и направлениям литературной жизни периода с 1946 по 1967 г. является удачной, ибо дает нам четкое представление о литературной жизни Бурятии за довольно длительный период. Отдельно выделен раздел «Работы общего характера по литературе и литературоведению Бурятии», следующие разделы посвящены литературным дискуссиям, прозе, поэзии, драматургии, творчеству отдельных писателей. Примечательно,

Критика и библиография

265

что составитель отразил работы не только местных, но и иногородних авторов о творчестве писателей России и других стран в отдельном разделе. Солидное место в указателе занимает раздел «Хроника литературной жизни Бурятии», в котором по годам и месяцам прослеживаются все основные события литературной жизни. В хронике литературной жизни так же отражены наиболее важные события из смежных областей культурной жизни Бурятии. В начале располагается дата события, затем его описание и указывается источник события. Литературная хроника имеет самостоятельное значение и может быть издана отдельно. В отделах указателя «Проза», «Поэзия», «Драматургия» собраны статьи и рецензии на произведения писателей Бурятии. Принцип расположения материала внутри разделов хронологический. Сначала помещены публикации на бурятском языке, затем на русском в алфавитном порядке. Хронологический принцип расположения литературы внутри разделов, как правило, позволяет отслеживать исторические тенденции литературных явлений. Научную ценность данного труда повышают справочные аннотации, они дают столь важные пояснения информативного характера, ориентируя и избавляя исследователей от рутинных действий. Аннотации написаны четко, обращают внимание на основные достоинства тех или иных работ. Краткие аннотации говорят о том, что составитель скрупулезно продумал и облегчил пользование своим библиографическим трудом, несмотря на большой объем

Вестник БНЦ СО РАН

библиографируемой литературы. Ведь многие краеведческие научно-вспомогательные указатели не снабжены аннотациями. Ориентироваться в пособии поможет вспомогательный алфавитный указатель имен и названий публикаций, отдельно на бурятском и русском языках. Во вспомогательных указателях совершенно правомерно совмещены авторские работы и литература о писателях. В таких указателях возможно снабжение рубрик указанием рода занятий того или иного деятеля, что повысило бы информативность вспомогательного указателя. Раздел «Библиографические издания» освещает пособия, изданные в рассматриваемый период. Список просмотренных источников для выявления литературы перечислен в предисловии. Желательно помещение списка в конце указателя. Автор в предисловии достаточно подробно знакомит с основными принципами составления указателя. В целом хочется отметить хороший методический и технологический уровень работы «Библиография литературоведения и критики в Бурятии 1946– 1967», которая вполне может служить примером при создании аналогичных указателей. Хочется пожелать автору продолжения работы по данной теме за следующие периоды. Подобные работы – это бесценный дар литературной науке Бурятии, необходимый исследовательский инструмент, ценное научное подспорье для ученых, исследователей, студентов-филологов, знатоков и любителей бурятской литературы.

Научная жизнь

266

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 001 (571.54)

Г. Н. Чимитдоржиева НАУЧНАЯ СЕССИЯ ИНСТИТУТА МОНГОЛОВЕДЕНИЯ, БУДДОЛОГИИ И ТИБЕТОЛОГИИ СО РАН-2015 G. N. Chimitdorzhieva THE SCIENTIFIC SESSION OF THE INSTITUTE OF MONGOLIAN, BUDDHIST AND TIBETAN STUDIES OF THE SIBERIAN BRANCH OF THE RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES-2015

Н

а очередной научной сессии «Результаты полевых исследований 2014 года», состоявшейся в рамках Дня науки 10 февраля 2015 г., были представлены для обсуждения итоги экспедиционных работ прошлого сезона. Прозвучало шесть докладов по традиционным экспедициям: международная экспедиция по составлению карты древних и средневековых городов Центральной Азии (рук-ль – д.и.н. С. В. Данилов), международная археологическая экспедиция по изучению памятников неолита – бронзового века Восточной Монголии (рук-ль Н. В. Цыденова), бурятская комплексная палеолитическая экспедиция (рук-ль – к.и.н. В. И. Ташак), международная экспедиция «Мигранты во Внутренней Азии: механизмы и формы адаптации, экономические и социальные практики» (рук-ль – д.и.н. М. Н. Балдано), этнографическая экспедиция «Нативные традиции и этнокультурное взаимодействие народов Байкальского региона в современных условиях» (рук-ль – д.и.н. О. В. Бураева), социологическая экспедиция «Сельское население Бурятии: адаптация к социальным изменениям в современном обществе» (рук-ль – к.соц.н. В. Г. Жалсанова), фольклорноэтнографическая экспедиция «Культовое и письменное наследие тибетцев в религиозной и культурной традиции монголоязычных народов» (рук-ль – к.и.н.

Д. С. Жамсуева), археографическая экспедиция «Духовный мир Трансбайкалья: социально-археографическое исследование» (рук-ль – д.филос.н. А. А. Базаров), фольклорно-музыковедческая экспедиция «Обрядовая музыка западных бурят» (рук-ль – к.исск. Л. Д. Дашиева). В докладе о международной российско-монгольской археологической экспедиции «Создание электронной карты городов древних кочевников Центральной Азии» были отражены обобщенные результаты большой пятилетней экспедиционной работы. В результате проведенных в 2010– 2013 гг. полевых исследований экспедиции собраны описательные, графические, фото- и видеоматериалы, определены координаты местонахождения городов и городских поселений раннего и развитого средневековья в различных экологических зонах Монголии, Тувы, Бурятии и Забайкальского края. Исследования выявили занесенные землей руинированные города, при раскопках которых обнаружены остатки (фрагменты) фундаментальных сооружений: дворцовых и храмовых комплексов, жилых кварталов городского населения, системы въездных ворот и оборонительных сооружений, которые, в свою очередь, показали разнообразие в архитектурно-планировочной системе древнего и средневекового градостроительства,

ЧИМИТДОРЖИЕВА Гунсэма Нимбуевна – кандидат филологических наук, ученый секретарь Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: ch.gunsema@gmail.com.

Научная жизнь

267

в технико-строительных технологиях, природно-географическом расположении древних поселений в окружающем ландшафте. В 2014 г. проведена коррекция собранных материалов: уточнение координат выявленных памятников, сопоставление результатов топографических планов археологических объектов, выявление неточностей в описании топографических условий, ландшафта, названий городищ, поселений, их детализации. За 5 лет работ (2010–2014) экспедицией были обследованы 89 городищ и поселений, в т. ч.: 7 поселений и городищ на территории Республики Бурятия; 3 поселения и городища на территории Забайкальского края; 14 городищ на территории Тывы; 66 городищ и поселений в Монголии. Определена хронологическая и культурная принадлежность изученных объектов: от эпохи первых государственных образований (империя Хунну), государства Ляо (кидани) и средневековых уйгуров до маньчжурских военных поселений и крупных религиозных центров XVII–XVIII вв. Схема описания объектов представляет описание окружающего ландшафта с учетом геоморфологических особенностей, описание внешних укреплений (вал, ров, ворота, угловые башни, фронтальные башни, остатки построек внутри городищ), способа сооружения стен, описание подъемного материала. Бурятская комплексная палеолитическая экспедиция провела следующие стационарные и разведочные экспедиционные работы: 1. многослойное палеолитическое местонахождение Барун-Алан-1 (с. Алан, Хоринский район) – раскопки с целью получения новых материалов по раннему этапу верхнего палеолита в Забайкалье и в целом в Центральной Азии; 2. местонахождение Слоистая Скала (с. Алан, Хоринский район) – археологическая разведка и раскопки; 3. местонахождение Северная Скала (с. Алан, Хоринский район) – раскоп-

Вестник БНЦ СО РАН

ки; 4. в пади Нарин-Хундуй и в долине р. Чикой (Кяхтинский район) – археологическая разведка; 5. на левобережье р. Хилок (Тарбагатайский район) – архео логическая разведка; 6. на правобережье р. Селенга (с. Усть-Кяхта, Кяхтинский район) – археологическая разведка. В ходе стационарных раскопочных работ на местонахождении БарунАлан-1 были продолжены работы по вскрытию новой площади (16 кв. м). Задача данных исследований заключается в выявлении характера залегания архео логических материалов на удалении от скалы. В результате раскопочных работ подтвердились данные 2013 г. – в южном направлении от скалы происходят значительные изменения с покровными отложениями. Это привело к тому, что в южной части раскопа происходит уплотнение культурных слоев. Археологические материалы, возраст которых укладывается в диапазон не менее 20 тыс. лет, залегают в отложениях мощностью 30–40 см. При этом установлено, что на вскрываемых площадях имело место активное антропогенное воздействие на рыхлые отложения 6-го слоя в раннем и развитом железном веке, что привело к нарушению палеолитических культурных горизонтов данного слоя. Значительно расширена база данных по материальной культуре среднего палеолита и раннего этапа верхнего палео лита региона – получено около тысячи каменных артефактов. Новые материалы подтверждают широкое применение качественного каменного сырья в горизонтах обитания нижних уровней, что и позволяло производить микроорудия. В результате разведочных работ в Хоринском и Кяхтинском районах удалось найти новые археологические местонахождения. Интересным результатом стало открытие новых палеолитических местонахождений в долине р. Кудары и в долине р. Чикой. На палео литическом местонахождении в верховьях распадка Сухой Ключ, открытом в

Научная жизнь

268

ходе работ 2012 г., продолжены разведочные работы. Представленные здесь материалы, по предварительным данным, датируются эпохой раннего этапа верхнего палеолита. Археологические материалы имеют особое значение, поскольку они характерны для селенгинской археологической культуры, которая исследована по материалам всего двух объектов, расположенных на берегу р. Селенги. Новые материалы зафиксированы на удалении от реки, в верховьях распадка. Данная стоянка явно не связана с рыболовной деятельностью, что является новым и интересным фактом при изучении селенгинской археологической культуры. Археологическая экспедиция по изучению памятников неолита – бронзового века Восточной Монголии проходила совместно с группой профессора отдела антропологии и археологии Монгольского государственного университета Д. Тумэн по маршруту Улан-Батор–сомон Мунх-Хан, Сухэ-Баторский аймак–сомон Тувшинширээ, Сухэ-Баторский аймак–сомон Биндэр, Хэнтэйский аймак–Улан-Батор. Целью экспедиционной работы является сравнительное изучение памятников эпохи неолита – раннего бронзового века Забайкалья и Восточной Монголии. Актуальность исследований обусловлена тем, что неолитические материалы Восточной Монголии (ТамцагБулагская культура (Окладников, Деревянко, 1970)) обнаруживают сходство не только с земледельческими культурами Северного Китая и российского Дальнего Востока, но также и с культурами бродячих охотников и собирателей Байкальского региона, что подтверждается полученными нами в ходе последних лет данными. Так, в поселениях Барга элс и Тогоотын гол V в Сухэ-Баторском аймаке наряду с многочисленными каменными изделиями были зафиксированы фрагменты керамики со шнуровыми отпечатками. Несколько экземпляров, най-

Вестник БНЦ СО РАН

денных на Барга элс, обнаружили сходство с керамикой «посольского» типа, характерной для Байкальского региона и датируемой в пределах 6–4,5 тыс. лет до н. э. Также здесь было найдено несколько фрагментов сетчатой сероглинянной керамики, сходной с серовской из Прибайкалья. В ходе работ 2014 г. на Тогоотын гол V были произведены раскопочные и шурфовочные работы, подтвердившие наличие инситных слоев, содержащих археологические материалы эпохи раннего-развитого неолита – раннего этапа бронзы. Общая раскопанная площадь составила свыше 50 кв. м. На площади раскопа зафиксированы три структурных элемента, представляющих собой небольшие кострища, вокруг которых древними осуществлялась основная производственная деятельность. Новые материалы подтверждают существование культурных связей между неолитическим населением Восточной Монголии и населением Байкальского региона. Прежде всего, это остатки шнуровой и сетчатой керамики, сходной с распространенными в Предбайкалье и Забайкалье керамическими типами – хайтинской и исаковско-серовской. Всего полученных в ходе раскопочных работ на стоянке предметов насчитывается 824 экз. Кроме того, проведены разведочные работы с целью выявления новых археологических памятников, поиска поселенческих и погребальных комплексов эпохи неолита – бронзового века на территории сомона Биндэр Хэнтэйского аймака, а также сомона Булган в местности Норовлийн уул. Обнаружены новые перспективные местонахождения, относящиеся к неолиту – раннему бронзовому веку. Актуальность обусловлена тем, что в Восточной Монголии погребальных комплексов обнаружено и изучено на настоящий момент единичное число, вместе с тем имеющиеся данные по материалам неолитического погребения в Норовлийн (сомон Булган, Восточный

Научная жизнь

269

аймак) говорят об его антропологической близости к забайкальским сериям. В 2014 г. в рамках изучения материальной культуры, путей миграций и культурных связей древнего населения Байкальского региона проведено сравнительное исследование по химическому составу изделий из нефрита эпохи нео лита – раннего бронзового века и образцов нефритового сырья с различных месторождений Забайкалья. Выяснилось, что дистанции транспортировки нефритового сырья или нефритовых изделий могли быть в древности очень дальними. Максимальный установленный вектор переноса нефрита составлял свыше 700 км – от Парамского массива на р. Витим до долины р. Кодун на юго-востоке региона. Международной экспедицией «Мигранты во Внутренней Азии: механизмы и формы адаптации, экономические и социальные практики» проведено историко-социологическое исследование причин современной трудовой миграции из Китая в Россию и из России в Китай. Главными причинами современной трудовой миграции в Китай являются поиск более благоприятных условий для профессиональной и творческой реализации, экономическая целесообразность – работа по контракту, браки с гражданами Китая (трехреченцы, шэнэхэнские буряты и современные россияне), получение образования (студенты), командировка в Китай члена семьи (жены и дети служащих, бизнесменов и предпринимателей). За последнее время в городах Хайлар и Маньчжурия буряты открыли более 20 кафе и закусочных, пользующихся огромной популярностью («Баргузин», «Дашинима», «Байкал» и др.). По данным интервью, несмотря на серьезное разочарование многих бурят КНР в возможностях Бурятии, сегодня еще остается определенное количество соотечественников, желающих вернуться в РФ. Для них это возможность получения образования в российских вузах, перспективы развития фермерства

Вестник БНЦ СО РАН

на сравнительно богатых пастбищных угодьях Бурятии. Родственные и тер риториально-родовые связи составляют на сегодняшний день эффективную форму групповой организации, направленной на достижение определенных экономических, политических и социальных целей. Этническая идентичность зачастую бывает социальной практикой, используемой в повседневной реальности. Определенные группы в поле влияния создают сеть неформальных, но общепринятых связей, иерархий и взаимных обязательств как в Китае, так и в России. Интересный пласт полевых материалов и наблюдений в ходе этнографической экспедиции «Нативные традиции и этнокультурное взаимодействие народов Байкальского региона в современных условиях» составляют сведения о сохранении, возрождении и дальнейшем развитии буддийских традиций у хоринских бурят. К первым годам советской власти относится возникновение тайного коллективного чтения буддийских молитв, в постсоветское время оно получает легальный характер и широкое распространение. Исследование народного буддизма и традиции коллективного чтения буддийских молитв в домах мирян – сангарил позволило прий ти к следующим результатам. Народный буддизм в современной Бурятии, с одной стороны, сохраняет коренные характеристики, с другой, несмотря на глобальный рост образовательного уровня населения, выявляет недостаточный объем необходимых религиозных знаний у подавляющего большинства. Последователи буддизма в постсоветской Бурятии представлены тремя группами: буддисты по этническому признаку, буддисты по религиозной самоидентификации (культурная религиозность), практикующие буддисты. Первые две группы выявляют нечеткость и размытость в массовом сознании религиозных дефиниций, недостаточный уровень знания основных постулатов буддизма (символика «трех драгоценностей», значение образа ламы

Научная жизнь

270

и др.), неосуществление буддийских практик. На этом фоне ярко выделяется пласт практикующих буддистов-мирян. В современном бурятском сельском социуме это ординарные люди, в основном пожилые женщины, нередко участвующие в сангариле. Эти постоянно пополняемые группы людей способствуют правильной межпоколенной трансляции основных постулатов народного буддизма. Практикующие буддисты наряду с буддийским духовенством способствуют дальнейшему возрождению религии в Бурятии. Экспедиционное фольклорно-этно графическое и лингвистическое исследование «Культовое и письменное наследие тибетцев в религиозной и культурной традиции монголоязычных народов» было посвящено влиянию тибетского буддизма на этнокультурные традиции шэнэхэнских бурят баргутов, проживающих в Автономном районе Внутренняя Монголия КНР. Полученные данные позволяют сделать анализ изменений, произошедших в материальной, письменной, духовной культуре бурят Китая, выходцев из Забайкальского края РФ, выявить влияние на нее тибетской и китайской культур, конкретизировать генезис и формы развития, показать инновационные и трансформированные черты локальной, в какой-то степени законсервировавшейся традиции на фоне общемонгольской. В ходе полевых изысканий мы пришли к выводу, что тибетское влияние сохраняется в фольклоре и соблюдении бытовой обрядности шэнэхэнскими бурятами, при этом совершенно не прослеживается влияние китайской традиции. Особо показателен в этом отношении песенный жанр, темы и сюжеты многих обрядовых и бытовых песен перенесены со старых мест проживания и имеют отчетливое буддийское содержание. Кроме того, бытуют легенды и предания о ламах и дацанах, также привезенные со старой родины и почти не подвергшиеся трансформации. В от-

Вестник БНЦ СО РАН

ношении баргутов сложилось несколько иное впечатление в связи с тем, что в религиозной обрядности на современном этапе наблюдается все более усиливающаяся тенденция «окитаизирования» храмов, архитектуры культовых сооружений. Социологическая экспедиция «Сель ское население Бурятии: адаптация к социальным изменениям в современном обществе» в 2014 г. проходила по селам Хоринского района Республики Бурятия (Хоринск, Удинск, Верхние Тальцы, Амгаланта, Алан). Всего опрошено: 267 чел. По полу: мужчин – 47,94 %, женщин – 52,06 %. По национальному составу: буряты – 37,83 %, русские – 56,68 %, другие на циональности – 4,49 %. По возрасту: 18–29 – 23,87 %, 30–39 – 19,85 %, 40–49 – 16,48 %, 50–59 – 21,72 %, свыше 60 лет – 17,98 %. Влияние процессов социальной трансформации на сельские локальные сообщества складывается из трех основных компонентов: 1) воздействие со стороны глобализованного общества; 2) сохраняющаяся традиционность как совокупность устойчивых практик жизнедеятельности; 3) внешние условия существования сообщества, такие как географический фактор, природные различия, напрямую влияющие на располагаемые ресурсы. Основными факторами, определя ющими стратегии экономического поведения сельских жителей, стали высокий уровень безработицы и низкие доходы. Адаптационные процессы происходят путем изменения поведенческих установок, социальных и экономических практик, ценностей, что ведет к преобразованию внутренней структуры сельских локальных сообществ. Типичной адаптационной стратегией является воспроизводство натурализованного семейного хозяйства, которое служит целям простого выживания. Наиболее частой формой товарно-денежных отношений яв-

Научная жизнь

271

ляется реализация части продукта через частных скупщиков, что ведет к архаизации экономических практик. Развитие неформальных экономических практик усиливает натурализованный уклад. В этом сезоне экспедиция «Духовный мир Трансбайкалья: социальноархеографическое исследование» провела свои исследования по буддийской книжной культуре в селах Заиграево, Харашибирь, Ацагат Заиграевского района Республики Бурятия. В ходе экспедиции проводилась видеосъемка (120 мин.), фотосъемка (100 фотографий), брались интервью (10 человек). Важнейший вывод: повседневная книжная культура обычных буддистов Бурятии находится в стадии перманентного изменения. Изучение проводилось по трем основным направлениям: 1) буддийский книжный репертуар обычного сельского бурята в повседневности; 2) буддийская книжная культовая практика и сохранение традиции; 3) социальный облик пользователя буддийских книг. Данные, полученные в ходе экспедиции, не только сформировали представление о хранении раритетной буддийской литературы на местах, но и позволили создать сопоставительную базу данных с материалами, найденными в ходе типологически схожих исследований за предыдущий период социо-археографических работ (2006–2013). Все имеющиеся данные помогут реконструировать как изменения, происходящие с буддийской книжной культурой Бурятии, так и направление развития буддизма в регионе. В ходе экспедиции были обнаружены буддийские тексты, которые представляют собой традиционную повседневную литературу мирян буддистов: в с. Харашибирь – Алтан-гэрэл – 2 экз. (на монг. и тиб. языках с бурятским переводом), Дорджо-жодба (на монг. и тиб. языках (манускр.)), Базаракша (на тиб. языке, бур. изд), Умчалган ном, Этигилы (на монг. языке); в с. Ацагат – сборник на бурятском кириллическом «Пагба

Вестник БНЦ СО РАН

жамбал шонгнур»; Доржо-жодба (на тиб. языке (манускр.)). В ходе экспедиции был отмечен факт преобладания в коллекциях буддийской литературы современных изданий самого разнообразного содержания (ритуальные, религиознофилософские, медицинские и астрологические). Помимо местных изданий в коллекциях встречаются современные издания из Китая и Монголии. В ходе экспедиции на фоне стандартных для Бурятии элементов традиционной книжной культуры были отмечен ряд интереснейших прецедентов по буддийской книжной культовой практике. В селах наблюдается ритуал чтения буддийской книги в 15-й день лунного месяца, при этом исключают 7-й и 30-й день. Один из информаторов утверждает, что читает мани (молитвы) 7 раз в день. В селах отмечен местный культ горы Номчи баабай хады: во время Нового года по восточному календарю на гору поднимаются и коллективно читают книги. В докладе прозвучали вопросы архео графического изучения традиционной книжной культуры сибирских народов, сохранивших оригинальную книжность, исходя из новых социо-археографических методологий, в числе которых создание принципиально новых исследовательских программ сбора и фиксации археографического материала с учетом всего многообразия ритуальной и повседневной жизни человека и социума. Классическое (традиционное) археографическое описание книжного памятника, фиксирующего в основном материальные особенности экземпляра и формальные признаки его состава, является необходимым для учета и охранных целей, но этого явно недостаточно для решения современных исследовательских задач (например, для выявления типологии чтения и социального облика читателей). Таким образом, в этом полевом сезоне все экспедиционные исследования, имеющие статус международных, междисциплинарных и ставшие уже тра-

Научная жизнь

272

диционными, несмотря на известные трудности, продолжают способствовать комплектации источниковой базы, а также выявлению, фиксации, сохранению и осмыслению памятников истории и культуры народов Байкальского региона,

Вестник БНЦ СО РАН

Монголии и Китая. Полевые исследования в работе наших научных сотрудников являются важной составляющей и необходимым инструментом в научном поиске.

УДК 001 (571.54)

Д. Д. Бадараев, Г. Н. Чимитдоржиева КРУГЛЫЙ СТОЛ «РОССИЙСКО-МОНГОЛЬСКИЕ ОТНОШЕНИЯ: ИСТОРИЧЕСКИЕ И ЛИТЕРАТУРНЫЕ АСПЕКТЫ» (16 Февраля 2015 г., г. Улан-Батор) D. D. Badaraev, G. N. Chimitdorzhieva THE ROUND TABLE “RUSSIAN AND MONGOLIAN RELATIONS: HISTORICAL AND LITERARY ASPECTS” (16th February, 2015, Ulaanbaatar)

В

рамках официального визита российской парламентской делегации в Монголию 16 февраля 2015 г. в здании Министерства иностранных дел Монголии при поддержке Посольства Российской Федерации, Российского центра науки и культуры в Улан-Баторе и Института монголоведения, буддологии и тибетологии Сибирского отделения Российской академии наук прошел круглый стол «Российско-монгольские отношения: исторические и литературные аспекты». Участие в работе круглого стола приняли Председатель Государственной Думы и Российского исторического общества С. Е. Нарышкин, ответственный секретарь Российского исторического общества А. Е. Петров, а также руководитель Федерального архивного агентства А. Н. Артизов, директор Института

археологии и этнографии Сибирского отделения Российской академии наук А. П. Деревянко и директор Института монголоведения, буддологии и тибетологии Сибирского отделения Российской академии наук Б. В. Базаров. С монгольской стороны, в свою очередь, выступили президент Академии наук Монголии Б. Энхтувшин, директор Института истории Академии наук Монголии С. Чулуун, заведующий отделом по изучению России Института международных отношений Академии наук Монголии, руководитель Центра военной истории Научно-исследовательского института обороны Монголии С. Ганболд, профессор кафедры русского языка и литературы Монгольского государственного университета образования С. Эрдэнэмаам и заведующий сектором литературы Института языка и литерату-

БАДАРАЕВ Дамдин Доржиевич – кандидат социологических наук, научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: damdin80@mail.ru. ЧИМИТДОРЖИЕВА Гунсэма Нимбуевна – кандидат филологических наук, ученый секретарь Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: ch.gunsema@gmail.com.

Научная жизнь

273

ры Академии наук Монголии С. Байгалсайхан. После вступительного слова Председателя Государственной Думы и Российского исторического общества состоялось торжественное подписание Меморандума о партнерстве и сотрудничестве между Российским историческим обществом и Академией наук Монголии. В документе отмечается важность развития традиционных отношений дружбы, взаимопонимания и сотрудничества между народами двух стран. В одном из пунктов Меморандума говорится о сотрудничестве при подготовке и проведении мероприятий, связанных со значимыми событиями и памятными датами в истории двух стран. Этот документ заложил основы регулярного обмена информацией между крупнейшими историческими организациями двух стран и обозначил основные направления их совместной проектной работы. С. Е. Нарышкин сообщил, что подписание соглашения во многом было вызвано взаимным интересом к изучению и сохранению исторического наследия России и Монголии. «Сов местные проекты будут способствовать популяризации исторических знаний, а также, с учетом уроков прошлого, формировать основы национального и мирового развития», – сказал С. Е. Нарышкин. Академик Б. Энхтувшин также отметил важность укрепления традиционного сотрудничества с российской стороной в целях сохранения общего исторического наследия, содействия друг другу при обсуждении соответствующей тематики. Сопредседатель Российского исторического общества, академик А. П. Деревянко в своем докладе осветил сотрудничество российских и монгольских ученых в рамках совместных экспедиций и представил находки археологических исследований на территории Монголии. Руководитель Федерального архивного управления А. Н. Артизов сообщил о документах и материалах российских архивов по истории Монголии, часть которых

Вестник БНЦ СО РАН

уже опубликована российскими архивистами в сотрудничестве с монгольскими коллегами. Директор Института истории Академии наук Монголии С. Чулуун в своем докладе затронул проблемы и перспективы изучения истории Монголии и России в XIII–XX вв. Профессор Монгольского государственного университета образования С. Эрдэнэмаам изложил в докладе об актуальных проблемах подготовки монгольских русистов. Как и многие другие монголы, получившие высшее образование в бывшем Советском Союзе, он выразил заинтересованность в увеличении квоты монгольских учащихся в рамках стипендий правительства России и программы по повышению квалификации, в сотрудничестве с российскими вузами в исследовательском направлении и в реализации совместных проектов и программ. Поскольку наступивший год назван Годом литературы в России, доклад научного сотрудника Института языка и литературы Академии наук Монголии С. Байгалсайхана был посвящен данному событию, в котором докладчик отразил состояние русской и современной литературы в Монголии в советские годы и в настоящее время. В тот же день члены делегации Государственной Думы посетили дом Георгия Константиновича Жукова в Улан-Баторе, где маршал Советского Союза прожил со своей семьей с октября 1939 по май 1940 г. В 1978 г. по инициативе ветеранов боев на Халхин-голе в доме был организован музей великого полководца. Представители делегации торжественно передали в дар музею копии документов из Российского государственного военного архива, иллюстрирующие советско-монгольское военное сотрудничество в 1930–1940-х гг. Среди архивных материалов личные документы слушателей Военной Академии РККА имени М. В. Фрунзе, а также списки бойцов, отличившихся в боях с японо-маньчжурскими войсками.

Юбилеи

274

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 001 (571.54)

Л. В. Курас ВСЕ ТОЛЬКО НАЧИНАЕТСЯ (к 50-летию доктора медицинских наук, профессора Александра Николаевича Плеханова) L. V. Kuras IT’S JUST THE BEGINNING (Toward the 50th Jubilee of Doctor of Sciences in of Medicine Alexander Nikolaevich Plekhanov) Жизнь – слишком серьезная штука, чтобы говорить о ней всерьез Оскар Уайльд Дело надо делать, Господа! А. П. Чехов

случая. Больницы города (Республиканская больница им. Семашко, БСМП, железнодорожная больница и больница на авиазаводе) в течение недели дежурят по городу, когда к ним в течение суток доставляют экстренных больных. Так вот, знакомая сломала ногу в воскресенье, но терпела боль до понедельника, чтобы ее на скорой помощи доставили в Отделенческую клиническую больницу на ст. Улан-Удэ ОАО «РЖД». Все начиналось так

С

егодня диагностика достигла таких успехов, что здоровых людей практически не осталось. Задача заключается в том, чтобы лечиться, и лечиться качественно. И вот здесь сразу же возникает вопрос: «Где взять это качество? У кого лечиться?» В пределах Республики Бурятия любой болящий не задумываясь ответит: «У Плеханова». И в этой связи: был свидетелем потрясающего

Александр Николаевич Плеханов – продукт советской эпохи: родился 24 июля 1965 г. в г. Улан-Удэ, учился в простой (не элитной и не специализированной) школе № 20. Затем, опять-таки не элитный, Читинский государственный медицинский институт по специальности «лечебное дело», следом интернатура по хирургии в Республиканской больнице им. Н. А. Семашко. По окончании интернатуры он был направлен врачомхирургом в Туркинскую больницу При-

КУРАС Леонид Владимирович – доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник отдела истории и культуры Центральной Азии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: kuraslv@yandex.ru.

Юбилеи

275

байкальской ЦРБ, где проработал с 1989 по 1993 г. Здесь проходил «курс молодого бойца», здесь закладывалось будущее мастерство, здесь было положено начало самостоятельной трудовой деятельности молодого врача-хирурга, который выполнял операции, известные ему лишь по атласу хирургии: принимал роды, собирал и складывал сломанные кости, занимался эндоскопией, общей и сосудистой хи рургией. И все бы ничего, ибо было все как у всех: получил распределение – отработал. Но годы-то какие: полное безвременье, тотальный дефицит, безвластие и безденежье; когда не знаешь, что будет завтра; когда все запреты сняты; когда ненужными стали педагоги и инженеры, но появились бизнесмены и менеджеры и все стали что-нибудь покупать, чтобы потом это что-нибудь продать, когда многим хотелось разбогатеть, но только, чтобы сразу... И, как следствие этой вакханалии, – появление массы «врачевателей»шарлатанов, готовых «за умеренную плату» вылечить всех и от всего. И вот здесь-то как раз и нужно было мужество, чтобы остаться в профессии, там, где нет лекарств, одноразовых шприцев, бинтов, необходимой аппаратуры, профессиональных кадров... Но зато есть знания, есть долг и есть больные... А самое интересное, по свидетельству А. Н. Плеханова, «молодой был и потому все воспринималось легко», с некоторой долей пофигизма: нет томографа и не надо, без него обойдемся. Да и в мыслях не было, что подвиг, что спасаешь, что через силу. Просто делал свою работу. Портальные циррозы печени В 1993 г. Александр Николаевич поступил в аспирантуру при научном центре хирургии РАМН (г. Москва), по окончании которой защитил кандидатскую диссертацию [3]. С 1996 по 1997 г. проходил стажировку в отделении портальной гипертензии

Вестник БНЦ СО РАН

научного центра хирургии РАМН, после окончания которой работал в отделении сосудистой хирургии Республиканской больницы им. Н. А. Семашко, совмещая работу практического хирурга и старшего преподавателя, а затем доцента кафедры хирургии Бурятского государственного университета [14]. В 1999 г. А. Н. Плеханов направлен в очную докторантуру при научном центре реконструктивной и восстановительной хирургии ВСНЦ СО РАМН (г. Иркутск) в отделение хирургии печени, где в 2002 г. защитил докторскую диссертацию [5]. В 2005 г. он возглавил кафедру хирургических болезней медицинского факультета БГУ. Таким образом, делом всей жизни Александра Николаевича стала Печень. А для мужской части нашей необъятной страны – это самое уязвимое и самое дорогое. И потому профессор А. Н. Плеханов – он как Герой: он свой, он знает, что такое цирроз и знает, как его лечить. Хотя, конечно, названия монографий настораживают и даже пугают. Как-то во время дружеского застолья Александр Николаевич подарил книгу «Портальные циррозы печени» [4], получив которую и пить сразу расхотелось. Именно тогда у автора этих строк родилась строфа: Когда питейное собрание, То про цирроз для назидания Ты книгу к рюмке выдаешь… И как-то пить уже не хошь. (Био)фармкластер в Республике Бурятия В 2013 г. руководство БНЦ СО РАН инициировало создание нового направления научных знаний и новой рубрики в журнале «Вестник Бурятского научного центра Сибирского отделения Российской академии наук» – «Биофармацевтический кластер в Республике Бурятия». Фактически шла речь о создании медицинских препаратов, в основе которых бы лежали ингредиенты растительного

Юбилеи

276

происхождения, а значит, шла речь и о новых, прогрессивных формах лечения. Идея получила понимание не только во врачебном сообществе, но и у руководства республики. Сегодня Республика Бурятия стоит на пороге реализации «Программы развития инновационного территориального кластера «Восточно-медицинский биофармацевтический кластер в Республике Бурятия» на 2015– 2017 гг.». Журнал из номера в номер публикует статьи известных ученых-медиков Республики Бурятия. Естественно, рубрику ведет доктор медицинских наук, профессор А. Н. Плеханов. Одну из статей профессора – «Фармакотерапия синдрома хронической усталости растительными лекарственными средствами» [7], учитывая специфику творческой работы, мои коллеги буквально зачитали до дыр. Но особенно потрясла публикация «Гепатопротекторное действие адеметионина в коррекции пострезекционной печеночной недостаточности (экспериментальное исследование)» [6]. Это уму непостижимо. И дело не только в наличии гепатопротекторов как стимулирующих препаратов для печени, но и в наличии препаратов по наращиванию клеток, которые включают резервные возможности печени. Поэтому протекторы – это не фантастика, не далекое будущее. Это настоящее медицины. Достаточно сказать, что в железнодорожной больнице открылось новое «Ревматологическое отделение», где одним из первых пациентов оказался наш друг Александр Аксенов, которому для улучшения двигательных функций ставят хондропротекторы. Так что понятие протекторат (лат. protector – покровитель), как форма межгосударственных отношений, при которой одна страна признает над собой верховный суверенитет другой, прежде всего в международных отношениях, вполне применимо к современной медицине. Врач – есть суть покровитель над нашим таким непредсказуемым и изношенным организмом.

Вестник БНЦ СО РАН

Учитель – Ученик Разговор о необыкновенных взаимоотношениях Учителя – доктора медицинских наук Еши Нянюевича Цыбикова, чье 75-летие отметила медицинская общественность Восточной Сибири и Монголии, и Ученика – доктора медицинских наук, профессора Александра Николаевича Плеханова хочется начать фразой Эльдара Рязанова: «Они шли на встречу друг другу. Они сближались». После окончания Читинского государственного медицинского института в 1988 г. Александр Николаевич был зачислен в интернатуру по хирургии в Республиканскую больницу им. Н. А. Семашко. Вспоминает А. Н. Плеханов: «Помню свою первую встречу с великим хирургом Еши Нянюевичем…Я пришел в ординаторскую хирургии, он сидел за рабочим столом и что-то сосредоточенно писал (видимо, заполнял истории болезни). Заметив меня, он кивнул, давая знак: мол, проходи. Доброжелательность в его взгляде сочеталась с твердостью и некоторой строгостью. Первая беседа оказалась непродолжительной, так как в ординаторскую заглянула медицинская сестра и попросила помочь переложить больного с каталки на кровать после только что перенесенной операции. «Пойдем, поможем», – сказал он, и мы вместе вышли в коридор. Так, с нашего первого знакомства Еши Нянюевич помог мне осознать, что подняться на стремянке к потолку и протереть плафон, помочь санитарке-буфетчице принести бак с обедом для больных, увезти больного на процедуры – все это не стыдно не только для молодого начинающего врача, но и уже опытного заведующего хирургическим отделением». Вся жизнь Учителя и тогда и сегодня подчинена работе. Все было как в бою, когда формула «Делай как я» стала основой для Ученика. И награда за это была более, чем достойная.

Юбилеи

277

Вспоминает А. Н. Плеханов: «Все знали режим дня Еши Нянюевича. Ежедневно в 6 часов 15 минут шеф бодро появлялся на работе. В идеальном варианте его надо было встречать в ординаторской, сидя за столом с историями болезни, с ручкой в руках, ни в коем случае не в полуспящем состоянии. С первым трамваем он приезжал в больницу, а мы порой, только что, под утро, закончив операцию, немного прикрыв глаза, пытаясь побороть усталость, дремали в нашей дежурной комнате. Очень он не любил, когда кого-то заставал в этом сонном царстве, потому что сам с пяти часов утра был на ногах. А тем, кто встречал его так рано, была большая награда – операция». Будучи несомненным лидером в рес публике, Еши Нянюевич непрерывно учился, никогда не останавливался на достигнутом и требовал того же от своего Ученика. Вспоминает А. Н. Плеханов: «Помню, как принес ему автореферат своей кандидатской диссертации и подписал от чистого сердца: «Моему Учителю». Он бегло посмотрел брошюру, положил к себе в стол, сказав: «Вот когда будет докторская диссертация, тогда и подпишешь». Мне тогда почудилась некоторая ирония в его словах. Но спустя несколько лет я осознал слова Еши Нянюевича как благословенье к написанию докторской диссертации». Огромный опыт организаторской, хирургической, педагогической работы, которым обладал Учитель, помог Ученику на посту главного хирурга Министерства здравоохранения Республики Бурятия. Вместе они провели крупные мероприятия российского уровня: Первый съезд хирургов Сибири и Дальнего Востока, Российский Пленум колопроктологов. В 2007 г. вместе получили Государственную премию в области науки и техники за цикл работ по диагностике и лечению хирургических заболеваний печени. Вместе выступали на множестве научных форумов в России и за рубежом.

Вестник БНЦ СО РАН

Сегодня Учитель может гордиться своим Учеником. С 1988 г. А. Н. Плеханов является членом хирургического общества Республики Бурятия, с 1992 г. – действительным членом Ассоциации хирургов-гепатологов России и стран СНГ, с 1993 г. – членом Ассоциации хирургов Иркутской области, с 2006 г. – членом Ассоциации хирургов-гастроэнтерологов России, с 2007 г. – президентом клуба сосудистых хирургов Республики Бурятия. Под руководством А. Н. Плеханова успешно защищены 11 диссертаций на соискание ученой степени кандидата медицинских наук. В настоящее время он является научным руководителем 9 аспирантов, 3 докторантов. Он член ученого совета медицинского факультета Бурятского государственного университета, член Союза журналистов России, член общественного совета при Министерстве здравоохранения Республики Бурятия. Он автор 491 научного труда, в т. ч. 210 статей по списку ВАК, 25 учебнометодических пособий и 11 монографий [1; 4; 6; 8–13; 15; 16], имеет 7 авторских свидетельств на изобретения (патентов). А. Н. Плеханов – Заслуженный деятель науки Республики Бурятия (2003), награжден ведомственными наградами и Почетной грамотой народного Хурала (2008), имеет высшую квалификационную категорию по хирургии. Отделенческая клиническая боль ница на ст. Улан-Удэ ОАО «РЖД» В сутках Александра Николаевича, как и в сутках Учителя, 25 часов. В 7 утра он уже на работе. О праздниках вспоминает, когда его поздравляют родные и близкие. О выходных, по-моему, не подозревает вовсе. Он – главный врач Отделенческой клинической больницы на ст. Улан-Удэ ОАО «РЖД». А это – многопрофильное специализированное лечебное учреждение, диагностический и организационно-методический центр,

Юбилеи

278

имеющий 22 отделения и вспомогательных подразделения. Развернут стационар на 220 коек, поликлиническoe подразделение на 825 посещений в смену, стоматологическое отделение, 6 здравпунктов. Больница оснащена новейшим диагностическим оборудованием, которое обеспечивает все виды диагностики. Открыта новая клинико-диагностическая лаборатория, оснащенная современным оборудованием. В лечебно-диагностиче ском процессе активно используются современные медицинские технологии – малоинвазивные видеохирургические операции на органах брюшной полости, коленном суставе, в гинекологии. В 2010 г. получена лицензия на оказание высокотехнологичной медицинской помощи по 6 направлениям. Развивается микрохирургия глаза, внедрена терапия генно-инженерными препаратами в ревматологии. Открыто и активно работает отделение восстановительного лечения, основанное на методиках традиционной и нетрадиционной медицины. Сегодня в больнице трудятся 608 человек. Врачебный состав насчитывает 117 врачей, все имеют высшую и первую квалификационную категорию, среди сотрудников – 1 Заслуженный врач Российской Федерации, 28 Заслуженных врачей Республики Бурятия, 6 специалистов награждены знаком «Отличник здравоохранения», 2 сотрудника удостоены почетного звания «Заслуженный работник здравоохранения Российской Федерации». Лечебную практику ведут 8 кандидатов медицинских наук. С 2003 г. на базе Отделенческой больницы размещены 4 кафедры медицинского факультета: терапии, хирургии, неврологии, офтальмологии. Александр Николаевич знает свое хозяйство как собственную квартиру, где каждая вещь на своем месте, где чистота и порядок, где все дорого и все родное. Кроме того, заведывание кафедрой БГУ, лекции, консультации, экзамены, руководство аспирантами. И, конечно же, се-

Вестник БНЦ СО РАН

мья, которую любит и успехами которой гордится; и друзья, которые нередко злоупотребляют его безотказностью. О таких говорят, что если бы он был женщиной, то был бы непрерывно беременным: он не умеет отказывать. И в этой связи хочется вернуться к первой любви – Туркинской больнице. Турка навсегда осталась в сердце Александра Николаевича. И она отвечает А. Н. Плеханову тем же: со всеми проблемами к нему, своему Доктору. Не случайно сегодня железнодорожную больницу шутливо называют Туркинским филиалом. А под дичь будешь? На телеканале «Тивиком» уже несколько лет вполне успешно существует едально-гастрономическая программа «Вкусно», которая хотя и является копией «Смака» Ивана Урганта, но зато гости программы вовсе даже не актеры… В октябре 2011 г. гостем программы стал профессор А. Н. Плеханов и готовил он фирменное блюдо: свинину в горшочке с белыми грибами, которые сам и собрал на Байкале возле дачи на Безымянке. А если к грибным пристрастиям добавить, что «День рыбака» для него по значимости больше, чем Новый год, то станет понятным, что Байкал, родная Безымянка – это и есть настоящая родина. Именно любовь к Бурятии, ее красотам рождает чудесные рифмы, которыми он щедро одаривает своих родных и друзей, хотя не чурается и сатиры. Чего стоит, например, зарифмованное имя Фортова с известным «Лефортово». Начало Поэтому порог 50-летия – это не подведение итогов, а любопытство, жажда новых знаний и… ожидание – ожидание новых научных тем, новых аспирантов, новых монографий, новых научных форумов, новых отделений в больнице,

Юбилеи

279

уникальных операций и вообще чего-то нового. Именно поэтому доктором медицинских наук, профессором Алексан-

Вестник БНЦ СО РАН

дром Николаевичем Плехановым прожито первые 50 лет… Фактически – все только начинается…

Литература 1. Базаров Б. В., Доржиева В. В., Плеханов А. Н. и др. Формирование биофармацевтического кластера в Республике Бурятия. – Иркутск: Оттиск, 200 с. 2. Плеханов А. Н. Гепатопротекторное действие адеметионина в коррекции пострезекционной печеночной недостаточности (экспериментальное исследование) // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. – 2014. – № 4 (16). – С. 181–190. 3. Плеханов А. Н. Критерии прогноза результатов парциальных порто-кавальных анастомозов у больных циррозом печени: автореф. дис. … канд. мед. наук. – М., 1996. 4. Плеханов А. Н., Чикотеев С. П., Цыбиков Е. Н., Монголов Х. П. Портальные циррозы печени. Кн. II. Сер.: Хирургия билиарного тракта и поджелудочной железы. – Новосибирск; Иркутск: Наука; НЦРВК СО РАМН, 2011. – 192 с. 5. Плеханов А. Н. Прогнозирование, профилактика и лечение печеночной недостаточности после резекций печени: автореф. дис. … д-ра мед. наук. – Иркутск, 2002. 6. Плеханов А. Н., Демкова Н. П., Касаткина О. В. и др. Женщины хирурги Бурятии. – Улан-Удэ: ГУЗ РЦМП МЗ РБ, 2006. – 239 с. 7. Плеханов А. Н., Деревцов Е. П. Фармакотерапия синдрома хронической усталости растительными лекарственными средствами // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. – 2014. – № 3 (15). – С. 74–86. 8. Плеханов А. Н., Товаршинов А. И. Портальная гипертензия. – Новосибирск: Наука, 2003. – 106 с. 9. Плеханов А. Н., Товаршинов А. И. Синдром портальной гипертензии. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2010. – 190 с. 10. Плеханов А. Н., Цыбиков Е. Н. Печеночная недостаточность у хирургических больных. Т. I. Сер.: Хирургия билиарной системы и поджелудочной железы. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 2007. – 256 с. 11. Плеханов А. Н., Цыбиков Е. Н. Портальные циррозы печени. Т. II. Cер.: Хирургия билиарной системы и поджелудочной железы. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 2007. – 198 с. 12. Плеханов А. Н., Цыбиков Е. Н., Монголов Х. П. Печеночная недостаточность у хирургических больных. Кн. I. – Новосибирск: Наука, 2011. – 236 с. 13. Плеханов А. Н., Шатонов С. Б. Вопросы клиники диагностики и лечения печеночной недостаточности. – Улан-Удэ, 2004. – 98 с. 14. Плеханов Александр Николаевич // Доктора наук и профессора БГПИ-БГУ (1992– 2012). – Улан-Удэ, 2012. – С. 354–355. 15. Чикотеев С. П., Корнилов Н. Г., Сонголов Г. И., Плеханов А. Н. Оперативная гепатология. – Иркутск, 2001. – 195 с. 16. Чикотеев С. П., Плеханов А. Н. Печеночная недостаточность. – Иркутск, 2001. – 195 с.

Юбилеи

280

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 001 (571.54) + 24

С. П. Нестеркин, Л. Е. Янгутов ИССЛЕДОВАТЕЛЬ БУДДИЗМА ПРОФЕССОР С. Ю. ЛЕПЕХОВ (к 65-летию со дня рождения) S. P. Nesterkin, L. E. Yangutov RESEARCHER OF BUDDHISM PROFESSOR S. Yu. LEPEKHOV (Toward the 65th Jubilee)

14

мая исполняется 65 лет доктору философских наук, профессору, заместителю директора по научной работе Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН – Лепехову Сергею Юрьевичу. Он родился в г. Ленинград. Отец – Лепехов Юрий Георгиевич (1926–2010), инженеркапитан первого ранга, участник ВОВ, до конца своих дней был председателем Совета ветеранов линкора «Новороссийск». Мать – Лепехова Нина Васильевна (1925–2012) – преподаватель английского языка. В войну была блокадницей, участницей обороны Ленинграда. Сергей Юрьевич получил хорошее школьное

образование, во многом определившее его склонность к гуманитарным дисциплинам и интерес к исследовательской деятельности. В 1957 г. он поступил в 1-ю Русскую школу при Генеральном Консульстве СССР в КНР (г. Дальний), где жил вместе с семьей во время командировки отца. В 1958 г. после возвращения в СССР продолжил обучение в 3-й школе Севастополя. Эта школа была основана в 1875 г. как «Константиновское реальное училище», является старейшим учебным заведением Севастополя. Здание, в котором оно располагается, построенное в 1876 г. архитектором М. Ю. Арнольдом в неороманском стиле, относится к числу немногих уцелевших исторических памятников архитектуры ранней поры застройки города. Училище, названное в честь Великого князя Константина Николаевича, президента Академии наук, находилось под попечительством императорской фамилии. Александр III лично посещал его с членами своей семьи. Среди выпускников училища были известные люди: знаменитый покоритель «штопора» летчик Константин Константинович Арцеулов, скульптор Сергей Жилинский (обучался в Художественной школе декоративного искусства в Париже в 1906–1907 гг. у С. Канера). В советское время среди

НЕСТЕРКИН Сергей Петрович – доктор философских наук, ведущий научный сотрудник отдела философии, культурологии и религиоведения Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: sn371gmail.com. ЯНГУТОВ Леонид Евграфович – доктор философских наук, профессор, заведующий отделом философии, культурологии и религиоведения Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: yanguta@ mail.ru.

Юбилеи

281

выпускников школы было много писателей, военных, ученых. Учась в школе, С. Ю. Лепехов посещал занятия археологического кружка, который вел легендарный ученый – заведующий античным отделом Херсонесского музея Станислав Францевич Стржлецкий. В годы войны он совершил настоящий подвиг – один, сопровождая вагон с экспонатами, вывез сокровища Херсонесского музея в Свердловск. Общение со Станиславом Францевичем позволило узнать о таких деталях античной истории, истории раннего христианства на Руси, которые не вычитаешь ни в каких книгах. Наверное, соприкосновение с античной и восточной культурой (во время жизни в Китае) повлияло на проявившийся позднее интерес к истории философии и культуры. В 1968 г. Сергей Юрьевич поступил на психологический факультет Ленинградского университета, который привлек его, прежде всего, необычным сочетанием гуманитарных и естественных дисциплин в программе обучения. Здесь в довольно приличном объеме изучалась высшая математика, математическая статистика, математическая логика, целый набор биологических и даже отдельные медицинские дисциплины. И, конечно, все основные психологические дисциплины. Обучаясь в университете, он имел счастливую возможность слушать лекции и общаться с такими выдающимися российскими психологами, как член-корреспондент АН СССР Б. Ф. Ломов, действительный член АПН СССР Б. Г. Ананьев, действительный член АПН СССР А. А. Бодалев, профессоры В. Н. Мясищев, Е. С. Кузьмин, Н. В. Кузьмина, А. В. Ярмоленко, Н. А. Тих, Л. М. Веккер, В. А. Ганзен. На факультет приезжали из Москвы и читали лекции студентам такие всемирно известные ученые, как А. А. Леонтьев, А. Р. Лурия, Б. В. Зейгарник, П. Я. Гальперин. Лекции по социологии читали замечательные ученые И. С. Кон, В. А. Ядов.

Вестник БНЦ СО РАН

У него находилось время также для того, чтобы посещать спецкурсы и семинары известного литературоведа, специалиста по Ф. М. Достоевскому Г. А. Бялого, а так же легендарного Л. Н. Гумилева. Незабываемые впечатления оставило общение с выдающимся литературоведом-пушкиноведом Б. С. Мейлахом, который в то время активно работал в Комиссии по комплексному изучению художественного творчества при Совете по истории мировой культуры АН СССР, объединив вокруг нее ученых разных специальностей: филологов, историков, искусствоведов, психологов. Уже в то время, начав систематически изучать восточную философию, С. Ю. Лепехов посещал лекции тибетолога Б. И. Кузнецова, консультировался у буддолога В. И. Рудого в Ленинградском отделении Института востоковедения АН СССР. Тогда же он познакомился с Евгением Алексеевичем Торчиновым, Андреем Анатольевичем Терентьевым и другими, молодыми в то время ленинградскими буддологами. Изучая буддийские тексты, нашел в университетской библиотеке уникальное издание «Хридая-сутры», о котором американский исследователь Джонатан Силк в своей монографии, посвященной этой сутре, написал, что о нем «из всех современных исследователей, похоже, знает только С. Ю. Лепехов» [8]. Защитив диплом на тему «Социально-психологические аспекты измерения внушаемости», он окончил в 1976 г. университет по специальности «психология», получил квалификацию «психолог» и был распределен в Институт общественных наук Бурятского филиала Сибирского отделения АН СССР. С. Ю. Лепехов всегда считал, что ему очень повезло в том, что с самого начала его непосредственным руководителем стал директор института доктор философских наук Д. Д. Лубсанов. Даши Дашипылович умел направить, подбодрить и не боялся доверять нам,

Юбилеи

282

вчерашним выпускникам, ответственные поручения. Так, например, он буквально сразу же отправил С. Ю. Лепехова читать лекции по социальной психологии и психологии управления в вечерний Университет марксизма-ленинизма при Бурятском обкоме партии. Это был, по существу, его первый опыт преподавательской работы и он очень пригодился ему в дальнейшем. С. Ю. Лепехов вспоминает, что «читать лекции слушателям вечером было совсем непросто. Если не привлечь внимание чем-то очень интересным – они могли просто уснуть, что после восьмичасового напряженного трудового дня было вполне естественным. Мне довелось читать лекции на курсе партхозактива, было приятно, что спустя много лет многие из них, став крупными руководителями, вспоминали эти лекции». В 1978 г. С. Ю. Лепехов проходил стажировку в Институте социально-экономических проблем (г. Ленинград) у профессора В. А. Ядова, который знал его еще со студенческой скамьи. В этом же году поступил в очную аспирантуру Института социологических исследований АН СССР (г. Москва). В аспирантуре посещал семинары и лекции таких известных ученых, как А. Г. Здравомыслов, Ю. Н. Давыдов, Г. В. Осипов, В. Д. Патрушев, Л. Г. Ионин. В годы аспирантуры теснее всего он общался с Геннадием Семеновичем Батыгиным, ставшем позднее главным редактором «Социологического журнала». Непосредственно участвовал в организации и проведении нескольких крупных всесоюзных социологических исследований. В 1981 г. С. Ю. Лепехов был избран по конкурсу на должность младшего научного сотрудника ИОН БФ СО АН СССР, а с 1982 г. стал руководителем группы социальной психологии БИОН СО АН СССР. В эти годы Бурятский филиал АН СССР активно сотрудничал с новосибирскими социологами – академиком Татьяной Ивановной Заславской

Вестник БНЦ СО РАН

и ее группой, проводил с ними совместные социологические исследования. В аспирантуре С. Ю. Лепехов работал над темой «Ценностные ориентации в структуре образа жизни научной интеллигенции». Этой темой он стал заниматься, еще стажируясь у В. А. Ядова – наверное, лучшего специалиста в этой области. Кандидатская диссертация была практически подготовлена, результаты нашли отражение в публикациях и докладах на конференциях, но к этому времени С. Ю. Лепехов уже «с головой» включился в работу группы по исследованию буддийской психологии и решил защищаться по другой теме, непосредственно связанной с его новым направлением. Деятельность группы внесла заметный вклад в историю отечественной буддологии, что отмечалось многими исследователями. Достаточно сказать, что сборник «Психологические аспекты буддизма» выдержал два издания и стал известен даже за границей, хотя был опубликован на русском языке. В то время и то и другое встречалось в научной практике достаточно редко. В 1989–1991 гг. С. Ю. Лепехов проходил стажировку в Институте философии АН СССР в секторе философий стран Востока (г. Москва). Годы стажировки оставили глубокий след в его профессиональном развитии. Большое значение имела возможность общения и консультаций с ведущими специалистами в области истории философии. Большую поддержку и помощь С. Ю. Лепехову оказывала в то время заведующая сектором доктор философских наук, профессор, Заслуженный деятель науки РФ Мариетта Тиграновна Степанянц. Добрые дружеские отношения сложились с Владимиром Васильевичем Зайцевым, Викторией Георгиевной Лысенко, Андреем Вадимовичем Смирновым, Владиленом Георгиевичем Буровым, Владимиром Кирилловичем Шохиным, Арсением Николаевичем Чанышевым. Сергей Юрьевич говорил, что особую роль в его

Юбилеи

283

судьбе сыграли общение и переписка с академиком Владимиром Николаевичем Топоровым. В те годы в институт философии приезжали многие выдающиеся философы из западных стран. Среди тех, кого тогда удалось послушать, задать вопросы, обменяться мнениями, были Томас Кун – автор известной книги «Структура научных революций», Лоуренс Коэн, Т. Мурти. Сергей Юрьевич говорил, что как-то ему пришлось вспомнить и о своей университетской специальности – его пригласили помочь в редактировании перевода книги известного немецкого психотерапевта Берта Хеллингера. По его личной просьбе он написал предисловие к первому русскому изданию этой книги и организовал проведение его первого семинара в Петербурге [6]. С 1994 по 1997 г. С. Ю. Лепехов был руководителем группы буддологии и тибетологии БИОН. В 1995 г. он защитил кандидатскую диссертацию по теме «Мировоззренческие основы учения Праджняпарамиты» в Институте философии РАН (г. Москва). С 1997 г. он старший научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН, преобразованного из ИОН БНЦ СО РАН. В 2000 г. в Институте философии РАН С. Ю. Лепехов защитил докторскую диссертацию «Философские концепции ранней Махаяны и генезис буддийской цивилизации». С 2000 г. – ведущий, с 2002 г. – главный научный сотрудник, с 2003 г. – заведующий отделом философии и религиоведения, с 2004 г. – заведующий отделом философии, культурологии и религиоведения ИМБиТ СО РАН, с 2005 г. – заместитель директора по научной работе ИМБиТ СО РАН. С 2001 г. по совместительству – профессор кафедры философии БГУ. В 2004 г. ему присвоено звание профессора по специальности «история философии». В 2005 г. С. Ю. Лепехов был избран действительным членом Российской академии социальных наук.

Вестник БНЦ СО РАН

В ИМБТ С. Ю. Лепехов был руководителем ряда научных проектов: «Буддийская цивилизация и традиционная культура Центральной и Восточной Азии в контексте социокультурного взаимодействия», «Буддийские ценности и институты в контексте взаимодействия цивилизаций в Евразии», «Эволюция буддийских институтов и ценностей в условиях глобализации». Он также руководил проектами «Буддийская философия и буддийская цивилизация», «Буддийская герменевтика», «Религиозно-философские традиции кочевых сообществ Центральной Азии», поддержанными грантами Российского гуманитарного научного фонда. С. Ю. Лепехов – участник международных проектов: «Монгольские народы: история, культура, современное состояние», «Культура центральноазиатского буддизма». В 2004 г. он принимал участие в работе Российско-монгольской комиссии по научному сотрудничеству в области гуманитарных и общественных наук. Работая с монгольскими коллегами, он познакомился и активно сотрудничал с прежним и нынешним президентами Академии наук Монголии академиком Б. Чадра, академиком Б. Энхтувшином, а так же с директором Института философии, социологии и права академиком Г. Чулуунбаатаром, директором Института истории Ч. Дашдаваа. С. Ю. Лепехов вспоминает, как, обращаясь к нему, Б. Чадра сказал, что на их поколении лежит особая ответственность за судьбу российско-монгольских научных связей. В настоящее время С. Ю. Лепехов активно сотрудничает с коллегами из Индии и Китая. С 2005 г. С. Ю. Лепехов является сопредседателем постоянно действующего международного российско-монгольскокитайского семинара «Глобализация и развивающиеся страны», проходящего ежегодно в одной из стран-участниц. Он организатор и главный редактор серий «Методологические и теоретические

Юбилеи

284

аспекты изучения духовной культуры Востока», «Pax Buddhica». С. Ю. Лепехов автор и соавтор более 300 научных публикаций, в т. ч. 11 монографий, многих статей в рецензируемых и зарубежных журналах и сборниках, статей в энциклопедиях (в т. ч. Большой Российской Энциклопедии). Темы его основных буддологических публикаций обширны – это проблемы буддологии, связанные с исследованием процесса формирования основных философских категорий буддизма, системным описанием и сравнительным изучением исторического развития восточных цивилизаций, с влиянием буддийской культуры на политику и идеологию стран Центральной и Юго-Восточной Азии. В ряде работ им были впервые опубликованы переводы с санскрита и тибетского языка ряда буддийских сутр и философских трактатов [1–5; 7]. Область научных интересов: генезис и тенденции дальнейшего развития буддийской культуры и цивилизации, религиозные традиции Центральной и Восточной Азии, история буддийской философии, философская компаративистика. Он одним из первых проследил связь буддийских философских школ, основных понятий и категорий, разработанных ими, с ключевыми этапами становления и развития буддийской цивилизации. С. Ю. Лепехов ведет большую научно-организационную деятельность – он член Президиума Бурятского научного центра СО РАН, член ОУСа по гуманитарным наукам СО РАН. Его буддологическая квалификация активно востребована – он член Совета по взаимодействию с религиозными объединениями при Президенте Республики Бурятии, эксперт Центра научной политической мысли и идеологии, член диссертационного совета Д 003.27.01. по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора наук при ИМБТ СО РАН, диссертационного совета Д 212.299.04. по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора наук при Забай-

Вестник БНЦ СО РАН

кальском государственном университете. Подготовил докторов наук – Андрея Михайловича Донца и Сергея Петровича Нестеркина и 17 кандидатов – Любовь Владимировну Белову, Шагдара Шираповича Цыбанова, Александра Ивановича Вязниковцева, Марию Анатольевну Бартаханову, Арюну Цыденжабовну Гулгенову, Доржему Лубсановну Баяртуеву, Эржэнэ Лопсон-Доржеевну Малзурову, Баира Элоевича Пуиг Порталя, Эржэну Петровну Дашицыренову, Ларису Михайловну Коротецкую, Наталью Валентиновну Пупышеву и др. С. Ю. Лепехов награжден: Почетным знаком «Серебряная сигма» СО РАН, Серебряной медалью СО РАН им. В. А. Коптюга (2011). Ему присвоены почетные звания: «Заслуженный деятель науки Республики Бурятия» (2003), «Заслуженный ветеран Сибирского Отделения РАН» (2000), «Почетный доктор Института философии, социологии и права Монгольской Академии наук» (2007), «Приглашенный профессор Института общественных и гуманитарных наук Университета нефти Китая (CUP) – (Huadong)» (2007). Сегодня С. Ю. Лепехов в расцвете творческих сил, полон планов, и мы желаем нашему коллеге и другу успехов в их осуществлении. Основные труды профессора С. Ю. Лепехова Буддийская философия в средневековой Японии. М.: Изд-во «Ладомир», «Янус-К», 1998. 392 с. (25 п.л.). Соавт.: Игнатович А. Н., Карелова Л. Б., Козловский Ю. Б. Философия мадхьямиков и генезис буддийской цивилизации. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1999. 238 с. Герменевтика буддизма. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2006. 264 с. (15,4 п.л., в соавт. с Донцом А. М., Нестеркиным С. П.). История религий: Учебное пособие для учащихся 10–11 классов общеобразовательных учреждений / под ред. А. Н. Сахарова.– М., 2007. С. 288–290.

Юбилеи

285

The consequences of globalization for social transformations: problem of the subject (Последствия глобализации для социальных преобразований: проблема субъекта) // Globalization and Social Transformation in the Developing Countries. Bimbu-Sen Prees, Ulanbaatar, 2007. Р. 5; 102–107. Земля Ваджрапани. Буддизм в Забайкалье. Серия Ars Buddhica. Т. 4. М.: ИПЦ «Дизайн. Информация. Картография». 2008. 600 с. (97,5 п.л. Руководитель проекта Б. Б. Жамсуев). С. 76–97. Бурято-монгорубункадэнто ни миру Буккё (Буддизм в бурято-монгольской культурной традиции) (на японском языке) // Тоёгакудзюцукэнкю. The Journal of Oriental Studies. (Журнал востоковедных исследований. Япония). № 47. Вып. 2. 2008. С. 109–126. On the problem of the Genesis of Terms prajñā, tathatā, tathāgatagarbha / Studia in honorem Linnart Mäll: Humanistic Base Texts and the Mahāyāna Sūtras // Studia Orientalia Tartunesia. Series Nova. Vol. III. Tartu. 2008. P. 162–193. Influence of the Religious Factor on the International Relations in Conditions of Globalization // International Relations Among Developing Countries. Dongying Shandong. China, 2008. Р. 58–65. Russian Tibetological Translating School: History, Current State and Future Prospects // International Journal of Buddhist Thought & Culture. (Международный журнал буддийской мысли и культуры. Корея). February 2010. Vol. 14. Buddhism in Russia; Buddhism in Mongolia // 2600 Years of Sambuddhatva: Global Journey of Awakening. Asanga Tilakaratne (ed.). Colombo: The Ministry of Buddhasasana and Religious Affairs, Government of Sri Lanka, 2012. P. 356– 372; P. 373–378. The Religious Policy of the Russian Government towards Buddhism at the End of the 19th and the Beginning of the 20th Centuries // International Journal of Buddhist Thought & Culture. (Korea). February 2013. Vol. 20. Р. 145–161.

Вестник БНЦ СО РАН

Buddhist civilization in the light of the concept of symbolic structures and style // Эрдмийн Ертөнц (Academae). (Universe of Knowledge). (Мир знания) 2013 / 1 (08). Улаанбаатар, 2013. С. 9–13. Integrative historical and cultural role of Indian Mitra & Maitreya cults in the process of unite of Eurasia // Eurasia and India: Regional Perspectives. New Delhi, 2013. P. 19–21. The Problem of Text and «Personality Context»: Intercultural Approach (Oriental Dimension) // Philosophy Study. (USA) March 2014. Vol. 4. № 3. Р. 224–231. Мир буддийских идей и монашество в классической японской литературе. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2013. 445 с. (в соавторстве с Е. С. Лепеховой). Сознание и его «пустота» в восточной философии (к 85-летию со дня рождения А. М. Пятигорского) // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. 2014. № 3 (15). С. 147–159. Литература о жизни и творчестве: Торчинов Е. А. Изучение буддизма в России (современное состояние) // Проблемы Дальнего Востока. 1992. № 4. С. 75–89. Silk J. A. The Heart Sutra in Tibetan. Wien, 1994. – P. 163. Ученые-исследователи Бурятского института общественных наук СО РАН. Биобиблиографический справочник. Улан-Удэ, 1997. С. 125, 126. Болсохоева Н., Найдакова В. О буддийской цивилизации в полный голос // Бурятия. 2000. № 49. С. 5; № 140. С. 5. Терентьев А. Рецензия на книгу «Философия мадхьямиков и генезис буддийской цивилизации» // Буддизм России. 2000. № 33. С. 79. Торчинов Е. А. Введение в буддологию. СПб., 2000. С. 216; Юркевич А. Рецензия на книгу «Философия мадхьямиков и генезис буддийской цивилизации» // Проблемы Дальнего Востока. 2001. № 4. С. 186–188. Ученые-исследователи Института монголоведения, буддологии и тибето-

Юбилеи

286

логии СО РАН (к 80-летию института). Биобиблиографический справочник. Улан-Удэ, 2002. Ч. 1. С. 20, 28. Ученые-исследователи Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (к 80-летию института). Биобиблиографический справочник. Улан-Удэ, 2002. Ч. 2. С. 87–89. Институт монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. Биобиблио графический справочник. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2007. С. 225–227. Милибанд С. Д. Востоковеды России. Биобиблиографический справочник. М.: Восточная литература, 2008. Т. I. С. 803, 804. Историческая энциклопедия Сибири. Изд. дом «Историческое наследие Сибири», 2009. Т. II. С. 273. Алексеев П. В. Философы России начала XXI столетия. Биографии, идеи, труды. Энциклопедический словарь. М.: Российская политическая энциклопедия. С. 340, 341. Философия буддизма: энциклопедия. М.: Восточная литература, 2011. С. 14.

Вестник БНЦ СО РАН

Институт монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (к 90-летию института). Иркутск: Оттиск, 2012. С. 77, 78, 89, 90, 95, 97, 98, 104–106, 120, 237, 241, 259, 262, 263, 274, 276, 278, 283, 284, 289, 298, 301, 303, 304, 307, 309, 311, 312, 314–316, 322, 325. Доктора наук и профессора БГПИБГУ (1932–2012). Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2012. С. 405–407. К юбилею кафедры философии. Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2012. С. 9, 14, 15, 17, 22, 24, 34, 93–96. Янгутов Л. Е. Буддологические исследования в Институте монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. № 2 (6). 2012. С. 13, 16, 17, 19, 20. Янгутов Л. Е. Философские исследования в Институте монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. 2012. № 3 (7). С. 51, 52, 55. Наумкин В. В., Грайворонский В. В. Крупный центр востоковедения в Сибири // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. 2012. № 3 (7). С. 25.

Литература 1. Лепехов С. Ю. Психологические проблемы в «Хридая-сутре» // Психологические аспекты буддизма. – Новосибирск: Наука, 1986. – С. 90–103. 2. Лепехов С. Ю. Идеи шуньявады в коротких сутрах Праджняпарамиты // Психологические аспекты буддизма. 2-е изд. – Новосибирск: Наука, 1991. – С. 90–104. 3. Лепехов С. Ю. «Свалпакшара-сутра» в традициях Праджняпарамиты и Ваджраяны // Тибетский буддизм: теория и практика. – Новосибирск: Наука, 1995. – С. 164–174. 4. Лепехов С. Ю. Влияние праджняпарамитских идей на философию буддизма Махаяны // Из истории философской и общественно-политической мысли стран Центральной и Восточной Азии. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1995. – С. 5–23. 5. Лепехов С. Ю. Философия мадхьямиков и генезис буддийской цивилизации. – УланУдэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1999. – 238 с. 6. Лепехов С. Ю. Предисловие к первому русскому изданию монографии Б. Хеллингера «Порядки любви» // Б. Хеллингер. Порядки любви. Разрешение семейно-системных конфликтов и противоречий. – М.: Изд-во Института психотерапии, 2001. – С. 11. 7. Лепехов С. Ю. Логико-эпистемологические концепции Нагарджуны // От Дуньхуана до Бурятии: по следам тибетских текстов. Российские тибетологи к 80-летию со дня рождения Регби Ешиевича Пубаева. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2009. – С. 99–125. 8. Silk J. A. The Heart Sutra in Tibetan. – Wien, 1994. – P. 163.

Юбилеи

287

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 001 (571.54)

Л. В. Кальмина ОСВЯЩЕННЫЙ НАУКОЙ (к 80-летию доктора экономических наук, профессора Леонида Васильевича Потапова) L. V. Kalmina BLESSED BY SCIENCE (Toward the 80th Jubilee of Grand Ph. D (Economics), Professor Leonid Vasil’evich Potapov)

Е

му бы купить виллу где-нибудь на берегу теплого моря и сибаритствовать под ласковым южным солнышком. Совесть не позволяет! Когда людям живется трудно, а многие едва сводят концы с концами, он считает просто безнравственным «рассекать» на собственной яхте и «пить джус не выходя из бассейна». В сложное время надо много работать, а не выставлять напоказ собственное финансовое благополучие. Иначе люди просто не смогут тебе верить. Эта истина, усвоенная с голодного детства, стала его человеческим кредо. Задачу автора статьи во многом облегчили журналисты, разложившие на «молекулы» всю жизнь Леонида Васильевича Потапова в бытность его главой республики. О том, что детство прошло в бурятском селе и потому он свободно говорит по-бурятски; о том, что с крас-

ным дипломом закончил Хабаровский институт инженеров железнодорожного транспорта; что в 31 год был вторым человеком на «гиганте первых пятилеток» ЛВРЗ; что руководил республикой без малого два десятилетия в самое сложное для нее время; о его достижениях и ошибках, несуществующих виллах на Рублевке и призрачных счетах в зарубежных банках не читал разве что неграмотный или незрячий. Но вот о Л. В. Потапове-ученом журналисты не писали. И многие недоумевали, почему после сложения полномочий Президента РБ он пошел в науку. Пока все его «коллеги по цеху» – отставные главы регионов привычно устраиваются в стенах Совета Федерации или пополняют безразмерные ряды советников и помощников в администрации Президента РФ, Леонид Васильевич ведет обычную «ученую» жизнь: пишет научные статьи, участвует в международных конференциях, руководит аспирантами и считает ПРНД. От ученой братии его отличает разве что ежедневная явка в институт ровно в 8:30, без деления дней на «присутственные» и «неприсутственные» – привычка… А удивляться, в общем-то, нечему: Леонид Васильевич смолоду испытывал пиетет перед наукой, которая все долгие годы трудовой деятельности шла рядом и, как

КАЛЬМИНА Лилия Владимировна – доктор исторических наук, доцент, ведущий научный сотрудник отдела истории, этнологии и социологиии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: kalminal@gmail.com.

Юбилеи

288

верный друг, подсказывала правильное решение в самых сложных ситуациях. Впервые наука Л. В. Потапову, 27-летнему начальнику электромашинного цеха ЛВРЗ, помогла ликвидировать неритмичность в работе своего цеха. После того, как он составил и внедрил две картотеки пропорциональности – межцеховой кооперации и внешней кооперации, цех заработал как хорошо отлаженный механизм. В основе четкой работы лежал не «административный ресурс», а точный научный расчет. Почувствовав силу науки, молодой инженер получил второе – экономическое образование, окончив Иркутский институт народного хозяйства. Вновь приобретенные знания здорово помогли, когда Леонид Васильевич стал главным инженером завода и решил распространить опыт составления картотеки деталей и операций на весь завод – на этот раз с помощью автоматизированных систем управления. Практическая деятельность была теоретически обоснована и закреплена в кандидатской диссертации «Экономико-организационные аспекты автоматизированных систем управления ремонтным производством на железнодорожном транспорте», которую Л. В. Потапов блестяще защитил в 1979 г. в стенах Московского института инженеров железнодорожного транспорта – к некоторому удивлению работников обкома КПСС, куда его пригласили на работу. Тогда кандидатская степень еще не была непременным звеном в цепочке регалий руководящего состава. В бытность секретарем обкома по промышленности Л. В. Потапов все время поддерживал связь с учеными Бурятского филиала Сибирского отделения АН СССР. Совместными усилиями обкома и ученых отдела социально-экономических исследований БФ СО АН СССР в 1985 г. была разработана концепция социально-экономического развития рес публики на XII пятилетку и до 2000 г., вначале изрядно повеселившая функцио-

Вестник БНЦ СО РАН

неров ЦК КПСС, ибо слово «концепция» в партийном лексиконе не значилось. Однако убедительность и грамотность совместного партийно-научного творчества не только внесли это понятие в повседневный партийный словарь – оно было «узаконено» Постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О комплексном развитии производительных сил дальневосточного экономического региона, Бурятской АССР и Читинской области до 2000 года». …Новое время принесло свои реалии, проблемы и задачи. В трудных условиях 1990-х гг. именно опора на науку позволила Президенту РБ Л. В. Потапову вовремя, не допустив социального взрыва, ввести «особый режим управления», порядком напугавший Кремль; вовремя объявить республику «депрессивным регионом» для получения усиленных дотаций и столь же вовремя обнародовать факт выхода из депрессивного состояния и включения в ряд перспективных регионов, которым при убедительности концепции развития оказывалась серьезная финансовая помощь. Принимать правильные решения Л. В. Потапову помогал удачный союз теоретической базы ученого и опыта практика. Уверенный в высоком экономическом потенциале республики, в 2000 г. в Институте экономики РАН он защитил докторскую диссертацию на тему «Бурятия. Саморазвитие региональной экономики». Научное видение доктора экономических наук Л. В. Потапова не всегда было понято и поддержано. В 2004 г. в Народном Хурале был заблокирован разработанный им законопроект о стратегическом планировании. Все его наработки в этом направлении были изложены в фундаментальной монографии, написанной совместно с академиком А. Г. Гранбергом и тогда еще членкором РАН П. А. Минакиром [2], и не потеряли своей актуальности и сегодня. После долгого изучения законотворцами проблемы и многочисленных согласований забло-

Юбилеи

289

кированный когда-то закон в прошлом году, наконец, был принят. Его разработчиками были уже другие люди, которые в основу положили идеи профессора Л. В. Потапова. Но не это его расстроило – «сочтемся славой»… Больше всего в этой ситуации Леонида Васильевича беспокоит, что упущено 10 лет. Что ж, это удел любого ученого: ждать, когда до принятия выдвигаемой идеи дозреет общество… Богатый практический опыт помогает в формировании научных концепций. В своих статьях профессор Л. В. Потапов раскрывает модернизационный потенциал машиностроительных предприятий [5] и перспективы развития минерально-сырьевого комплекса Бурятии [4]; рассматривает особенности управления Байкальской природной территорией, которая, не получая экономических преимуществ от эксплуатации природных ресурсов, несет повышенные затраты [1, с. 6]; анализирует работы коллег по близкой ему проблеме стратегического планирования. Как практик, он видит, что даже логически безупречно выстроенная стратегия безжизненна без проработки конкретных подходов к ее реализации и оценки возможностей их использования

Вестник БНЦ СО РАН

[3, с. 186]. Он не ограничивается публикацией своих идей в научных журналах, а старается добиться их практической реализации. Поэтому каждая (или почти каждая) научная статья «подкрепляется» пояснительной запиской в адрес федеральных и республиканских властных структур, от которых зависит реализация изложенной в ней идеи. Его настойчивость, непоколебимая вера в то, что практический подход к решению проблемы подъема уровня социально-экономического развития республики должен быть «освящен наукой», уже начинает приносить плоды. Власть, которая не больно-то любит прислушиваться к рекомендациям ученых, признает его идеи «конструктивными» и берет их на карандаш как информацию к размышлению. Юбилей – повод к подведению некоторых итогов с тем, чтобы определить, в каком направлении двигаться дальше. Президент Л. В. Потапов всегда был уверен, что всем достигнутым он во многом обязан науке. Профессор Л. В. Потапов точно знает, что прагматизм руководителя – ничто без интуиции ученого! Неустанного, плодотворного научного поиска, Леонид Васильевич!

Литература 1. Базаров Б. В., Потапов Л. В. Охрана озера Байкал и социально-экономическое развитие Байкальской природной территории // Власть. – 2014. – № 8. – С. 5–9. 2. Гранберг А. Г., Минакир П. А., Потапов Л. В. Стратегия регионального развития: Рес публика Бурятия-2015. – М.: Экономика, 2005. – 624 с. 3. Потапов Л. В. Мегапрогноз для макрорегиона: опыт междисциплинарного исследования (Рецензия на книгу: Синтез научно-технических и экономических прогнозов: Тихоокеанская Россия-2050 / под ред. П. А. Минакира, В. И. Сергиенко. – Владивосток: Дальнаука, 2011. – 912 с.)// Пространственная экономика. – 2012. – № 3. – 183–186. 4. Потапов Л. В. Модернизационный потенциал минерально-сырьевого комплекса Республики Бурятия // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. – 2012. – № 4 (8). – С. 36–42. 5. Потапов Л. В. Модернизационный потенциал предприятий машиностроения и металлообработки Республики Бурятия // Вестник Бурятского научного центра СО РАН. – 2013. – № 1 (9). – С. 82–88.

Юбилеи

290

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 001 (571.54)

Л. Д. Шагдаров СЛОВО О Д. Г. ДАМДИНОВЕ L. D. Shagdarov ON D. G. DAMDINOV

В

етеран Великой Отечественной войны, доктор филологических наук, Заслуженный деятель науки Республики Бурятия, Ветеран труда Дашинима Галданович Дамдинов принадлежит к тому поколению россиян, которые родились спустя лишь несколько лет после Октябрьской революции, росли и мужали вместе со страной, разделяя ее трудности и лишения, ее радости и победы. Это поколение хлебнуло немало горя, видело войну и смерть, но оно вкусило и радость великих побед. Дашинима Галданович – достойный представитель своего славного поколения. Он родился 15 марта 1925 г. на берегу привольной р. Онон, неразрывно связанной с древней и средневековой историей монгольских племен и народов, овеянной легендами, в улусе Токчин Дульдургинского района тогдашней Чи-

тинской области в семье скотовода Тучинова Бараса и Норжимы Цыбеновой пятым ребенком. Как пишет в очерке, посвященном его жизнедеятельности, наш известный журналист Батомунко Жигжитович Жигжитов, у бурят не принято было разделять пятерых детей. Но настойчиво попросил отдать ему новорожденного ребенка для продолжения своего рода ближайший родственник Дамдин Галданов, живший в пади Хабшуу. Так, в годовалом возрасте маленький Дашинима стал сыном Дамдина, еще до революции являвшегося зайсаном в своем улусе, а в советское время возглавлявшего бригаду строителей. Его мать Лодойн Лэгбри всю жизнь проработала дояркой. Рос Дашинима, окруженный нежной заботой родителей, не зная ни в чем нужды. С ранних лет приучался он к скотоводческому труду, вырос умелым, рослым парнем. Когда он, окончив Токчинскую начальную школу, учился в Табтанайской семилетней школе рабоче-крестьянской молодежи, началась война. Учась в 8-ом классе, был призван в ряды Красной Армии и отправлен на курсы минометчиков. Но из-за того, что он не достиг еще призывного возраста, был отправлен домой. В следующем, 1943 г. 5 января он был вновь призван в армию, служил сначала в войсковой части около Цугольского дацана, стал пулеметчиком дота. Прослужил он 5 лет рядовым. Участвовал в боевых действиях на Востоке. Пришлось ему вместе со своими сослуживцами преодолеть пешком 1500-километровый

ШАГДАРОВ Лубсан Доржиевич – доктор филологических наук. E-mail: kelenbur@gmail.com.

Юбилеи

291

путь через безводную Маньчжурскую пустыню, преодолеть Большой Хинганский хребет, быстрые горные реки и болотистые места. Особенно трудно было идти в 30-градусную жару по раскаленным маньчжурским пескам. Многие не выдерживали, страдая от нехватки воды, падали, но физически крепкий Дашинима выжил. Его пехотная часть дошла до Хайлара, с большим трудом преодолевая полупустынные степи и другие природные преграды. Дашинима Галданович участвовал в боях по захвату скрывавшихся в дотах японских войск Хайларского укрепрайона. За ратные подвиги в Великой Отечественной войне Дашинима Галданович был награжден орденом Отечественной войны II степени, медалью «За победу над Японией», в последующие годы – многими памятными медалями. После победоносного окончания войны Дашинима Дамдинов прослужил еще 2,5 года и был демобилизован в феврале 1948 г. Во время трудных испытаний юности Дашинима Дамдинов закалил свой характер. Он отличается твердой волей, настойчивостью в достижении поставленной цели, целеустремленностью и дисциплиной. С 1948 по 1950 г., в течение трех лет трудился на сельскохозяйственном производстве в родном колхозе «Онон», был учетчиком тракторной бригады, а после окончания школы полеводов в г. Сретенск работал бригадиром полеводческой бригады. В 1950–1952 гг. он заочно учится в Агинском педучилище. В эти годы работает заведующим интернатом Токчинской начальной школы, затем воспитателем в той же школе, в 1951–1953 гг. – инструктором Дульдургинского райкома партии и заведующим Токчинской школы. С 1954 г. обучался на историко-филологическом факультете педагогического института им. Д. Бан зарова. Как видно из кратких биографических сведений, годы, которые обычно уделяются систематической учебе, у Д. Г. Дамдинова совпали с годами военного лихолетья.

Вестник БНЦ СО РАН

Таким образом, по чрезвычайно уважительным причинам Дашиниме Галдановичу пришлось учиться урывками, с большими перерывами. Лишь в возрасте 29 лет ему удалось поступить в вуз. Но замечательно и достойно всякого подражания его неудержимое стремление получить среднее, а затем и высшее образование. Такую же настойчивость и целеустремленность он проявил и в научной работе. Проработав после окончания института в течение 3–4 месяцев учителем Токчинской восьмилетней школы, Д. Г. Дамдинов в декабре 1958 г. поступает на работу в отдел языкознания БКНИИ СО АН СССР и сразу заявляет о своем намерении заняться языком ононских хамниган, к которым относится он сам и его предки (древний род уряанхай тугшан), с чем охотно согласился Ц. Б. Цыдендамбаев, возглавлявший в то время отдел языкознания и принявший его на работу как человека с большим жизненным опытом и отменным знанием бурятского языка. С тех пор Дашинима Галданович проработал в отделе языкознания 30 лет, до самого ухода на заслуженный отдых в 1986 г. За это время он изъездил всю этническую Бурятию, собрал огромный материал, не только языковой, но и фольклорный, по многочисленным говорам и диалектам и, по авторитетной оценке Ц. Б. Цыдендамбаева, стал опытным исследователем-диалектологом. В начале 1960-х гг. им был опубликован ряд статей по языку ононских хамниган и успешно защищена кандидатская диссертация в 1967 г. в Москве. Наши ведущие столичные монголоведы (Т. А. Бертагаев – научный руководитель, Г. Д. Санжеев – 1-й оппонент, А. А. Дарбеева – 2-й оппонент, а также Г. Ц. Пюрбеев и др.) в своих выступ лениях дали высокую оценку работе Д. Г. Дамдинова. После ухода на пенсию Дашинима Галданович продолжает заниматься углубленной и более широкой разработ-

Юбилеи

292

кой своей любимой темы и в настоящее время в его научном активе 25 монографий и около 200 статей, в т. ч. газетных. В них поднимаются не только проблемы языка, истории и религии хамниган, но и вопросы общего бурятоведения и монголоведения. В частности, им опубликованы в сборниках интересные статьи о земледельческих терминах, о названиях рыб, метрических названиях в монгольских языках. Много внимания он уделяет вопросам охраны окружающей среды, памятникам культуры, фольклору западных регионов Бурятии. Из других говоров отдельную книгу он посвятил хоринскому диалекту. И диссертационный совет, функционирующий при нашем институте, счел возможным присудить ему по совокупности работ степень доктора филологических наук в 1995 г. за весомый вклад в бурятоведение, за обозначение в нем нового научного направления – хамнигановедения. Затем ему было присвоено почетное звание «Заслуженный деятель науки Республики Бурятия». Можно с полным правом утверждать, что честь открытия хамниганского говора в бурятской диалектологии принадлежит Д. Г. Дамдинову. В связи с огромным интересом к вопросам языкознания, вызванным лингвистической дискуссией в середине прошлого века с участием И. В. Сталина, в 1953 г. вышли «Сравнительная грамматика монгольских языков» Г. Д. Санжеева, в которой автор выделил в бурятском языке 12 диалектов, но среди них отсутствует говор хамниган. На лингвистической конференции, прошедшей в Улан-Удэ в 1953 г., Д. А. Алексеев в специальном докладе по диалектам также не упоминает язык хамниган. В другой своей работе, изданной в Ленинграде, он писал: «… В Аге имеется много эвенков, ныне обуряченных и частично сохранивших свой язык, оказавших, возможно, некоторое влияние на язык агинцев» [2, с. 199]. Мнение о хамниганах как об ассимили-

Вестник БНЦ СО РАН

рованных монголами и бурятами эвенках восходит еще к дореволюционному времени. Ц. Жамцарано, специально ездивший к ононским хамниганам в 1911 г. и записавший у них фольклорный материал, в своем научном отчете писал: «Ононские тунгусы – суть часть подданных владетельного князя Ган-Тимура, перешедшего в русское государство в 1665 г. вместе со всеми своими данниками – 39 родами тунгусов (маньчжуров)… Уже в первые годы своего подданства князья Гантимуровы расстреляли часть своих тунгусов (24 рода) и ко времени графа Сперанского составилась Степная Дума из 15 родов вместо 39. По малочисленности из этих 15 родов сделали 6 инородческих управ: Маньковскую, Орловскую, Кужертайскую, Онгоцонскую, Урульгинскую, Шидунскую. Территория тунгусских земель довольно обширна, лежит по системам рек Онона, Аргуни, Ингоды, Шилки» [1]. В одном из примечаний к летописи В. Юмсунова монголовед Н. Н. Поппе, в свое время посетивший агинских бурят, писал, что под людьми 15 родов имеются в виду хамниганы-тунгусы, обуряченные эвенки. Д. Г. Дамдинов в своих монографических работах «Говор ононских хамниган» (1967), «Язык читинских хамниган (в свете сравнительно-исторической монголистики)» (1967), «Этнолингвистический очерк хамниганского говора» (1968) и в статьях выдвигает тезис о том, что ононские хамниганы никакие не эвенки, а монголы, что немногочисленные эвенки присоединились к ним недавно, растворились среди них и большого влияния на них не оказали. Как указывает Дашинима Галданович, всех инородцев, живущих по Онону вдоль пограничной полосы, отдали под власть князей Гантимуровых и стали называть хамниганами, в их число были включены и те, которые не были тунгусами. Как указывает Дашинима Галданович, у ононских хамниган наиболее круп-

Юбилеи

293

ными с давних пор были монгольские роды узон, тукчин, гунуй, сартул, урянхай, а представители их всегда говорили на монгольском или бурятском языках. В настоящее время они проживают в тех местах, где обитали в XVIII в. [4, с. 10] Как явствует из бурятских летописей, изысканий Ц. Б. Цыдендамбаева и др., все перечисленные роды являются выходцами из Монголии, и следует согласиться с Д. Г. Дамдиновым, когда он говорит о неточности широко распространенного в литературе мнения о том, что все хамниганы – это омонголившиеся тунгусы. Это, как цонголы и сартулы, действительно, выходцы из Монголии, многие из которых, возможно, не имели непосредственного контакта с эвенками. Но узонцы, тугчины, гунэйцы и др. – это только часть читинских хамниган. А как обстоит дело с хамниганами, жившими или живущими на западной и восточной окраинах хамниганского мира? Как пишет историк А. Д. Цыбиктаров, «в Забайкалье некоторые группы тунгусов под влиянием монголов и протобурятских племен освоили скотоводство. Смешение тунгусоязычного и монголоязычного населения в юго-восточной части Забайкалья по долинам рек Онона, Ингоды и их притоков началось еще задолго до прихода русских в Забайкалье. ... Русские в XVII в. застали эвенков-коневодов в Забайкалье на стадии их смешения с бурятами. В этот период уже большинство тунгусских родов конных эвенков находилось на грани полного поглощения их бурятами. Они подвергались как этнической, так и языковой ассимиляции» [7, с. 232, 233]. Это же подтверждается изысканиями венгерской исследовательницы У. Кёхальми. Диалектолог Ц. Б. Будаев, обследовавший весь хамниганский массив, делает предположение о том, что «читинские хамниганы, в частности урульгинские, являются по происхождению эвенками, принявшими с течением времени монгольский язык» [3, с. 25]. Ц. Б. Будаев нашел в материалах Ц. Жамцарано, собранных летом

Вестник БНЦ СО РАН

1911 г. у ононских хамниган, ссылку на воспоминания стариков, которые говорили, что шаманы, например рода мэкэрчин, службу начинали на бурятском, а, входя в транс, переходили на тунгусский язык, и старики отвечали по-тунгусски же. Он также записал у жителя с Доодо Түүргэ Оловяннинского района бывшей Читинской области Чимитова Рэгзэна, 1904 г. р., из рода алтанган, сообщение о том, что его отец, встретившись с настоящим тунгусом, разговаривал с ним по-эвенкийски. Следует отметить, Ц. Б. Будаев, Ц. Б. Цыдендамбаев и др. объединяют язык сартулов, цонголов и хамниган в один южнобурятский диалект. В одном из своих докладов Д. Г. Дамдинов пишет: «Объединяя цонгольский, сартульский и хамниганский говоры в один южнобурятский диалект, бурятоведы исходили из чисто внешней близости языка хамниган к языку селенгинских бурят. На самом же деле селенгинские и ононские буряты – совершенно разные этносы или этнолингвистические группы монголов: селенгинские сартулы и цонголы являются выходцами из Монголии в XVIII в., а ононские хамниганы – коренные жители бассейна р. Онон и, в большинстве своем, по нашему предположению, они живут здесь со времени киданьского владычества, что подтверждается их самосознанием и архаичным монгольским языком, сохранившим некоторые дописьменные признаки, а также близость к дагурскому языку, носителей которых некоторые исследователи считают потомками части киданей. Поэтому язык селенгинских сартулов и цонголов близок к халха-монгольскому языку». Как же тогда быть с вышеприведенным утверждением автора об узонцах, гунэйцах и др. как о выходцах из Монголии? Как быть тогда с сартулами, хатагинами и др., которые обнаруживаются и у селенгинцев и у ононцев? Как быть, наконец, с явно халхаскими чертами в языке хамниган?

Юбилеи

294

Нам кажется, что данный вывод об ононцах как коренных жителях и об их связи с киданями можно отнести лишь к некоторым родам, относительно которых можно доказать, что они ниоткуда не пришли и не являются тунгусскими. Для этого необходимо очень тщательно рассмотреть родовой состав ононских хамниган. Основную роль в становлении архаичной специфики хамниганского этноса Дашинима Галданович относит к дагурам монгольской народности, живущей ныне на северо-востоке КНР. Историк Б. Д. Цыбиков, изучивший историографию проблемы этногенеза дагуров, имея, по-видимому, в виду утверждения Д. Г. Дамдинова о том, что Гантимуров и его подданные были не эвенками, а дагурами, что хамниганы вместе с дагурами являлись составной частью киданей, что их языки, имеющие общие черты, в т. ч. архаические, составили основу киданьского, а затем и старомонгольского языков, пишет, что эти гипотезы Д. Г. Дамдинова «не совсем основательны и требуют более веских доказательств» [6, с. 55, 56]. Отрадно, что проблемами, поставленными в области хамнигановедения, происхождения хамниган и других этнических групп Бурятии стали интересоваться молодые исследователи. И сам Дашинима Галданович продолжает искать новые доказательства и соображения для подкрепления своих гипотез. В 2005 г. он выпустил монографию «Аборигены восточного Забайкалья» под редакцией Д. И. Чудиновой, в которой достаточно убедительно доказывает, что дагуры и хамниганы являются коренными жителями Восточного Забайкалья. Вместе с поздними поселенцами – агинскими бурятами и конными тунгусами продолжают жить на прародине монголов, охватывающей регион по Онону, Аргуни и отрогам Хингана. Как указывается в этой работе, большую роль в формировании бурят сыгра-

Вестник БНЦ СО РАН

ло киданьское движение. С распадом империи киданей в XII в. протобурятские племена вынуждены были уйти в лесистые места Прибайкалья от преследования чжурчженей. Не случайно среди бурят в течение многих веков бытует легенда о том, что когда-то в древности из юго-восточной стороны на берега Байкала прибыл богатырь по имени Барга, который породнился со здешним народом бэдэ, имел трех сыновей – Элюдэя, Бурядая и Хоридая. Элюдэя он отравил на Запад, Бурядай остался в Прибайкалье, а Хоридай был отправлен в лесные места для охотничьего промысла. По мнению Ц. Б. Цыдендамбаева и др., эта легенда, зафиксированная в бурятских летописях, отражает подлинную историю генезиса западных и хоринских бурят, а также ойратов. Как показал монгольский историк Тубшиннима, баргутское племя задолго до эпохи монгольских войн двинулась на запад, обосновалось на Байкале, смешиваясь со здешними жителями. Таким образом, история баргутов тесно переплетается с историй хоринцев и других предков бурят. Представляется, что вывод Дашинимы Галдановича о прародине монгольских племен и роли киданьского движения в начальном процессе становления бурятского этноса в общем согласуется с обобщением Г. Д. Санжеева: «Так, например, если уже в V в. тюркскую речь можно было слышать от верховьев Дуная до Амура и примерно от устья Верхней Уды, т. е. современного г. Улан-Удэ, до Тибета, то на монгольских «наречиях» еще в X–XII вв. говорили люди, жившие на узкой полосе от низовьев Селенги до излучины Желтой реки. Отсюда сравнительно небольшие различия между монгольскими наречиями прошлого и весьма существенные в тюркских языках. Видимо, поэтому древнетюркские языки и не оказались для тюркологии той «латынью», какой служит для монголистики старописьменный монгольский язык» [5, с. 257, 258].

Юбилеи

295

Таким образом, вклад Дашинимы Галдановича в российское монголоведение состоит в том, что за период более чем полувековой деятельности им впервые сделана попытка осветить весь комплекс вопросов, относящихся к хамниганам – этой во многом загадочной и своеобразной этнической общности. Проделанная ветераном бурятской на-

Вестник БНЦ СО РАН

уки Д. Г. Дамдиновым работа приобретает большую ценность в условиях, когда ныне стремительно утрачиваются их своеобразные черты. В связи с 90-летием хочется пожелать, чтобы он и дальше продолжал свои изыскания, ибо есть у нашего ветерана еще порох в пороховницах и не стареет он душой.

Источники и литература 1. Архив востоковедов ЛО ИВ АН СССР, ф. 62, № 16. 2. Алексеев Д. А. Диалекты бурят-монгольского языка // Ученые записки ЛГУ. – 1949. – № 98. – С. 161–202. 3. Будаев Ц. Б. Бурятские диалекты. Опыт диахронического исследования. – Новосибирск, 1992. 4. Дамдинов Д. Г. Язык ононских хамниган (историко-лингвистическое исследование). – Улан-Удэ, 1995. 5. Санжеев Г. Д. Сравнительно-историческое изучение языков разных семей. Современное состояние и проблемы. – М., 1981. 6. Цыбиков Б. Д. Об этногенезе дагуров. Историография проблемы // Монголоведные исследования. – Улан-Удэ, 2007. – Вып. 5. – С. 53–62. 7. Цыбиктаров А. Д. Бурятия в древности (с древнейших времен до XVII века). – УланУдэ, 2001.

УДК 001 (571.54)

П. Б. Коновалов ПАМЯТИ МАКСАНОВА СЕРГЕЯ АЛЕКСЕЕВИЧА P. B. Konovalov IN MEMORY OF SERGEY ALEKSEEVICH MAKSANOV

В

феврале текущего года исполнилось бы 90 лет Сергею Алексеевичу Максанову, одному из отряда ученых-историков Бурятии, доктору исторических наук, заслуженному деятелю науки РБ, вся научная деятельность

которого, до выхода на пенсию в 1992 г., прошла в Бурятском научном центре. С. А. Максанов – уроженец села Шагды-Булуса Эхирит-Булагатского рай она Усть-Ордынского национального округа Иркутской области, родился

КОНОВАЛОВ Прокопий Батюрович – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник отдела истории и культуры Центральной Азии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: konpb@yandex.ru.

Юбилеи

296

23 февраля 1925 г. в семье крестьянинасередняка. Отец Максанов Алексей Максанович был участником становления советской власти на малой родине, был делегатом Учредительного съезда по созданию Бурят-Монгольской автономной области РСФСР, организатором кооперативно-колхозного движения, первым председателем колхоза. Был репрессирован в 1937 г. (реабилитирован посмертно в 1959 г.). Когда Сергею было 12 лет, семья осталась без отца. Матери, Пелагее Михайловне, оставшейся с тремя детьми, досталась трудная, хорошо известная, типичная для семей репрессированных доля выживать, поднимать детей. Учились дети в Булусинской начальной и Усть-Ордынской средней школах. С началом войны Сергею, поступившему на первый курс рабфака Бурят-Монгольского пединститута, пришлось оставить учебу – надо было помогать семье. До призыва в армию он успел поработать инспектором в Эхирит-Булагатском райфинотделе. Когда на западе страны уже вовсю полыхала Великая отечественная война, восемнадцатилетнего парня взяли в армию. Службу начинал в артиллерийском полку Забайкальского фронта, затем продолжил в Бийске на Алтае, выучку проходил в запасном учебном батальоне.

Вестник БНЦ СО РАН

Весной 1944 г. часть, в которой служил Сергей, отправили в г. Балта Одесской области, недавно освобожденный от оккупантов. Стремясь попасть на фронт, комсомолец Максанов написал рапорт об отправке его в действующую армию. После короткой подготовки в качестве командира пулеметного расчета военновоздушных войск его направляют в 8-ю гвардейскую ударную армию, сражавшуюся в составе 3-го Украинского фронта. В одном из ожесточенных боев западнее Будапешта старший сержант Максанов был тяжело ранен. Пока он лечился в госпитале, война на западе подошла к победному концу. Осенью 1945 г. он был демобилизован и вернулся на родину, к своей прежней работе в райфинотдел, успел поработать учителем истории в Харанутской семилетней школе. Через год, в 1946 г. Сергей Алексеевич поступил на Восточный факультет Ленинградского госуниверситета, окончив который в 1951 г. с отличием по специализации «История Дальнего Востока», получил направление на работу в Улан-Удэ. 5 лет трудился в Министерстве культуры БМАССР заведующим кабинетом культурно-просветительской работы, в 1956–1958 гг. был директором и преподавателем истории в школе рабочей молодежи № 6 г. Улан-Удэ. В 1958 г. С. А. Максанов переходит на работу в только что созданный БурятМонгольский комплексный научно-исследовательский институт и полностью отдается науке. Направлением своей научной деятельности он избрал проблематику культурно-просветительской и идейно-политической работы партии и правительства – темы остро востребованной для того времени. Через 3 года он успешно защищает кандидатскую диссертацию. Одновременно выходит в свет его монография «Клубные и библиотечные учреждения Бурят-Монгольской АССР». Все последующие годы, вплоть до выхода на пенсию в 1993 г., его на-

Юбилеи

297

учная работа связана с Бурятским институтом общественных наук, ныне Институтом монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. Своими трудами С. А. Максанов основал новое научное направление в историографии Сибири и Дальнего Востока, что было отмечено в отзывах его докторской диссертации, защищенной в 1982 г. Этапным исследовательским трудом С. А. Максанова является монография, посвященная идейно-политической деятельности коммунистической партии в 1917–1941 гг. в Бурятии. Библиография трудов С. А. Максанова насчитывает более 250 публикаций, в т. ч. 4 монографии. Кроме того, он является соавтором в 4 коллективных трудах по истории Бурятии, истории культуры Бурятии, истории Сибири и истории строительства БАМ. В составе авторов коллективных трудов удостоен второй премии Сибирского отделения АН СССР в области фундаментальных исследо ваний. Нет ни одной сферы общественной жизни Бурятии Советского периода, в которой он не принял бы участия: вел лекционные курсы в педагогическом, технологическом, сельскохозяйственном институтах, занятия на партийно-советских курсах при обкоме КПСС, многократно приглашался в качестве председателя экзаменационной комиссии в Восточно-Сибирский институт культуры (ныне ВСГАКИ), занимался активной партийно-общественной работой, неоднократно избирался секретарем партийной организации института, заместителем секретаря парткома БФ СО АН СССР. Научная и общественная деятельность Сергея Алексеевича Максанова получила заслуженное признание. Ему

Вестник БНЦ СО РАН

присвоено звание Заслуженного деятеля науки Республики Бурятия. Вместе с группой ученых он был удостоен премии СО АН СССР. За боевые и трудовые заслуги награжден орденами Отечественной войны I степени и Славы III степени, десятью боевыми и трудовыми медалями, Почетными грамотами Президиума АН СССР, Президиума Верховного совета РБ. Уйдя на пенсию, С. А. Максанов продолжал трудиться, издал две книги. «Есть еще порох в пороховнице», – говаривал Сергей Алексеевич. Он был одним из поколения молодых воинов Великой Отечественной, вернувшихся живыми, закончивших университеты и вставших на стезю науки и образования республики, таких как Ефрем Тармаханов, Гармажаб Санжиев, Улзы-Жаргал Дондуков, Дашинима Дамдинов, Бато Митупов, Чимит Цыдыпов, Илья Занданов, Василий Дугаров, Цэбэг Очиров и многие др. Помнится, в празднования Дня Победы, когда чествовали, по традиции, ветеранов войны и иногда просили их выступить и рассказать о боевом пути, все подавали себя как-то скромно, хотя и было у каждого что рассказать, у Сергея Алексеевича даже проскользнуло как бы сожаление, что воевать пришлось маловато, мол, тяжелое ранение «выбило из седла» (беру в кавычки, это мое выражение. – П. К.), а ведь он попросился на передовую линию, рвался в бой. Именно в День защитника Отечества (он родился 23 февраля) ученому и воину исполнилось бы 90 лет. Институт, в котором Сергей Алексеевич трудился до конца своей жизни, отдает дань признания и уважения ему и в его лице всем ученымфронтовикам.

Юбилеи

298

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 323.2 (571.54)

Л. В. Потапов ВЫДАЮЩИЙСЯ ЛИДЕР БУРЯТИИ (к 100-летию А. У. Модогоева) L. V. Potapov OUTSTANDING LEADER OF BURYATIA (Toward the 100-th Anniversary of A. U. Modogoev)

»

%

*

?'

1915 г. общественность Республики Бурятия отмечает столетие со дня рождения выдающегося государственного и общественного деятеля России Андрея Урупхеевича Модогоева (15.01.1915–30.10.1989). Его деятельность тесно связана с историей Бурятской АССР 30-х–80-х годов, с ее проблемами и трудностями развития, с результатами эффективного политического управления в экономике и социальном развитии, с развитием Бурятского филиала Сибирского отделения Академии наук СССР (Бурятский научный центр Сибирского отделения Российской академии наук). Для нового поколения региональной политической элиты, специалистов государственного и муниципального управления, хозяйственников биография Андрея Урупхеевича Модогоева – до-

¶

г

5

В

стойный пример для изучения, для повышения квалификации, стимул следования его управленческому, хозяйственному и политическому опыту для более активного участия в дальнейшем социально-экономическом и научно-техническом развитии Рес публики Бурятия. Политический анализ социально-экономической жизни Бурятии в XX в. позволяет получить проверенные практикой десятилетий фактические материалы для разработок современных политических решений по стратегическому прогнозированию и планированию социально-экономического развития республики, ключевого в политическом и социально-экономическом отношениях трансграничного субъекта Российской Федерации. Результаты руководства республикой А. У. Модогоевым являются актуальными и сегодня, спустя четверть века со дня его ухода из этой жизни, настолько глубоким и эффективным оказался задел его всесторонней масштабной деятельности по социально-экономическому развитию республики. В архивах [1], на страницах научной литературы [6; 7, с. 572, 573; 9; 10] и воспоминаний об А. У. Модогоеве [5], кинопленках сохранились подлинные записи его речей – память о человеке, который

ПОТАПОВ Леонид Васильевич – доктор экономических наук, профессор, главный научный сотрудник отдела региональных экономических исследований Бурятского научного центра СО РАН. E-mail: orei.bnc@mail.ru.

Юбилеи

299

вселял в нас уверенность в правоте нашего общего дела. Депутат Верховного Совета СССР пяти созывов, депутат Верховного Совета Бурятской АССР восьми созывов, делегат пяти съездов Коммунистической партии Советского Союза, член Центрального Комитета КПСС Андрей Урупхеевич Модогоев более двадцати лет отдал работе в союзном парламенте, достойно представлял в высшем органе управления Cоветского государства Бурятскую АССР [4]. Трудовой путь А. У. Модогоева был сложным. Знаменательны основные периоды трудовой биографии А. У. Модогоева. Его отец – крестьянин – с малолетства приучал своих детей к сельскому труду, к ежедневной работе на земле. «С шести лет я начал боронить, а с восьми – пахать, – вспоминал в беседах со мной А. У. Модогоев. – Отец дружил с мельником Евдокимом Захаровым, а я – с его сыном Андреем...» [8]. Дружба с Захаровыми оказала на семью Модогоевых большое влияние. А. У. Модогоев через всю свою жизнь пронес чувства теплых родственных отношений к русскому народу. Выражение «братская семья народов Советского Союза, России» для А. У. Модогоева с детства и на всю жизнь было привычным, глубоко укорененным отражением состояния межнациональных взаимоотношений между русским и бурятским народами того времени. В 1924 г. в его родном улусе Загатуй открылась начальная школа. Девятилетний Андрей за один год окончил первый и второй классы, перевелся в русскую школу в с. Ользоны, где третьеклассником получил первую свою общественную должность председателя ученического комитета. В те годы это была довольно авторитетная общественная организация, с которой считались не только ученики, но и взрослые. Здесь проявились потенциальные способности Андрея – умение быстро анализировать факты и современную обстановку, готовить и принимать эффективные решения, сообща, вместе с одноклассниками,

Вестник БНЦ СО РАН

работать над максимально полным получением школьных знаний и навыков. В 1929 г. его в числе четверых самых одаренных из 45 выпускников начальной школы направили в Усть-Ордынскую среднюю школу для продолжения образования. В 1932 г. в числе пятерки самых успешных семиклассников 17-летний Андрей приехал в г. Верхнеудинск (Улан-Удэ) на подготовительные курсы Бурятского государственного педагогического института имени Доржи Банзарова (Бурятский государственный университет). Проучился четыре месяца, заболел брюшным тифом, четыре месяца лечился в больнице. Врачи предложили взять годичный отпуск. Дома его ждал сильный удар – умерла мама. Директор местной школы взял Андрея на работу учителем третьего класса. Этой же зимой умирает его отец. На попечении Андрея остаются две сестры. «Жить без родителей было невыносимо трудно», – вспоминал А. У. Модогоев в ходе совместной работы [8]. Весной 1934 г. он поехал в Иркутск, длительное время искал работу. Друг его отца Бужинай Ботхоев помог устроиться счетоводом-фактуристом в краевой конторе «Союззаготшерсть». Одновременно Андрей учился на курсах бухгалтеров для системы «Заготскот». С марта 1935 по июль 1936 г. он работал старшим бухгалтером Еравнинской районной конторы «Заготскот». В те же дни незаурядные способности общественного активиста приводят его в ряды комсомола. В 1936 г. Андрей перешел на работу главным бухгалтером в Управление Госсортфонда Наркомзема республики. Здесь перспективного молодого специалиста консультировал и поддерживал руководитель Госсортфонда Наркомзема Бурят-Монгольской АССР Алексей Буянтаевич Бутунаев. В те же годы наркомом земледелия работал Ардан Маркизов. После ареста его сменил Яков Петрович Похосоев, который впоследствии также был незаконно репрессирован.

Юбилеи

300

Молодость А. У. Модогоева пришлась на трагические годы. В республике, как и в стране в целом, царила обстановка всеобщего страха и неуверенности в завтрашнем дне, тысячи ни в чем не повинных людей попали под жернова политических репрессий. Спасал и защищал только успешный, самоотверженный, честный труд на своем рабочем месте. В апреле 1939 г. Андрей Модогоев становится кандидатом в члены ВКП(б) – Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). В конце ноября его избирают первым секретарем УланУдэнского горкома комсомола. В это время 25-летний комсомольский лидер Андрей Модогоев знакомится с первым секретарем Бурят-Монгольского обкома партии Семеном Денисовичем Игнатьевым, который фокусировал внимание организаторов комсомола на необходимости идейно-политического и интернационального образования и воспитания молодежи. В конце 30-х гг. в Бурятии шла созидательная работа по социально-экономическому развитию территории. Быстро, с нуля развивалась современная промышленность, активно велось переустройство сельского хозяйства, многое делалось для развития профессионального и народного искусства, литературы, развивалась сеть библиотек. Комсомольские организации активно участвовали в подборе и подготовке творческой молодежи к Декаде литературы и искусства республики в Москве. Люди в республике работали с удивительным энтузиазмом, самоотверженностью, проявляя творческий подход и инициативу для скорейшего и эффективного решения порученных им дел. В сентябре 1940 г. 26-летнего Андрея Модогоева избирают секретарем Бурят-Монгольского обкома комсомола по пропаганде и агитации. Учитывая тревожную международную обстановку, комсомольские активисты через ОСОВИАХИМ (ныне ДО-

Вестник БНЦ СО РАН

СААФ) и спортивные клубы усилили организационно-массовую работу, идейно-политическую и патриотическую деятельность по воспитанию молодежи. В первые дни Великой Отечественной войны почти вся молодежь республики, за исключением тех, кто имел бронь, ушла на фронт. В ноябре 1941 г. взамен ушедшего на фронт Владимира Афанасьевича Сахьянова Андрея Модогоева избирают первым секретарем Бурят-Монгольского обкома комсомола. В годы Великой Отечественной войны комсомольские организации, как и вся страна, жили и работали под лозунгом «Все для фронта, все для победы!», создавали комсомольско-молодежные, фронтовые бригады на заводах, фабриках и комбинатах, фермах и машинно-тракторных станциях, ремонтировали и изготавливали некоторые виды военной техники, пополняли ресурсы продовольствия. Они организовали сбор средств трудящихся республики на строительство эскадрильи боевых самолетов «Социалистическая Бурят-Монголия», собранных на УланУдэнском авиазаводе, и танковой колонны имени 25-й годовщины Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Также комсомольцы, молодежь и школьники под руководством А. У. Модогоева организовали сбор средств на постройку танковой колонны «Молодой колхозник Бурятии», внесли на текущий счет в Госбанк СССР миллион триста тысяч рублей. По указанию Верховного Главнокомандующего СССР И. В. Сталина в 1942–1943 гг. в оз. Байкал, в других водоемах и реках республики было выловлено для отправки на фронт 240 тыс. ц рыбы, в т. ч. 50 тыс. ц омуля. В адрес первого секретаря Бурят-Монгольского обкома комсомола А. У. Модогоева поступила телеграмма с благодарностью от Верховного Главнокомандующего СССР И. В. Сталина за сбор средств на постройку танковой колонны. Работа комсомола Бурятии и ее лидеров в годы войны активно поддерживалась секретарем Бурят-Монгольского

Юбилеи

301

обкома ВКП(б) по пропаганде Буянто Сайнцаковичем Санжиевым (в послевоенные годы – крупный сибирский ученый-историк и организатор науки, 12.11.1912–12.04.2000). В своих воспоминаниях о тех годах А. У. Модогоев писал: «Вообще глубоко заблуждается тот, кто думает, что голод, холод и адская работа в те годы согнули людей, лишили их разнообразия интересов. Нет! И любовь осталась, и дружба, и смеяться молодежь любила и умела, и вспоминаются до сих пор эти годы не только сильной дружбой, но и взаимопомощью и милосердием людей» [8]. Наряду с основной работой на полях, фермах и отарах комсомольцы и молодежь занимались активной общественной деятельностью – ремонтировали жилища чабанов и доярок, строили бани, выступали с концертами, лекциями, политинформацией. Весной 1943 г. А. У. Модогоева утвердили секретарем обкома партии по животноводству – в 28 лет, в порядке исключения, без обязательного пятилетнего партийного стажа. По Конституции СССР Коммунистическая партия СССР являлась руководящей и направля ющей силой государственно-общественного управления. За короткое время А. У. Модогоев объехал многие хозяйства республики, готовил и принимал решения относительно развития животноводства Бурятии в годы войны. В июне 1944 г. А. У. Модогоева утвердили заведующим организационно-инструкторским отделом обкома партии. В те годы особое внимание уделялось работе с кадрами управления республикой, проверке исполнения решений ЦК партии, бюро и пленумов обкома, всех районных и первичных партийных организаций Бурятии. Окончилась Великая Отечественная война, воины-победители вернулись домой. В стране началась активная работа по восстановлению народного хозяйства и переводу предприятий на гражданскую продукцию.

Вестник БНЦ СО РАН

В сентябре 1947 г. А. У. Модогоев командируется на учебу в Высшую партийную школу при ЦК ВКП(б) (ныне Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте России), которую он окончил с отличием. Еще до окончания учебы, в апреле 1950 г. его избирают членом Бурят-Монгольского обкома ВКП(б). Из Москвы он вернулся в Бурятию заведу ющим отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов областного комитета партии. 20 августа 1952 г. Указом Президиума Верховного Совета Бурят-Монгольской АССР А. У. Модогоев назначается заместителем Председателя Совета Министров республики, курирует вопросы народного образования, здравоохранения, социального обеспечения, культуры, физической культуры и спорта. На новой должности А. У. Модогоев многому научился у опытнейшего управленца и политика – первого заместителя Председателя Совета Министров БурАССР Алексея Георгиевича Тараненко, который до приезда в Улан-Удэ работал секретарем Ставропольского крайкома партии и первым секретарем обкома партии Коми АССР. Андрей Урупхеевич говорил мне, что А. Г. Тараненко был наставником и старшим товарищем. Решением Сентябрьского (1953 г.) Пленума ЦК КПСС 30 тысяч коммунистов, специалистов государственного и общественного управления, были направлены на работу из города в село. Среди них и А. У. Модогоев, который в апреле 1954 г. был рекомендован первым секретарем Кяхтинского райкома КПСС. Работа первого секретаря сельского районного комитета партии – это многостороннее поле деятельности, прямо связанное с производством и жизнью населения крупной пограничной территории СССР. Здесь А. У. Модогоев прошел серьезную школу государственно-общественного управления, ежедневно, без выходных занимаясь живой, непосредственной политической, организационной работой среди населения, постоянно бывая в пер-

Юбилеи

302

вичных партийных организациях, на рабочих местах руководителей колхозов и совхозов, на фермах, зернотоках, полях и лугах, непосредственно общаясь с сельчанами – рабочими, колхозниками, учителями и врачами, агрономами и агроинженерами. Климатические условия Кяхтинского района не совсем благоприятны для ведения сельского хозяйства: земли песчаные, частые засухи. Многие хозяйства, за исключением двух-трех, среди которых образцом можно назвать колхозмиллионер, возглавляемый фронтовиком Даржапом Чагдуровичем Цагадаевым, находились в нелегком финансовом положении. Даже в райцентре – г. Кяхта, где в то время проживало 12 тыс. чел., не было электричества, не хватало питьевой воды, хотя рядом, в сотне километров, в с. Алтай круглосуточно работала своя дизельная электростанция. Председатель колхоза Д. Ч. Цагадаев каждое утро по домашнему проводному радио проводил со всеми членами колхоза рабочую планерку. «Мне, новому человеку в районе, – писал в своих воспоминаниях Андрей Урупхеевич, – надо было изучить деловые качества кадров и самому многому научиться у опытных организаторов сельскохозяйственного производства» [8]. Он выработал для себя такой порядок: к шести часам утра наравне с главами хозяйств появлялся в правлениях, в тракторных бригадах, на фермах, ночами посещал отары во время окота овец, наблюдал за работой каждого чабана и зоотехника, ветеринара. Личная практика убедила его в том, что руководители района, республики, наезжающие в хозяйства изредка, в полдень, а в шесть часов вечера отбывающие домой, не имеют возможности ни толком разобраться в том, что делается в хозяйствах, ни поговорить с животноводами, полеводами, доярками, поинтересоваться условиями их труда, быта, выслушать их предложения, советы и просьбы. По итогам полевых рабочих поездок, почти

Вестник БНЦ СО РАН

ежедневных, А. У. Модогоев сам готовил и принимал управленческие решения по социально-экономическому развитию подведомственного района. Такого рабочего ритма, стиля государственно-общественного управления, выработанного еще в Кяхте, он придерживался на протяжении всей своей многолетней трудовой деятельности. Непосредственные встречи на местах давали ему возможность находить оптимальные пути решения задач управления, способствовали освещению и распространению опыта передовиков, позволяли оперативно проверять результативность своих управленческих решений, готовить новые цели и формулировать задачи социально-экономического развития района и всей республики. Неудивительно, что он знал всех передовиков производства Бурятии по имени-отчеству. Такая практика общественно-государственного управления снискала ему весомый авторитет среди народа. В свою очередь, каждая встреча с А. У. Модогоевым повышала мотивацию и творческий потенциал людей, работающих с высокой производительностью труда, нерадивых заставляла подтягиваться, менять свое отношение к порученному делу. В те годы колхозники еще не получали денежной оплаты за труд. Здесь большим стимулирующим событием для них явилось принятие решения о дополнительной натуральной оплате животноводам за наибольшее количество полученного и сохраненного поголовья молодняка крупного и мелкого скота. К концу работы А. У. Модогоева в Кяхтинском районе поголовье овец увеличилось с 27 до 47 тыс. голов, надои молока за три года поднялись более чем вдвое, с 533 до 1300 кг на фуражную корову. Высоким достижениям района в немалой степени способствовала скрупулезная работа А. У. Модогоева в трудовых коллективах, проводимые под его контролем мероприятия по распространению и стимулированию передового опыта через

Юбилеи

303

семинары, выпуски специальных трудовых листков, организацию различных конкурсов по повышению производительности труда отдельных работников, бригад, предприятий, хозяйств. За успешную работу в Кяхтинском районе в мае 1957 г. А. У. Модогоев был выдвинут на работу в аппарат ЦК КПСС и утвержден инструктором отдела партийных органов по РСФСР, работал куратором Липецкой и Белгородской областей. И здесь А. У. Модогоев показал себя способным руководителем, сумел эффективно и системно поддержать социально-экономическое развитие вверенных ему субъектов России, передовые местные кадры. Не случайно один из эффективных руководителей хозяйств тех лет – директор совхоза-миллионера «Петровский» Липецкой области Иван Петрович Воловченко впоследствии стал успешным министром сельского хозяйства СССР. А. У. Модогоев и в новой должности много ездил, встречался с народом курируемых областей, всегда отмечал добросердечие и открытость русских людей, с которыми сводила его работа и жизнь. Примечательно, что А. У. Модогоев был благодарным учеником, никогда не забывал своих наставников – Семена Денисовича Игнатьева, Алексея Георгиевича Тараненко, Семена Петровича Афанасьева, руководителей и коллег по партийно-государственной, общественной работе в регионах России. А сколько добрых слов благодарности и признательности многие из нас, работавших под его началом, искренне адресуют самому Андрею Урупхеевичу! В народе справедливо утверждают: что посеешь, то и пожнешь. Он обучил, подготовил в ходе своей работы немало специалистов государственного управления высокой квалификации. Рад, что в их числе оказался и я. В январе 1960 г. А. У. Модогоев по ходатайству Бурятского обкома КПСС вернулся в Бурятию, где его избрали се-

Вестник БНЦ СО РАН

кретарем обкома партии по пропаганде. На этом посту он уделял большое внимание вопросам социально-экономического развития республики, проблемам совершенствования региональной системы образования, науки и просвещения населения, воспитания и обучения управленческих кадров. 24 ноября 1960 г. Андрей Урупхеевич назначается Председателем Совета Министров Бурятской АССР. Он проработал в этой должности почти два года. Ветераны помнят, что в те годы в Бурятии пришлось бороться с засухой, с наводнениями и одновременно решать вопросы расширения объемов жилищного строительства, развития коммунального хозяйства. При его содействии неуклонно растет и укрепляется Бурятский комплексный научно-исследовательский институт Сибирского отделения Академии наук СССР (к 1966 г. численность научных сотрудников выросла в десять раз) [1, с. 53]. В марте 1962 г. А. У. Модогоева избирают депутатом Верховного Совета СССР, 12 июня того же года – первым секретарем Бурятского обкома КПСС. На высшем управленческом посту республики он проработал до января 1984 г. Ему достался непростой, полный противоречий период политической истории страны. В 60–80-е годы развитие Советского государства шло более высокими экономическими темпами, чем в странах капиталистического мира. Не отставала от темпов роста и Бурятия. Именно в эти годы в республике, возглавляемой А. У. Модогоевым, началось строительство крупнейшей на востоке России Гусиноозерской ГРЭС, Бурятского участка БАМа, вступили в строй Селенгинский целлюлозно-картонный комбинат, завод мостовых металлических конструкций, Улан-Удэнская кондитерская фабрика, фабрика верхнего трикотажа, началась разработка Тугнуйского и Черемшанского месторождений, развивалось множество других перспективных объектов промышлен-

Юбилеи

304

ности. За строительством и обновлением базы социально-экономического и научно-технического развития республики стоит созидательная работа областного комитета партии под руководством А. У. Модогоева, Совета Министров Бурятской АССР, депутатов всех уровней. По каждому объекту нового строительства или капитальной реконструкции политической, инженерно-научной команде А. У. Модогоева приходилось проводить научное обоснование, убеждать союзное руководство, российские министерства и ведомства, проходить десятки процедур согласований и научно-технических, финансово-экономических экспертиз. Несмотря на суровые климатические условия и сейсмичность, частые засухи и наводнения, в республике постепенно развивалось и сельское хозяйство. От пятилетки к пятилетке расширялись посевные площади, росло поголовье скота, увеличивались производство и переработка экологически чистых продуктов питания. Именно в этот исторический период развития Бурятии под руководством А. У. Модогоева в рес публике были построены сотни новых объектов образования и науки, культуры и здравоохранения. Реконструирован центральный стадион, построены новый аэропорт, театр бурятской драмы, ипподром, множество капитальных мостов через реки Бурятии. Итоги его работы сегодня показывают, что А. У. Модогоев руководил социально-экономическим развитием рес публики на должном стратегическом и кадровом уровне. Как и в молодости, он был далек от кабинетного стиля государственного и общественного управления, постоянно бывал в коллективах. Он ценил в людях ум, компетентность, уровень образования, качество действий, честность. Бывал порой резок в общении, но не наказывал оппонента за несогласие, расхождения во мнениях по тому или иному вопросу. В ходе острых дискуссий мог покритиковать руководителя,

Вестник БНЦ СО РАН

но на следующий же день позвонит тому и скажет: «Не обижайся на критику, будь здоров, желаю успеха». Ветераны партии В. Б. Базаров, Н. Е. Медведев рассказывали, что иногда дискутировали с ним на равных, порой между спорщиками обнаруживалось немало разногласий, но, в конце концов, всегда находили нужное, целесообразное решение спорного момента. А. У. Модогоев в работе с персоналом структур управления в республике всегда требовал неукоснительно соблюдать принцип подбора кандидатов на ответственные должности по деловым, политическим и моральным качествам. Он был убежденным интернационалистом, пресекал любые попытки проявления национализма или шовинизма. Мое личное знакомство с Андреем Урупхеевичем произошло в 1967 г. Мне было 32 года, работал начальником цеха ЛВРЗ, когда на заводе решили рекомендовать меня на должность главного инженера этого крупнейшего завода по производству и ремонту железнодорожного транспорта на востоке СССР. Я был приглашен на встречу в обком партии: в те годы действовала государственно-общественная система управления кадрами, должность главного инженера ЛВРЗ была номенклатурой Бурятского обкома КПСС. В кабинете первого секретаря Бурятского обкома КПСС находились трое – сам А. У. Модогоев, Председатель Президиума Верховного Совета республики А. У. Хахалов и Председатель Совета Министров Н. Б. Пивоваров. А. У. Модогоев в 52 года выглядел солидно, настроен был доброжелательно. Беседа была долгой, руководитель республики подробно интересовался моей биографией. Через 8 лет, когда мне, главному инженеру ЛВРЗ, было 40 лет, А. У. Модогоев вновь вызвал меня и сказал, что собирается предложить мою кандидатуру на пост заведующего промышленным отделом Бурятского обкома КПСС.

Юбилеи

305

Я отказался. Вскоре последовал второй, третий разговор на эту же тему. В четвертый раз А. У. Модогоев явно вышел из терпения, стал жестче «продавливать» свое предложение, буквально вынудил его принять. 10 января 1976 г. меня утвердили заведующим отделом промышленности Бурятского обкома КПСС. К нам, молодым представителям руководящего состава республики, А. У. Модогоев всегда относился по-отечески. Строго, иногда даже сурово, но справедливо. Не помню случая, чтобы он повышал голос, как-то ругал меня. Да, он учил, наставлял, мог попенять, но по делу, с пользой, спокойным, негромким, но твердым голосом. С добрыми чувствами вспоминаю годы совместной с ним работы. Считаю, что он вырастил меня, помог моему будущему становлению в качестве трижды избранного народом Президента Республики Бурятия в 1994–2007 гг. Уверен, что все, кто прошел высшую школу государственного и общественного управления А. У. Модогоева, в т. ч. и я, научились многому. Одним из ценнейших качеств, характерных для А. У. Модогоева, было умение принимать продуманные, взвешенные решения. Они почти всегда оказывались верными, поскольку готовились на основе богатого опыта, научных материалов и глубокой интуиции, редкого таланта государственного и муниципального управления, умения правильно оценить деловые качества людей, способности эффективно с ними взаимодействовать, сплачивать общей целью. Интернационалист с юных лет, А. У. Модогоев внимательно следил за расстановкой управленческих кадров, заботился о соблюдении принципов справедливости при подходе к национальным кадрам, следил за непредвзятостью, компетентностью кадровых решений ответственных лиц при выдвижении на руководящие должности русских, бурят, представителей других национальностей. Много лет с ним в республике работала команда ярких, талантливых

Вестник БНЦ СО РАН

людей. Это секретари и руководители отделов обкома партии, первые секретари райкомов партии К. М. Продайвода, В. Г. Бирюков, Б. С. Семенов, А. А. Бадиев, А. М. Беляков, К. К. Шомоев, В. Б. Базаров, А. Р. Потепалов, Е. Н. Скубаренко, А. И. Плотников, Г. М. Конев, Н. Е. Шелковников, Ц.-Д. Ж. Жалсанов, Ю. Р. Дмитриев, В. И. Карпов, К. Д. Лубсандоржиев, П. В. Бахаев, В. Н. Вовк, А. Д. Чукаев, Д. Ю. Цыбикжапов, В. Н. Башкеев и др. В руководстве Совета Министров республики плодотворно трудились В. Б. Саганов, В. И. Черныш, Б. И. Николаев, И. Д. Даржаев, А. С. Берещинов. Эффективными министрами и руководителями ведомств и управлений являлись М. Ф. Завгородняя, Е. И. Мульченко, П.Ф. Бардаханов, В. Р. Очиров, Л. Д. Мадыева, В. М. Пуховской, И. П. Суетин и др. Столь же профессиональным и интернациональным был и состав руководителей промышленных и сельскохозяйственных предприятий – более тысячи талантливых организаторов производства и социальной сферы Бурятии. Умение ставить крупную, реальную задачу, добиваться ее исполнения – безусловное свидетельство высокого профессионализма А. У. Модогоева, талантливого государственного деятеля – лидера не только республиканского, но и всероссийского масштаба. Активно занимаясь развитием аграрного сектора экономики, А. У. Модогоев постоянно готовил и принимал решения по росту промышленного производства в республике. Непрерывно находился в курсе дел на ЛВРЗ, Улан-Удэнском авиазаводе, приборостроительном объединении, Селенгинском ЦКК, предприятиях лесной, легкой и пищевой промышленности Бурятии. По долгу службы мне часто приходилось бывать с ним в Москве. И в ЦК КПСС, и в Совете Министров СССР видел, что к нему все относились с уважением. Прекрасные товарищеские от-

Юбилеи

306

ношения связывали его со многими руководителями страны того периода: с Н. И. Рыжковым, Н. К. Байбаковым, В. М. Рябиковым, А. М. Лалаянцем, В. Э. Дымшицем, П. С. Непорожним, Б.Ф. Братченко, Е. Ф. Кожевниковым, В. И. Долгих, М. С. Соломенцевым, Л. А. Костандовым. Особо следует подчеркнуть, что А. У. Модогоев много внимания уделял развитию научного потенциала республики как важнейшей производительной силы родного края. Так, в республике следует выделить научно-организационную деятельность руководителей академической науки – доктора геолого-минералогических наук, профессора О. В. Макеева (02.08.1915–13.08.1999) – директора Бурятского Комплексного Научно-Исследовательского Института Сибирского Отделения Академии Наук СССР в 1961–1966 гг., первого Председателя Президиума Бурятского Филиала СО АН СССР и директора Бурятского института естественных наук БФ СО АН СССР; доктора ветеринарных наук, профессора В. Р. Филиппова (26.04.1913– 03.09.1993), директора БИЕН БФ СО АН СССР и Председателя Президиума БФ СО АН СССР в 1969–1975 гг.; доктора химических наук, профессора, членакорреспондента АН СССР М. В. Мохосоева (21.01.1932–30.06.1990), Председателя Президиума БФ СО АН СССР и директора БИЕН БФ СО АН СССР в 1975–1987 гг. [11]. Бурятский комплексный научно-исследовательский институт СО АН СССР (со дня его образования в 1958 г. в штате института работало 39 специалистов, включая 16 кандидатов наук) при активном содействии высшего руководителя Бурятской АССР А. У. Модогоева был преобразован в 1966 г. в Бурятский филиал Сибирского отделения АН СССР, в составе которого было 2 академических института – Бурятский институт общественных наук и Бурятский институт естественных наук. При личном участии

Вестник БНЦ СО РАН

А. У. Модогоева в 1973 г. был создан Геологический Институт БФ СО АН СССР, в 1981 г. – Институт Биологии БФ СО АН СССР. К 1984 г. в Бурятском филиале Сибирского отделения АН СССР, в тысячном научном коллективе работали свыше сотни кандидатов наук и 34 доктора наук. Было зарегистрировано свыше ста изобретений и зарубежных патентов в области физики, химии, геологии, биологии. Многие работы бурятских ученых успешно внедрялись в промышленное производство (элементы космической техники, оптимизация радиофикации Сибири и Монголии, препараты и технологии на основе опыта восточной медицины, новые соединения редких металлов и полимеров и многие др.). В Монголии и в Сибири плодотворно работали полевые научные экспедиции геологов, радиофизиков, биологов, этнографов, фольклористов, археологов Бурятского филиала СО АН СССР. В те же годы А. У. Модогоев руководил подготовкой и реализацией научно обоснованных программ развития и размещения производительных сил Бурятской АССР [9]. Считаю, что дальновидность и масштаб личности А. У. Модогоева особенно зримо проявились при подготовке и принятии важнейшего политического решения для Бурятии – Постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О комплексном развитии производительных сил Бурятской АССР в 1981–1985 гг. и на период до 1990 г.» № 30 от 9 января 1981 г. [Там же]. В этом документе подробно, в деталях воплотилось начало новой стратегии ускоренного и опережающего социальноэкономического развития республики. А. У. Модогоев поручил мне готовить, редактировать и согласовывать проект Постановления. Пришлось жить и работать в Москве почти 8 месяцев. Одних только согласований в Правительствах, в министерствах и ведомствах СССР и РСФСР, Госплане СССР, потребовалось до ста сорока. По заданию А. У. Модого-

Юбилеи

307

ева крупными рабочими группами из Бурятии в Москву приезжали энергетики, строители, экономисты, руководители промышленных предприятий. Рабочие планерки с ними мне приходилось проводить прямо в гостинице. Тогда же, в рамках подготовки Постановления, была решена проблема промышленной разработки Тугнуйского угольного месторождения и размещения центра угледобычи в пос. Саганур [2]. Вскоре после ухода А. У. Модогоева на пенсию в СССР наступили иные времена. Смена высшего политического руководства СССР, трансформация советского государства – перестройка, распад СССР, создание новой Российской Федерации существенно подкорректировали, а то и вовсе свернули пункты долгосрочных государственных планов развития республики. Но несмотря ни на что, немало из задуманного и запланированного А. У. Модогоевым и командой его соратников все же было продолжено и реализовано [5]. И это стало достойным памятником А. У. Модогоеву – созидателю, вдохновителю крупных свершений народа Бурятии в годы его государственного и общественного управления республикой. К сожалению, в последние годы его жизни мне не пришлось быть рядом с моим наставником. Я работал в Туркмении. И он, пенсионер союзного значения, находил в себе силы всячески поддерживать меня, звонить, писать письма. Он говорил: «Держись! Время придет – вернешься в республику, обязательно

Вестник БНЦ СО РАН

вернешься». Так оно и случилось, его прогноз оказался верным. И я благодарен ему и всем, кто принял активное участие в моем возвращении в родную Бурятию из дружественной Туркмении. За большой вклад в развитие экономики, культуры и науки Бурятии, заслуги перед Родиной Андрей Урупхеевич Модогоев был награжден двумя орденами Ленина, орденом Дружбы народов, орденом Трудового Красного Знамени, двумя орденами «Знак Почета», многими медалями, монгольским орденом Полярной Звезды [4]. Работая на посту первого секретаря Бурятского обкома КПСС, Председателя Верховного Совета Бурятской АССР и первого Президента Республики Бурятия, я на практике применял уроки, советы и рекомендации А. У. Модогоева. Именно поэтому полагаю, что идея опережающего социально-экономического развития Республики Бурятия как важнейшего, ключевого субъекта Российской Федерации (байкальский и трансграничный факторы) может воплотиться в ряде принципиальных решений Президента России В. В. Путина, будет конкретизирована отдельной строкой в документах по реализации Федерального закона № 172-ФЗ «О стратегическом планировании в Российской Федерации» от 28 июня 2014 г., в подготовке которого мне, как доверенному лицу Президента России В. В. Путина и автору научных работ по экономике, довелось принимать посильное участие [3].

Источники и литература 1. Государственный архив Республики Бурятия (ГАРБ). Ф. 1-п, оп. 2, д. 3358 (личное дело А. У. Модогоева). 2. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. № 5446, оп. 1, д. 941, л. 96–117. Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 9 января 1981 г. № 30 «О мерах по дальнейшему комплексному развитию производительных сил Бурятской АССР в 1981–1985 гг. и на период до 1990 г.».

Юбилеи

308

Вестник БНЦ СО РАН

Федеральный Закон РФ «О стратегическом планировании в Российской Федерации». – М.: Экономика, 2014.
Центральный Комитет КПСС, ВКП(б), РКП(б), РСДРП(б): историко-биографический справочник / cост. Ю. В. Горячев. – М.: Парад, 2005.
Воспоминания об Андрее Урупхеевиче Модогоеве (1915–1992). – Улан-Удэ, 1999. – 261 с.
История Бурятии в 3-х томах. Т. III. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2011.
Коновалов А. Б. Партийная номенклатура Сибири в системе региональной власти (1945–1991). – Кемерово: Кузбассвузиздат, 2006. – 636 с.
Модогоев А. У. Годы и люди. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 2005.
Мохосоев М. В. Прогресс науки в Бурятии. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1983.
Очерки истории Бурятской областной организации КПСС. – Улан-Удэ, 1970.
Потапов Л. В. Предисловие. Помним его таким. К 70-летию со дня рождения членакорреспондента АН СССР М. В. Мохосоева. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2002. – 140 с.

УДК 001 (517.54)

П. Ц. Биткеев ДОСТОЙНЫЙ ВКЛАД В МОНГОЛОВЕДНУЮ НАУКУ (к 100-летию Ц. Б. Цыдендамбаева) P. Ts. Bitkeev WORTHY CONTRIBUTION TO MONGOLIAN STUDIES (Toward the 100th Anniversary of Ts. B. Tsydendambaev)

В

2015 г. исполняется 100 лет со дня рождения известного уче-

ного-монголоведа, талантливого организатора науки, доктора филологических наук, Заслуженного деятеля науки РСФР, неутомимого поборника сохранения и развития бурятского и других монгольских языков, прекрасного человека Цыбикжаба Бобоевича Цыдендамбаева. Российское монголоведение, основы которого были официально заложены в первой половине XIX в., добилось впечатляющих результатов в исследовании языков, говоров, истории, культуры монгольских народов. Особенно показательными были результаты исследований в области сравнительной и сравнительно-исторической монголистики, что по-

БИТКЕЕВ Петр Цеденович – доктор филологических наук, профессор Калмыцкого государственного университета. E-mail: bipetr@yandex.ru.

Юбилеи

309

служило основой рождения алтаистики – важнейшего направления востоковедной науки. Достижения монголоведения ознаменованы трудами выдающихся ученых-монголоведов, имена которых широко известны. Материальной основой методологии, использованной ими в области лингвистических исследований, были старописьменный монгольский язык и живые монгольские языки и говоры, нередко в сравнительном плане с соответствующими данными других алтайских языков. При этом их исследования проводились в контексте с этнолингвистическими, этнокультурными аспектами функционирования монгольских языков, обусловленными историческими, социально-культурными условиями жизни их носителей. Подлинным творческим продолжателем лучших традиций монголоведной науки, но уже не только для целей чисто научных исследований, но и с учетом необходимости применения результатов исследований на практике, был известный монголовед, неутомимый труженик науки Цыбикжаб Бобоевич Цыдендамбаев, который высоко ценил традиции национальных культур и языков и, естественно, культуру и язык своего народа. Цыбикжаб Бобоевич, будучи еще молодым человеком, активно включился в общенародное движение по ликвидации неграмотности среди населения, работал учителем, заведующим районо, ответственным редактором учебной литературы в книжном издательстве. В этой связи естественно, что он поступил на филологическое отделение Бурятского педагогического института им. Д. Банзарова, по окончании которого в июле 1941 г. ушел на фронт защищать Родину. Принимал участие в боевых действиях, командовал батареей на Карельском фронте, а затем на III Украинском фронте, форсировал Днепр, освобождал Украину, Польшу. В боях под г. Краков был тяжело ранен. По возвращению с фронта стал заниматься научной и научно-организационной де-

Вестник БНЦ СО РАН

ятельностью, которую он продолжал до последних дней своей жизни. Начальные годы его активной трудовой деятельности совпали с периодом, когда государственная политика страны была нацелена на разработку норм новых литературных языков и решение проблем ликвидации безграмотности населения в национальных регионах страны. Решение этих проблем связывали с необходимостью развития культуры и всего народного хозяйства страны. В условиях Бурятии важнейшие задачи социально-культурной жизни республики были связаны с проблемами языкового строительства, центральной из которых была проблема создания нового бурятского литературного языка. Это обстоятельство диктовало необходимость в первую очередь изучения диалектных особенностей многочисленных бурятских говоров, исследования письменных традиций бурятского языка. Поэтому естественно, что Цыбикжаб Бобоевич активно включился в процесс научноисследовательской работы, особенно в той части, которая была тесно связана с решением актуальных практических задач. Он включился в процесс изучения вопросов лексикологии, лексикографии, диалектологии и сложения бурятского литературного языка. Одной из таких работ, которая должна была способствовать формированию и нормализации литературного языка, стал «Бурятскорусский словарь» (25 тыс. слов) [7], вышедший в свет в 1951 г. под редакцией Ц. Б. Цыдендамбаева. По словам его коллег, это была не рядовая редакторская, а настоящая творческая работа по пополнению новыми словами и качественному улучшению словаря. Об этом говорил и автор словаря К. М. Черемисов, который, выражая благодарность редактору, отметил большую работу, проведенную Ц. Б. Цыдендамбаевым по пополнению новыми словами, уточнению и расширению семантического поля слов. Это издание заслуживает особого внимания, ибо

Юбилеи

310

словарь стал не только важным пособием для бурятского языка, но и фактически методической и методологической основой составления подобных словарей по другим монгольским языкам. В частности, он был одним из основных пособий при составлении «Калмыцко-русского словаря», вышедшего в свет в 1977 г. [2]. Ц. Б. Цыдендамбаев говорил о себе, что он ученый от практики. На деле это были слова очень скромного человека – большого ученого, организатора науки. Совершенное владение бурятским, старописьменным монгольским и другими монгольскими языками послужило исходной материальной основой теоретических обобщений исследований талантливого ученого. Объектом его творческих интересов были многие имеющие теоретическое и практическое значение проблемы: лексикография, лексикология, грамматическая система языка в синхронии и диахронии, этнолингвистика, лингвокультурология, этническая история, старописьменные памятники, диалектология, проблемы сохранения и развития языков. Надо сказать, что Цыбикжаб Бобоевич обращался к сложным вопросам, решение которых требовало от исследователя глубокого знания современных и старописьменных языков, например, исследование изобразительных слов, родословных таблиц бурят на письменном монгольском языке, грамматические категории бурятского языка в историко-сравнительном освещении и многие другие. Другим направлением исследовательской, организаторской деятельности Цыбикжаба Бобоевича была также актуальная проблема – систематическое изучение бурятских говоров. Во-первых, необходимость исследования бурятских говоров была продиктована значением результатов исследования для практики языкового строительства, поскольку бурятский язык состоял из многочисленных говоров и подговоров, некоторые из них довольно сильно различались между

Вестник БНЦ СО РАН

собой. Развитие литературного языка немыслимо без обогащения его за счет диалектных материалов. Однако чтобы управлять процессом взаимодействия литературного языка и говоров, необходимо иметь четкое представление о системах и материальных данных говоров. Во-вторых, изучение бурятских говоров имеет исключительно большое значение для сравнительных и сравнительно-исторических исследований монгольских языков и других языков алтайской группы. Нередко незначительные, на первый взгляд, различия бывают весьма существенными при выяснении этимологических явлений, происхождения лингвистических данных для диахронических исследований. Естественно, последовательное исследование всех говоров языка позволяет получить существенные научные результаты. Поэтому Цыбикжаб Бобоевич организовал систематическое фронтальное изучение бурятских говоров путем проведения ежегодных долговременных экспедиционных исследований. В моей памяти сохранились события многолетней давности, когда Цыбикжаб Бобоевич организовал первую диалектологическую экспедицию, которая вошла в историю науки как Байкало-Кударинская экспедиция. Вызывали восхищение его трудолюбие и требовательность к своим коллегам при его доброжелательном отношении к ним. Он был твердо убежден, что результаты исследований в гуманитарной сфере также могут быть эффективно использованы как для развития самой науки, так и для социально-культурного развития общества. В результате диалектологических исследований был собран богатый и ценный для науки и практики материал по фонетике, морфологии, лексике, синтаксису бурятских говоров. На основе материалов и результатов исследования бурятских говоров составлены серии сборников, написаны монографические исследования. Многие из них послужили основой для

Юбилеи

311

написания и защиты кандидатских и докторских диссертаций членами экспедиционной группы исследователей. Следовательно, сам процесс исследовательской работы способствовал профессиональному научному росту и формированию многих ученых, имена которых теперь широко известны монголоведному миру. Кроме того, публикации по бурятским говорам представляют собой научную ценность не только для монголистики, но и алтаистики. Однако творческие изыскания Цыбикжаба Бобоевича не ограничивались рамками только исследования бурятского языка и его говоров, поле экспедиционных исследований постепенно расширялось. Так, со своей исследовательской группой он дважды совершил экспедиционные поездки к монголоязычным тувинцам, а также к тофаларам на Саянах, нижнеудинским бурятам, иссыкульским калмыкам и несколько раз в Республику Калмыкия. Он мечтал исследовать уральских калмыков. Результаты фронтальных исследований бурятских говоров, а также языков и других, в основном изолированно проживающих, монгольских и тюркских этнических групп народов на протяжении многих лет Ц. Б. Цыдендамбаевым и его исследовательским коллективом представляют большой вклад в сравнительное монголоведение в контексте с данными других алтайских языков. Свидетельством его стремления расширить и углубить, а главное усилить и развивать отечественное монголоведение проявилось в организации в УланУдэ диссертационного совета по монгольским языкам. Мне, как члену диссертационного совета, было нетрудно заметить, что совет сразу же стал вызывать живой интерес у творческой молодежи в Бурятии и Калмыкии, несмотря на строгие требования Цыбикжаба Бобоевича к качеству диссертационных работ. География диссертантов расширилась, на этом совете защищались аспиранты и соискатели из Калмыкии.

Вестник БНЦ СО РАН

Ц. Б. Цыдендамбаев организовал однажды и выездное заседание диссертационного совета в Элисте, на котором защитили свои диссертации сразу несколько соискателей ученой степени. Это была реальная помощь науке и образованию в республике, поскольку нужны были специалисты с ученой степенью для научно-исследовательского института и для совсем молодого тогда Калмыцкого государственного университета. Одновременно с этой большой работой Ц. Б. Цыдендамбаев проводил исследование старописьменных памятников в контексте с этническими и социальными данными носителей языка. Результаты исследований в этом направлении составили основу очень солидной монографии «Бурятские исторические хроники и родословные» [3; 4], которая выделяется своей фундаментальностью, последовательно логичной методологией и методами исследования проблем. Цыбикжаб Бобоевич применил в своем исследовании традиционные в отечественном монголоведении, требующие широкого диапазона знаний и чрезвычайно трудоемкие, почти не используемые в наше время историко-филологические методы исследования. Монография Ц. Б. Цыдендамбаева состоит из двух относительно самостоятельных, но тесно связанных между собой частей – исторической и филологической. В первой части работы на основе анализа обширных архивных и полевых материалов по бурятской летописи и критического осмысления научной литературы по интересуемым и смежным проблемам автор прослеживает происхождение современных бурятских племен, устанавливает их начало, восходящее иногда ко времени тюркского каганата и сяньбийцам. Особый интерес представляет не только для историков-бурятоведов, но и для калмыковедов, монголоведов вывод Ц. Б. Цыдендамбаева о том, что распространенному среди монгольских народов, особенно калмыков, на-

Юбилеи

312

званию племени чонос ‘волки’ соответствует нынешнее название бурят, которое восходит к тюркской основе. Точнее, автор считает, что в середине первого тысячелетия племена с тотемным названием «волки», находясь в зависимости от тюркских племен в течение ряда веков, «сменили» свое прежнее название на соответствующее тюркское, в результате чего и возник этноним бурет, или бурят, вместо прежнего чонос. Доказательства автора логичны и базируются на тонком последовательном анализе исторического и лингвистического материалов. Ц. Б. Цыдендамбаев в своем исследовании выявил и проанализировал наличие в составе бурят ойратских этнических компонентов. Они вошли в разное время в состав бурят, в основном в XVII– XVIII вв. На основе анализа различных групп населения автор показал роль этнических компонентов, участвовавших в формировании единой бурятской народности и время консолидации разрозненных племен и родов. Вторая часть монографии посвящена языку бурятских исторических хроник и родословных, в которых рассматриваются особенности орфографии, грамматики, лексики, а в последней главе дается общая характеристика языка бурятских памятников на старописьменном монгольском языке. В работе отмечены такие отступления от норм классического монгольского языка, как раздельное написание некоторых постфиксов, неоднородная передача долгих гласных, отклонения от норм, связанные с редукцией гласных не первых слогов, отражение отдельных особенностей языка бурят (например, -шуул / -шүүл вместо -чуул / -чүүл), употребление в бурятских летописях иных, чем в классическом монгольском языке показателей множественного числа (-лид наряду с -нууд), широкое употребление показателя множественного числа нар, которое служит в монгольском языке для передачи разумного множества. Автор рассматривает в сравнительном плане именные и глагольные осно-

Вестник БНЦ СО РАН

вы, устанавливает значительное количество маньчжуризмов в производственнохозяйственной и обиходно-бытовой лексике, которые проникли сначала, естественно, в классический монгольский язык (XVII в.), а затем уже в бурятские летописи. Выявлено довольно большое количество русских заимствований, которые проникли в язык памятников после прихода русских. Установлены автором и тибетские заимствования, которых в бурятских летописях оказалось не так много, вопреки ожиданию, поскольку буряты, как и другие монгольские народы, имеют многовековое довольно тесное общение с Тибетом. И совсем мало заимствований из китайского языка, они проникли вместе с понятиями и предметами, связанными с торговлей. Широкая эрудиция в области монголоведения и алтаистики, глубокие познания современных и старописьменных монгольских языков позволили ему провести оригинальные исследования и сделать соответствующие выводы и обобщения по ним, которые представляют собой ценный вклад в монголоведную науку. Необходимо отметить, что эти исследования Цыбикжаб Бобоевич предпринял во второй половине XX в., когда старописьменным памятникам, написанным на монгольских языках, не придавали значения. В этой связи историко-филологические исследования Ц. Б. Цыдендамбаева были продолжением лучших традиций российской востоковедной школы, когда наряду с обследованием данных родственных языков занимались и изучением конкретных условий их функционирования и развития в диахроническом аспекте. Исследование бурятских исторических хроник Ц. Б. Цыдендамбаева – убедительный образец того, что вопросы этнического происхождения отдельных групп населения и их языковые особенности могут быть успешно решены комплексными историко-филологическими методами исследования. Важнейшим направлением его деятельности была организация помощи в

Юбилеи

313

подготовке и формировании подающих надежды молодых людей – будущих монголоведов. Это нетрудно было почувствовать с первых минут знакомства, когда мы встретились с ним в первой диалектологической экспедиции, в которой и я еще студентом третьего курса Восточного факультета (тогда Ленинградского госуниверситета) принимал участие по приглашению Цыбикжаба Бобоевича. Его доброе отношение, внимание, готовность оказать необходимую помощь испытывали многие молодые исследователи. Он всегда интересовался и моими творческими успехами. В подтверждение чего приведу только один случай. Когда он был утвержден официальным оппонентом моей докторской диссертации диссертационным советом Института востоковедения, Цыбикжаб

Вестник БНЦ СО РАН

Бобоевич тяжело заболел, лежал в больнице в Монголии, затем в Москве, где он перенес тяжелейшую операцию. Несмотря на состояние здоровья, он вовремя представил отзыв на диссертацию. Вызывает восхищение его ответственность, порядочность и мужество. Труды Ц. Б. Цыдендамбаева – ценный научный вклад, базовая методологическая основа для дальнейшего развития монголоведной науки [1; 5; 6]. Образ Ц. Б. Цыдендамбаева, крупного ученого, целеустремленного, деятельного исследователя, талантливого организатора науки, принципиального, доброжелательного человека, честного гражданина, последовательного борца за сохранение и развитие языков, – нравственный вектор для творческой деятельности современных и будущих монголоведов.

Статья подготовлена по результатам исследований по гранту РГНФ № 14-0400613.

Литература 1. Бертагаев Т. А., Цыдендамбаев Ц. Б. Грамматика бурятского языка. – М.: Изд-во Восточной лит-ры, 1962. 2. Калмыцко-русский словарь. – М.: Русский язык, 1977. – 768 с. 3. Цыдендамбаев Ц. Б. Бурятские исторические хроники и родословные. – Улан-Удэ, 1972. 4. Цыдендамбаев Ц. Б. Бурятские исторические хроники и родословные, как источники по истории бурят: [Монография] / под ред. Б. В. Базарова, И. Д. Бураева. – Улан-Удэ: Республиканская типография, 2001. – 255 с. 5. Цыдендамбаев Ц. Б. Грамматические категории бурятского языка в историко-сравнительном освещении. – М.: Наука, 1979. 6. Цыдендамбаев Ц. Б. и др. Ономастика Бурятии. – Улан-Удэ: Академия наук СССР, Сибирское отделение, Бурятский филиал, 1976. – 247 с. 7. Черемисов К. М. Бурят-монгольско-русский словарь / под ред. Ц. Б. Цыдендамбаева. – М., 1951.

ВЕСТНИК БУРЯТСКОГО НАУЧНОГО ЦЕНТРА СО РАН Научный журнал № 2 (18)

Выходит 4 раза в год

Художник Д. Т. Олоев Редактор А. Е. Болонев Компьютерная верстка и макет – Т. Н. Вахрушкина

Редакционно-издательский отдел Издательства БНЦ СО РАН 670047 г. Улан-Удэ, ул. Сахьяновой, 8. Отпечатано в типографии Издательства БНЦ СО РАН 670047 г. Улан-Удэ, ул. Сахьяновой, 6.

Подписано в печать 14.05.2015. Формат 70×100 1/16. Печать офсетная. Бумага офсетная. Гарнитура Таймс. Усл. печ. л. 25,31. Уч.-изд. л. 27,4. Тираж 200. Заказ № 4.

www.bscnet.ru/vestnik/