Вестник БНЦ СО РАН. 2014. № 2 (14).¶

Полный текст первоисточника. Страницы разделены горизонтальной линией; нумерация — по листам PDF.

ВЕСТНИК БУРЯТСКОГО НАУЧНОГО ЦЕНТРА СИБИРСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

№ 2 (14)

2014

Научный журнал ВЕСТНИК БНЦ СО РАН Учредитель Федеральное государственное бюджетное учреждение науки «Бурятский научный центр СО РАН»

Главный редактор чл.-кор. РАН Б. В. Базаров Редакционный совет чл.-кор. РАН Б. В. Базаров – председатель к.и.н. А. В. Дамдинов акад. РАН А. П. Деревянко д.и.н., проф. Е. И. Зеленев чл.-кор. РАН Н. Н. Крадин чл.-кор. РАН В. А. Ламин д.и.н., проф. Е. И. Лиштованный акад. РАН В. И. Молодин

чл.-кор. РАН В. В. Наумкин д.мед.н., проф. С. М. Николаев д.и.н. И. Ф. Попова д.т.н., проф. А. П. Семенов д.хим.н., проф. В. В. Хахинов чл.-кор. РАН А. К. Тулохонов д.б.н., проф. Л. Л. Убугунов акад. АНМ Б. Энхтувшин

Редакционная коллегия д.фарм.н., проф. Т. А. Асеева к.ф.н., доц. Л. Д. Бадмаева к.и.н. Г. Д. Базарова д.и.н., проф. М. Н. Балдано к.и.н. В. Ю. Башкуев – ученый секретарь д.и.н., проф. Ц. П. Ванчикова к.б.н. И. К. Дамбуева д.ф.н. Л. С. Дампилова д.и.н. С. В. Данилов д.э.н., проф. З. Б.-Д. Дондоков

д.ф.н. Г. А. Дырхеева д.и.н., проф. Ю. А. Зуляр д.и.н., проф. С. И. Кузнецов д.и.н., проф. Л. В. Курас – отв. ред. д.филос.н., проф. С. Ю. Лепехов д.э.н. А. С. Михеева д.и.н. Э. А. Николаев – зам. отв. ред. к.и.н. С. Чулуун д.филос.н., проф. Л. Е. Янгутов

Журнал включен в систему РИНЦ

ISSN 2222-9175 www.bscnet.ru/vestnik/ © Федеральное государственное бюджетное учреждение науки «Бурятский научный центр СО РАН», 2014 © Изд-во БНЦ СО РАН, 2014

ÑÎÄÅÐÆÀÍÈÅ Формирование (био)фармкластера в Республике Бурятия Плеханов А. Н., Борбоев Л. В., Петров Е. В. Фармакотерапевтическая эффективность применения растительных средств при лечении хронических нарушений дуоденальной проходимости ......................................................................................7 Петров Е. В. Состояние и перспективы производства фитопрепаратов в Республике Бурятия ....................................................................................................................18 Полозова Т. В. Об участии предприятий пищевой промышленности в формировании (био)фармацевтического кластера Республики Бурятия ..............................22 Археология. Этнография Коновалов П. Б. Еще раз о хуннской ветви этногенеза в Центральной Азии ..................25 Хирофуми Като, Кузнецов С. И. Историческое наследие и археологическая культура айну Хоккайдо ...............................................................................................................34 Содномпилова М. М. Экологическая культура в народной медицине монгольских народов ...................................................................................................................42 Прищепа Е. В. Образ колдуна в воззрениях чалдонов Хакасско-Минусинского края ...51 История Проблемы имперского регионализма в России XVIII – начала XX в. .............................59 Дамешек Л. М., Дамешек И. Л. У истоков имперского регионализма (к 195-летию назначения М. М. Сперанского сибирским генерал-губернатором) ..................60 Башкуев В. Ю. Актуализация коммунальной гигиены и санитарноэпидемиологическая обстановка в городе Верхнеудинске (последняя четверть XIX – первая треть XX в.) .......................................................................................................................71 Кальмина Л. В., Плеханова А. М. «А был ли мальчик?», или можно ли считать забайкальские экономические опыты 1900–1920-х гг. модернизационными преобразованиями? ........................................................................................................................85 Бреславский А. С. Численность и размещение населения в пригородах Улан-Удэ (1989–2010 гг.) ................................................................................................................................96 Историография Нолев Е. В. «Монголо-татарское иго» и современные концепции русско-ордынских отношений ....................................................................................................................................102 Региональная экономика Дондоков З. Б.-Д. Моделирование социально-экономического развития региона на основе межотраслевого подхода ............................................................................................115 Потапов Л. В., Атанов Н. И., Добровенский Ю. П. Анализ программ социальноэкономического развития Республики Бурятия. Выводы и предложения .............................119 Мировая экономика Атанов Н. И., Семенов Ф. В. Опыт КНР и Японии в стратегировании развития регионов, полезный для России .................................................................................................128

Языкознание Озолиня Л. В. Сложное предложение в орокском языке, ч. I. Паратактические конструкции ...................................................................................................135 Даржаева Н. Б. Контекстно обусловленные значения причастно-послеложной конструкции с послеслогом урид ...............................................................................................142 Китай Занданова Т. А. Письменный памятник китайского буддизма «Бя янь лу» в сотериологической концепции школы чань ............................................................................147 Международный конгресс тибетологов Гарри И. Р. Тибето-бурятские взаимоотношения: история и современность ...............160 Аюшеева Д. В. Особенности рецепции этической концепции буддизма на Западе ......166 Тибетская медицина Жабон Ю. Ж. Медицинские обрядовые тексты (на материалах тибетского фонда ЦВРК ИМБТ СО РАН) ................................................................................................................172 Научная жизнь Кириченко С. В. Научная сессия ИМБТ СО РАН, посвященная Дню Российской науки ................................................................................................................177 Критика и библиография Миткинов М. К. Патриарх экономической истории Бурятии (к 100-летию со дня рождения И. А. Асалханова) ...........................................................................................184 Дудин П. Н. Геополитические игры мировых держав во Внутренней Азии: научный дискурс и борьба за ресурсы. Рецензия на монографию А. В. Михалева «Монголия в Большой игре XXI века: борьба за влияние и институты мягкой силы». – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2013. – 252 с. .........................................................................................190 Базаров А. А. Красная буря. Рецензия на монографию Ф. Л. Синицына «Красная буря». Советское государство и буддизм в 1917–1946 гг. – СПб.: Изд. А. А. Терентьева, 2013. – 528 с.+16 с. вкл. .......................................................................194 Янгутов Л. Е. О феномене 12 Пандито Хамбо Ламы Итигэлова. Рецензия на книгу Я. Д. Васильевой «Пандито Хамбо Лама Итигэлов. Смерти нет». – Улан-Удэ: Изд. Института Итигэлова, 2013. – 192 с. .................................................................................197 Юбилеи Матвеева Р. П. Л. Е. Элиасов и вопросы регионального исследования фольклора Сибири .......................................................................................................................201 Нестеркин С. П. Исследователь философии и психологии буддизма: к 65-летию доктора исторических наук А. М. Донца ...............................................................209 Анонс Буддизм в изменяющемся мире ..........................................................................................213

CONTENTS The Making of a Biopharmaceutical Cluster in the Republic of Buryatia Plekhanov A. N., Borboev L. V., Petrov E. V. Pharmacotherapeutic Efficiency of Herbal Remedies Use for the Treatment of Chronic Duodenal Patency Disorders .....................7 Petrov E. V. Present State and Perspectives for Phytoremedies Production in the Republic of Buryatia .......................................................................................................................................18 Polozova T. V. Concerning Participation of Food Processing Industry Enterprises in the Formation of the (Bio) Pharmaceutical Cluster of the Republic of Buryatia .......................23 Archaeology. Ethnography Konovalov P. B. The Xiongnu Branch of Ethnogenesis in Central Asia Revisited ...............25 Hirofumi Kato, Kuznetsov S. I. Historical Heritage and the Archaeology of the Ainu People, Hokkaido .........................................................................................................34 Sodnompilova M. M. The Ecological Culture in the Traditional Medicine of the Mongolian Peoples ................................................................................................................43 Prischepa E. V. The Image of a Sorcerer in the Views of Chaldons of Khakassky-Minusinsk Hollow ....................................................................................................51 History Problems of Imperial Regionalism in the 18th – early 20th Century Russia ...........................59 Dameshek L. M., Dameshek I. L. At the Origins of Imperial Regionalism (Toward the 195th Anniversary of the Appointment of M. M. Speransky as Governor-General of Siberia) ........................................................................................................................................61 Bashkuev V. Yu. The Making of Communal Hygiene and Sanitary and Epimediological Situation in the Town of Verkhneudinsk, Last Quarter of the 19th – Third Decade of the 20th Centuries) .......................................................................................................................72 Kalmina L. V., Plekhanova A. M. “And if It was Only a Phantom?”, or Is It Possible to Treat Transbaikalian Ecomomic Experience of 1900–1920-s as Modernization? .....................85 Breslavsky A. S. Population and its Distribution in the Suburbs of Ulan-Ude ...............................96 Historiography Nolev E. V. The “Mongol-Tatar Yoke” and Contemporary Concepts of the Russian-Golden Horde Relations ......................................................................................102 Regional Economy Dondokov Z. B.-D. The Modeling of Socioeconomic Development of a Region on the Basis of Intersectorial Approach ........................................................................................115 Potapov L. V., Atanov N. I., Dobrovenskii Yu. P. Analysis of Socioeconomic Development Programs of the Republic of Buryatia: Outcomes and Suggestions .......................119 World Economy Atanov N. I., Semenov Ph. V. Chinese and Japanese Experience in Strategizing Regional Development Useful for Russia .....................................................................................128

Linguistics Ozolinya L. V. A Complex Sentence in Orok language, Part I. Paratactic Constructions ....135 Darzhaeva N. B. Contextually Determined Meanings of Participle-Postpositional Construction with Postposition Urid ...........................................................................................143 China Zandanova T. A. The Literary Monument of Chinese Buddhism “Bi yan lu” in the Soteriological Concept of Chán School ..............................................................................147 The International Congress of Tibetologists Garri I. R. The Tibetan-Buryat Relations: History and Modernity ......................................160 Ayusheeva D. V. Features of the Reception of the Buddhist Ethical Concept in the West ...167 Tibetan Medicine Zhabon Yu. Z. Tibetan Medical Ritual Texts (Resources from the Tibetan Collection of the Center of Oriental Manuscripts and Xylographs of the IMBTS SB RAS) ......................172 Scientific Life Kirichenko S. V. The Scientific Session of the Institute of Mongolian, Buddhist and Tibetan Studies of the Siberian Branch of the Russian Academy of Sciences dedicated to the Russian Science Day ..........................................................................................................177 Criticism and Bibliography Mitkinov M. K. A Patriarch of Economic History of Buryatia: Towards the Centenary of I. A. Asalkhanov .......................................................................................................................184 Dudin P. N. Geopolitical Games of World Powers in Inner Asia: Academic Discourse and Competition for Resources (a review of monograph by A. V. Mikhalev “Mongoliya v Bol’shoi igre XXI veka: bor’ba za vliyanie i instituty myagkoi sily” [Mongolia in the Great Game of the 21st Century: A Struggle for Power and Soft Power Institutes]. – Ulan-Ude: Izd-vo BGU, 2013. – 252 p. .....................................190 Bazarov A. A. The Red Storm. Review of a book by F. L. Sinitsyn “Krasnaya burya”. Sovetskoe gosudarstvo i buddizm v 1917–1946 gg. [“The Red Storm”. The Soviet State and Buddhism in 1917–1946]. – St. Petersburg: A. A. Terentiev Publ., 2013. – 528 p. + 16 ill. ..194 Yangutov L. E. On the Phenomenon of the 12th Pandito Hambo Lama Itigelov. Review of a book: Vasilieva Y. D. Pandito Hambo Lama Itigelov. Smerti net [Pandito Hambo Lama Itigelov. There is no Death]. – Ulan-Ude: Itigelov Institute Publ., 2013. – 192 p. ..........197 Jubilee Matveeva R. P. L. E. Eliasov and the Issues of Regional Folklore Studies of Siberia ..........201 Nesterkin S. P. A Student of Philosophy and Psychology of Buddhism: Toward the 65th Anniversary of Doctor of Science in History A. M. Donets ..............................209 Announcement Buddhism in the Changing World ........................................................................................213

Формирование биофармкластера в Республике Бурятия

7

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 615.322

À. Í. Ïëåõàíîâ, Ë. Â. Áîðáîåâ, Å. Â. Ïåòðîâ ÔÀÐÌÀÊÎÒÅÐÀÏÅÂÒÈ×ÅÑÊÀß ÝÔÔÅÊÒÈÂÍÎÑÒÜ ÏÐÈÌÅÍÅÍÈß ÐÀÑÒÈÒÅËÜÍÛÕ ÑÐÅÄÑÒÂ ÏÐÈ ËÅ×ÅÍÈÈ ÕÐÎÍÈ×ÅÑÊÈÕ ÍÀÐÓØÅÍÈÉ ÄÓÎÄÅÍÀËÜÍÎÉ ÏÐÎÕÎÄÈÌÎÑÒÈ В статье приведен анализ комплексного консервативного лечения 218 больных хроническим нарушением дуоденальной проходимости (ХНДП). Авторами на основании современных методов диагностики определены нарушения, соответствующие компенсированной, субкомпенсированной и декомпенсированной стадиям заболевания. Основными клиническими симптомами ХНДП являются: боли, локализующиеся в эпигастральной области и в правом подреберье, диспепсия, изжога, тошнота, рвота, горечь во рту, головная боль, утомляемость, астеновегетативный синдром. В статье показана эффективность применения растительных лекарственных препаратов вентрофит и полифитохол в комплексной терапии ХНДП. Указанные средства могут применяться в компенсированной и субкомпенсированной стадиях заболевания. Большой процент выздоровления после одного курса лечения и низкий процент рецидивов позволяет рекомендовать применение в комплексной терапии ХНДП препарат вентрофит. Препараты полифитохол и церукал положительно влияют на клиническую картину заболевания, снижают интрадуоденальное давление, усиливают моторику двенадцатиперстной кишки, но в меньшей степени влияют на моторику желудка. Ключевые слова: хроническое нарушение дуоденальной проходимости, диагностика, лечение, растительные лекарственные средства, результаты, рецидивы.

A. N. Plekhanov, L. V. Borboev, E. V. Petrov PHARMACOTHERAPEUTIC EFFICIENCY OF HERBAL REMEDIES USE FOR THE TREATMENT OF CHRONIC DUODENAL PATENCY DISORDERS The article presents an analysis of complex conservative therapy of 218 patients with chronic duodenal patency disorder. On the basis of modern diagnostic methods the authors determine the disorders corresponding to compensated, subcompensated and decompensated stages of the disease. The main clinical symptoms of the chronic duodenal patency disorder are pains localized in the pit of the stomach and right hypochondrium, dyspepsia, epigastric burning, nausea, vomiting, bitterness in the mouth, headache, fatigability, and asthenovegetative syndrome. The article shows the efficiency of using “Ventrophyt” and “Polyphytohol” herbal remedies in the complex therapy of the chronic duodenal patency disorder. The aforementioned ÏËÅÕÀÍÎÂ Àëåêñàíäð Íèêîëàåâè÷ – доктор медицинских наук, профессор, заведующий кафедрой факультетской хирургии медицинского факультета Бурятского государственного университета, главный врач негосударственного учреждения здравоохранения «Отделенческая клиническая больница на ст. Улан-Удэ» ОАО «РЖД». E-mail: plehanov.a@mail.ru. ÁÎÐÁÎÅÂ Ëåîíèä Âëàäèìèðîâè÷ – кандидат медицинских наук, заведующий операционным отделением негосударственного учреждения здравоохранения «Отделенческая клиническая больница на ст. Улан-Удэ» ОАО «РЖД», старший преподаватель кафедры факультетской хирургии медицинского факультета Бурятского государственного университета. E-mail: borboew@mail.ru. ÏÅÒÐÎÂ Åâãåíèé Âàñèëüåâè÷ – кандидат фармацевтических наук, старший научный сотрудник лаборатории медико-биологических исследований Института общей и экспериментальной биологии СО РАН. E-mail: petrov. bur@mail.ru.

Формирование биофармкластера в Республике Бурятия

8

Вестник БНЦ СО РАН

remedies may be used during the compensated and subcompensated stages of the disease. A large percentage of recuperation after one treatment course and a low percentage of relapses allows recommending the “Ventrophyt” herbal remedy in the complex therapy of the chronic duodenal patency disorder. The “Polyphytohol” and “Cerukal” positively influence the disease pattern, reduce intraduodenal pressure, intensify motor of the duodenum, but to a lesser extent influence stomach motor. Key words: chronic duodenal patency disorder, diagnostics, treatment, herbal remedies, results, relapse.

Â

настоящее время имеется стойкая тенденция к увеличению постхолецистэктомического, постваготомического и постгастрорезекционного синдромов, в основе которых лежит хроническое нарушение дуоденальной проходимости (ХНДП) [8; 10; 12]. Проблема хронического нарушения дуоденальной проходимости является предметом острых дискуссий и в настоящее время остается далекой от окончательного решения. При этом остаются неизученными многие вопросы патогенеза ХНДП при ее различных вариантах, а также методы и средства коррекции дуоденального стаза [2; 13; 15]. Основной причиной ХНДП являются приобретенные и врожденные патологические изменения в области восходящей части двенадцатиперстной кишки и двенадцатиперстнотощекишечного изгиба. ХНДП – одно из основных заболеваний человека наряду с язвенной болезнью, хроническим панкреатитом, желчнокаменной болезнью и другими, что заставляет больных обращаться к врачу [11]. В большей или меньшей степени жалобы больных обусловлены изменениями состояния моторно-эвакуационных функций желудка и кишечника. Своевременная диагностика и лечение ХНДП имеют большое значение для предупреждения трансформации функциональных нарушений в органическую патологию и вовлечения в процесс смежных органов (поджелудочная железа, печень), часто требующих оперативного лечения.

В этой связи поиск и разработка новых лекарственных средств, позитивно влияющих на моторику двенадцатиперстной кишки, приобретает большую актуальность. Среди лекарственных препаратов, применяемых с этой целью, особого внимания заслуживают средства растительного происхождения, так как они оказывают комплексное действие на патогенетические факторы заболевания, безопасны в применении, не проявляют побочных эффектов [1; 3; 11; 14]. В отделе биологически активных веществ ИОЭБ СО РАН были разработаны: гепатопротекторное растительное средство – полифитохол, который разрешен для медицинского применения Фармакологическим Комитетом МЗ СССР (регистрационный номер Р№ 001301/022002), и вентрофит, предназначенный для лечения и профилактики заболеваний желудка и двенадцатиперстной кишки (ДПК), зарегистрированный как БАД к пище (№ свидетельства госрегистрации RU.77.99.11.003.Е.002032.01.12). Сведения о фармакологических свойствах и фармакотерапевтической эффективности указанных фитосредств при заболеваниях органов желудочно-кишечного тракта (ЖКТ) подтверждены экспериментальными и клиническими исследованиями [4]. Цель исследования: определить фармакотерапевтическую эффективность полифитохола и вентрофита в составе базисной терапии у больных с хроническим нарушением дуоденальной проходимости.

Формирование биофармкластера в Республике Бурятия

В работе использованы данные обследования и фармакотерапии 218 больных, находившихся на лечении в НУЗ «Отделенческая клиническая больница на ст. Улан-Удэ ОАО «РЖД» c 2006 по 2012 г. Возрастной диапазон обследованных больных от 32 до 57 лет, с пиком наблюдений в возрасте 40–49 лет. Лица мужского пола – 116 (53,2 %), женского пола – 102 (46,2 %). От всех пациентов, в том числе здоровых добровольцев, было получено информированное согласие на участие в исследованиях, которые проводились в соответствии с требованиями Хельсинкской декларации (Ethical Princples Medical Reserch; Helsinki, 2000) и 24 статьей Конституции РФ, а также согласованы с этическим комитетом клиники. Ìàòåðèàëû è ìåòîäû èññëåäîâàíèÿ Все больные с ХНДП получали базисную терапию, были распределены на 3 группы, рандомизированы по возрасту, полу и стадии заболевания. Первая группа – больные, которым помимо стандартной терапии назначили полифитохол (69 пациентов); вторая – пациенты, которым в комплекс лечения включали вентрофит (59); третья – пациенты, которые получали метоклопрамид (препарат сравнения) – церукал (38). В трех указанных группах пациенты были разделены на 2 подгруппы, в зависимости от выраженности ХНДП: компенсированная (77 больных), субкомпенсированная (89 больных). Выраженность ХНДП определяли по уровню внутридуоденального давления. Консервативное лечение включало: диета № 5, применение средств, стимулирующих моторику ДПК, десенсибилизирующих, седативных лекарственных препаратов. Антибиотики назначались отдельным пациентам при обнаружении патогенной микрофлоры в содержимом ДПК.

9

Вестник БНЦ СО РАН

Объекты исследования. Полифитохол получен из цветков бессмертника песчаного (Helichrysum arenarium L.), цветков пижмы обыкновенной (Tanacetum vulgare L.), листьев мяты перечной (Mentha piperita L.), листьев крапивы двудомной (Urtica dioica L.), корней солодки голой (Glycyrrhisa glabra L.) и плодов шиповника даурского (Rosa dahurica L.). Препарат оказывает гепатопротекторное, противовоспалительное и желчегонное действие. Он предназначен для профилактики и лечения заболеваний печени и желчевыводящих путей. Препарат применяли по 2,5 г порошка 3 раза в день за 30 мин до приема пищи в течение 3 недель. Вентрофит получен из травы сушеницы топяной (Filaginela uliginosa (L.) Opis), корней и корневищ девясила высокого (Inula helenium L.), плодов облепихи крушиновидной (Hippohae rhamnoides L.), кориандра посевного (Coriandrum sativum L.), шиповника даурского (Rosa davurica Pall.), боярышника кровавокрасного (Crataegus sanguinea Pall.), корней солодки голой (Glycyrrhiza glabra L.), цветков календулы лекарственной (Calendula officinalis L.), листьев подорожника большого (Plantago maior L.). Отвар вентрофита применяли 3 раза в день по 50 мл за 30 мин до приема пищи в течение 3 недель. Церукал вводили в инъекциях по 10 мг 3 раза в сутки в течение одной недели, а затем переходили на пероральный прием препарата по 0,01 мг 3 раза в день. Курс лечения – 3 недели. Для комплексной оценки функционального состояния ЖКТ применяли метод периферической компьютерной электрогастроэнтерографии (ПКЭГЭГ). Использовали аппаратно-вычислительный комплекс «Миограф» (Россия). Для проведения исследования методом ПКЭГЭГ электроды располагаются на обезжиренных и покрытых электропроводной пастой участках кожи правого предплечья и правой голени, электрод

Формирование биофармкластера в Республике Бурятия

заземления – на левой голени. Выбор данного отведения обусловлен тем, что при нем регистрируемый сигнал имеет наибольшую интенсивность. Полученный сигнал в реальном времени выводится на монитор персонального компьютера. После расчета сигнала в автоматическом режиме в виде графиков и таблиц метод ПКЭГЭГ позволяет рассчитывать следующие показатели: 1) суммарный уровень электрической активности (Ps) (мВт), характеризующий общий суммарный уровень электрической активности органов желудочно-кишечного тракта за все время исследования; 2) электрическая активность по отделам ЖКТ (Pi) (мВт). Этот показатель рассчитывается отдельно для каждого органа: желудка, двенадцатиперстной, тощей, подвздошной и толстой кишки; 3) процентный вклад каждого частотного спектра в суммарный спектр (Pi/Ps) (%). Этот показатель определяется в процентном соотношении вклада отдельного органа желудочно-кишечного тракта в общий суммарный уровень электрической активности всего ЖКТ. Показатель также рассчитывается отдельно для желудка, двенадцатиперстной и тощей кишки; 4) коэффициент ритмичности (Критм), представляющий собой отношение длины огибающей спектра к длине участка спектра обследуемого отдела. С помощью коэффициента ритмичности можно оценить наличие и характер пропульсивных сокращений гладкомышечной мускулатуры органов ЖКТ; 5) коэффициент соотношения (Pi/ Ps+1) (%), представляющий собой отношение электрической активности вышележащего отдела к нижележащему. Для оценки моторно-эвакуаторной функции желудка и двенадцатиперстной кишки при развитии гастродуоденостаза для анализа использованы следующие показатели: Pi/Ps и Критм, характеризующие как суммарную электрическую

10

Вестник БНЦ СО РАН

активность ЖКТ, так и отдельно взятые отделы. Эти показатели рассчитывались для желудка, двенадцатиперстной и тощей кишки, поскольку функция желудка тесно связана с функциями нижележащих органов ЖКТ – двенадцатиперстной и тощей кишки, и, следовательно, невозможно проводить всесторонний анализ моторно-эвакуаторной функции желудка без учета состояния двенадцатиперстной и тощей кишки, координированной работы верхних отделов ЖКТ. Проводили измерение внутриполостного давления («поэтажная манометрия»), а также фиброгастродуоденоскопию (ФГДС) японскими фиброскопами фирмы «OLYMPUS» (Япония). Больным проводили стандартное рентгенологическое исследование – рентгеноскопия желудка с контролем пассажа контрастного вещества по ДПК. Изучали биохимический состав желудочного сока общепринятыми методами при его зондировании [6]. Качество жизни пациентов определяли по шкале SF-36 (Medical Outcomes Study 36-Item Short- From Health Survey) в первые дни обращения, по окончании консервативного лечения и в отдаленном периоде (1 мес, 6 мес. и 1 год), оценивали физическую и социальную активность, выраженность болевого симптома, эмоционально-психологический статус, витальность. Результаты лечения по шкале SF-36 оценивались как отличные, хорошие и удовлетворительные. Оценка отдаленных результатов комплексного лечения больных ХНДП проводилась с использованием модифицированной шкалы Visick (1948 г.). Статистическую обработку полученных данных проводили с использованием t-критерия Стьюдента определением средней арифметической (М) и ошибки средней арифметической (m). Расчеты проводили с использованием пакета программ «Биостатистика» для Windows. Различия между сравниваемыми величинами считали значимыми при вероятности 95 % (Р≤0,05).

Формирование биофармкластера в Республике Бурятия

11

Ðåçóëüòàòû èññëåäîâàíèÿ è èõ îáñóæäåíèå Клиническими проявлениями ХНДП являются боли, как правило локализующиеся в эпигастрии и правом подреберье, диспепсические явления, изжога, тошнота и рвота, горечь во рту, головная боль, утомляемость, недомогание, астеновегетативный синдром, которые не имели связи с нарушением диеты, сезонностью года и приемом пищи. В компенсированной стадии ХНДП при поэтажной манометрии у 78,7 % выявлена дуоденальная гипертензия. При этом нами было отмечено, что при снижении моторики ДПК повышалось внутриполостное давление в двенадцатиперстной кишке. При рентгенологическом исследовании желудка и кишечника у 28,5 % из 77 больных выявлены признаки ХНДП. При этом отмечалась ускоренная эвакуация контрастной массы из желудка, выраженная антиперистальтика. В связи с недостаточной информацией рентгенологического осмотра желудка и ДПК мы дополняли этот метод инструментальной диагностики зондовой и беззондовой релаксационной дуоденографией. На дуоденограммах признаками ХНДП были ее U-образная деформация (54,7 %), проксимальный перидуоденит (64,1 %), тотальный перидуоденит (1,8 %). При фиброгастродуоденоскопии был выявлен атрофический гастрит на фоне дуоденогастрального рефлюкса у 60,5 % больных. При желу-

Вестник БНЦ СО РАН

дочном зондировании у этих же больных в желудочном соке обнаружена повышенная активность щелочной фосфатазы, увеличение содержания билирубина (табл. 1). При оценке биоэлектрической активности желудка и ДПК у пациентов с ХНДП отмечали, что активность желудка после приема пищи увеличивается в 2 раза по сравнению с исходными значениями. Активность двенадцатиперстной кишки после приема пищи снижается в 1,7 раза по сравнению с базальными значениями. Коэффициент соотношения желудок/двенадцатиперстная кишка увеличен в 2,6 раза до пищевой стимуляции, что свидетельствует о нарушениях скоординированности моторно-эвакуационной функции желудка и двенадцатиперстной кишки, которые значительно усиливаются после пищевой стимуляции (коэффициент соотношения желудок/ двенадцатиперстная кишка после приема пищи превышает условную норму в 10 раз). При этом коэффициент ритмичности желудка увеличивается после пищевой стимуляции в 3,6 раза по сравнению с условной нормой, что свидетельствует о непропульсивных сокращениях гладкой мускулатуры желудка. Таким образом, проведенные клинико-инструментальные исследования у больных с хроническим нарушением дуоденальной проходимости выявили различные нарушения в клиническом статусе, биохимических анализах желудочного сока, показателях интрадуоде-

Таблица 1 Показатели состава желудочного сока в компенсированной стадии ХНДП до лечения Показатели Билирубин мкмоль/л Щелочная фосфатаза ед/л

Желудочный сок Компенсированная Здоровые ХНДП, n=77 добровольцы, n=12 186,3±5,7 147±8,9 91,9±4,6 71,1±5,4

Примечание. В субкомпенсированной стадии ХНДП указанные нарушения были более выраженными.

Формирование биофармкластера в Республике Бурятия

Вестник БНЦ СО РАН

12

нального давления, а также снижение моторно-эвакуаторной функции желудочно-кишечного тракта. Изучая корреляционные связи, мы отметили, что существует прямая положительная зависимость между уровнем интрадуоденального давления, показателями щелочной фосфатазы сыворотки крови (r= +0,18) и желчи (r= +0,20), а также уровнем билирубина сыворотки крови (r= +0,32) и желчи (r= +0,30). Тем не менее, уровень холестерина как в желчи, так и в сыворотке крови дает мало информации о состоянии холестаза и достоверно не зависит от уровня давления в ДПК. Существующая зависимость, с одной стороны, может свидетельствовать о выраженности холестатического синдрома, с другой – о том, что в механизме развития дуоденального стаза лежит энтерогепатическая дисфункция. При оценке клинической симптоматики ХНДП наблюдали достоверную разницу в частоте основных клинических признаков заболевания до и после лечения в каждой группе и между подгруппами исследования (рис. 1, 2, 3).

Применение в комплексном лечении вентрофита сопровождалось более ранним и выраженным купированием клинических проявлений ХНДП по сравнению с остальными группами. Измерение интрадуоденального давления у пациентов, которым применяли полифитохол в компенсированной стадии ХНДП, показало, что к 21 суткам наблюдения происходило его снижение на 30 % от исходного, а в группе больных, которым назначали вентрофит – на 46 %. Различий в динамике давления в ДПК у группы больных, которым применяли церукал, до и после лечения не отмечено (табл. 2). Снижение давления в ДПК наряду с клиническим улучшением у групп больных, которым применяли вентрофит и полифитохол, свидетельствует о их выраженной терапевтической эффективности по сравнению с церукалом. В субкомпенсированной стадии ХНДП во всех группах больных давление в ДПК достоверно не менялось, только отмечалась четкая тенденция к его

Полифитохол 39 %

29 %

до лечения после лечения

24 % 18 %

18 %

15 %* 12 %

11 %*

11 %

9%

7 %*

боли

рвота

отрыжка

изжога

невроз

запоры

Рис. 1. Влияние полифитохола на клинические проявления в компенсированной стадии ХНДП (примечание. * здесь и далее: различие значимо при Р≤0,05)

Формирование биофармкластера в Республике Бурятия

Вестник БНЦ СО РАН

13

Вентрофит 30 % до лечения после лечения 17 %

17 %

13 %

11%* 9% 7 %*

6 %*

6% 4 %*

3 %*

боли

рвота

отрыжка

изжога

невроз

запоры

Рис. 2. Влияние вентрофита на клинические проявления в компенсированной стадии ХНДП

Церукал 31 % до лечения 25 %

25 %

после лечения

19 %*

19 % 19 %

11 %*

12 % 11 %* 7%

боли

рвота

отрыжка

изжога

невроз

запоры

Рис. 3. Влияние церукала на клинические проявления в компенсированной стадии ХНДП

снижению на 21 сутки лечения в группе пациентов, получавших вентрофит. Исследования моторно-эвакуаторной активности желудочно-кишечного

тракта методом периферической компьютерной электрогастроэнтерографии показали, что у пациентов, которым в комплекс лечения включали вентрофит,

Формирование биофармкластера в Республике Бурятия

Вестник БНЦ СО РАН

14

Таблица 2 Влияние полифитохола, вентрофита и церукала на динамику внутридуоденального давления в компенсированной стадии ХНДП Группы

Исходные показатели (мм. вод. ст.)

Полифитохол (n=12) Вентрофит (n=17) Церукал (n=19)

156,6±11,25 172,4±10,24 165,5±8,09

3 сутки 176,4±15,24 167,4±11,45 177,5±11,04

Сроки наблюдения 7 сутки 21 сутки 169,8±11,25 104±17,02* 177,4±12,44 96,6±8,9* 169,6±10,26 166,6±11,5

Примечание.* различия значимы по сравнению с исходными показателями при Р≤0,05; n – количество больных в группах.

отмечено повышение показателей биоэлектрической активности желудка и ДПК. При этом увеличивался также коэффициент ритмичности перистальтики (рис. 2, табл. 3). В группе пациентов, получавших полифитохол, электрическая активность двенадцатиперстной кишки увеличивалась на фоне снижения биоэлектрической активности желудка. Коэффициент ритмичности перистальтики ДПК также увеличивался (рис. 5). При лечении больных с применением церукала отмечали повышение активности ДПК при замедленной эвакуации содержимого из желудка. Наблюдали дискоординированность моторики желудка и ДПК.

Проведенное исследование показывает, что данные фитосредства благоприятно влияют на моторно-эвакуаторную активность желудочно-кишечного тракта. Вентрофит оказывает более выраженное влияние на биоэлектрическую активность как желудка, так и ДПК с повышением коэффициента ритмичности. Полифитохол в комплексной терапии оказывает стимулирующее влияние на активность ДПК на фоне увеличения коэффициента ритмичности, не влияя значимо на биоэлектрическую активность желудка. Влияние полифитохола и вентрофита на купирование дуоденогастрального рефлюкса оценивали по активности щелочной фосфатазы и содержанию билирубина в желудочном соке (табл. 4).

Таблица 3 Средние показатели ПКЭГЭГ у больных, которым в комплексной терапии применялся препарат вентрофит Показатель Pi/Ps (%)

K ритм

Критерий оценки Стандартное отклонение Доверительный интервал (95 %) Стандартное отклонение Доверительный интервал (95 %)

1 2 1 2 1 2 1 2

Желудок 25,9±3,6 29,4±4,4 22,3–29,5 25,0–33,8 6,2±1,4 11,3±2,6 5,8–7,8 8,6–14,0

12 пк 3,2±0,1 3,8±0,02 3,1–3,3 3,8–4,0 1,6±0,8 2,6±0,4 0,8–2,4 2,2–3,0

Тощая 5,2±2,8 5,6±0,2 4,9–8,0 5,4–5,8 2,7±1,2 3,6±0,5 3,1–4,1 3,1–3,5

Формирование биофармкластера в Республике Бурятия

15

Вестник БНЦ СО РАН

Рис. 4. Электрогастроэнтерография (I группа). Компенсированная стадия (график зеленого цвета). Субкомпенсированная стадия (график желтого цвета). Стрелками указаны усиление активности волн в желудке и ДПК после лечения вентрофитом

Рис. 5. Электрогастроэнтерография (II группа). Компенсированная стадия (график зеленого цвета). Субкомпенсированная стадия (график желтого цвета). Стрелками показано снижение активности волн в желудке и повышение в ДПК после лечения полифитохолом

Из приведенных в таблице 4 данных следует, что у пациентов в группах, принимавших испытуемые фитосредства, происходило значимое снижение активности щелочной фосфатазы и уменьшение содержания билирубина в желудочном содержимом, что свидетельствует об улучшении моторно-эвакуационной функции желудка и ДПК. При этом более выраженную фармакотерапевтическую эффективность регистрировали у пациентов, принимавших вентрофит.

Таким образом, результаты исследования свидетельствуют о выраженной фармакотерапевтической эффективности полифитохола и вентрофита в составе базисной терапии у пациентов с ХНДП. Эти препараты оказывают антирефлюксное действие, снижают внутридуоденальное давление, повышают биоэлектрическую активность желудка и ДПК. При этом в группе пациентов, принимавших вентрофит, получены более убедительные результаты. Нежелательных побочных

Формирование биофармкластера в Республике Бурятия

Вестник БНЦ СО РАН

16

Таблица 4 Влияние фитосредств на компенсированной стадии ХНДП по активности щелочной фосфатазы и содержанию билирубина в желудочном соке Группы Полифитохол (n=24) Вентрофит (n=28) Церукал (n=21)

Показатели Билирубин, мколь/л Щелочная фосфотаза, ед До лечения После лечения До лечения После лечения 182,7±6,4 160,4±5,2* 86,9±4,3 73,5±4,3* 191,7±5,8 152,2±4,9* 88,9±4,0 71,9±4,8* 185,7±5,1 167,5±5,7* 95,9±5,1 93,4±6,2

Примечание. * различия значимы в группах до и после лечения (Р<0,05).

эффектов при применении указанных фитосредств не наблюдалось. При оценке качества жизни пациентов по шкале SF-36 после лечения отличный и хороший результаты с устранением клинической симптоматики заболевания, нормализацией контрольных показателей достигнут у 95,6 % больных, которым в комплексном лечении применяли вентрофит. Значительные результаты получены у 78 % наблюдаемых, которым назначали полифитохол. В группе пациентов, принимавших церукал, подобные результаты отмечены только у 56,2 %. При оценке отдаленных результатов применения указанных фитосредств учитывали субъективные, инструментальные и клинико-лабораторные показатели (табл. 5). Из приведенных в таблице данных следует, что в отдаленном периоде наи-

лучшие результаты получены в группе больных, которым в комплекс лечения включали вентрофит. Благоприятные результаты отмечены у больных, которые получали полифитохол. В третьей группе больных, в состав комплексной терапии которых был включен церукал, получены лишь удовлетворительные результаты. В отдаленном периоде у больных в субкомпенсированной стадии ХНДП хорошие результаты лечения отмечены у пациентов, принимавших вентрофит (78,5 %) и полифитохол (18,7 %). Препарат сравнения значительно уступал фитосредствам по фармакотерапевтической эффективности. Проведенное исследование показало, что применение полифитохола и вентрофита в составе базисной терапии у пациентов с ХНДП оказывает выраженное фармакотерапевтическое влияние за

Таблица 5 Интегральная оценка отдаленных результатов лечения ХНДП в стадии компенсации

Оценка результата Отличные Хорошие Удовлетворительные

Вентрофит (n=11) абс % – 10 90,9 1 9,1

Препарат Полифитохол (n=9) абс % – 3 33,3 4 44,4

Церукал (n=9) абс % – – 6 66,6

Всего (29) абс – 13 11

% – 44,8 37,9

Формирование биофармкластера в Республике Бурятия

счет их действия на моторно-эвакуаторную активность желудочно-кишечного тракта, снижения внутридуоденального давления, нормализации биохимических показателей желудочного сока, раннего купирования клинических проявлений заболевания. Отмечено улучшение качества жизни пациентов как в остром, так и в отдаленном периоде. Сравнительный анализ фармакотерапевтической эффективности полифитохола и вентрофита показал, что вентрофит оказывает более выраженное действие на биоэлектрическую активность как желудка, так и ДПК на фоне повышения коэффициента ритмичности перистальтики. Полифитохол в комплексной терапии оказывает стимулирующее влияние на активность ДПК, не влияя значимо на эвакуаторную активность желудка. Указанные средства значительно превосходили по эффективности препарат сравнения церукал. В ранее проведенных исследованиях уже было доказано противоязвенное действие вентрофита, что можно объяснить наличием в нем комплекса биологически

17

Вестник БНЦ СО РАН

активных веществ (флавоноиды, дубильные вещества, стероиды, полисахариды, органические кислоты, ферменты, эфирные масла, витамины, микро- и макроэлементы и др.). Биологическая роль полифенольных соединений сводится к их участию в тканевом дыхании, усилению неспецифической сопротивляемости организма, тонизирующему действию, стимуляции регенерации, пролиферации клеток и т. д. [9]. Кроме того, следует отметить желчегонное [7], противовоспалительное, спазмолитическое, капилляроукрепляющее действие препарата [5]. Таким образом, полученные результаты свидетельствуют о целесообразности использования полифитохола и вентрофита в составе базисной фармакотерапии пациентов с хроническим нарушением дуоденальной проходимости без риска развития нежелательных побочных эффектов. Препаратом выбора в комплексном лечении хронического нарушения дуоденальной проходимости в компенсированной и субкомпенсированной стадиях является вентрофит.

Ëèòåðàòóðà 1. Григорьев П. Я., Яковенко А. В. Клиническая гастроэнтерология. – М., 1998. – 167 с. 2. Жерлов Г. К. Тактика реконструктивно-восстановительного этапа резекции желудка у больных с гастродуоденальными язвами на фоне хронической дуоденальной непроходимости // Вопросы реконструктивной и пластической хирургии. – 2002. – С. 19–23. 3. Корсун В. Ф. Лекарственные растения в гепатологии. – М., 2005. – 274 с. 4. Кривигина Е. В. Фармакотерапевтическая эффективность полифитохола у больных дуоденогастральным рефлюксом: диссертация на соискание ученой степени кандидата медицинских наук. – Улан-Удэ, 2008. – 105 с. 5. Машковский М. Д. Лекарственные средства: Пособие для врачей. – М., 2000. – 1200 с. 6. Меньшиков В. В. Лабораторные методы исследования в клинике. – М., 1987. – 322 с. 7. Николаев С. М. Растительные лекарственные препараты при повреждениях гепатобилиарной системы. – Новосибирск, 1992. – 153 с. 8. Семенихина Т. М., Корочанская Н. В. Особенности язвенной болезни, сочетающейся с хронической дуоденальной непроходимостью // Сиб. вестн. гепатол. и гастроэнтерол. – 2007. – Vol. 21. – С. 136–137. 9. Убашеев И. О. Природные лекарственные средства при повреждениях органов и тканей. – Улан-Удэ, 1998. – 224 с. 10. Циммерман Я. С., Телянер И. И. Синдром хронической дуоденальной непроходимости // Клин. мед. – 2000. – № 6. – С. 4–10.

Формирование биофармкластера в Республике Бурятия

18

Вестник БНЦ СО РАН

Циммерман Я. С. Постхолецистэктомический синдром: современный взгляд на проблему // Клин. мед. – 2006. – № 7. – С. 35–41.
Kirk R. M. Factors determining the chronic gastroduodenal ulcers // Hepatogastroenterology. – 2009. – № 29. – P. 75–85.
Masci E., Testoni P. A. Duodenogastric reflux: correlations among bile acid pattern, mucus secretion, and mucosal damage // Scand. J. Gastroenterol. – 2010. – Vol. 25. – № 3. – P. 208–212.
Shiller L. R. Review article: the therapy of constipation // Aliment. Pharmacol. Ther. –
– Vol. 15. – № 6. – P. 749–763.
Szurzewski J. H. Migrating electric complex of the canine small intestine // Am. J. Physiol. – 2009. – Vol. 217. – P. 1757–1763.

УДК 615.012(574.54)

Å. Â. Ïåòðîâ ÑÎÑÒÎßÍÈÅ È ÏÅÐÑÏÅÊÒÈÂÛ ÏÐÎÈÇÂÎÄÑÒÂÀ ÔÈÒÎÏÐÅÏÀÐÀÒÎÂ Â ÐÅÑÏÓÁËÈÊÅ ÁÓÐßÒÈß В статье представлена история и современное состояние производства лекарственных и оздоровительных средств растительного происхождения в Республике Бурятия. Рассматриваются возможные пути и необходимые условия развития производства фитопрепаратов в указанном регионе. Ключевые слова: фитопрепараты, производство, Республика Бурятия.

E. V. Petrov PRESENT STATE AND PERSPECTIVES FOR PHYTOREMEDIES PRODUCTION IN THE REPUBLIC OF BURYATIA The paper deals with the history and the present-day state of the production of medicinal and health-supporting plant remedies in the Republic of Buryatia. Possible ways and necessary conditions for the development of phytoremedies production in the given region are considered. Key words: phytoremedies, production, Republic of Buryatia.

Â

два последних десятилетия возник очень высокий и имеющий тенденцию к дальнейшему росту спрос потребителей на лекарственные и оздоровительные средства, полученные из природных растительных источников. Это объясняется комплексным воздействием биологически активных веществ (БАВ) растительного происхождения на

организм человека и практическим отсутствием у них побочных эффектов, что позволяет использовать их в ходе профилактики заболеваний и длительной поддерживающей терапии. Исторически сложилось так, что во времена Советского Союза в Бурятии отсутствовало фармацевтическое производство, единственное лекарственное

ÏÅÒÐÎÂ Åâãåíèé Âàñèëüåâè÷ – кандидат фармацевтических наук, старший научный сотрудник лаборатории медико-биологических исследований Института общей и экспериментальной биологии СО РАН. E-mail:petrov. bur@mail.ru.

Формирование биофармкластера в Республике Бурятия

средство – облепиховое масло выпускалось на улан-удэнском заводе безалкогольных напитков до начала перестройки. В 1989 г. начала работу Аптека лекарственных трав Центра восточной медицины Министерства здравоохранения Республики Бурятия (ЦВМ МЗ РБ). Также, в ЦВМ МЗ РБ с 2003 по 2006 г. работал цех по производству биологически активных добавок к пище (БАДов) – фиточаев серии «Чай Байкальский». Компания «Байкалфарм» с 1991 г. в течение почти 15 лет выпускала БАДы серии «ТАН», лекарственное средство «Эликсир Амрита», фасованные травы. В 1990-е гг. на ОАО «Аквабур» и в начале 2000-х гг. на предприятии «Велес» проф. Т. А. Асеевой было организовано производство безалкогольных напитков на настоях лекарственных трав. В настоящее время производство фитопрепаратов в Республике Бурятия (РБ) представлено фитоаптекой ЦВМ МЗ РБ, выпускающей фасованные сборы и травы; опытным производством Института общей и экспериментальной биологии СО РАН (ИОЭБ СО РАН), выпускающим БАДы – фиточаи и капсулы серии «Арура-Тан»; ООО «Байкалэкопродукт» (г. Улан-Удэ) производит функциональные продукты питания – кедровое и облепиховое масла, кисели и сиропы на основе экстрактов лекарственных трав, эфирные масла; ООО СХК «Байкал-Вита» (с. Ацула, Селенгинский район РБ) выпускает облепиховые сиропы с отварами различных лекарственных трав. На наш взгляд, существенную долю местного рынка фитопрепаратов занимают препараты, изготовляемые кустарным способом частнопрактикующими эмчи-ламами и лекарями. Существующие производства не удовлетворяют потребности жителей Республики Бурятия в фитопрепаратах, и данный вид производства, несомненно, должен расширяться. Развитие производства фитопрепаратов в Республике Бурятия обусловлено имеющимися предпосылками:

19

Вестник БНЦ СО РАН

Наличие значительных ресурсов отдельных видов дикорастущего лекарственного растительного сырья.
Наличие информационной базы по тибетской медицине – в Институте монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН находится одна из самых богатейших коллекций письменных источников (трактатов) тибетской медицины.
Наличие коллективов разработчиков фитопрепаратов – ИОЭБ СО РАН, Восточно-сибирский государственный университет технологий и управления, Бурятский государственный университет. Производство фитопрепаратов возможно в форме лекарственных или оздоровительных средств (БАДы, функциональные продукты питания, оздоровительная косметика). Производство лекарственных средств требует значительно больших финансовых вложений по сравнению с оздоровительными средствами, так как: а) вновь создаваемые производства должны соответствовать требованиям современных международных стандартов (GMP); б) производство должно быть оснащено современной лабораторией контроля качества сырья, полупродуктов, готовой продукции; в) лицензирование производства проводится на федеральном уровне; г) для выведения на рынок новых лекарственных средств необходимо проводить дорогостоящие клинические испытания. Принимая во внимание вышесказанное, большинство отечественных производителей предпочитают выпускать фитопрепараты в форме оздоровительных средств (БАДы, функциональные продукты питания, оздоровительная косметика). Учитывая высокие темпы старения населения и рост числа хронических заболеваний, на наш взгляд, основу номенклатуры фитопрепаратов планируемого в РБ фитопроизводства должны составлять средства, предназначенные для про-

Формирование биофармкластера в Республике Бурятия

филактики и лечения наиболее распространенных заболеваний. Фитопрепараты, созданные на основе рецептур тибетской медицины, будут востребованы как в центрах восточной медицины, так и у населения, однако их внедрение потребует дополнительных финансовых затрат из-за необходимости введения в медицину новых видов сырья. В данной ситуации менее затратным путем является использование готовых разработок ИОЭБ СО РАН, представляющих собой фитопрепараты, разработанные с использованием принципов тибетской медицины и лекарственного растительного сырья, разрешенного для медицинского применения в Российской Федерации. Учитывая, что туризм должен стать одним из ключевых направлений развития экономики РБ, целесообразно выпускать фитопрепараты как для оздоровительного, так и спортивного направлений туризма (также в сувенирной упаковке). Современной тенденцией развития рынка является производство фитопрепаратов для женской красоты, мужского здоровья, людей, испытывающих повышенные умственные и физические нагрузки, спортсменов. Конкурентными преимуществами фитопродукции, выпускаемой в РБ, являются: – использование экологически чистого растительного сырья Байкальского региона; – использование принципов традиционной тибетской медицины; – использование растительного сырья, содержащего большее количество действующих веществ: Республика Бурятия находится в зоне суровых природно-климатических условий – именно в таких условиях растения накапливают большее количество полезных веществ. При разработке технологии производства фитопрепаратов возможно применение опыта традиционной медицины, однако при этом должны быть использо-

20

Вестник БНЦ СО РАН

ваны современные достижения в области технологии; при этом необходимо стремиться к максимальному сохранению БАВ, находящихся в сырье, рациональному использованию сырья, материалов и энергоресурсов, минимизации производственных выбросов, получению современной готовой лекарственной формы [1]. Основным требованием, предъявляемым к готовым лекарственным формам фитопрепаратов потребителем, является удобство их применения. Для фитопрепаратов в настоящее время наиболее популярными готовыми формами являются: 1. фильтр-пакетированные фиточаи; 2. таблетированные или капсулированные экстракты и порошки; 3. гранулы экстрактов для приготовления напитков; 4. сиропы, эликсиры и т. д. В ходе получения лекарственных субстанций растительное сырье подвергается различным видам переработки: измельчение; извлечение комплекса БАВ из растительного сырья, когда получаемая субстанция представляет собой неочищенную сумму различных групп БАВ (неочищенный экстракт); очистка извлечений от балластных веществ, получение из растительного сырья суммы БАВ или индивидуальных соединений (очищенный экстракт, чистое вещество). Основными направлениями в совершенствовании технологии фильтрпакетирования являются выбор оптимальной степени измельчения сырья, подбор материала для изготовления фильтр-пакетов, обладающего химической и биологической индифферентностью и обеспечивающего максимальный выход действующих веществ. Совершенствование технологии получения порошкованного сырья направлено на интенсификацию процесса измельчения, получение частиц меньшего размера, сохранение БАВ в процессе измельчения, повышение растворимости, биодоступности и активности БАВ. Для

Формирование биофармкластера в Республике Бурятия

этого в настоящее время все чаще применяются крио-, вихревые и высокоинтенсивные шаровые мельницы. Совершенствование технологии экстракции БАВ из растительного сырья направлено на повышение полноты извлечения БАВ из растительного сырья и снижение производственных затрат. В настоящее время внедряются интенсивные методы экстракции растительного сырья, в основе которых лежит метод передачи системе вибраций, пульсаций или колебаний различных амплитуд, частот и интенсивностей: виброэкстракция, экстракция с использованием низкочастотных колебаний, вихревая экстракция, экстракция с использованием шаровых мельниц, экстракция с использованием роторно-пульсационных аппаратов, метод ультразвуковой экстракции, высокочастотная и сверхчастотная обработка сырья, использование электроимпульсных и магнитноимпульсных экстракторов, сверхкритическая экстракция сжиженным диоксидом углерода. Перспективным направлением выделения отдельных групп и индивидуальных БАВ из растительного сырья является механохимическая активация и твердофазная экстракция. БАВ в условиях механохимической обработки перемещается по частице сырья, сорбируется на адсорбенте и может быть легко выделено. Так как растительные БАВ зачастую являются термолабильными, а процессы концентрирования и сушки в большинстве случаев связаны с нагреванием, то их совершенствование направлено на снижение температуры и сокращение времени контакта с теплоносителем, что достигается применением вакуума, трубчатых и пленочных испарителей и т. д. [1]. Важнейшим вопросом обеспечения стабильной работы фитопроизводства является снабжение его лекарственным растительным сырьем. По нашим данным, в РБ возможна промышленная заготовка сырья 15 видов и ограниченная заготовка сырья 14 видов официнальных

21

Вестник БНЦ СО РАН

(разрешенных к медицинскому применению) лекарственных растений [2], что недостаточно для полноценного производства фитопрепаратов. Для расширения сырьевой базы необходимо введение в промышленность новых видов растительного сырья и плантационное культивирование лекарственных растений [1]. Новые виды сырья, перспективные для введения в промышленность, можно подразделить на: а) викарианты – лекарственные растения, близкородственные официнальным лекарственным растениям, например – крапива коноплевая, донник, валериана, рябина сибирская и т. д.; б) новые лекарственные растения, например – ива, карагана, полынь холодная, кипрей узколистный (иван-чай), пятилистник кустарниковый, грушанка круглолистная, какалия копьевидная и т. д. Культивировать необходимо те лекарственные растения, которые не произрастают или произрастают в недостаточном объеме в РБ. Культивирование лекарственных растений является перспективным направлением экологически безопасной хозяйственной деятельности, что является очень важным для Байкальского региона. Выращивание уязвимых, редких и исчезающих видов лекарственных растений будет способствовать сохранению их генофонда, создаст предпосылки к отказу от их заготовки в дикой природе, а высокая экологическая безопасность культивирования лекарственных растений обусловлена экономически оправданным использованием небольших, по сравнению с другими видами растениеводства, посевных площадей; отсутствием необходимости применения тяжелой сельскохозяйственной техники на этапах ухода за посевами и уборки урожая, а также исключением применения неорганических удобрений и пестицидов. Подтверждением этому является повышение интереса ученых в данном направлении исследований – интродукции (введении в культуру) лекар-

Формирование биофармкластера в Республике Бурятия

ственных растений: проведены работы по изучению возможности интродукции в Байкальском регионе астрагала перепончатого, солодки уральской, эспарцета песчаного, шлемника байкальского, стеммаканты хамарской, сверции байкальской, примулы Палласа, девясила высокого, софоры желтоватой, около 20 видов древесно-кустарниковых растений. З. В. Тармаевой получены положительные результаты при изучении возможности плантационного культивирования в Бурятии (с. Б. Куналей, Тарба-

Вестник БНЦ СО РАН

22

гатайский район РБ) видов европейской флоры – ромашки аптечной, календулы лекарственной, валерианы лекарственной, пустырника сердечного. Более сорока видов растений из флоры Бурятии, перспективных для введения в отечественную фармакопею, в настоящее время выращиваются на коллекционном участке ИОЭБ СО РАН в пос. Горячинск. Таким образом, имеются обоснованные предпосылки и перспективы развития производства фитопрепаратов в Республике Бурятия.

Ëèòåðàòóðà 1. Лекарственные средства на основе растительных ресурсов Байкальского региона / Е. В. Петров [и др.]; под. ред. Т. П. Анцуповой. – Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2008. – 94 с. 2. Петров Е. В. Перспективы использования дикоросов Бурятии для производства лекарственных и оздоровительных средств // Биотехнология в интересах экологии и экономики Сибири и Дальнего Востока: мат-лы II всерос. науч.-практ. конф. ВСГУТУ. – Улан-Удэ, 2012. – С. 68–70.

УДК 664+615.1(571.54)

Ò. Â. Ïîëîçîâà ÎÁ Ó×ÀÑÒÈÈ ÏÐÅÄÏÐÈßÒÈÉ ÏÈÙÅÂÎÉ ÏÐÎÌÛØËÅÍÍÎÑÒÈ Â ÔÎÐÌÈÐÎÂÀÍÈÈ (ÁÈÎ)ÔÀÐÌÀÖÅÂÒÈ×ÅÑÊÎÃÎ ÊËÀÑÒÅÐÀ ÐÅÑÏÓÁËÈÊÈ ÁÓÐßÒÈß Наряду с продовольственным обеспечением стоит важная задача производства качественной функциональной пищи, производство которой в Республике Бурятия можно увеличить за счет обогащения продуктов массового потребления, регулярно используемых в повседневном питании. Ключевые слова: здоровое питание, продукты функционального назначения, пищевая промышленность.

ÏÎËÎÇÎÂÀ Òàòüÿíà Âëàäèìèðîâíà – кандидат экономических наук, заместитель председателя комитета по производству и переработке сельскохозяйственной продукции Министерства сельского хозяйства и продовольствия Республики Бурятия. Е-mail: tatianapolozova@inbox.ru.

Формирование биофармкластера в Республике Бурятия

23

Вестник БНЦ СО РАН

T. V. Polozova CONCERNING PARTICIPATION OF FOOD PROCESSING INDUSTRY ENTERPRISES IN THE FORMATION OF THE (BIO) PHARMACEUTICAL CLUSTER OF THE REPUBLIC OF BURYATIA Alongside with the subsistence support there is an important task of producing quality and functional foodstuffs. In the Republic of Buryatia this production may be expanded through the enrichment of mass produced everyday food products. Key words: healthy nutrition, functional use foodstuffs, food processing industry.

Ï

о данным Всемирной организации здравоохранения, состояние здоровья человека лишь на 15 % зависит от организации медицинской службы, столько же приходится на генетические особенности, а 70 % определяется образом жизни и питанием. В настоящее время наряду с продовольственным обеспечением стоит важная задача производства качественной функциональной пищи. Пищевая промышленность Республики Бурятия относится к числу стратегических направлений, определяющих обеспечение населения продуктами питания, она включает в себя 11 отраслей, связанных с переработкой сельскохозяйственного сырья и производством продуктов питания и напитков. Ведущими являются мясная, молочная, хлебопекарная, ликероводочная, кондитерская, плодоовощная отрасли. Всего насчитывается свыше 350 организаций различных форм собственности с общей численностью работающих почти пять тысяч человек. На протяжении последнего ряда лет неуклонно растет объем реализуемой продукции, выпускаемой предприятиями отрасли, в 2013 г. величина отгруженных товаров собственного производства в действующих ценах составила около 6,8 млрд. рублей. Государственная политика в области здорового питания опирается на отечественного производителя пищевых продуктов и продовольственного сырья.

Распоряжением Правительства РФ от 30 июня 2012 г. № 1134-р утвержден план мероприятий по реализации Основ государственной политики Российской Федерации в области здорового питания населения на период до 2020 г. План предусматривает реализацию комплекса мер, направленных на создание условий по производству качественной и безопасной рыбной и иной продукции из водных биоресурсов, мясных и молочных продуктов, в том числе со сниженным содержанием жира, а также создание условий для увеличения доли отечественного производства овощей и фруктов. Эти направления предусмотрены в Государственной программе развития сельского хозяйства и регулирования рынков сельскохозяйственной продукции, сырья и продовольствия на 2013– 2020 гг. В республике предприятиями пищевой промышленности проводится определенная работа, направленная на преодоление в питании населения недостатка микроэлементов и витаминов, необходимых организму человека. Условно продукты функционального назначения представлены местными производителями четырьмя группами: - хлебобулочные изделия, в том числе на основе зерновых культур, с использованием витаминно-минерального комплекса; - молочные продукты, обогащенные бифидобактериями, с повышенным

Формирование биофармкластера в Республике Бурятия

содержанием не только казеиновых, но и ценных для человека сывороточных белков, которые легче усваиваются, содержат больше витаминов и незаменимых аминокислот; - мясные продукты с низким содержанием жира, повышенной биологической ценностью; - кондитерские изделия диетического и специального назначения с пониженным содержанием сахара, повышенным содержанием пектина, злаковых культур и дикоросов. Производство хлебобулочных изделий лечебно-профилактического назначения освоено практически на всех крупных и средних предприятиях республики. Ведущим предприятием по производству функционального хлеба является акционерное общество «Бурятхлебпром», выпускающее линейку продукции «Хлеб для здоровья», в которой представлены хлеб йодированный, с добавлением отрубей, витаминов и минералов, овсяный, гречишный, бездрожжевой и др. Компания «Молоко Бурятии» производит обогащенную линейку продуктов по уникальным технологиям и патентам Гавриила Махно. Продукция отличается высоким качеством, функциональностью и великолепным вкусом. В 2013 г. новую линейку продукции из оленины представило акционерное общество «Бурятмясопром». Мясо оленя занимает одно из первых мест по биологической ценности, отличается высоким содержанием полноценных белков и микроэлементов, особенно селена, а также отличается низким содержанием жиров, что подтверждает его диетические свойства. В широко представленном ассортименте предприятию удается сохранить все полезные качества и свойства этого уникального мяса в готовой продукции. Кондитерские изделия функционального назначения выпускает кондитерская фабрика «Амта», на предприятии разработаны и внедрены собственные

24

Вестник БНЦ СО РАН

оригинальные рецептуры, в т. ч. с применением нетрадиционных видов сырья: облепихи, клюквы, брусники, сибирской вишни, ядер кедровых орехов, которые позволяют создавать неповторимые марки кондитерских изделий. Используя тесную взаимосвязь между здоровьем и продуктами, пищевые предприятия активно развивают производство «функциональной пищи». Сегодня остается актуальным лозунг 60-х годов прошлого столетия «Назад к природе!». Производство пищевых продуктов претерпевает изменения, они выражаются в снижении калорийного уровня, уменьшение жиров, холестерола, сахара и соли. Обогащению, прежде всего, подвергают продукты массового потребления, доступные всем группам детского и взрослого населения и регулярно используемые в повседневном питании. В настоящее время в республике удельный вес продукции функционального назначения в общем объеме производимой пищевой продукции составляет всего 15–20 %. Предприятия пищевой промышленности Республики Бурятия готовы увеличить их производство и занять достойное место в (био)фармацевтическом кластере в части производства функциональных продуктов питания. Бурятия – аграрный регион с высоким научным, инновационным и образовательным потенциалом. В настоящее время в республике реализуется ряд республиканских целевых программ и более 20 инвестиционных проектов в сфере агропромышленного комплекса, ожидаемым результатом которых является значительное увеличение производства основных видов сельскохозяйственной продукции и продовольствия. Необходимо создать благоприятные условия для позитивного отношения к здоровой еде потребителей, проводить работу по пропаганде и формированию среды, в которой они могут сделать выбор в пользу здорового питания.

Археология. Этнография

25

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 39(51)

Ï. Á. Êîíîâàëîâ ÅÙÅ ÐÀÇ Î ÕÓÍÍÑÊÎÉ ÂÅÒÂÈ ÝÒÍÎÃÅÍÅÇÀ Â ÖÅÍÒÐÀËÜÍÎÉ ÀÇÈÈ Держава Хунну (империя) образовалась на динлинско-дунхуском субстрате карасукско-скифской эпохи Центральной Азии, представлявшем собой начало пратюрко-монгольских этнокультурных контактов. В Хуннской империи и следующих за ней государственных образованиях кочевников имел место дальнейший процесс взаимной интеграции тюркоязычных и монголоязычных этносов раннего средневековья. Поэтому в целом историю этнополитических образований от Хунну до Уйгуров автор определяет как суперэтнический культурогенез тюрко-монгольских племен (в отличие от дунхуской ветви этносов с монголо-тунгусо-маньчжурской интеграцией). С позиции монголоведения это одна из ветвей монгольского этнокультурогенеза. Ключевые слова: хунну, дунху, тюркские и монгольские этносы и праэтносы, взаимодействие и интеграция, суперэтнический культурогенез.

P. B. Konovalov THE XIONGNU BRANCH OF ETHNOGENESIS IN CENTRAL ASIA REVISITED The Xiongnu state (empire) was formed on the Dingling-Dōnghú substrate of the KarasukScythian epoch in Central Asia, which manifested the beginning of the pre-Turkic-Mongolian ethnocultural contacts. In the Xiongnu empire and the successor nomadic states the further process of mutual integration of the Turkic and Mongolian-speaking peoples of early medieval age was taking place. That is why, in general the history of ethnopolitical formations from the Xiongnu to the Uyghurs is determined by the author as a supra-ethnic culture genesis of TurkicMongolian tribes (unlike the Dōnghú ethnic branch with Mongolian-Tungus-Manchu integration). From the viewpoint of the Mongolian studies this is one of the branches of Mongolian culture genesis. Key words: Xiongnu, Dōnghú, Turkic and Mongolian ethnoses and proto-ethnoses, interaction and integration, supra-ethnic culture genesis.

Â

авторской монографии «Этнические аспекты истории Центральной Азии (древность и средневековье) нами была высказана концепция о «двух ветвях этногенеза монголов» – дунхуской и хуннуской: первая связана с территорией Маньчжурии и Приамурья, вторая – с Центральной Азией [21, c. 103–106]. В настоящей статье автор намерен вернуться к обозначенной теме с позиции

теоретического осмысления проблемы и подробнее остановиться на хуннуской ветви этногенеза и этнической истории как ранних монголов, так и тюрков. Постановка темы предполагает проследить перманентный этногенетический процесс в длительном суперэтническом феномене рассматриваемого региона, показать этногенез как явление, включенное в этническую историю и представляющее

ÊÎÍÎÂÀËÎÂ Ïðîêîïèé Áàòþðîâè÷ – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник отдела истории и культуры Центральной Азии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail:imbt@burinfo.ru.

Археология. Этнография

конкретное проявление этнотрансформации и этноэволюции. Корни двух ветвей этногенеза в Центральной Азии уходят в дуализм этнических процессов позднего бронзового и раннего железного веков. Ключевой вопрос для объяснения всей сложности центрально-азиатской этнической истории заключается в учете этого дуализма, начиная с поздней древности и в период всего средневековья. Этот феномен явился следствием начавшихся в указанное время контактов древних культур, представлявших ранние праэтнические массивы. Археологами признаны реальность двух макрокультур эпохи поздней бронзы и раннего железа – культуры плиточных могил (КПМ) и культуры курганов-керексуров (ККК) на территории Монголии и Забайкалья [18; 42; 43]. Новые данные исследований этих культур, относящихся к кругу «карасукоидных» и отчасти «скифоидных», позволяют говорить об их разном генезисе, связанном с востоком и западом Центральной Азии. Но в результате расширения ареалов этих макрокультур за счет встречного движения произошло совмещение памятников на обширной территории среднемонгольской зоны. Картина взаиморасположения этих выдающихся памятников на одних и тех же некрополях Монголии и Забайкалья указывает на выразительные следы наслоения друг на друга (плиточные могилы иногда наслаиваются на керексуры), а по вещевым материалам есть основание говорить о скрещении и синтезе культур [19, c. 112–118]. Вместе с тем есть трудная и ответственная проблема этнической идентификации пракультур КПМ и ККК. Сделать это, исходя из материалов самих культур по отдельности, весьма сложно, проблему можно решать пока лишь в гипотетическом плане, исходя из общеисторических соображений, с учетом исторической географии, исторической антропологии, этнографии и языковой картины всеазиатского масштаба. В та-

26

Вестник БНЦ СО РАН

кой ситуации допустимо предложить следующие подходы к трактовке этнических аспектов сосуществования и взаимодействия культур плиточных могил и курганов-керексуров Центральной (Внутренней) Азии. 1. Распространено представление о принадлежности курганных памятников восточного Туркестана, Алтае-Саянского региона, сходных с ними курганов-керексуров Монголии и Забайкалья к индо-иранским этносам. Однако некоторые авторы в монголо-забайкальских керексурах справедливо усматривают своеобразный тип памятников и указывают на разный антропологический состав населения [6; 23; 36]. И вообще, археология и антропология карасукско-скифской эпохи указывают на сложную историко-культурную общность Центральной Азии, сложившуюся на контактной культурной и расовой (европеоидно-монголоидной) основах. 2. В качестве одного из компонентов карасукской общности обсуждаются также возможные южные и юго-западные азиатские истоки, которые представляются палеоевразийским субстратом «в лице» енисейско-язычных этносов, в частности кетов [1, с. 118–140; 4, с. 174–175; 7, с. 77–80; 27, с. 10–32; 38, с. 223–232]. Но при этом кетская гипотеза никем не связывалась с курганамикерексурами, для чего, конечно же, не было оснований. Поэтому не случайно здесь более привычным было индо-иранское решение проблемы ККК, однако и оно не может быть принято однозначно и безоговорочно. 3. Тем не менее, если допустить индо-иранскую концепцию ККК, то контактирующая с ней КПМ может рассматриваться как культура пратюркских этносов, что и допускается рядом исследователей [12, с. 68; 32, с. 8–13]. Но в этом случае не остается места в рамках Внутренней Азии для прамонгольских этносов, с чем трудно согласиться.

Археология. Этнография

Казалось бы, учитывая тюркомонгольское родство в рамках алтайской языковой семьи, плиточные могилы можно рассматривать как культуру недифференцированных на тюрков и монголов этносов. Но этому противоречит лингвистика: в алтаистике все больше утверждается мнение о сложении языкового родства на основе сближения изначально разных языков, а не разветвления генетически единого праязыка. Поэтому такой путь исследования этнической идентификации КПМ также не приемлем, хотя в литературе имеется попытка подобного решения вопроса [9, с. 105–106]. Остается иной вариант концептуального решения этнических аспектов двух макрокультур Центральной Азии.
Более обоснованной все же является гипотеза о протомонгольской принадлежности КПМ [5, с. 114–119; 6, с. 102–103; 22, с. 63–73; 26, с. 108–120; 28, с. 212]. Если население плиточных могил рассматривается в качестве прамонголов, то, вопреки распространенному бездоказательному представлению о принадлежности курганных памятников западного ареала Внутренней Азии индоиранскому населению, считаю возможным выдвинуть гипотезу о постепенном формировании там пратюркских этносов и признании, по крайней мере, монголозабайкальских керексуров памятниками пратюркских этносов. Под таким углом зрения вышеупомянутая картина дислокации, наслоения и скрещения КПМ и ККК может быть истолкована как контакты и взаимодействие прамонголов и пратюрков. Отметим, что изложенный тезис трактовки этнокультурной ситуации на огромной территории северной зоны Центральной Азии – самый гипотетичный и трудный по своему решению, ибо выводится он по оценке лишь взаиморасположения безмолвных археологических комплексов, без помощи какихлибо указаний письменных источников. Однако такая оценка – не плод одной

27

Вестник БНЦ СО РАН

лишь умозрительной логики, она опирается на ретроспективный анализ этнических черт в памятниках последующих археологических культур региона, на этноисторический контекст всего евразийского степного пояса. По южную сторону Гоби археология того же периода (карасукско-скифского/ тагарского) не столь представительна, но по доступной нам китайской археологической литературе реконструируется этнокультурная ситуация, связанная с формированием исторически известных хунну. Кроме того, там имеем дело с письменными источниками, с множеством этнонимов, с исторической хроникой событий. Все это позволяет перейти к следующему тезису – об этническом аспекте истории и культуры хунну. Относительное разнообразие погребальных комплексов и многообразие этнической номенклатуры в китайских источниках обусловливают разность мнений исследователей на происхождение и формирование ранних хунну (прахунну) [3, с. 123–125; 15, с. 103–131; 16, с. 100–102; 25, с. 108–120; 29, с. 101–107; 33, с. 7–24; 34, с. 88–101]. Нам приходится излагать свою точку зрения, с которой можно подойти к решению вопроса этногенеза хунну додержавного периода, т. е. до прихода их в степи Монголии [20, с. 58–63]. Наша версия заключается в следующем. В своих корнях хунну произошли из группы племен ху (варваров) – обитателей южной части Маньчжурии, по-соседству с древнекитайскими царствами. В результате вековых контактов ху (хуньюй//сюньюй) с их соседями к западу – такими же варварскими племенами, составлявшими этнические общности с названиями жуны, ди, жун-ди и др., обособилась и выделилась хуннуская группировка этносов, противостоявшая теперь своим прежним соплеменникам на востоке, которые стали называться дунху (восточные ху). Этот процесс (событие) был(о) отмечен(о) в китайской исторической хронике как появление

Археология. Этнография

хунну и дунху. По нашей трактовке этого события, произошло разделение исходной этнической общности на две ветви – хуннускую и дунхускую [21, с. 103–106]. Процесс этот нашел свое отражение в археологии Северного Китая в погребальных комплексах эпохи чжоу-чуньцю на территориях провинций Ляонин, Шаньси, Шеньси, Нинься и Ганьсу, а также в так называемых «ордосских бронзах». В них просматривается сочетание элементов погребальных обрядов и инвентаря дунхуского и жун-дисского круга этносов, вошедших в хуннский археологический комплекс. Образование прахунну по южную сторону Гоби в период чжоу-чуньцю по китайской исторической хронологии совпадает с карасукско-тагарской эпохой археологической периодизации центральноазиатских и южносибирских культур, а по культурно-историческому содержанию если не тождественно, то эквивалентно процессу скрещения и интеграции культур КПМ и ККК на территории Монголии и Забайкалья. В связи с этим становится остро актуальным вопрос корреляции этнокультурных процессов на севере и юге Центральной Азии в эпоху поздней бронзы и раннего железа. Этот вопрос требует специального рассмотрения в другом месте. Здесь лишь обозначим условия задачи. Они похожи на уравнение со многими неизвестными, скрытыми за разными археологическими комплексами: на севере – контакты и взаимодействия двух макрокультур, результатом которых был сложный этнический субстрат; на юге – аналогичное явление этнических контактов, воплощенное в других формах памятников, интегрировавшихся своими частями в хуннский археологический комплекс. Зато на юге известны «действующие лица» – этнические группы разного таксономического уровня, из которых хуньюй (сюньюй) и ди (динлины) еще в тот период были обитателями больших

28

Вестник БНЦ СО РАН

пространств Центральной Азии по обе стороны Гобийской пустыни. Не случайно о ди/дили/динлинах сложилось представление как о различающихся на южных (чи ди – красные ди «рыжеволосые») и северных (бай ди – белые ди «белокурые») [9; 10]. В целом, древние динлинские этносы считаются автохтонной расой Центральной Азии, и, с нашей точки зрения, нет ничего противоестественного для предположения о том, что динлинский пласт может оказаться корневой основой пратюркской этнокультуры. В этом же духе высказывался один из авторов «Истории Тувы» Л. П. Потапов [14, с. 55]: «В советской науке высказано мнение, опирающееся на археологический и антропологический материалы из раскопок на Саяно-Алтайском нагорье, Тянь-Шане и Памире, о том, что всюду, где фиксируются заведомо известные тюркские народности, первоначально прослеживается динлинский слой племен…». Так что, по нашему мнению, различные варианты курганных памятников западного ареала Центральной Азии, которые идентифицируются не только как индоиранские, но и как динлинские (особенно это касается монголо-забайкальских керексуров), позволяют говорить о тюрко-иранской древней общности, из которой отделилась пратюркская культура курганов-керексуров. Аналогичную ситуацию мы можем видеть в восточном ареале Центральной Азии на примере КПМ, у которой многими исследователями отмечены близость и родство с археологическими культурами Дунбэя (Маньчжурии), в частности с культурой каменных ящиков и (или) культурой Сяцзядянь, т. е. там во всем видны связи с культурами региона, который является ареалом монголо-тунгусо-маньчжурской общности и частично подпадает под понятие дунху китайских летописей. К тому же, нами только что на примере происхождения и ранней истории хунну были обозначены южноманьчжурские истоки прахуннской куль-

Археология. Этнография

туры, которые (истоки) также являются дунхускими. Восточные (маньчжурские) связи культуры хунну и ее интеграция с культурой жун-диских племен более западных районов Северного Китая, с одной стороны, и маньчжурские же связи КПМ и ее интеграция с ККК, с другой, – все это позволяет нам говорить о нечто большем, чем отвлеченная эквивалентность культур Севера и Юга Центральной Азии, и предполагать их тождество. Тем не менее, проблему корреляции культур севера и юга надо решать, прежде всего, археологическими методами – конкретным сравнительно-типологическим анализом материалов, в этом отношении предстоит еще много сделать. Попытки в этом направлении предпринимались рядом исследователей, правда с несколько иной целью – выяснить соотношение культуры плиточных могил и культуры хунну имперского периода в плане их исторической преемственности. А. П. Окладников и Н. Н. Диков такую преемственность отрицали [12, с. 69–70]. В. В. Волков и Д. Наваан, напротив, считали такие связи возможными. Волков в обоснование своего мнения приводил ряд общих черт в погребальных обрядах и инвентаре плиточников и хунну, но в выводах был осторожен – писал, что этих фактов недостаточно, чтобы категорически утверждать этническое родство племен хунну и «плиточников» [6, с. 102–103]. Монгольские археологи Ц. Доржсурэн, Д. Наваан и Н. Сэр-Оджав считали, что культура хунну явилась одним из источников формирования культуры северных хунну [39, с. 152–155]. По Ю. С. Гришину, судьба населения КПМ могла быть различной: если в Западном Забайкалье и Монголии оно вошло в состав государства Хунну, то на востоке Забайкалья и Монголии оно было ассимилировано волной переселенцев сяньби, что выразилось в смене КПМ памятниками бурхатуйской культуры, причем с оговоркой, что послед-

29

Вестник БНЦ СО РАН

нюю нельзя считать следующим этапом развития предыдущей [8, с. 105–106]. Итак, вопрос прямой этноисторической преемственности КПМ и хунну остается неясным. Можно лишь высказать в нейтральной теоретической форме следующую мысль: на смешанный культурный субстрат из КПМ и ККК наложился пришлый хуннский этнокультурный комплекс и наступил новый период истории Центральной Азии. Или немного конкретнее: изгнанные из Северного Китая хунны, перейдя Гоби, покорили и возглавили смешанное население потомков КПМ и ККК, положив начало суперэтническому феномену культуры и политической организации кочевников Центральной Азии. Впрочем, данный тезис подтверждается письменно-историческим свидетельством. Из военно-политической истории хунну известно, что в результате походов Модэ на север и северо-запад были подчинены следующие племена: хуньюй (судя по названию – родственные завоевателям) на территории Монголии, динлины в Саянах между Байкалом и верховьями Ангары и Енисея, кюешэ / цюешэ на Алтае, гэгуни и синьли (или цайли) на западе Монголии [9, с. 94–95; 24, с. 39, 41, 46]. По мере изучения истоков и путей формирования прахуннского культурного комплекса мы имеем возможность подробнее исследовать его сложный композитный характер, а в культуре хунну периода великодержавия начинаем просматривать такое же сочетание элементов южного, северного, восточного и западного происхождений, и, тем не менее, ее следует понимать как монолитную государственную культуру. В этой связи интересно и важно сопоставление археологических и антропологических материалов по хунну. Надо отметить, что при повсеместном археологическом (вещественном) единообразии культуры она представлена разными антропологическими типами ее носителей – от численно преобладающих

Археология. Этнография

монголоидов центральноазиатского типа до типов с европеоидной примесью, причем последние распространены достаточно дисперсно по всей территории Монголии и Забайкалья, но в западной Монголии встречаются чаще. Это обстоятельство определенно указывает на сложность этнической характеристики населения Хуннской державы: ясно, что здесь исключена какая-либо однозначная этническая дефиниция. Напомним, что вариации этноидентификации азиатских хунну обсуждаются обычно в рамках двух гипотез – тюркоязычия и монголоязычия, хотя существует и третья гипотеза о палеоазиатском енисейском (языке кетов), и еще одна, сравнительно новая, гипотеза о неизвестном нам вымершем языке хунну [11, с. 71–134; 13, с. 137–142; 30, с. 29–70]. Однако мы склонны придерживаться все же традиционных двух первых гипотез. Дело в том, что как бы ни толковали этническую историю Центральной Азии, трудно отрицать тот факт, что все послехуннские этнополитические образования кочевников являли собой комбинации в основном монголоязычных и тюркоязычных кочевников, пребывавших не только и не всегда в состоянии противоборства и подчинения одних другими, но и находившихся в дуальном брачном родстве между собой. Думается, что в одной из своих работ под названием «К истокам этнической истории тюрков и монголов» [17, с. 5–29] мне удалось показать путем анализа генеалогических легенд и тотемических культов тюрко-монгольское родство и его истоки, уходящие своими корнями в хунну – дунхускую древность. А это косвенным образом способствует решению вопроса корреляции исторических процессов на севере и юге Центральной Азии в аспекте этнокультурного сопоставления. Суть этнических процессов длительного, почти в тысячу лет, периода кочевых государственных образований – Хуннской и Сяньбийской держав,

30

Вестник БНЦ СО РАН

Жужаньского, Тюркского и Уйгурского каганатов и их результаты можно определить как тюрко-монгольское суперэтническое развитие, в котором проявляются (сочетаются) этноэволюционные и этнотрансформационные (одновременно) процессы, не получившие, однако, своего завершения и прерываемые каждый раз очередной сменой династии. Через эти процессы прошла история племен раннего и развитого средневековья Центральной Азии, исторических преемников хунну – тюрко- и монголоязычных этносов. Через подобные процессы прошла историческая судьба потомков хуннского рода волка – предков будущей царской династии «великих» монголов племени Буртэ-Чино, в тотемическом имени которых олицетворено (закодировано) историческое тюрко-монгольское родство. Многочисленные роды волка, в т. ч. и предки Чингис-хана прошли свой путь через историю Сяньбийской державы и Жужаньского каганата, а после разгрома последнего тукюэсами, говоря языком легенды, ушли в Эргунэ-Кун. Событие разгрома жужаней тюрками похоже на историческую основу монгольской легенды, повествующей о бегстве разгромленных предков монголов Кияна и Нукуса в местность с названием ЭргунэКун [21, с. 107–131]. И, наконец, еще один тезис теоретико-методологического плана формулируется мной так: «Этноэволюция и этнотрансформация тюрко-монгольских племен и формирование средневековых монголов (татарско-монгольский период)». По версии «Алтан тобчи» Мэргэн Гэгэна, народ Буртэ-Чино по выходе из Эргунэ-Куна пришел в Бэдскую землю и в лице своего предводителя породнился с народом бэдэ/бэди/бидэ и стал правителем [2, с. 214–215]. Что зашифровано в этом сюжете? По-видимому, бэдэ – самоназвание населения северных степей Монголии, восходящее к названию древних ди, северные группы которых именовались в китайских источниках бэйди,

Археология. Этнография

т. е. это было, вероятно, одним из подразделений телеских племен – потомков древних ди / дили той же хуннской ветви этносов. Позднее среди них распространилось наименование да-да / да-дза, которым до Чингис-хана обозначались все будущие монгольские племена [2, с. 214–215]. Активизация монгольской линии этногенеза произошла под влиянием киданьского фактора, под которым имеется в виду образование очередной империи под властью монголоязычных киданей. Под «киданьским натиском» с востока начались большие этнические сдвиги, в результате которых не только тюркоязычные племена были оттеснены далеко на запад, но и монголоязычные оказались в западной части Центральной Азии. На территории Монголии за это время эволюционировали в направлении монголизации тюрко-монгольские этнические группы, формировались племенные объединения (такие как кереиты, меркиты, тайджиуты, джалаиры, найманы, ойраты, баргуты, хори, туматы, туласы, урянхаи и др.), образовывались малые ханства. Племена восточнее и южнее от этих группировок – потомки шивэйских групп – сохраняли свое прежнее имя дада, т. е. татары, известное в истории Центральной Азии с эпохи Тюркских каганатов, а в китайских источниках сунского периода имя татар перешло не только на монгольские, но и на тюркские племена. В этот период будущий царский род монголов – потомков легендарного Буртэ-Чино породнился с племенем хори. Это событие запечатлено в сюжете женитьбы Добу-Мэргена, потомка Буртэчино в 11-м поколении, на Алан-Гоа, дочери Хорилардай-Мэргэна и БаргуджинГоа, дочери Баргудай-Мэргэна. Монголоведами предположительно вычисляется дата этого сюжета – 970 г. н. э. [31, с. 50–51]. С этого легендарного события продолжается отсчет родословной Чингис-хана теперь уже как царского рода с эпитетом «Алтан уруг» – «Золотой род». Примерно через два столетия от данного

31

Вестник БНЦ СО РАН

рубежа истории «Золотого рода» на свет появился Тэмуджин – будущий великий хан, создавший мировую империю. Характер этнических процессов в период Монгольской империи – это особая тема. Хорошо известно, какие происходили войны, передвижения племен при создании государства и какой политический расклад сложился в образовавшейся империи. Этническая картина того периода характеризуется динамичностью и является следствием не только миграционных, но и этнотрансформационных процессов. Археологическая обеспеченность эпохи средневековья Северной Монголии и Байкальского региона, к сожалению, небольшая. Однако имеющиеся материалы не исключают того, что с этими территориями (Хангай, Хэнтэй, Прибайкалье и Забайкалье) связан исторический путь, пройденный создателями Монгольского государства. Автор в полной мере отдает отчет в том, что известные на сегодня памятники отражают неоднообразную этническую картину того периода, и что какую-либо из выявленных групп погребальных комплексов трудно атрибутировать по племенным образованиям, которые в китайской, мусульманской и европейской традициях, как уже упоминалось, назывались татарами. Тем не менее, здесь важно отметить то, что археологические памятники на территории Монголии и Забайкалья демонстрируют смену погребальных комплексов с тюркскими чертами на комплексы с монгольскими элементами обрядности. Это явление мы рассматриваем не столько как смену этносов, сколько как динамику культурных черт в рамках тюрко-монгольской интеграции (изменение, трансформация, эволюция), нашедшего свое отражение в трудно дифференцируемых археологических памятниках. То же можно говорить в связи с исторической этнографией. Обращаясь к этнографическим особенностям отдельных бурятских племен, так называемые тюркские черты и элементы (в языке,

Археология. Этнография

мифологии, фольклоре, родоплеменной номенклатуре) булагатов, эхиритов, хонгодоров, хори и некоторых других родоплеменных групп следует трактовать как результат такой интеграции и трансформации. В заключение всего вышеизложенного несколько обобщений и выводов. 1. Праэтнические истоки и длительное состояние контакта и смешения этносов карасукско-скифской эпохи определяются нами как динлинско-дунхуский период, исторические параметры которого мы распространяем на всю территорию Центральной Азии, от юга до севера, от запада до востока. 2. Основным результатом этнокультурного развития этого периода было формирование и ранняя история хунну, чью этническую характеристику нельзя определять однозначно: термин «хунну» надо понимать как политоним. 3. Хуннская ветвь этногенеза в Центральной Азии – это часть истории региона, в котором шел процесс сближения и интеграции тюркоязычных и монголоязычных этносов. 4. В контексте тюркологии – это ранний этап этногенеза тюркских народов, а в контексте монголоведения и истории

32

Вестник БНЦ СО РАН

монгольских народов – одна из ветвей этногенеза монголов, часть которых прошла свой путь через хуннскую ветвь. 5. С точки зрения алтаистики – это часть истории алтайской семьи языков, но в этом контексте даже не ветвь, а древо тюрко-монгольской интеграции, корнями которого были древние праэтнические массивы эпохи конца бронзового – начала железного века, завершением его является окончательное разветвление на тюркские и монгольские народы позднего средневековья. 6. Дальнейшую историю Центральной Азии эпохи сменяющих друг друга кочевых государственных образований от хунну до уйгуров, ее этнокультурное содержание мы определяем как суперэтнический культурогенез тюрко-монгольских племен. 7. Завершающий этап развитого средневековья, начиная от образования Киданьской империи до периода Монгольской империи, его этническое содержание и исторические результаты мы характеризуем как этноэволюцию и дифференциацию тюркоязычных и монголоязычных этносов татарско-монгольского периода.

Ëèòåðàòóðà 1. Алексеенко Е. А. Кетская проблема // Этногенез народов Севера. – М., 1980. 2. Балданжапов П. Б. Алтан тобчи. Монгольская летопись XVIII века. – Улан-Удэ, 1970. 3. Варенов А. В. Скифские памятники Алтая, Ордоса и происхождение сюннуской культуры // Проблемы охраны, изучения и использования культурного наследия Алтая: тез. докл. конф. – Барнаул, 1995. 4. Вернер Г. К. К вопросу об этнической привязке енисейцев к древним культурам Южной Сибири // Проблемы этногенеза народов Сибири и Дальнего Востока: тез. докл. конф. – Новосибирск, 1973. 5. Викторова Л. Л. Монголы. Происхождение народа и истоки культуры. – М., 1980. 6. Волков В. В. Бронзовый и ранний железный века Северной Монголии. – Улан-Батор, 1967. 7. Гохман И. И. Антропология кетов // Кетский сборник. – Л., 1982. 8. Гришин Ю. С. Бронзовый и ранний железный века Восточного Забайкалья. – М., 1975. 9. Грумм-Гржимайло Г. Е. Западная Монголия и Урянхайский край. Исторический очерк этих стран в связи с историей Средней Азии. – Л., 1926.

Археология. Этнография

33

Вестник БНЦ СО РАН

Гумилев Л. Н. Динлинская проблема // Известия ВГО. – 1959. – Т. 91. – Вып. 1.
Дерфер Г. О языке гуннов // Зарубежная тюркология. – М.,1986.
Диков Н. Н. Бронзовый век Забайкалья. – Улан-Удэ, 1958.
Дульзон А. П. Гунны и кеты // Известия СО АН СССР. Сер. общ. наук. – 1968. – № 11. – Вып. 3.
История Тувы. Т. 1. – М., 1964.
Ковалев А. А. О происхождении хунну // Центральная Азия и Прибайкалье в древности. – Улан-Удэ, 2002.
Комиссаров С. А. Комплекс вооружения Древнего Китая. Эпоха поздней бронзы. – Новосибирск, 1988.
Коновалов П. Б. К истокам этнической истории тюрков и монголов // Этническая история народов Южной Сибири и Центральной Азии. – Новосибирск, 1993.
Коновалов П. Б. Культура курганов-керексуров Центральной Азии // Проблемы археологии Степной Евразии: тез. докл. Ч. 1. – Кемерово, 1987.
Коновалов П. Б. Плиточные могилы и курганы-керексуры Монголии и Бурятии: проблема синтеза протокультур // 6-й Международный конгресс монголоведов (Улан-Батор, 1992): докл. росс. делегации. Вып. 1. – М., 1992.
Коновалов П. Б. Происхождение и ранняя история хунну // 100 лет хуннской археологии. Номадизм: прошлое и настоящее в глобальном контексте и исторической перспективе. Гуннский феномен: мат-лы междунар. конф. Ч. 1. – Улан-Удэ, 1996.
Коновалов П. Б. Этнические аспекты истории Центральной Азии (древность и средневековье). – Улан- Удэ, 1999.
Коновалов П. Б. Две ветви монгольского этногенеза // VIII Международный конгресс монголоведов: доклады российской делегации. – М., 2002.
Коновалов П. Б. О хуннской ветви этногенеза в Центральной Азии // Древние кочевники Центральной Азии (история, культура, население): мат-лы междунар. науч. конф. – Улан-Удэ, 2005.
Ларичев В. Е. О происхождении культуры плиточных могил Забайкалья // Археологический сборник-I. – Улан-Удэ, 1959.
Маннай-оол М. Х. Тува в скифское время (Уюкская культура). – М., 1970.
Материалы по истории сюнну (по китайским источникам) / предисл., пер. и примеч. В. С. Таскина. – М., 1968.
Миняев С. С. О дате появления сюнну в Ордосе // Проблемы хронологии в археологии и истории. – Барнаул, 1991.
Наваан Д. Бронзовый век Монголии в истории Центральной Азии // Тов Азиийн иргэншилд нуудэлчдийн роль. – Улаанбаатар, 1974.
Николаев Р. В. Фольклор и вопросы этнической истории кетов. – Красноярск, 1985.
Новгородова Э. А. Древняя Монголия. – М., 1989.
Полосьмак Н. В. Некоторые аналогии погребениям в могильнике у деревни Даодуньцзы и проблема происхождения сюннуской культуры // Китай в эпоху древности. – Новосибирск, 1990.
Пуллиблэнк Э. Язык сюнну // Зарубежная тюркология. – М., 1986.
Пэрлээ Д.-Х. Некоторые вопросы истории кочевой цивилизации древних монголов. – Доклад по совокупности научных трудов, представленных на соискание степени доктора исторических наук. – Улан-Батор, 1978 .
Тиваненко А. В. Каменные изваяния Забайкалья и проблема пратюркского этноса в Центральной Азии // Материалы по средневековой археологии Дальнего Востока и Забайкалья. (Препринт). – Владивосток, 1989.
Тянь Гуаньцзинь. Цзинь няньлай нэймэнгу дицюйдэ каогу (археологические исследования сюнну в районе Внутренняя Монголия за последние годы) // Каогу сюэбао. – 1983. – №1. (Перевод Т. А. Постновой).

Археология. Этнография

34

Вестник БНЦ СО РАН

У Энь, Чжун Кань, Ли Цзиньцзэн. Могильник сюнну в деревне Даодуньцзы уезда Тунсинь в Нинся // Китай в эпоху древности. – Новосибирск, 1990.
Худяков Ю. С. Херексуры и оленные камни // Археология, этнография и антропология Монголии. – Новосибирск, 1987.
Цыбиктаров А. Д. Культура плиточных могил Монголии и Забайкалья. – Улан-Удэ, 1998.
Цыбиктаров А. Д. Плиточные могилы и херексуры Южной Бурятии в свете изучения некоторых проблем бронзового века Центральной Азии // Палеоэкология человека Байкальской Азии. – Улан-Удэ, 1999.
Членова Н. Л. Соотношение культур карасукского типа и кетских топонимов на территории Сибири // Этногенез и этническая история народов Сибири. – М., 1975.
Наваан Д. Дорнод монголын хурлийн уе. – Улаанбаатар, 1975.

УДК 902(524)

Êàòî Õèðîôóìè, Ñ. È. Êóçíåöîâ ÈÑÒÎÐÈ×ÅÑÊÎÅ ÍÀÑËÅÄÈÅ È ÀÐÕÅÎËÎÃÈ×ÅÑÊÀß ÊÓËÜÒÓÐÀ ÀÉÍÓ ÕÎÊÊÀÉÄÎ В статье рассматриваются задачи, стоящие перед современной японской археологией по изучению и сохранению культурно-исторического наследия айну в связи с изменением политического курса японского правительства в отношении коренных народов. Ключевые слова: археология Хоккайдо, коренные народы, айну, культурно-историческое наследие.

Kato Hirofumi, S. I. Kuznetsov HISTORICAL HERITAGE AND THE ARCHAEOLOGY OF THE AINU PEOPLE, HOKKAIDO The article discusses the challenges facing contemporary Japanese archeology research and conservation of cultural heritage of the Ainu due to changes in the policy of the Japanese government towards indigenous peoples. Key words: archeology of Hokkaido, indigenous people, the Ainu, cultural and historical heritage.

Ââåäåíèå

À

рхеология Хоккайдо долгое время рассматривалась в качестве части японской археологии или своеобразной «северной» страницы японской

истории. При этом прежде не уделялось внимание собственно истории Хоккайдо. Первостепенной задачей японской археологии и истории было проследить этапы формирования государства, в соответствии с этим и шел процесс накопле-

ÕÈÐÎÔÓÌÈ Êàòî – профессор Центра изучения айну и коренных народов, Университет Хоккайдо, Саппоро, Япония. E-mail: H-kato@let.hjkudai.ac.jp. ÊÓÇÍÅÖÎÂ Ñåðãåé Èëüè÷ – доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой мировой истории и международных отношений Иркутского государственного университета. E-mail: S.kuznetsov@mail.ru.

Археология. Этнография

ния исторического материала. Другими словами, накопленные археологические материалы позволяют представить некую модель, в которой различные локальные культуры эволюционировали в рамках однородной культурной и политической среды. Большая часть истории Хоккайдо складывалась в изоляции от истории собственно Японии. Задолго до того, как Хоккайдо и близлежащие острова были присоединены к японской территории, на острове существовала историческая и культурная последовательность локальных сообществ, которые постепенно стали неотъемлемой частью большой территории. Исторические описания айну, у которых не было собственной зафиксированной истории, были созданы в японском государстве. Айну рассматривались в качестве периферийного малоразвитого населения или населения, не имеющего отношения к японской империи. Однако собранная за последнее десятилетие археологическая информация позволяет предположить, что последовательность археологических культур на Хоккайдо и соседних островах имела свою оригинальную историческую динамику. Поэтому современные исторические знания позволяют по-новому взглянуть на проблему истории этого северного народа. Недавнее смещение акцента в нахождении, оценке и интерпретации материалов по северной Японии, особенно по о-ву Хоккайдо, направлено на несколько волнующих тем: предмет истории народа айну, право собственности на историкокультурное наследие и проверка обоснованности нормативных, теоретических и методологических основ исследования. Вызов, стоящий перед современной археологической наукой, – это необходимость диалога со всеми заинтересованными сторонами, включая коренные народы. ×òî çà íàðîä àéíó? Айну относится к коренным народам, которые населяли северную часть

35

Вестник БНЦ СО РАН

японских островов. Этногеографически айну можно классифицировать по трем локальным категориям: проживавшие на Хоккайдо, Курильских островах и на Сахалине. Эти народы включают более мелкие группы, различающиеся диалектом. Исследование условий жизни, проведенное в 2006 г., выявило, что количество айну на Хоккайдо приблизительно составляет 23782 человека, но эта цифра не включает тех, кто проживает в районе Токио и Осака на о-ве Хонсю. Айнское слово «айну», производными от которого являются русские «айн», «айны», прежде не являлось самоназванием всего этноса. Этот термин стал широко употребляться примерно в XVIII в., а в XIX в. получил всеобщее распространение. Слово «айну», означающее «человек», «благородный человек», «настоящий человек», «человек, относящийся к айнскому народу», вероятно, было ответом японскому вызову. Они стремились как бы противопоставить себя пришлым японцам, отделить себя от них. Древнее японское государство начало постепенно вторгаться в северные территории о-ва Хонсю между VI и VIII столетиями. Культурные контакты между предками айну и древними японцами о-ва Хонсю начались через активную торговую деятельность. В XIV в. японцы Хонсю основали 12 политических и торговых центров («Татэ») в южной части Хоккайдо. С начала XIX в. вся территория Хоккайдо оказалась под контролем сегуната Токугава, и айну постепенно потеряли как свои традиционные поселения (Котан), так и привычный образ жизни. В 1868 г. после реставрации Мэйдзи Хоккайдо официально вошел в состав Японии. Язык айну был фактически запрещен, и людей заставляли принимать японские имена. Большая часть земель айну в одностороннем порядке вошла в состав Японии и была переименована в Хоккайдо в 1896 г. Несмотря на то, что большинство айну и сейчас проживает на Хоккайдо, во второй половине XX в. тысячи из них переселились в

Археология. Этнография

различные города Японии в поисках работы и для того, чтобы избежать дискриминации, более ощутимой на Хоккайдо. Затем, в рамках политики ассимиляции, провозглашенной, например, в Акте 1899 г. о бывших коренных народах Хоккайдо, айну запретили заниматься традиционными для них видами деятельности, которые были жизненно необходимы как для их физического существования, так и для сохранения культуры. По этому акту, схожему с Актом Доуса, принятом в США в 1871 г., айну были вынуждены обзавестись хозяйствами на манер фермерских, причем под них японское правительство выделило далеко не лучшие земли, так что, в конце концов, эта программа окончилась неудачей. Кроме того, их обучение в школах-интернатах строилось таким образом, что им позволялось лишь овладевать техническими навыками, которые давали бы им в дальнейшем заниматься исключительно физическим трудом. Айну было очень трудно найти работу, тем более, что они не обладали японскими качествами экономического мышления. Эти два фактора – убыточная сельскохозяйственная деятельность и проблемы на рынке труда привели к тому, что айну оказались в крайне тяжелой экономической ситуации. Названный акт 1899 г. был в силе вплоть до 1997 г. Лишь 1 июля 1997 г. был принят Закон о развитии, распространении и защите культуры и традиций айну (Айну Синпо, буквально: «Новый закон айну») [13]. Êîðíè àéíó íà Õîêêàéäî Первые люди на о-ве Хоккайдо появились около 30 тыс. лет назад во время верхнего палеолита. В изменяющихся климатических условиях послеледникового периода раннее общество охотников-собирателей в голоценовый век постепенно расширяло ареал обитания на острове. Данное общество охотников-собирателей голоценового периода обычно относится к северной культуре Дзёмон.

36

Вестник БНЦ СО РАН

Хотя культура, связанная с выращиванием риса (Яёй) пришла на о-в Хонсю в XV в., она не затронула о-в Хоккайдо. Народы, проживающие на территории Хоккайдо, вели жизнь охотников-собирателей, соответственно местная культура была связана с охотой на оленей, морских млекопитающих и рыбной ловлей. Эта стадия пост-Дзёмон относится к культуре эпи-Дзёмон (культуре Дзёмон позднего периода). После XV в. охотская культура – культура охотников северного морского побережья распространилась на охотское побережье о-ва Хоккайдо. Эта культура имела отличительные особенности, связанные с особым отношением к медведям, ее представители поддерживали торговые отношения с народами, жившими в нижнем бассейне р. Амур и Северном Китае. Охотское население включало не только тех, кто жил на Хоккайдо, но также тех, кто мигрировал с севера. Культура Сацумон, тесно связанная с древними культурами о-ва Хонсю, сформировалась около XVII столетия на территории юго-запада Хоккайдо. Она оказывала влияние на культуры юга Японии, особенно это заметно в традиции изготовления глиняных предметов, процедуре погребения и использовании железа при изготовлении оружия и орудий труда. Культура Сацумон распространилась на северо-восточную часть Хоккайдо и интегрировалась в охотскую культуру. Через эту культурную интеграцию историческая культура айну отчетливо проявляется в археологических артефактах XIII в. Как было отмечено выше, последовательность исторических археологических циклов на о-ве Хоккайдо отличалась от процессов, происходивших на о-ве Хонсю и южных японских островах. История Хонсю представляется как эволюция от обществ охотников-собирателей к сельскохозяйственным сообществам и раннему государству. С одной стороны, исторические циклы на о-ве Хоккайдо проходили постепенно от

Археология. Этнография

стадии самодостаточного общества охотников-собирателей до негосударственных этнических форм. По этой причине мы не можем полноценно объяснить историческую динамику на Хоккайдо, основываясь на нормативных археологических взглядах. Археологические ресурсы Хоккайдо представляют уникальную ценность и важность для нового рассмотрения истории обществ без государственности. Изучение этого длительного периода самодостаточной и открытой доисторической культуры охотников-собирателей требует новые подходы и приемы для его реконструкции. Èçó÷åíèå àéíó è ÿïîíñêàÿ àíòðîïîëîãèÿ Одной из важных задач в японской антропологии было стремление определить культурную идентичность и происхождение людей японского архипелага. Примерно в конце XIX – начале XX в., когда произошло знакомство японской антропологии с западной наукой, народ айну неоднократно представлялся потомком японцев каменного века. Эта точка зрения существовала вплоть до недавнего времени. В современных исследованиях гибридные и связанные модели становятся доминирующими для понимания процессов культурного формирования японцев, когда местное население интегрировалось с пришлыми. Считалось, что айну происходят от эпохи Дзёмон. «Модель двойной структуры», предложенная Ханихара Кадзуроу, – наиболее популярная модель для понимания процесса формирования японского народа [6]. Модель Ханихары предполагает, что местное население дзёмон мигрировало с юго-восточной Азии на японский архипелаг в течение верхнего периода палеолита. Затем в период Яёй пришла вторая волна миграции, принесшая культуру выращивания риса и производства металлов из северо-восточной Азии. Ха-

37

Вестник БНЦ СО РАН

нихара предположил, что современное население Японии постепенно формировалось в процессе интеграции, но эти миграционные движения не в полной мере проявились на Хоккайдо и Рюкю. В этих зонах с меньшим влиянием культурной миграции в период Яёй народ айну стал потомком носителей культуры Дзёмон. Эта модель основана на устаревших представлениях о культурной эволюции. В этом контексте пришлые народы, которые были сравнительно более развиты в технологическом отношении, знали способы производства продуктов, стали основателями раннего государства, в то время как охотники-собиратели, имевшие меньше контактов с привнесенными инновациями, сохраняли образ жизни каменного века, в т. ч. занимались собирательством. В конце концов последние стали мишенью для правителей древнего и средневекового государства. До недавнего времени в фокусе антропологических и археологических исследований была роль айну в формировании современного японского общества. Термин «археология айну» используется в литературе с 1945 г. Исследователи в большей степени рассматривали айну в качестве культуры, которая сохраняла некоторые элементы традиций каменного века [8]. Айну рассматривались в качестве объекта изучения, и исследователи были заинтересованы в них как в потомках людей каменного века в Японии или в качестве своеобразного живого реликта периода Дзёмон. В этом отношении предыдущие антропологические и археологические исследования айну никогда не ставили своей целью выяснение процесса формирования народа айну и их культурных характеристик. Âëèÿíèå íåäàâíèõ ñêèõ èññëåäîâàíèé

ãåíåòè÷å-

Недавние генетические исследования привлекли большое внимание. Изучение ДНК с места раскопок периода

Археология. Этнография

Дзёмон использовалось, чтобы вновь рассмотреть однородность ранних людей, заселявших Японский архипелаг. Традиционно обитатели Японского архипелага в течение периода Дзёмон рассматривались в качестве гомогенной человеческой группы. Однако анализ ДНК скелетных останков эпохи Дзёмон со стоянки показал локальное разнообразие в структуре митохондриальных гаплогрупп ДНК у народов Хоккайдо и Хонсю (район Токийского залива) [1]. Культура Дзёмон на Хоккайдо была биологически изолирована от других народностей того же периода. Частота митохондриальных гаплогрупп ДНК у представителей Дзёмон на Хоккайдо предполагает генетические сходства с современными айну и коренными народами из нижней части Амурского региона. Вероятно, что миграции людей на Хоккайдо из Сибири произошли до эпохи Дзёмон [1]. Согласно еще одному исследованию, распространение других гаплогрупп из Сибири произошло после периода Дзёмон на Хоккайдо [10]. Гаплогруппа Y не присутствовала в образце Дзёмон на Хоккайдо, но была найдена в большинстве доминантных гаплогрупп в нижней части Амурского региона. Эта группа является наиболее распространенной у айнов сегодня. Генетическое тестирование ДНК скелетных материалов со стоянок охотской культуры, относящихся к XV столетию, показывает, что гаплогруппа Y широко присутствовала у людей охотской культуры. Распространение охотской культуры с нижних течений Амура на Хоккайдо стало причиной увеличения количества людей с гаплогруппой с доминирующей Y-хромосомой в митохондриальном ДНК-профиле в Сибири. Основываясь на данных показателях, гаплогруппа Y, возможно, была привнесена в ДНК айну переселенцами охотской культуры после XV в. Эти генетические исследования заставляют нас пересмотреть процессы формирования народа айну. В то время

38

Вестник БНЦ СО РАН

как предыдущие теории постулировали, что историческая культура айну происходит от слияния охотской культуры и культуры Сацумон, генетические свидетельства указывают на то, что влияние с севера, возможно, было значительнее. В дальнейших исследованиях необходимо больше сфокусироваться на региональных характеристиках людей периода Дзёмон на Хоккайдо и заново изучить условия, в которых существовала культура Дзёмон. Есть необходимость более глубоко изучить народность и культурное влияние со стороны охотской культуры в процессе формирования культуры айну, а также рассмотреть сопутствующие аспекты формирования культуры айну и ее региональные особенности. Äèñêóññèè î ïîíÿòèè «êóëüòóðà àéíó» В настоящее время существует два различных толкования термина «культура айну». Первое определение (широкое) относит культуру айну к этнической культуре, которая исторически развивалась живущими айнами. Второе определение с более узким фиксированным археологическим значением имеет дело с объяснениями последовательности исторических археологических культур на острове Хоккайдо и указывает на период, эквивалентный средневековью и новому времени с XIII по XVIII в. на Хонсю, главном острове Японии [4]. В более широком смысле «культуру айну» можно рассматривать на материалах северной части Японского архипелага, а также острова Сахалин и Курильских островов. Ватанабе Хитоси отметил, что церемония медвежьего праздника имеет определенные общественные функции, которые выражаются в коллективном «общении» людей с духами во время всех церемоний, сопровождающих обряд, и сборе на празднество большого числа соседей и родственников. Праздник по Ватанабэ является при-

Археология. Этнография

Вестник БНЦ СО РАН

39

Пожилой Айну

Праздник медведя

Археология. Этнография

знаком культуры айну в обычаях и религиозных ритуалах, и определяется как «культурный комплекс церемонии проводов медведя» [3; 5; 11; 14]. Эта «культура айну» характеризуется мировоззрением, сформированным на основе идей об «окури» (общение с духами), которая, в свою очередь, базируется на взаимодействии между миром природы (Камюмосири – мир богов) и миром человека (айну мосири – мир айну). Материальная культура, язык, традиции, танец глубоко связаны с этой идеей. Следуя ей и сохраняя этот образ жизни, поддерживалась идентичность айну и воспроизводился «айну-при» («образ жизни айну»). «Культура айну» в узком смысле определялась в качестве археологического периода, когда происходят серьезные изменения материального характера: появляются металлическая посуда, лакированные изделия, икупаси (молитвенные палочки с символическими изображениями для послания сообщений от человека в мир богов), керамические изделия, земляные дома и уходит старая (образца эпохи Сацумон) традиция гончарного дела. Такое использование определения «культура айну» не бесспорно. Использование имени живущей этнической группы в качестве названия отдельной историко-культурной эпохи неуместно. Нет и доказательств о замещении археологической «культурой айну» начальной стадии «культуры Сацумон». Более того, недавние генетические исследования показывают, что не было контактов между местным населением на Хоккайдо и культурой Дзёмон на Хонсю [1; 2]. Таким образом, переход от культуры Сацумон к археологической «культуре айну» произошел в рамках одной и той же этнической группы, и, следовательно, вряд ли возможно обсуждать «формирование культуры айну» только в связи с появлением материалов, относящихся к «культуре айну» после XVIII столетия [14].

40

Вестник БНЦ СО РАН

Отвечая на вопрос, что же такое «культура айну», следует иметь в виду основную проблему, с которой мы сталкиваемся. Она заключается в том, что определяя этническую культуру как неизменяемую, мы невольно не замечаем ее изменчивости. Культурная история айну рассматривалась в широком смысле как история этнической группы и в узком смысле определялась в качестве археологической культуры. Она была объектом сравнительных исследований в японской исторической науке и японской археологии [9]. Сегодня необходимо понимать двойственный характер этого термина. Ïåðñïåêòèâû èññëåäîâàíèÿ С 2008 г. в Японии произошли серьезные изменения по отношению к истории и историческому наследию айну. Это связано как с переменами в общественном мнении, так и с определенными изменениями во внутриполитическом курсе японского правительства. Можно сказать, что японские власти наконец повернулись к айну лицом и обратили внимание на их проблемы. До этого времени правительство Японии не признавало айну коренным народом Японии. Заметные перемены произошли лишь после того, как 6 июня 2008 г. обе палаты японского парламента единогласно приняли «Резолюцию по признанию народа айну в качестве коренного народа Японии». Вскоре после этого, в декабре 2009 г., был создан специальный Совет по проблемам айну (Council for Ainu Police Promotion). Рабочая группа в рамках Совета сейчас обсуждает различные варианты политики в отношении коренного народа, включая создание национального музея культуры айну в Хоккайдо. Чтобы и дальше развивать и продвигать это направление, необходимо определить перспективы и методы сохранения и использования наследия коренных наро-

Археология. Этнография

дов. В Японии подчеркивается тот факт, что перспективы оценки историко-культурного наследия, основанные на достижениях западной современной науки, не всегда приемлемы. Другая проблема заключается в том, насколько возможно оценивать историко-культурное наследство айну в рамках существующего «Акта по защите культурного наследия». Только 18 из 260 мест, которые зарегистрированы в Хоккайдо как важные объекты национального культурного достояния, напрямую связаны с культурой айну. Пока некоторые виды культурного наследия айну регистрируются лишь в качестве нематериальной народной культуры, не так много отмеченных объектов архитектурного наследия и исторических достопримечательностей. 51 историческое место на Хоккайдо было зарегистрировано как «историческое» по «Акту о защите культурного наследия», и только 7 из них связаны с айнскими тяси – многофункциональными священными местами айну, которые использовались как укрепления, места переговоров и иногда как места для захоронения ценных вещей. В целом, историко-культурное наследие айну оценивается как многоплановое явление с отчетливой искусственной структурой. Культурный ландшафт айну, называемый «Ти-номисир» (там, где мы молимся), – важный элемент природного пространства айну, он имеет мало признаков искусственного происхождения. Это порождает важные вопросы относительно критериев оценки историко-культурного наследия, поскольку критерии в Японии в основном определялись теми, кто не разделяет мнения о ценности айнской культуры и не до конца понимает важность объектов природного пространства для этого народа. Мировые общественные движения, пытающиеся понять уникальность истории и культуры коренных народов, также влияют на оценку культурного на-

41

Вестник БНЦ СО РАН

следия в Хоккайдо. В пересмотренном «Акте о защите культурного наследия» в 2004 г. важность региональных уникальных ландшафтов, которые тесно связаны с образом жизни и климатом, была признана: они были определены как объекты сохранения и защиты. В 2007 г. как важный культурный природный объект айну был зарегистрирован участок в бассейне р. Сару. Этот уникальный ландшафтный объект «Пирика-нока» (красивая форма) назван топонимом айну, включающим фразу «Ти-номи-сир» как место с живописным пейзажем. Íîâûå ïîäõîäû ê àðõåîëîãèè êîðåííûõ íàðîäîâ íà Õîêêàéäî Вопрос о том, кому принадлежит прошлое, – важный вопрос в археологии о-ва Хоккайдо. Проблема состоит в том, что народу айну в достаточной степени не гарантирована возможность активно участвовать в сохранении и использовании культурного наследия на Хоккайдо. На международном уровне происходит расширение взаимодействия с коренными народами по вопросам сохранения и использования культурно-исторического наследия, в японской же археологии ведется сравнительно мало дискуссий и реальной работы в этом направлении. Очевидно, что историческое прошлое айну Хоккайдо следует рассматривать в современном контексте. На Хоккайдо – месте с полиэтническим прошлым и настоящим – археологам следует нацелиться на развитие программ защиты и освоения наследия, при этом такие программы должны обязательно задействовать представителей коренных и некоренных народов на равных условиях. Мы хорошо понимаем, что «археология – это мощный инструмент в формировании культурных идентичностей прошлого» [12; 14]. При этом археологи не могут работать без тесного партнерства с местным сообществом [7].

Археология. Этнография

42

Вестник БНЦ СО РАН

Ëèòåðàòóðà 1. Adachi N., Shinoda K., Umetsu K. & Matsumura H. Mitochondrial DNA analysis of Jomon skeletons from the Funadomari site, Hokkaido, and its implication for the origin of Native. 2. Americans // American Journal of Physical Anthropology. – 2009. 138:255-65. 3. Adachi N., Shinoda K., Umetsu K., Kitako T., Matsumura H., Fujiyama R., Shinoda J. & Tanaka M. 2011. Mitochondorial DNA analysis of Hokkaido Jomon skeletons: remnants of archaic maternal lineages at the southwestern edge of former Beringia // American Journal of Physical Anthropology. 146: 346-60. 4. Amano T. The origin of bear ceremony. – Tokyo: Yuzankaku, 2003. 5. Fujimoto T. The issues surrounding Ainu // Hokkaido Archaeology. 1984. 20: 80-2. 6. Fukazawa Y. Ainu archaeology as ethnohistory: iron technology among the Sam Ainu of Hokkaido. Japan, in the 17’’’ century (British Archaeological Reports (BAR) international). – Oxford: Hadrian Books, 1998. 7. Hanihara K. Dual structure model for the population of Japanese // Japan Review. – 1991. 2: 1-33. 8. Kato H. Whose archaeology? Decolonizing archaeological perspective in Hokkaido Island, in M. Bruchac, S. Han & H.M. Wobst (ed.) Reader on indigenous archaeologies: 2010. 314-21. Walnut Creek: Left Coast Press. 9. Komai K. Shell midden of Ainu. – Tokyo: Fukumura Shoten, 1952. 10. Sasaki T. Is Ainu history be realized? in Hokkaido-Tohoku History Research Association (ed.) Japanese history from north: 307-14. – Tokyo: Sanscido, 1988. 11. Sato T., Amano T., Ono H., Ishida H., Kodera H., Matsumura H., Yoneda M. & R. Masuda. Mi tochondrial DNA haplogrouping of the Okhotsuk people based on analysis of ancient DNA: an intermediate of gene flow from continental Sakhalin people to the Ainu // Anthropological Science. 2009. 117: 171-80. 12. Segawa T. Archaeology of Ainu ecosystem. – Sapporo: Hokkaido Shuppan Kikaku Center, 2005. 13. Smith C. & Wobst H. M. Indigenous archaeology: decolonizing theory and practice. – London: Routledge, 2005. 14. Teruki Tsunemoto. «The Ainu Shinpo: A New Beginning», in Ainu Spirit of a Northern People, William W. Fitzhugh and Chisato O. Dubreuil, eds. – Los Angeles: Perpetua Press, 1999. 15. Watanabe H. Ainu ecosystem: environment and group structure. Tokyo: Tokyo University Press.- 1982. The emergence: of Ainu culture: the juncture of ethnology, history and archaeology // Journal o Archaeology. 1972. 58:47-67.

УДК 502/504+615.89

Ì. Ì. Ñîäíîìïèëîâà ÝÊÎËÎÃÈ×ÅÑÊÀß ÊÓËÜÒÓÐÀ Â ÍÀÐÎÄÍÎÉ ÌÅÄÈÖÈÍÅ ÌÎÍÃÎËÜÑÊÈÕ ÍÀÐÎÄÎÂ Народная медицина монгольских народов – малоисследованное явление, требующее детального рассмотрения разных ее комплексов, таких как искусство костоправов, использование средств животного происхождения, фитолечение. Одним из интересÑÎÄÍÎÌÏÈËÎÂÀ Ìàðèíà Ìèõàéëîâíà – доктор исторических наук, старший научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: sodnompilova@yandex.ru.

Археология. Этнография

43

Вестник БНЦ СО РАН

ных видов народной медицины является траволечение – пласт традиционной культуры, сформированный в условиях тесного взаимодействия тюркского, монгольского, тунгусо-маньчжурского, русского этнических компонентов. Ключевая роль в сложении традиционных практик траволечения отводится мировоззрению, характерной чертой которого является экологическое мышление. Ключевые слова: традиционное мировоззрение, фитотерапия, народная медицина, обряд.

M. M. Sodnompilova THE ECOLOGICAL CULTURE IN THE TRADITIONAL MEDICINE OF THE MONGOLIAN PEOPLES Traditional medicine of the Mongolian peoples is an understudied phenomenon in need of scrutiny of its various branches, such as bone-setter craft, use of animal-based drugs or herbal medicine. Herbology is among the most interesting kinds of traditional medicine. It is a layer of traditional culture formed in the conditions of close interaction of Turkic, Mongolic, Tungusic-Manchurian and Russian ethnic components. The key role in the making of traditional herbology practices belongs to the traditional worldview. One of its characteristic features is ecological thinking. Key words: traditional worldview, herbal medicine, traditional medicine, ritual.

Ж

изнь монгольских народов была теснейшим образом связана с природным окружением и любой вид народной медицины развивался только в русле традиций и обычаев, продиктованных культом природы (культ Земли и Воды газар-усун, культы животных). Экологический фактор оказал значительное влияние на развитие традиции траволечения в народной медицине монгольских народов, выразившись в отношении к лекарственным растениям в частности и растительному миру в целом, в особенностях сбора лекарственных трав. Этому и другим аспектам традиции фитолечения в народной медицине монгольских народов посвящена данная статья. Представления о народной медицине монгольских народов сводятся преимущественно к разным направлениям тибетской медицины и нам мало что известно об опыте использования целебной флоры в народной медицине самих монгольских народов. Исследователи, в частности народной медицины бурят, склонны считать, что опыт бурят относительно использования лекарственных

средств растительного происхождения незначителен, и, если такой опыт имел место быть в XIX–XX вв., он сложился не без влияния русских поселенцев. Отчасти такое предположение верно – сегодня довольно сложно отделить исконные знания бурят о целебных свойствах растений от знаний, заимствованных от русских соседей в условиях тесного взаимодействия и взаимовлияния разных культур. Вместе с тем представления бурят о растениях в целом и лекарственных травах в частности содержат информацию, которая встречается в мировоззренческом комплексе народов Центральной Азии, Сибири. Формирование бурятской народной медицины происходило в условиях определенной этнокультурной и этноязыковой общности, в которую входили монгольские, тунгусские и тюркские этнические компоненты. Об этом, в частности, свидетельствует значительный пласт тюркоязычных элементов в монгольской медицинской терминологии [I]. Следы архаичных представлений о чудодейственных свойствах трав сохра-

Археология. Этнография

нились в устном народном творчестве западных бурят. В эпических произведениях устойчивым является мотив о животворной силе трав. С их помощью оживают умерщвленные в бою главные герои и их противники. Так, женщины, принадлежащие клану мангадхаев, после расправы с ними богатырей, вновь оживают, «на кончики трав нанизываясь, по кончикам камышей поднимаясь». Приводим один их типичных текстов, описывающих процесс оживания/восстановления мангадхайки: И попав в цель, [стрела] раздробила Первый шейный позвонок [старухи]. И попав в цель, [стрела] разбила Ее плечевую кость. Разбросала обломки [их] По верхушкам травы. Раскидала [осколки их] По верхам камышей. Но [старуха, собрав осколки] с головок камышей, Срастила [их], вновь поднялась, Собрав [обломки] с верхушек травы, Соединила [их], вновь поднялась [1, с. 401].

Такие представления говорят, вопервых, о том, что древнее население Южной Сибири понимало, какая целебная сила заключена в растениях; во-вторых, что знаниями о лекарственных растениях владел небольшой круг людей, которых называли эльбэтэй, т. е. «владеющие магией, волшебством». Фрагментарные сведения о рациональном применении лекарственных трав позволили сложиться мнению, что в бурятской культуре отсутствует традиция лечения травами. Отсутствие развитой практики использования лекарственных растений у бурят можно объяснить с разных позиций. Известно, что искусство врачевания в культуре бурят было одной из сфер многогранной деятельности шаманов. В числе основных приемов врачевания бурятских шаманов Т. М. Михайлов указывает искусство костоправов, таримчинов

44

Вестник БНЦ СО РАН

(тарим – способ лечения с использованием заклинания), психотерапию. Привлекает внимание тот факт, что в круг медицинских практик бурятских шаманов не входит лечение травами. Мы разделяем точку зрения Т. М. Михайлова, который подчеркивает, что приемы и средства шаманов, применяемые в лечении, были в основном религиозные – обряды, молебствия, заговоры, табу, онгоны, амулеты, обереги, благовония. Использовали шаманы в своих медицинских практиках и растения. Можно перечислить целый комплекс обрядов, в которых главным средством выступали различные растения (пихта жодоо, можжевельник арц, боярышник, чабрец ая-ганга и т. д.), но их использование в большинстве случаев не имело рациональной основы и носило магический характер. Так, например, скорее ритуальным, чем рациональным было применение западными бурятами при кашле боярышника: «Если у человека будет кашель с колотьем в груди, то буряты берут иглы боярышника числом 9 или трижды 9, т. е. двадцать семь игл, кипятят их в воде, настаивают как чай и поят больного» [12, с. 80]. Вероятно, буряты не придавали особого значения целебным свойствам растений, а верили больше в ритуальную очищающую силу священных растений, что было обусловлено традиционными представлениями о природе самих заболеваний. Как считали буряты, любая болезнь – это негативное следствие контакта человека с иным миром, результат нарушения человеком запретов, определяющих взаимодействие земного мира людей с миром божеств и духов. Кроме того, актуален вопрос, какие состояния организма буряты считали болезненными? Возможно, что легкие недомогания наподобие расстройства стула, небольшие раны не считали проблемой – в таких случаях обращались к помощи растений, к бадану в частности. Известно,

Археология. Этнография

что буряты были хорошо осведомлены о бактерицидных свойствах листьев бадана, которые прикладывали к воспаленным местам при разного рода нагноениях, воспалениях, фурункулах [3, с. 92]. Буряты употребляли бадан и внутрь в виде настоя, поскольку неимущие семьи, не имея возможности приобрести чай, заваривали вместо него листья бадана. Вообще, монгольские народы, населявшие лесо-таежные области, вместо чая употребляли разные растения по примеру соседей – хубсугульских урянха, дархатов [7], эвенков, тувинцев. Таковыми, например, были плоды шиповника нохойн хоншор («собачий нос»), багульник сагаан дали. Гатаа ногоон, халуун үбhэн (мята) использовали как средство от заболеваний желудочно-кишечного тракта, отвары из чия (вишня степная) и чихэр буяа (солодка уральская) пили при простуде, кашле. Средством, заживляющим раны, были листья подорожника. Это растение в монгольском мире известно под разными названиями: обычно подорожник называли таваан салаа («пять ветвей»), но у бурят было известно и другое название – нохойн хэлэн («собачий язык»). Если же болезнь считали серьезной, то обращались уже к услугам шамана и очистительной силе священных растений. Очищающая сила священного растения, собранного в сакральной местности, превосходила способности рядового шамана. Хакасы по этому поводу говорили: «Богородская трава лучше плохого шамана» [2, с. 35]. Дым или отвар священных растений (кора пихты, листья чабреца, хвоя можжевельника) очищали больного от скверны, т. е. причины болезни. Ветки, иглы, смолу священных растений (ветки боярышника, шиповника, березовый деготь) использовали как охранительное средство, что можно рассматривать своеобразным способом профилактики разных заболеваний. Как считает Т. М. Михайлов, забвение шаманистского «врачевательного»

45

Вестник БНЦ СО РАН

искусства произошло в частности потому, что оно считалось делом избранных людей, передающимся по наследству [6, с. 165–169]. Действительно, в культуре западных бурят любое проявление сверхъестественных способностей, владение необычной информацией выходило за рамки обыденного знания. И знание целебных свойств растений также входило в комплекс сакральных знаний, которые передаются только по наследству, как и кузнечное мастерство, способности шамана, исполнителя улигеров, ворожея и т. д.: Право наследственности играет в жизни бурят большую роль: бурят может сделаться кузнецом только если он имеет кузнечное происхождение; ворожеем, если он имеет тоже наследственное право. Даже снимать кору с пихтового дерева, и то нужно наследственное право. Не имеющий соответствующего происхождения не имеет права снимать кору с пихтового дерева, идущую на совершение религиозных обрядов, это грех, он не должен прикасаться к пихте. Тоже самое относится к собиранию и выкапыванию корней лекарственных трав и знанию способов их употребления [11, с. 159]. Кроме того, Т. М. Михайлов выдвинул предположение, что занятие гаданием и знахарством, не имевшее какихлибо рациональных основ, было бы обречено на неудачу и дискредитировало бы шаманов; оно требовало минимума практически полезных знаний в различных сферах жизни, природы и общества, приемов и средств народной медицины [6, с. 118]. Т. М. Михайлов не прав, утверждая, что знахарство требовало минимума практических знаний, но его предположение, что деятельность шамана, ограниченная только рамками этого вида деятельности, была бы обречена на неудачу, вполне правомерно. Необходимо также учитывать особенности традиционного мировоззрения

Археология. Этнография

монгольских народов. В среде кочевников Центральной Азии хорошо известны запреты на любые необоснованные вмешательства в природную среду: нельзя без особых на то причин передвигать камни, рубить деревья, рвать траву, копать землю. Иными словами, монгольские народы, в среде которых был развит культ земли Этуген, Орон-Дэлэхэй, избегали действий, направленных на любые нарушения «лика земли», т. е. ее поверхности. Даже на корм скоту траву было принято заготавливать в то время, когда она начинала вянуть. Безусловно, что наличие таких запретов, на наш взгляд, не могло способствовать развитию традиции фитолечения в культуре монгольских народов. Вместе с тем существуют сведения, которые позволяют предположить, что и влияние русских культурных традиций могло способствовать утрате исконных знаний бурят о целебных свойствах разных растений. Эти сведения были записаны М. Н. Хангаловым у предбайкальских бурят, чей опыт общения с русскими был наиболее длительным. Сведения эти представлены уже как сформировавшийся в бурятской традиционной мифологии сюжет. Однако включение в сюжет о сакральных знаниях необычной клятвы и отсутствие сведений о последствиях принятия этой клятвы говорит, на наш взгляд, о чужеродности данного мотива для бурятских преданий: Прежде буряты как будто бы знали много лекарственных трав, но перезабыли. По мнению бурят, когда берешь лекарственную траву, необходимо дать клятву, что будешь жить с помощью этой травы и что, кроме нее, тебе не нужно ни хозяйства, ни жены, ни детей. Давать такую клятву буряты считают за грех, вследствие этого, они не старались узнавать лекарственные травы, потому, какие знали, позабыли. Буряты, знающие эти травы от тех, которые просят показать их, требуют принести вышеописанную клятву… По мнению бурят, тот, кто знает какую-нибудь ле-

46

Вестник БНЦ СО РАН

карственную траву, должен показать ее перед смертью другому человеку, но под условием той клятвы, если найдется к тому охотник. Без клятвы же передавать эти знания по обычаю нельзя [12, с. 80]. …Когда показывают эти корни другому, то с него берут клятву, что он это будет хранить в секрете. Буряты обычно считают большим грехом давать такие клятвы. Вследствие этого многие лекарственные травы забыты [11, с. 159]. Очевидно, что здесь не обошлось без влияния традиционных русских сюжетов о знахарях, колдунах и ведьмах, о тяжком бремени волшебной силы, которое они несут всю свою жизнь. Согласно русским преданиям, такие люди получают свои необычные возможности и знания от нечистой силы. Вследствие этого обладатели волшебной силы не могут умереть (их не принимает в свое лоно Мать Сыра Земля), пока не передадут эти знания и силу кому-нибудь другому. Вполне понятен отказ бурят, для которых идея продолжения рода была самым главным смыслом жизни, от получения такого рода знаний. Но, очевидно, что не все буряты были знакомы с такими клятвами и у многих этнических групп бурят ценные знания, унаследованные от предков, в жизни которых собирательство имело важное значение, сохранились. О том, что собирательство имело немаловажное значение в жизни монгольских народов, свидетельствуют сведения из «Сокровенного сказания монголов», описывающие детство Темучжина, записки путешественников XVII–XIX вв. Основные виды растительной пищи монголов, названия съедобных растений и происхождение терминов были подробно рассмотрены В. Викторовой, К. В. Вяткиной, Г. Р. Галдановой, Д. Г. Дамдиновым и другими исследователями. Безусловно, традиции собирательства, сохранившиеся с древних времен, позволяют говорить и о наличии опыта

Археология. Этнография

у монгольских кочевников относительно целебных свойств растений и их использования. Перечень различных растений, насчитывающий более 50 видов, зафиксированный Г. Н. Потаниным, показывает, что монгольские народы хорошо разбирались во флоре своей местности, знали, какие растения можно было употреблять в пищу, какие были ядовитыми. Очевидно, что формированию знаний о свойствах разных растений у наблюдательных скотоводов и охотников способствовали животные, «подсказывая» своим поведением, какие растения следует употреблять и для каких целей. Народные названия лекарственных растений представляют интересный материал с точки зрения происхождения слов. В монгольской ботанической терминологии значительную часть составляют названия, так или иначе связанные с животными. Многие растения получают народные названия по сходству признаков всего растения либо его отдельных частей с частями тела животного («верблюжий хвост», «ягнячье ухо»). Ряд названий, возможно, указывает на то, что некоторые растения используются в пищу определенным видом животных: могой эдеэн («змеиная еда» – молодило), гахай ногон («кабанья трава» – звездчатка), хүхэ эдеэн («еда кукушки» – купальница азиатская), гүрөөhэ үбhэн («трава косули» – иван-чай), шонын үбhэн (волчья трава), морин хат («лошадиная ягода» – смородина красная) и т. д. Широко распространены ссылки на оленей, которые показывали людям разные лекарственные травы. Бурятские охотники рассказывают, что раненые олени поедают красную гвоздику, которая местному населению известна как кровоостанавливающее средство [15], маралий корень. Другую траву буху аранай убюсу, придающую большую физическую силу, маралы едят во время гона. «Она производит возбуждение и придает силы человеку» [8, с. 189]. Знают о ее существовании и птицы. Раздобыть эту траву

47

Вестник БНЦ СО РАН

практически невозможно: один охотник достал эту траву, убив оленя, который ее поедал; по другим сведениям, эту траву может принести дятел желна, который с помощью травы открывает свое гнездо, предварительно заткнутое охотником за травой [Там же]. Как выглядит это растение неизвестно, но необычные способы его получения позволяют предположить, что представления монголов об этом растении далеки от реальности. Как правило, магическим ореолом были окружены растения, произрастающие в далеких, редко посещаемых землях и других странах и известные только по описаниям. В мистических «портретах» представителей иноземной флоры очень трудно распознать черты известных сегодня растений. К таковым, например, относится описание, как мы полагаем, растения жень-шень, которое в бурятских преданиях обозначается как трава хүн-хорhин. Есть так называемый корень травы («человеческий корень»), который целебен от всех болезней. Этот корень совершенно похож на человека и разделяется на мужской и женский полы. Прежде этот корень выкапывали следующим образом: кто знает этот корень, тот, найдя его, выстраивал над ним небольшой шалаш, чтобы корень этот не видел солнца; иначе, если корень увидит солнце, наступит страшная засуха. Когда корень выкопают, то из него вырезают маленький кусочек в том месте, где у больного болит: например, если у больного болит правая рука около плеча, то и на корне вырезают кусок непременно около правого плеча; с другого места вырезать нельзя. Когда этот корень выкапывают, то он плачет по-человечески. Обыкновенно буряты считают большим грехом выкапывать этот корень [10, с. 81]. Полевые материалы, собранные автором в разных аймаках Монголии за 2006–2013 гг., показывают, что знания о тех или иных свойствах растений были важной составляющей опыта кочевого

Археология. Этнография

образа жизни, который чрезвычайно востребован и сегодня. В условиях Монголии проблемы медицинского обслуживания животноводов-кочевников, ветеринарного обслуживания скота, как отмечает В. В. Грайворонский [5], всегда были и остаются одними из наиболее острых. В настоящее время с реконструкцией ряда традиционных форм хозяйства и быта монгольских скотоводов эта ситуация лишь осложнилась. Собственные полевые исследования автора позволяют говорить о сокращении врачебных пунктов, нехватке медицинских кадров в сельской местности. На этом фоне возрастает актуальность знаний кочевников о целебных свойствах растений. В быту современных монгольских скотоводов широко используются средства растительного происхождения при лечении болезней людей и скота. Известным жаропонижающим и противовоспалительным средством является растение алтан гагнуур (четырехлистник золотистый). Корни и листья этого растения скотоводы (Төв аймак) заваривали, чтобы ускорить процесс отделения последа у недавно отелившейся коровы и предотвратить угрозу воспалительного процесса. Алтан гагнуур произрастает и в горах Монгольского Алтая, используется местным населением как хорошее средство при переломах. Мистическим ореолом в Западной Монголии окружено растение вансэмбэрру – Saussurea Involukrata. Вансэмбэрру – очень редкое растение высокогорья, произрастающее на высоте более 3000 м в горах Монгольского Алтая. C древности сохранилось его название тэнгэрийн цэцэг «цветок неба». Поэтому срывать его можно было, задобрив духов земли и воды – лусов, жертвуя им пищу и растянув над цветком майхан, чтобы небо не «увидело», как срывают цветок [17]. Цветы засушивают и используют как средство при заболеваниях легких (туберкулезе), простуде и др. Как считают

48

Вестник БНЦ СО РАН

монголы, этот цветок очень трудно увидеть в природе – «не всякий ищущий, страждущий увидит его». Вансэмбэрру раскрывает свои лепестки на восходе солнца, за ночь внутри соцветия скапливается вода. Поверья ойрат-монголов гласят, что вода, скапливающаяся в цветке, очень полезна для здоровья. В сущности, эта вода приравнивается по своим свойствам к напитку бессмертия, о чем поется в песне, посвященной этому цветку. В песне поется о любви сына к матери, о его желании добыть цветок с волшебной водой своей матери, чтобы она, испив воды, обрела долголетие [II]. Привлекает внимание требование, которое необходимо соблюдать при срывании цветка, а именно сооружение майхана (палатки) над растением. Точно также должны были поступать буряты, выкапывающие корень целебного растения хүн-хорhин, в противном случае ожидали большой беды вселенского масштаба. «Прежде этот корень выкапывали следующим образом: кто знает этот корень, тот, найдя его, выстраивал над ним небольшой шалаш, чтобы корень этот не видел солнца; иначе, если корень увидит солнце, наступит страшная засуха» [12, с. 81]. В случае с «цветком неба» последствия гнева Неба нам неизвестны, но очевидно, что это были бы различного рода природные катаклизмы. Такие представления в прошлом были распространены среди монгольских народов и относились к добыче разных лекарственных растений. Так, Г. Н. Потанин отмечает, что существует определенное растение (ему неизвестное), которое использовалось монголами в лечебных целях: «…теми же чудотворными корнями лечат от полома костей рук и проч. Такой больной, лечащийся этим корнем, должен прятать, зарывать свою мочу, а то сделается такая дзада, такой ливень, что произведет галап, т. е. “всемирный потоп”» [8, с. 190]. Очевидно, что к группе лекарственных растений относится и

Археология. Этнография

неизвестное растение, вызывающее непогоду, о котором упоминал М. Н. Хангалов. Извлечение корня этого растения из земли сопровождается непогодой: «… вдруг делается холодный и порывистый ветер с дождем или снегом на 3 или 5, 7 и 9 дней. По словам бурят, эти корни хорошо знают таежные охотники, которые для охоты делают зада; также знают их большие птицы, гуси и лебеди…Эти корни знают также и некоторые звери: изюбри, сохатые и др..» [10, с. 408]. О растениях же Монгольского Алтая следует сказать особо. Необычные свойства, какими обладает растение алтан гагнуур, произрастающее в горах Монгольского Алтая, о которых мы упоминали выше, вероятно присущи многим растениям этой природной экосистемы. По наблюдениям исследователей, горная система Монгольского Алтая является уникальным местом: почвы, содержащие множество микроэлементов, обеспечивают особую питательность трав. В то же время необычна и сама флора высокогорья – она характеризуется поразительной энэргоемкостью. Этим объясняется способность редкой и чахлой травки среди каменных россыпей кормить одновременно столько скота. Примечательно, что алтайский як в среднем на 10–15 см выше в холке, чем его центральноазиатские сородичи, да и улар, горный баран (аргали) и козел тэкэ по размерам превосходят своих сородичей из других горных областей Центральной Азии. Местные жители считают, что целебным свойством быстро залечивать переломы костей, обладает и мясо животных, которые выпасаются на местных пастбищах. Так, например, ойраты особенно ценят мясо горной куропатки хойлога, общеизвестным названием которой является тюркское «улар». Верят, что мясо хойлога способствует заживлению ран. При этом исцеляющая сила мяса хойлога передавалась человеку, который употреблял его в пищу. В этой связи у захчинов издавна строго соблюдались

49

Вестник БНЦ СО РАН

два запрета: не говорить, что являешься единственным сыном в семье [III], а также ни в коем случае не говорить, что ел мясо улара. Если человек, съевший хойлога, проговаривался об этом, его могли убить, так как и его мясо становилось целебным. Кусочки его тела высушивали и хранили как лекарственное средство [14, с. 77]. Не менее загадочно, чем «цветок неба», судя по отзывам о нем местных жителей, другое растение – Гоби гоёо (Cynomorium coccineum), редкое растение полупустынной зоны, которое является объектом контрабанды из Монголии в Китай. Впервые об этом растении упоминает в своих трудах Н. М. Пржевальский. «На ключах Чиргу-булык, где была сделана дневка, встретилось много пролетных уток, и мы опять отлично за ними поохотились. Окрестности того же Чиргу-булыка совершенно пустынны, и лишь возле самых ключей залегает несколько крохотных площадок зеленой травы, донельзя выеденной монгольским скотом. На корм последнему идут также толстые стебли Cynomorium coccineum [циноморий краснеющий, гойо], довольно здесь обильного. Монголы сами употребляют в пищу это растение, сварив его предварительно. Слышали мы также от монголов, что сушеное Cynomorium вывозится в Китай, где служит прохлаждающим средством во время сильных жаров». Внешний вид этого растения по словесному описанию местных жителей, не лишенного мистического налета, не совпадает с образом реального растения с одноименным названием: «Встречается Гоби гоё крайне редко, растет единичными экземплярами, листья его настолько тонкие, что практически невидимы в дневное время – увидеть их можно только на закате, поэтому обнаружить это растение может только опытный человек» [IV]. Однако данное описание, представленное одним из информаторов, полно-

Археология. Этнография

стью совпадает с признаками и целебными свойствами растения с другим названием – Усын хара өвс. По устному описанию, это растение с тонкими как волосы листьями черного цвета. Используют его как средство от женских гинекологических заболеваний. Относительно этого растения известна легенда: «Хормуста-хан имел одну дочь. Хун-шубуун выклевал ей один глаз и девушка умерла. После смерти она превратилась в растение Гоби гоё, чтобы помогать женщинам, излечивая женские болезни» [V]. Таким образом, народно-бытовая медицина бурят включает как рациональные способы лечения, основанные на знании полезных свойств отдельных видов растений, так и различные магические приемы. Наличие опыта рационального применения целебных свойств рас-

50

Вестник БНЦ СО РАН

тений в культуре монгольских народов бесспорно, однако о развитости данного направления народной медицины (траволечение) говорить довольно сложно. В монгольской культуре не обнаруживаются знания, связанные с выбором времени заготовки лекарственных растений, обрядового комплекса, сопутствующего сбору трав, не отмечены тексты-заговоры, молитвы, которые сопровождают процесс сбора растений, приготовления лекарств, лечения, т. е. те необходимые компоненты культуры, которые традиционно дополняют эту сферу народных знаний в жизни других народов. Возможно, такие выводы преждевременны и исследование данной проблемы в дальнейшем позволит внести ясность в определение места и роли траволечения в народно-бытовой медицине монгольских народов.

Работа выполнена при финансовой поддержке гранта РФФИ (проект № 14-06-00312).

Ïðèìå÷àíèÿ I. Так, например, этимология монгольского названия шиповника нохойн хоншор «собачий нос» связана с тюркскими терминами, значение которых «собачий нос» (в частности, в азербайджанском языке шиповник – itburunu «собачий нос») преобразовалось в общераспространенное название шиповника «собачья роза». II. Информатор Пурэвцэрэн 1971 г.р., хошут, Булган сомон Кобдоского аймака, 2011. III. В воинской традиции монголов единственного сына могли принести в жертву знамени как носителя сульдэ всей мужской доблести его рода, сконцентрированной в одном человеке [информатор Батценгелийн Нацагдорж, Монголия]. IV. Информатор Пурэвцэрэн 1971 г.р., хошут, Булган сомон Кобдоского аймака, 2011. V. Информатор Дома, 1934 г.р., торгут, Булган сомон Кобдоского аймака, 2011. Ëèòåðàòóðà 1. Абай Гэсэр. Бурятский героический эпос (эпос народов Евразии). – М.: Восточная литература РАН, 1995. – 526 с. 2. Бутанаев В. Я. Хакасско-русский историко-этнографический словарь. – Абакан: УПП «Хакасия», 1999. – 240 с. 3. Галданова Г. Р. Закаменские буряты. Историко-этнографические очерки (вторая половина XIX – начало XX в.). – Новосибирск: Наука, 1992 – 170 с. 4. Галданова Г. Р. Ритуальная пища монгольских народов // Из истории хозяйства и материальной культуры тюрко-монгольских народов. – Новосибирск: Наука, 1993. – С. 141–150.

Археология. Этнография

51

Вестник БНЦ СО РАН

Грайворонский В. В. Современное аратство Монголии. Социальные проблемы переходного периода 1980–1995 гг. – М., 1997. – 184 с.
Михайлов Т. М. Бурятский шаманизм. История, структура, социальные функции. – Новосибирск: Наука, 1987. – 287 с.
Нанзатов Б. З., Содномпилова М. М. Изменения в расселении и этническом составе народов Монгольского Алтая и Прихубсугулья (XX – начало XXI в.) // Вестник БНЦ СО РАН. – 2013. – № 4 (12). – С. 21–34.
Потанин Г. Н. Очерки Северо-Западной Монголии. Вып. 4: Материалы этнографические. – СПб.: Тип. В. Киршбаума, 1883. – 1040 с.
Пржевальский Н. М. Из Зайсана через Хами в Тибет и на верховья Желтой реки. – М., ОГИЗ, 1948. – С. 117.
Хангалов М. Н. Собрание сочинений. Т. 1. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1958. – 550 с.
Хангалов М. Н. Собрание сочинений. Т. 2. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1959. – 423 с.
Хангалов М. Н. Собрание сочинений. Т. 3. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1960. – 421 с.
Хунданов Л. Л., Хунданова Л. Л., Базарон Э. Г. Слово о тибетской медицине. – УланУдэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1979. – 112 с.
Эрдэнэболд Л. Традиционные верования ойрат-монголов (конец XIX – начало XX в.). – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2013. – 194 с. Èíòåðíåò-èñòî÷íèêè
История лекарственных растений. http://www.mordovnik.ru/istoriya
Евгалдаев С. Д.-Н. Традиционная бурятская медицина и современность http://www. profistart.ru/ps/blog/966.html 22.03.2010 17:15
http://www.travelnews.mn/index.php?songolt=content&task=content_item&id=593

УДК 39(571.513)

Å. Â. Ïðèùåïà ÎÁÐÀÇ ÊÎËÄÓÍÀ Â ÂÎÇÇÐÅÍÈßÕ ×ÀËÄÎÍÎÂ ÕÀÊÀÑÑÊÎ-ÌÈÍÓÑÈÍÑÊÎÃÎ ÊÐÀß Рассматриваются традиционные представления русских старожилов (чалдонов) Хакасско-Минусинского края об образе колдуна. Ключевые слова: традиции, обряд, русские старожилы (чалдоны), духи, колдун.

E. V. Prischepa THE IMAGE OF A SORCERER IN THE VIEWS OF CHALDONS OF KHAKASSKY-MINUSINSK HOLLOW The article deals with the image of a sorcerer in the traditional beliefs of the Chaldons (old residents) of Khakassky-Minusinsk hollow. Key words: tradition, ceremony, Russian old-timers, spirits, sorcerer. ÏÐÈÙÅÏÀ Åâãåíèé Âàëåðüåâè÷ – кандидат исторических наук, заведующий кафедрой общеобразовательных дисциплин Хакасского филиала ФГБОУ ВПО «Красноярский государственный аграрный университет». E-mail: pri-evg@mail.ru.

Археология. Этнография

Â

ера в колдунов в славянской традиции уходит своими корнями в глубь веков. По народным убеждениям, колдуны способны нарушать естественные законы природы [7, с. 177]. Колдуны олицетворяют зло, а зло и есть нарушение естественного порядка вещей в природе. Данная особенность – «привилегия» нечистой силы. Однако колдуны не являются нечистой силой, а лишь пользуются ее пособничеством, состоя в самых близких отношениях с чертями, которые им служат, беспрекословно повинуются [2, с. 421]. Отличительной чертой всех колдунов является их связь с потусторонними силами, а порой даже получение знаний от сверхъестественных сил. Былички и бывальщины о колдунах являются наиболее распространенными из бытующих жанров народного фольклора среди русских старожилов (чалдонов) Хакасско-Минусинского края (далее по тексту – ХМК) [8, с. 108–167]. В суеверных рассказах старожилов колдуны выступают людьми, наделенными необычным умением, которое они получили в результате обучения колдовскому мастерству. Их сила во многом зависит от потусторонних сил. Прислуживают им черти, готовые в любой момент выполнить любое поручение – каким бы сложным оно ни было. Чалдоны верят, что черти постоянно окружают колдунов – досаждают им своей назойливостью: «Если 12 часов подходит, у них терпенья не хватает, и ей надо идти – ее черти подгоняют» [I] и их якобы, можно увидеть: «Видели, как черт к ней (колдунье. – П. Е.) приходил» [II]. Подобное представление основывается на твердом убеждении, что колдун всегда знается с нечистой силой и прибегает к ее чарам [11, с. 40]. В народных верованиях существует представление, что могущество колдуна зависит от числа мифических существ, которые ему служат [3, с. 18–19]. Чем их больше, тем сильнее колдун, так как он пользуется их помощью. Однако,

52

Вестник БНЦ СО РАН

используя их помощь, колдун сам попадает в кабалу, ибо оказывается в большом долгу перед нечистой силой, которая в конечном итоге забирает его душу. При жизни колдуны принадлежат миру человека: живут рядом с обычными людьми, заняты такими же проблемами и заботами. Во всех рассказах чалдонов ХМК они показаны обычными людьми, но только лишь наделенными необыкновенными способностями или умением, полученным в результате обучения. Свое «злое мастерство» они тщательно скрывают от окружающих, и если с ними лично не знаком, то очень трудно их распознать в людской толпе, ибо они «люди такие же, как и все» [III]. Хотя, согласно представлениям старожилов ХМК, колдунов все же можно увидеть, для этого нужно «встать и посмотреть на колдуна, опустив голову между ног. А так – не различишь» [IV]. Былички о колдунах основываются на людском страхе. Далеко не каждый рассказчик осмелится поведать о нечто подобном чужому человеку, а тем более, если рядом находится еще несколько лиц. Вероятно, поэтому колдуны являются известными и поневоле уважаемыми личностями в деревне. Односельчане боятся обидеть таких людей или как-либо выразить им свое непочтение, обидеть словом или делом: «Этих людей опасались, боялись сделать против: чуть против нее – она сразу пакостит» [V]. Подобные правила обхождения с людьми, подозреваемыми в колдовстве, распространены повсеместно: «Женщина есть в селе, боятся ее люди злить, она порчу нарекает» [VI]. Особенностью веры в колдунов является то, что они есть в любом населенном пункте: каждое село, деревня имеет от одного до нескольких таких личностей. Поэтому «правила» обхождения с этими людьми, как и отношение к ним, одинаковы везде: учтивое и заискивающее поведение.

Археология. Этнография

Хотя колдуны и являлись такими же людьми, как и все остальные, но своим занятием, даже местом жительства резко противопоставлялись нормам, принятым в сфере человеческого бытия. Их часто селили в отдалении от людей – на границе территории, заселенной человеком: «Они на краю жили, с ними не обращались (не общались. – П. Е.), колдунами называли» [VII]. Обособленность, замкнутость и странность колдунов привели к тому, что напуганный народ отводил им особое место жительства – край деревни. Хотя, впрочем, это не всегда было так, и в части рассказов информантов данное пространство фигурирует как более позднее напластование. Край деревни – особое пространственное местоположение, «порог», «ни то ни се» – соотносится в народных верованиях с миром «иным». Другие ценности присущи потустороннему миру, они отличаются от общепринятых мирских крестьянских представлений, обычаев, уклада жизни. Дурная слава колдунов в критические моменты переполняла чашу терпения людей, зачастую крестьянские общества ходатайствовали о выселении их из деревни в другое место [6, с. 116]. Имели место и их разоблачения. В таких случаях к людям, обвинявшимся в колдовстве, применялись судебные санкции, которые, впрочем, как правило, заканчивались ничем. Русские старожилы ХМК редко использовали физические методы расправы с колдунами. Эти случаи единичны, например: «Одной бабке уши отрезали – бабке Вале Потехиной. Ее колдуньей считали» [VIII]. Или: «Женщина была – все ее боялись. Была колдовка. Она превращалась и в свинью. И мужики однажды пьяные, вот напьются, идут, и она вот их до того умучит, ноги им подставлят – они падают, все укатываются в снегу. А однажды шли – один был потрезвее – поймали эту свинью, били ее по башке все и в баню затащили. Бани же далеко

53

Вестник БНЦ СО РАН

были от домов. Там и заложили в этой бане. Вот так. А утром пришли – разобрана труба вся. Она в трубу вылезла. Шкура свиняча валяется. А к им пришли – она на печке сидит и глаз не показывает, все лицо разбито. Они ей разбили голову» [IX]. В основном старожилы использовали приемы самообороны. Это происходило тогда, когда имели место случаи «явного» нападения колдунов на человека в образе, например, «колеса»: «Колесо катится на молодежь, они начнут его бить – его нету», или в наиболее распространенном облике животных: «Тут жила колдунья Фая. Перед армией три друга нас было: Витя Голощапов, Миша Забавников и я. Там у нас девчонки были на той улице. Мы пошли. Оттуда пошли домой, а моста не было, за него переходка была. Идем, я посередке. Часа в два или три ночи. Идем, на переходке че-то гремит, назад оглянулись – свинья вот така вот, больша-пребольша, бежит за нами. Мы от этой свиньи бежать. А Мишка в плаще был – она хватат его, а речка больша была, думаем щас упадет, и утонуть можно. Ну и че. И все это угадывало вот в таки месячные ночи (в полнолуние. – П. Е.). И эта ночь – видно было, разглядели мы ее. Мы в ограду заскочили, там жердины были – мы перескочили, она подбежала, встала и как прыгнет туда. Ну, куда деваться? Витька хватает эту жердину – метра три, наверно, длиной, этой жердиной ее ударил. Она завизжала и опять за нами, метров сто, наверно, бежали, на дороге попадает камень, я хватаю этот камень и в свинью ударил – она закричала таким голосом, развернулась и обратно. И мы остановились и смотрим: знали, что Фая. Говорили: сорокой наряжалася и в трубу. Молоко вот надо у кого отнять – в трубу залетит. Она, говорят, никуда не ходила – еще отец с матерью рассказывали. Колдуньей считали в Табате. Ну и смотрим: она обратно через переходку перебежала и так прямо туда в ограду – так вроде не видно, но видать,

Археология. Этнография

что туда. Я тоже вот поверил. Бабке рассказываю, что свинья гоняла. Она говорит: «Это вас Фая гоняла» [X]. Несомненно, что христианская религия внесла свои коррективы в представления народа о колдунах. Христианство, завоевывая свои идеологические позиции в языческой Руси, преследовало служителей древних культов, их богов и веру. Служители языческих культов были обличены верой в истинного Бога-Христа и объявлены дьявольским порождением. Однако, по существу, именно они являлись настоящими хранителями «старины», традиционных знаний: «<…> жрецы-язычники <…> умели предсказывать будущее, врачевали болезни, насылали и снимали порчу с людей и скота, возбуждали стихии и даже умели превращать людей в животных своими заговорами и заклятьями. Они знали множество метеорологических примет, силу и действие многих полезных и вредных трав, которыми умели пользоваться <…>» [10, с. 184]. Данное утверждение наводит на мысль о своеобразной «двуличности» этих жрецов, которым доступно все: как добрые дела, так и злые. Они могущественны и всесильны. Вероятно, отголоском этого следует считать своеобразный синкретизм колдовской практики, сохранившийся до настоящего времени: известно, что колдун насылает порчу, но он же ее, при определенных условиях, может снять: «Дед Степан с отцом косили однажды, колдунья подходит и говорит деду»: «Ой, Степан, как косит-то мужик и мужик!» И вот – заболел отец, побледнел, лег, все – заумирал. А дед наслышан был, что лечит и калечит она. Подходит к ней и говорит: «Ну-ка иди, парнишку моего лечи, а то закошу сейчас косой!». Она подошла, пошептала на воду что-то, побрызгала на него. Он встал, и косить пошел» [XI]. Или: «Колдовством в основном женщины занимались. Раньше у каждой семьи был пригорожен телетник для телят, как правило, у реки. А дедушка наш пошел

54

Вестник БНЦ СО РАН

коров ночью проведать. Сидит, говорит, у речки: волосы распустила и веник рвет, листья бросает в траву че-то. Я ей подошел и вот так – наотмашь бью по носу. Как дал, чтобы кровь пошла, а оне в это время успевают – кровь свою пьют, не дают, чтобы она упала. Я ей за руки схватил – она давай просить: «Прости, прости. Я щас сделаю – все будет нормально, и больше к тебе никогда не зайду во двор»» [XII]. Согласно фольклорно-мифологической логике, если ударить ведьму «в кровь», то она лишиться колдовской силы и, как следствие, способности к перевоплощениям [3, с. 19]. В случаях, когда о «лихачествах» колдунов сельчане знали не понаслышке, а были твердо уверены, что это дело рук именно этих людей, они могли принудить их совершить обратные действия. Способность колдунов возвращать человеку или животному его прежнее состояние свидетельствует об их знаниях, которые не относятся лишь только к вредоносной магии, а простираются и в область магии лечебной: «Старушка была: идет летом, где скот ходит, что-то собирает в ведерко. Про нее говорили – она молоко отнимает. После молока у коров кровь бежит. Люди уже знали, если корова испорчена, то шли к ней и говорили: «Иди, лечи корову мою». Она могла и испортить корову, и вылечить» [XIII]. По мнению русских старожилов ХМК, занятие колдовством кроется в природе самого человека-колдуна, ибо: «Колдуны – это люди, которые, научившись своему ремеслу, уже не могут не колдовать. Им надо свою энергию сбросить, хоть на кого – на людей, животных», «Говорят, им (колдунам. – П. Е.) эту гадость надо делать, сделат, а потом же сама идет лечить» [XIV]. По представлению старожилов, делать «гадости» другим – это естественное состояние этих людей, но оно противоречит истинной природе человека. В представлениях чалдонов неоднозначность воззрений о колдунах прояв-

Археология. Этнография

ляется во вражде колдунов друг с другом. Очень часто о «противостояниях» двух колдунов можно услышать во время свадебной церемонии: «Одна старуха на свадьбу пришла испортить все, но другая была на свадьбе, которая больше знала. «Пока мы ездим в церковь, ты, – говорит вторая, – будешь опечек грызть». «Пока ездили, та в кровь зубы стерла» [XV]. В данной быличке мы встречаемся с представлением о двух колдунах, чей авторитет и могущество не вызывает сомнения в обществе сельчан. Мы видим, что их могущество разнится: один из них сильнее другого, причем тот, который сильнее, своими действиями оберегает молодоженов от пагубного воздействия первого. Таким образом, народное сознание наделяло колдунов не только негативными характеристиками, но и приписывало им благодетельное влияние на людей, хотя русские старожилы ХМК традиционно ассоциируют образ колдуна со всем злым и недобрым и всегда ждут от них каких-либо злых дел. Из представления о колдунах следует, по нашему мнению, что их мастерство сродни природе древних языческих жрецов – их традиционным умениям, мудрости и знаниям. Поэтому сельские колдуны не что иное, как потомки и продолжатели их древнего дела. Утверждение христианства на Руси трансформировало многое, в том числе и воззрения о жрецах и волхвах. Многие из их представителей были уничтожены, другие перешли в разряд деревенских колдунов, знахарей, ведунов, зелейников. Но знание не умирает, оно живо и передается из рода в род, поэтому люди до сих пор пользуются услугами некоторых из них, заслуживших доверие своими познаниями в лечебном ремесле и успешным применением своих знаний на практике. Страсть к власти – одна из слабостей колдунов. С точки зрения христиан, колдуны представляют собой антибожественную силу, потому они считаются

55

Вестник БНЦ СО РАН

наместниками Дьявола на земле. Существуют особые градации колдунов: «колдуны случайные; колдуны поневоле; колдуны по убеждению и колдуны злоумышленные» [10, с. 188]. «Колдуны случайные» – люди, чей образ жизни отличается от принятого в той общественной среде, где они находятся. Их внешность отличается какимилибо физическими увечьями или недостатками. «Колдуны поневоле» – люди, хорошо разбирающиеся в травах, т. е. зелейники, которые также слывут колдунами. «Колдуны по убеждению» – люди, применяющие на практике заговоры. «Злоумышленные колдуны» – простые мошенники, пользующиеся доверием людей ради своей наживы. Д. К. Зеленин выделяет «колдунов по рождению» – тех, в рождении которых замешана нечистая сила, и колдунов наследственных, получивших колдовскую силу по наследству [2, с. 422–423]. В. Я. Пропп обозначал обряды посвящения в колдовское искусство как пережиток инициаций и, более того, выступающими началом в сюжетах волшебных сказок [9, с. 331]. С. А. Токарев к способам обретения колдовской силы человеком относит обучение у старого колдуна посредством отречения от Бога. Можно стать колдуном, «взяв» силу у умирающего колдуна; кроме этого, существовали «природные» колдуны, которыми являлись внебрачные дети [12, с. 24–25]. Русские старожилы ХМК, считая колдунов «такими же людьми, как и все», природу их колдовского «таланта» видят в обучении у других колдунов. Как любой человек перенимает больший опыт у мастеров в своем деле, так и колдуны, более сильные, чем другие люди, способны передать свои умения тем, кто нуждается в них: «Колдуны передают свою силу только младшему по возрасту» [XVI]. Как видим, большую роль в передаче колдовского мастерства играет

Археология. Этнография

возрастная градация: от старшего (вероятно, наиболее опытного) – к младшему (ученику или даже еще не посвященному в это ремесло). Колдовская сила, в представлениях чалдонов ХМК, могла переходить по наследству. Семейная преемственность, как наиболее распространенное явление в передаче колдовских умений и силы родителем-колдуном своим детям, встречается и в рассказах старожилов Алтая [4, с. 254]. Таким образом, передача колдунами своих знаний определялась для чалдонов ХМК наследственным фактором, и при условии возрастной градации ученик должен был быть младше возрастом, чем его учитель. В народных верованиях русских существует особое представление о внешности, характере, вообще о личности колдуна. «Лик» колдуна отличен от обычного, человеческого. Внешнее описание колдуна имеет некий «стандарт»: «Колдун имеет мутный взгляд, свинцово-серое лицо, сросшиеся и напущенные брови, злую улыбку, медленный с расстановкою голос, небрежную прическу, морщинистый лоб, взгляд свирепый исподлобья, сутуловатость, говорит вообще мало и хрипло, зато как говорит, любит постоянно что-то ворчать или шептать, всегда любит выпить» [10, с. 195]. Физические уродства, небрежный внешний вид, пьянство – все это служило поводом для выделения колдунов в разряд «нечистых людей» чалдонами ХМК: «Он (колдун. – П. Е.) не может, пьет, стал мочиться. И Господь его не прибирает – Богу таких не нужно. Вот уж второй год мучится, и смерти ему нет» [XVII]. Чалдоны часто при описании внешности колдуна акцентируют свое внимание на цвете глаз: «Колдуны с черными глазами». Черные или карие глаза считались наиболее опасными для окружающих. Людям с такими глазами приписывалась способность к сглазу, поэтому их боялись и сторонились даже без всякой видимой на то причины. В народных воз-

56

Вестник БНЦ СО РАН

зрениях русских глаза наделялись возможностью навлекать различного рода несчастья даже независимо от воли их хозяина [1, с. 89]. Для русских старожилов ХМК глаза, как «зеркало души», отражали на лице колдуна стремления его черной души, да и сам взгляд таких людей словно всепроникал в человека – «пронзал», что само по себе уже наводило ужас на сельчан. Однако в воззрениях чалдонов колдуны не обязательно имеют черные глаза. В селе Таштып, например, записана быличка о «колдуне-старичке с голубыми глазами». Он якобы появляется всегда в одном и том же месте, на вид очень странный, его не любят люди, а лошади, проезжающие мимо него, всегда встают на дыбы [XVIII]. Описывая внешний вид колдунов, чалдоны четко подметили наличие разных странностей, не свойственных для сферы человеческого бытия. Так, «Ходят колдуны «космачом» (с нерасчесанными, неприбранными волосами. – П. Е.), обычно одеты в темные одежды: «Во всем черном одета». Или выглядят весьма странно: «Старушка была, идет летом в шубе навыворот», и вообще отличаются своей замкнутостью, неразговорчивостью, нестандартным поведением: «Старушка идет, где скот ходит, что-то собирает в ведерко. Про нее говорили – она молоко отнимает» [XIX]. В традиционных верованиях русских колдуны – большею частью люди с длинными седыми волосами и нечесаными бородами, с длинными неостриженными ногтями [5, с. 101]. Сложившийся образ колдуна в народных представлениях чалдонов ХМК – результат вековых взаимодействий языческого и христианского мировоззрения, традиций общеславянской культуры и локальных культур историко-культурных групп русского населения Южной Сибири. Образ колдуна в традиционных представлениях чалдонов ХМК отчасти мифологизирован и противоположен нормальному человеческому облику:

Археология. Этнография

взгляд, прическа, одежда, привычки и поведение, – все это имело свои принципиальные отличия. Однако сам колдун, хоть и характеризуется принадлежно-

57

Вестник БНЦ СО РАН

стью к измерениям «иного» мира, все же не является персонажем мифологическим.

Ñïèñîê èíôîðìàíòîâ I. Селина Клавдия Яковлевна, 1917 г.р., русская. С. Верхний Кужебар, Каратузский район, Красноярский край. II. Чешко Васса Парфеновна, 1918 г.р., русская. С. Беллык, Краснотуранский район, Красноярский край. III. Чешко Васса Парфеновна, 1918 г.р., русская. С. Беллык, Краснотуранский район, Красноярский край. IV. Сипкина Галина Николаевна, 1928 г.р., русская. С. Арбаты, Таштыпский район, Республика Хакасия. V. Байкалова Анастасия Егоровна, 1898 г.р., русская. С. Большой Монок, Таштыпский район, Республика Хакасия. VI. Якченко Егор Аркадьевич, 1917 г.р., русский. С. Курганчики, Курагинский район, Красноярский край. VII. Тропина Антонина Алексеевна, 1909 г.р., русская. Д. Большой Хабык, Идринский район, Красноярский край. VIII. Романенко (Бызова) Федосья Карповна, 1925 г.р., русская. С. Табат, Бейский район, Республика Хакасия. IX. Стрельникова Валентина Григорьевна, 1932 г.р., русская. С. Верхний Кебеж, Ермаковский район, Красноярский край. X. Васинков Владимир Дмитриевич, 1934 г.р., русский. С. Табат, Бейский район, Республика Хакасия. XI. Поминова Александра Ивановна, 1912 г.р., русская. С. Бея, Бейский район, Республика Хакасия. XII. Байкалова Анастасия Егоровна, 1898 г.р., русская. С. Большой Монок, Таштыпский район, Республика Хакасия. XIII. Поминова Александра Ивановна, 1912 г.р., русская. С. Бея, Бейский район, Республика Хакасия. XIV. Байкалова Анастасия Егоровна, 1898 г.р., русская. С. Большой Монок, Таштыпский район, Республика Хакасия. XV. Филиппова Мария Феофановна, 1939 г.р., русская. Д. Малый Хабык, Идринский район, Красноярский край. XVI. Мальчикова Ульяна Евстафиевна, 1928 г.р., русская. С. Идринское, Идринский район, Красноярский край. XVII. Потылицына Анастасия Зиновьевна, 1915 г.р., русская. С. Табат, Бейский район. XVIII. Грачова (Байкалова) Клавдия Леонтьевна, 1928 г.р. С. Таштып, Таштыпский район, Республика Хакасия. XIX. Поминова Александра Ивановна, 1912 г.р., русская. С. Бея, Бейский район, Республика Хакасия.

Археология. Этнография

58

Вестник БНЦ СО РАН

Ëèòåðàòóðà 1. Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. – М., 1995. – 416 с. 2. Зеленин. Д. К. Восточнославянская этнография. – М.: Наука, 1991. – 511 с. 3. Криничная Н. А. Русская мифология: мир образов фольклора. – СПб.: Академический проект, 2004. – 1008 с. 4. Куприянова И. В. Колдовство и магия в рассказах и представлениях крестьян Алтая 20–40 гг. ХХ в. // Сибирь в панораме тысячелетий: мат-лы междунар. симп. В 2-х т. Т. 2. – Новосибирск: Изд-во Института археологии и этнографии СО РАН, 1998. – С. 245–257. 5. Максимов С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила. – СПб., 1994. – 448с. 6. Миненко Н. А. Живая старина: будни и праздники сибирской деревни. – Новосибирск: Наука, 1989. – 160 с. 7. Никитина Н. А. К вопросу о русских колдунах // Русское колдовство. – СПб., 1994. – С. 172–205. 8. Прищепа Е. В. Мифологические и магические представления чалдонов Хакасско-Минусинского края. 2-е изд., испр. Краснояр. гос. аграр. ун-т, Хакас. фил. – Красноярск, 2011. – 200 с. 9. Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. – Л., 1946. – 509 с. 10. Русский народ: его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия / собр. М. Забылиным. – Иркутск, 1992. – 541 с. 11. Русские народные заговоры, поверья, суеверия и предрассудки. – М., 1901. – 64 с. 12. Токарев С. А. Религиозные верования восточнославянских народов ХIХ – начала ХХ вв. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1957. – 164 с.

История

59

Вестник БНЦ СО РАН

ÏÐÎÁËÅÌÛ ÈÌÏÅÐÑÊÎÃÎ ÐÅÃÈÎÍÀËÈÇÌÀ Â ÐÎÑÑÈÈ XVIII – ÍÀ×ÀËÀ XX Â. PROBLEMS OF IMPERIAL REGIONALISM IN THE 18TH – EARLY 20TH CENTURY RUSSIA

È

мперская тема в целом, как и ее составные части – имперское управление, взаимоотношение имперского центра и регионов – переживает эпоху Ренессанса в России и за рубежом. Имперский подход актуализировался в связи с мировыми процессами глобализации, а также как своего рода альтернатива национальной истории, когда идея национального государства подверглась серьезным испытаниям на Балканах и на бывшей территории СССР. В появившихся в последние два десятилетия перспективных исследованиях по имперской проблематике одно из важных мест занимает изучение имперской идеологии и практики. Однако мы по-прежнему в начале пути, и история России как империи все еще не написана. В этом ряду нерешенных задач «новой имперской истории» стоит и история одного из самых крупных регионов Российской империи – Сибири. «Сибирский вопрос» в Российской империи был в значительной мере лишь частным случаем окраинной политики, принципы и методы которой во многом зависели от господствовавших в то или иное время взглядов на природу взаимоотношений центра и регионов. Реальное содержание региональной политики определялось сложным сочетанием не только ведомственных и территориальных интересов, но и соотношением сил «централистов» и «регионалистов» в центральном и местном аппарате управления. Заметное влияние на региональную политику и региональные общественные настроения оказывали западные теоретические конструкции и западный опыт управления. В определении основ окраинной политики само-

державие постоянно находилось перед выбором: ввести общегосударственную систему управления или предоставить регионам некоторую административную автономию. Признание их особого статуса в составе империи вело к законодательному закреплению их отдельности. Именно поэтому в силу сложности и вариативности истории Российская империя неизбежно требует не только национального, но и регионального измерения. Отдельные регионы в силу их специфики (времени вхождения в состав империи, географических и природно-климатических факторов, различной удаленности от имперского центра, этнического и конфессионального состава населения, уровня социально-экономического развития, влияния внешнеполитического окружения) представляли разные варианты протекания имперских процессов. С управленческой точки зрения Российская империя представляла собой сложно организованное государственное пространство. Его длительная устойчивость объяснима именно с позиции поливариантности властных структур, многообразия правовых, государственных, институциональных управленческих форм, асимметричности связей различных народов и территориальных образований. И чем больше правительство добивалось успехов на путях централизации и унификации управления (к чему оно, несомненно, стремилось), тем быстрее оно теряло гибкость и становилось неповоротливым, неспособным эффективно и адекватно реагировать на быстро меняющуюся политическую и социальноэкономическую конъюнктуру, отвечать на национальные и модернизационные вызовы.

История

60

Культурное, конфессиональное и этническое разнообразие империи имело свое региональное измерение, существовавшее в реальной политике и плохо представленное в российской правовой и исторической мысли. Известный правовед Б. Э. Нольде подчеркивал, что русское право «никогда само не разбиралось систематически в том, что оно здесь [на окраинах] творило..., наше право знало лишь отдельные земли и индивидуально характеризовало их отношение к целому русского государства» [9, с. 280–281; 19, vol. 1–2]. Путь к осуществлению «одной и той же государственно-правовой мысли», полагал он, «лежит через изучение каждой из автономных земель, взятой в отдельности». Это касалось и необходимости учета особенностей окраин в организации их управления при ясном понимании того, что административной по-

Вестник БНЦ СО РАН

литике самодержавия на окраинах были присущи некоторые общие принципы, характерные в целом для российского государственного управления. Исследователь истории управления Сибири С. М. Прутченко подчеркивал: «Кость от кости и плоть от плоти общерусского управления, система сибирского управления находилась в непосредственной зависимости от того, в какой мере представлялись разрешенными в коренных областях государства те трудности, которые неразлучны с постановкой управления слагающегося государства» [12, с. 5–6]. Вполне разделяя высказанные предшествующими исследователями вопроса суждения, авторы предлагают вниманию читателей настоящего «Вестника» первую статью из предполагаемого цикла, посвященного проблемам имперского регионализма в России XVIII – начала XX в.

Доктор исторических наук, профессор Л. М. Дамешек Доктор исторических наук, профессор И. Л. Дамешек

УДК 39(571.513)

Ë. Ì. Äàìåøåê, È. Ë. Äàìåøåê Ó ÈÑÒÎÊÎÂ ÈÌÏÅÐÑÊÎÃÎ ÐÅÃÈÎÍÀËÈÇÌÀ (Ê 195-ËÅÒÈÞ ÍÀÇÍÀ×ÅÍÈß Ì. Ì. ÑÏÅÐÀÍÑÊÎÃÎ ÑÈÁÈÐÑÊÈÌ ÃÅÍÅÐÀË-ÃÓÁÅÐÍÀÒÎÐÎÌ) Первая статья предполагаемого цикла посвящена истокам имперского регионализма и роли сибирского генерал-губернатора М. М. Сперанского в его становлении и развитии. Причем опыт разработки принципиально нового законодательства был основан на географических, природно-климатических факторах, этнических, конфессиональных, внешнеполитических и иных особенностях региона. Ключевые слова: Россия, Сибирь, М. М. Сперанский, империя, центр, регионы, регионализм, окраины, управление, законодательство.

ÄÀÌÅØÅÊ Ëåâ Ìèõàéëîâè÷ – доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой Отечественной истории Иркутского государственного университета. E-mail: levdameshk@gmail.com. ÄÀÌÅØÅÊ Èðèíà Ëüâîâíà – доктор исторических наук, профессор Восточно-Сибирской государственной академии образования. E-mail: dameshek@rambler.ru.

История

61

Вестник БНЦ СО РАН

L. M. Dameshek, I. L. Dameshek AT THE ORIGINS OF IMPERIAL REGIONALISM (TOWARD THE 195TH ANNIVERSARY OF THE APPOINTMENT OF M. M. SPERANSKY AS GOVERNOR-GENERAL OF SIBERIA) The first article of a projected series is devoted to the origins of imperial regionalism and the role of Siberian Governor-General M. M. Speransky in its making and development. Notably, the experience of a brand new legislation was based on geographical and climatic factors as well as ethnic, confessional, foreign policy and other peculiarities of the region. Key words: Russia, Siberia, M. M. Speransky, empire, center, regions, regionalism, borderlands, administration, legislation.

Â

истории Российской империи первый опыт разработки законодательства, основанный на географических, природно-климатических факторах, этнических, конфессиональных, внешнеполитических и иных особенностях региона, связан с именем М. М. Сперанского, 195-летие со дня назначения которого сибирским генерал-губернатором отмечается в марте сего года. Среди выдающихся государственных деятелей России XIX в. одно из первых мест, несомненно, принадлежит М. М. Сперанскому. Безвестный выходец из «жеребячьего» сословия, благодаря природному уму и трудолюбию М. М. Сперанский в короткий срок сделал блестящую карьеру, познав высочайшие взлеты и горечь падения, оставив о себе память признанного реформатора и выдающегося юриста. По воле судеб оказавшись в марте 1819 г. генерал-губернатором в огромном зауральском крае, М. М. Сперанский и здесь занялся реформами, благодатное влияние которых сибиряки ощущают и сегодня. Бескорыстное стремление к благу страны надолго остается в людской памяти! Сибирским генерал-губернатором М. М. Сперанский был назначен указом Александра I от 22 марта 1819 г. Одновременно с этим М. М. Сперанскому, находившемуся в то время в опале и занимавшему скромный пост пензенского губернатора, была поручена ревизия огромного зауральского края. Вместе с

царским рескриптом 31 марта с фельдъегерем М. М. Сперанскому были доставлены в Пензу письма (частное и официальное) А. А. Аракчеева, выписка из положения Комитета по делам Сибирского края, инструкция для ревизии и еще ряд бумаг [1, ф. 731, № 479, л. 1; 5; 14; 15]. Не касаясь здесь вопроса о причинах назначения и реакции современников на него, отметим, что сам М. М. Сперанский принял назначение в Сибирь без энтузиазма: хотя М. М. Сперанский и был назначен генерал-губернатором, его пребывание в крае было оговорено как временное – год-полтора. Получив назначение, он отчетливо сознавал, что управлять Сибирью при существующем порядке вещей невозможно. «Как вы могли себе представить, – писал М. М. Сперанский 13 мая 1819 г. А. А. Столыпину, – что я пущусь управлять Сибирью, коею никто и никогда управить не мог?» [12, с. 462]. Впрочем, и само царское правительство пришло к пониманию, что улучшение не наступит без изменения системы управления. Александр I предписал М. М. Сперанскому наряду с ревизией «сообразить на месте полезнейшее устройство и управление сего отдаленного края и сделать оному начертание на бумаге» [7, с. 175–176]. М. М. Сперанский воплощал в себе идеальный тип бюрократа-реформатора, основные черты которого подметил еще С. М. Середонин: «своеобразная универсальность, энциклопедичность, гибкость

История

характера и ума, удивительная работоспособность и самоуверенность» [13, с. 118]. Оказавшись в Пензе губернатором, он смог сверх своих значительных теоретических познаний приобрести практический опыт местного управления, на себе почувствовать все пороки губернской администрации. Здесь у М. М. Сперанского созрел свой подход к реформированию местного управления. В лучшем устройстве губернских учреждений ему виделся способ улучшить управление в стране в целом, предварить административными преобразованиями реформы политические, дабы избежать серьезных потрясений. «Словом, добрая администрация есть первый шаг, а в администрации правила и учреждения занимают первое место; выбор и наряд исполнителей – второе; следовательно, начинать с них есть начинать дело с конца» [14, с. 243]. Как бы предвосхищая свои ближайшие действия в Сибири, М. М. Сперанский писал еще 21 мая 1818 г. А. А. Столыпину о необходимости прежде назначения генерал-губернатора, дать этому лицу поручение на правах сенатора-ревизора познакомиться с краем, изучить его, а затем уж – представить свои соображения верховной власти. «Сие было бы средством начать исправление с истинных его оснований. В полгода сим образом более можно было сделать истинного добра, нежели в целый век работы отрывочной и случайной; из чего можно бы было вывести самое благотворное и обширное учреждение» [15, с. 28–29]. Этим сибирская ревизия М. М. Сперанского существенно отличалась от многочисленных сенаторских ревизий, направленных на выявление и устранение недостатков и злоупотреблений, а не на перестройку самой системы управления. Отличалась ревизия М. М. Сперанского и хорошей организацией. Основная работа была сосредоточена в канцелярии сибирского генерал-губернатора,

62

Вестник БНЦ СО РАН

куда М. М. Сперанскому удалось привлечь несколько талантливых сотрудников (в их числе был и будущий декабрист сибиряк Г. С. Батеньков). Канцелярия разделялась на четыре отделения, в которых дела распределялись по отраслевому принципу: I отделение занималось делами по Министерствам полиции и юстиции; II отделение – по Министерству финансов; III отделение – по Министерствам внутренних дел, духовных дел и народного просвещения, а также иностранных дел; IV отделение – по Военному министерству [1, ф. 2, оп. 1, д. 351, л. 2–4]. Однако общий состав чиновников оставался неудовлетворительным. М. М. Сперанский жаловался, что не может даже «составить своей канцелярии» и должен довольствоваться теми сотрудниками, которых в основном подыскал в Сибири. Значительную часть работы ему пришлось проделать самому. Он зачастую не мог положиться на своих подчиненных не только по их неспособности («кому у меня писать, когда и переписать даже некому»), но и по враждебности некоторых из них, объясняемой приверженностью к прежнему сибирскому правлению [4, с. 133]. М. М. Сперанский лично объехал большую часть Сибири, посетил кроме губернских городов Омск, Верхнеудинск, Кяхту, Семипалатинск и др. Для расследования наиболее сложных и запутанных дел в отдельных местностях были учреждены специальные комиссии: Нижнеудинская, Верхнеудинская, Иркутская. Специальные чиновники были отправлены с ревизией в Нарым, Туруханск и Киренский уезд, были подготовлены записки о состоянии дел в Охотско-Камчатском крае. Ревизия выявила вопиющие случаи произвола, казнокрадства и взяточничества. Но решимость карать виновных у М. М. Сперанского улетучивалась по мере продвижения на восток. В. И. Вагин отмечал, что «жалоб на лихоимство было так много, а законы против него так жестоки, что

История

М. М. Сперанский решился исключить слово взятки из сибирской ревизии» [4, с. 108]. В итоге два губернатора (томский и иркутский) и 48 чиновников были отданы под суд, 681 человек оказались замешанными в противозаконных действиях (в том числе 174 чиновника и 256 «инородческих начальника»). Сумма взысканий простиралась до трех миллионов рублей. И. Б. Пестеля же обвинили лишь в том, что он, находясь в Петербурге, передоверил управление своим подчиненным, и поэтому ограничились удалением его от службы. Наиболее важную причину М. М. Сперанский видел в несоответствии образа управления условиям Сибири. Непосредственное знакомство с краем укрепило М. М. Сперанского в мысли, что «различие между Сибирью и внутренними губерниями столь велико, что никакое учреждение, для сих губерний изданное, не может быть свойственно Сибири без значительных изъятий и применений» [11, с. 23]. Недостатки, заложенные в самом «Учреждении о губерниях» 1775 г., считал он, в Сибири усиливались отсутствием дворянства, большими расстояниями, малочисленностью населения, недостатком чиновников и отсутствием действенного надзора за администрацией [2, ф. 637, № 784, л. 103]. В отчете о ревизии специально подчеркивалась необходимость установления законности в сибирском управлении, четкой организации государственного механизма. Уже к январю 1820 г. (а прибыл он в Сибирь в мае 1819 г.) М. М. Сперанский посчитал свою миссию выполненной и доложил царю, что ему «делать в Сибири совершенно нечего. Управлять ею невозможно; к сему надобны люди и другой порядок» [10, c. 104]. Несмотря на это, он пробыл в Сибири еще год. По возвращении М. М. Сперанского в Петербург для рассмотрения его отчета и плана реформ 21 июня 1821 г. был создан I Сибирский комитет [9]. Деятельности особых комитетов по управ-

63

Вестник БНЦ СО РАН

лению окраинами империи, в том числе и сибирским, авторы предполагают посвятить следующую статью. Здесь же отметим, что при поддержке влиятельных членов Сибирского комитета министра внутренних дел В. П. Кочубея, министра народного просвещения и духовных дел А. Н. Голицына, а главное, всесильного А. А. Аракчеева М. М. Сперанскому удалось быстро провести через Сибирский комитет свои реформаторские проекты. В день рождения А. А. Аракчеева (23 сентября) М. М. Сперанский отправил ему «вместо дара» только что отпечатанное «Сибирское учреждение» со словами благодарности: «Уверен, что вам приятно будет взглянуть, в свободные минуты, на дело, которое вам большею частию обязано успешным его движением и совершением» [7, c. 266]. За короткий срок (с 28 июля 1821 г. по 19 мая 1822 г.) [I] в Сибирском комитете был рассмотрен целый пакет законодательных актов. Всего 22 июля 1822 г. было утверждено царем 10 законов, составивших особое «Сибирское учреждение» («Учреждение для управления сибирских губерний», «Устав об управлении инородцами», «Устав об управлении киргиз-кайсаков», «Устав о ссыльных», «Устав об этапах», «Устав о сухопутных сообщениях», «Устав о городовых казаках», «Положение о земских повинностях», «Положение о хлебных запасах», «Положение о долговых обязательствах между крестьянами и между инородцами»). Комплекс законов 1822 г., вошедший в литературу вопроса под названием «Сибирское учреждение», или «Сибирские реформы», является посвоему уникальным памятником законодательного творчества империи. Итоговый пакет документов в окончательном виде включает в себя 10 законопроектов, состоящих из 4019 параграфов, и отличается исключительно высоким для своего времени качеством проработки правового материала. Мотивы, характерные для политики имперского регионализма,

История

наиболее отчетливо проявились в двух документах этого уникального законодательного комплекса – «Учреждении для управления Сибирских губерний» и «Уставе об управлении инородцев». «Сибирское учреждение» – это не просто территориальная привязка юридических норм империи к определенной территории, а концентрированное выражение политики государства применительно к данному региону. Вот почему в обоих законах нашли отражение принципы формирования регионального государственного устройства как на общеимперском, местном, так и на обычно-правовом уровнях. Об этом свидетельствует не только внутренняя структура документов, но и само название и содержание конкретных статей этих законов. Они содержат такие важные, с точки зрения юриспруденции, понятия, как «территория», «законодательство», «управление», «устройство», «сословие». Не случайно уже первые статьи «Сибирского учреждения» содержат определение географических рамок Западной и Восточной Сибири, характеристику различных уровней управления регионом [3, т. 38, № 29125, пар. 1–8], а в «Уставе об управлении инородцев», прежде всего, даются юридическое и экономическое обоснование необходимости введения нового сословия в России – «сибирских инородцев», разделения их на разряды – оседлых, кочевых и бродячих, определяются права и обязанности каждого из разрядов [Там же, № 29126, пар. 1–4]. Необходимо подчеркнуть, что Сибирское законодательство 1822 г., как и ряд иных нормативных актов по управлению окраинами империи, например Конституция Польши 1815 г., законы первой половины XIX в. об управлении Кавказом и Финляндией, несли в себе черты как прагматизма, так и толерантности. Они были призваны не только теснее увязать окраинные территории с историческим ядром государства, но и обеспечить внешнюю и внутреннюю безопасность этих тер-

64

Вестник БНЦ СО РАН

риторий, их социальную стабильность в рамках империи. Иными словами, при разработке отмеченных нормативных актов приоритет отдавался решению геополитических задач при одновременном стремлении законодателя интегрировать региональную систему управления в общегосударственные механизмы власти. Корпоративный анализ нормативных актов империи по управлению окраинными территориями позволяет утверждать, что региональное законодательство не только не нарушало государственное устройство России, но, наоборот, дополняло и корректировало его в соответствии со сложными внутри- и внешнеполитическими задачами, стоящими перед многонациональным государством. Согласно «Сибирскому учреждению» 1822 г., Азиатская Россия разделялась на два генерал-губернаторства: Западно-Сибирское с центром в Тобольске и Восточно-Сибирское с центром в Иркутске. К Западной Сибири были отнесены Тобольская, Томская губернии и Омская область, к Восточной Сибири – Иркутская и Якутская области, вновь образованная Енисейская губерния, Охотское и Камчатское приморские управления и Троицкосавское пограничное управление. Губернии делились на округа, а последние – на волости и инородные управы. Разделение Сибири на две большие административные группы не было совершенно новой идеей. Отчасти это было возвращением к прежней административной практике Тобольского и Иркутского наместничеств. В отчете о ревизии М. М. Сперанский ссылался как на прежний опыт, так и на рекомендации известных ученых П. Палласа и И. Гмелина. При обосновании разделения Сибири на две части законодатель постарался учесть целый ряд факторов: невозможность управлять краем из одного регионального центра, естественногеографические условия, численность, размещение и этнический характер населения, развитие торговли и промышлен-

История

ности, горного промысла, снабжение продовольствием, пограничное управление. Если задача установления законности в управлении, по мнению М. М. Сперанского, достигалась созданием ряда особых сибирских уставов и положений, то вторая задача предусматривала создание такой административной системы, которая бы смогла сдержать произвол в управлении. Г. С. Батеньков определял эту задачу как стремление поставить генерал-губернатора в правовые рамки, разделить «власть и исполнение». Существенной особенностью генерал-губернаторского управления в Сибири стала реализация в виде Советов Главных управлений, губернских и окружных советов идеи создания при территориальных начальниках коллегиальных совещательных органов, которые бы корректировали действие единоличной власти. Совет Главного управления учреждался под председательством генерал-губернатора, в его состав входили три члена от министерств (внутренних дел, юстиции и финансов) и три члена в качестве производителей дел, назначаемых по представлению генерал-губернатора. М. М. Сперанский в начале планировал довольно широкий состав Совета, предлагая кроме вышеназванных советников включить в него представителя Военного министерства (начальника внутренней стражи), окружного начальника путей сообщения, губернатора, председателей основных губернских учреждений, прокурора. Но в окончательной редакции проекта он отказался от этой мысли. Небольшой состав совета показался предпочтительней, чтобы обеспечить более высокую оперативность в обсуждении дел. Отказ от выборного начала при формировании сибирских советов разных уровней управления М. М. Сперанский объяснял отсутствием в Сибири дворянства и достаточного количества купечества. Основной задачей Главного управления должно было стать осуществление общего надзора за деятельностью

65

Вестник БНЦ СО РАН

местной администрации. Совет Главного управления имел лишь совещательные функции, и генерал-губернатор не был связан его решением. При разногласии генерал-губернатора с Советом по этой категории дел высшей инстанцией выступал уже Сенат. Но все это были весьма робкие попытки юридически ограничить произвол генерал-губернаторов. Создание Советов Главных управлений не было в чистом виде возвращением к коллегиальности в местном управлении, это была бюрократическая комбинация, в которой мнения членов без труда поглощались высшей властью председателя. Аналогичная Главному управлению модель устанавливалась на губернском и окружном уровнях. В губерниях различалось так называемое общее и частное (отраслевое) управление. В губернский совет под председательством губернатора вошли председатели губернских учреждений и губернский прокурор. Упразднялась должность вице-губернатора, он превращался в председателя казенной палаты. Вторым же лицом в губернии после губернатора теперь стал председатель губернского правления. М. М. Сперанский именовал губернатора «хозяином» губернии и предпринял конкретные шаги к объединению частных управлений в губернии, «чтоб части сии одна другой способствовали, и чтоб весь состав губернского управления представлял нечто целое и совокупное» [3, т. 38, № 29126, пар. 1–4]. Существенной функцией губернатора и губернского совета являлся надзор над всей губернской и окружной администрацией. В непосредственной власти губернатора оставались наиболее важные вопросы управления, надзора и даже судопроизводства. Основным средством надзора губернатора оставались обозрения губернских и окружных учреждений и ревизия делопроизводства в них. От него фактически зависело назначение и увольнение большинства чиновников в губернии, представление их к наградам.

История

Губернатору было предоставлено право пересмотра уголовных дел, закрепляющее вмешательство администрации в судебный процесс. Все вышеизложенное свидетельствовало о преимущественном положении в управлении полиции, подведомственной губернатору и губернскому правлению. Областные учреждения являлись, по сути, приспособлением губернского управления к местным условиям [6]. Уезды в Сибири были переименованы в округа. В зависимости от количества населения окружные и городские управления делились на три категории: многолюдные, средние и малолюдные. Лишь в многолюдных округах и городах предусматривался полный набор учреждений. В своих планах дать для Сибири особое управление М. М. Сперанский опирался как на общие идеи об устройстве государственного управления, так и на частные предложения об исправлении сибирского административного аппарата. М. М. Сперанский не собирался ограничивать генерал-губернаторскую власть в Сибири, значение силы и самостоятельности которой он вполне сознавал. Он намеревался строить эту власть на несколько иных принципах: законности, разделения и единства власти, создания противовесов единоличной власти на всех уровнях управления. Осторожность, умение лавировать, учитывать всевозможные влияния и мнения – эти качества всегда были присущи М. М. Сперанскому. Опала и Сибирь лишь обострили их. Главным итогом ревизии и реформ Сперанского применительно к народам края стал «Устав об управлении инородцев» – один из важнейших памятников законодательной деятельности империи в Сибири, разработанный на основе учета геополитических, этнических и иных особенностей Азиатской России. Устав свидетельствует об известной гибкости правительственного курса, понимании им особой роли государства и его институтов в организации жизни подвластно-

66

Вестник БНЦ СО РАН

го населения, дает возможность понять правительственный взгляд на коренное население Сибири, определить ту роль, которую отводила империя народам края в социально-экономическом развитии восточных окраин государства. Устав 1822 г. явился самым широким законодательным актом правительства по отношению к народам Сибири. Он действовал вплоть до начала XX в., регламентируя все стороны жизни коренного населения: экономическую, административную, судебно-правовую и культурнобытовую. В соответствии с Уставом 1822 г. коренное население Сибири делилось на три разряда: «оседлых», «кочевых» и «бродячих». В основу деления был положен принцип хозяйственного развития. Поразрядная система обусловливала и гражданское состояние аборигенов, причем «оседлые инородцы» приравнивались к сословию государственных крестьян во всех правах и обязанностях, кроме рекрутской. «Кочевые» приравнивались к крестьянам в налоговом отношении, но сохраняли самостоятельность в управлении и суде. На «бродячих жителей» распространялись правила, «для кочующих постановленные». Допускались лишь незначительные исключения из этих правил. Конечной целью поразрядной системы был переход «бродячих и кочевых жителей» в категорию оседлых. Это отражало финансовые интересы империи, так как подобный перевод сопровождался возведением аборигенов в более высокий податной оклад государственных крестьян. Наряду с этим поразрядная система преследовала и руссификаторские цели. Однако нельзя не отметить, что приравнивание народов Сибири к русскому населению имело и прогрессивное значение. Задача постепенного перехода бродячих и кочевых племен в оседлые была основана на успехах в хлебопашестве, а распространение земле-

История

делия в хозяйстве коренного населения уже само по себе было положительным явлением. Законодательство 1822 г. предусматривало обязательное наделение землей инородцев всех разрядов, как подданных государства. Организацию управления народов Сибири авторы Устава стремились построить на основе учета некоторых национальных особенностей нерусского населения края. Органы самоуправления кочевых народов разделились на три ступени: низшая – родовое управление, средняя – инородная управа, высшая – Степная дума. Должностные лица в состав инородческого управления избирались на общем собрании, к участию в котором допускались все члены общины. Хозяйственная деятельность управления касалась, прежде всего, сбора налогов и податей. Судебные функции состояли в разборе незначительных гражданских дел. Суд и расправа производились на основе законов обычного права, кодификация которого предусматривалась Уставом. Политические и криминальные дела подлежали разбирательству русскими чинами. Устав сохранял почетные звания кочевников. «Звания наследственные остаются наследственными, звание избирательное остается избирательным», – говорилось в Уставе. Принцип наследственности допускался и при замещении должностных лиц на выборах. В случае отсутствия прямого наследника разрешалось избрание ближайшего родственника. Сохраняя, таким образом, патриархально-феодальные отношения, Устав в ряде случаев отходил от принципа наследственности, давал определенную свободу выборному началу. Самодержавие в своей политике по отношению к народам Сибири попрежнему опиралось на феодальную верхушку инородческого общества. Предоставляя «почетным инородцам» различные льготы и привилегии, царизм

67

Вестник БНЦ СО РАН

стремился заручиться их поддержкой. Указом Сибирского Комитета от 1 ноября 1832 г. инородцы, пользующиеся правами личного дворянства, и их дети освобождались от уплаты ясака. В целом Устав ослаблял патриархально-феодальные отношения, но не уничтожал их. Устав предусматривал ряд протекционистских мер по отношению к торговле. Вводился принцип свободной частной торговли с сибирскими инородцами. Свободная торговля разрешалась не только на сугланах и ярмарках, но и в русских городах и селениях. В целях пресечения различного рода злоупотреблений запрещалась торговля чиновников с коренным населением. Правительство понимало, что без успешного развития торговли в условиях упадка роли и значения пушного промысла бездоимочное взимание податей и повинностей с населения края становилось невозможным. Поэтому в Уставе 1822 г. делалась попытка, не изменяя патриархально-феодальной основы инородческого общества, учесть те буржуазные тенденции, которые уже обозначились в первой четверти XIX в. Стремясь поднять платежеспособность инородцев, М. М. Сперанский попытался на основе поощрения буржуазных начал построить налоговое обложение аборигенов. Тем самым делалась попытка оградить их от злоупотреблений со стороны чиновников, столь обычных при приеме в ясак «мягкой рухляди». В Уставе отмечалось, что «казенные комиссионеры... на ярмарках инородцев выдерживают цены наравне с прочими покупателями». Наряду с денежными взносами разрешалось сдавать ясак пушниной, которая при оценке делилась на два сорта: «обыкновенную» и «дорогую». Устав регламентировал государственные, земские, уездные и частные сборы. Подчеркивая самобытность народов Сибири, автор Устава оговорился, что «никакой новый общий по государ-

История

ству налог не распространяется на сибирских кочующих и бродячих инородцев, если о том именно не будет предписано». Приравнивая кочевых инородцев к крестьянскому сословию в гражданских правах, Устав сближал их и в налоговом обложении. «Кочующие инородцы участвуют в общих по губернии повинностях», – гласил документ. Кроме того, они должны были содержать за свой счет и родовое управление. Подробное исчисление всех сборов составлялось гражданским губернатором или областным начальником и утверждалось генерал-губернатором. Сборы на содержание родового управления производились на основании общественных приговоров, а на земские повинности – на основании особого положения, выработанного «местным главным управлением». Для точного учета всех сборов вводились специальные «шнуровые книги», хранившиеся в земском суде. Специальная глава Устава была посвящена взысканию недоимок, но и тут реформатор стремился ограничить вмешательство администрации. Недоимки надлежало взыскивать «не иначе, как на ярмарках и сугланах». Традиционное выколачивание недоимок заменялось такими мерами, как «настоятельное убеждение», задержание старосты или его сына, ближайшего родственника, задержание части пушнины, предназначенной для продажи. Ряд статей Устава был посвящен вопросам культурно-бытовой жизни народов Сибири. В вопросах религии Устав стоял на позициях веротерпимости. Реформатор отрицал насильственное крещение как меру распространения христианства. «Земское начальство обязано не допускать стеснения инородцев под предлогом обращения в христианскую веру», – говорилось в Уставе. Некрещеные инородцы получали «свободу отправлять богослужение по их закону и обрядам». Вместе с тем Устав подчинил «иноверческое духовенство... местной

68

Вестник БНЦ СО РАН

полиции наравне с прочими инородцами». Принятие христианства расценивалось как положительное явление, но вместе с тем Устав не наделял никакими привилегиями крестившихся инородцев. Уже позднее, в 1832 г., последовало предписание Сибирского Комитета «О сложении ясака на три года с инородцев, вступающих в христианскую веру». Устав предоставлял ясачным право отдавать детей в правительственные учебные заведения и открывать свои училища. Школа, полностью подконтрольная государству, рассматривалась как важный составной элемент политики русификации нерусского населения. Однако в подобных действиях правительства нельзя не видеть и известный социокультурный аспект, связанный с приобщением народов Сибири к грамотности и русской культуре в целом. Таковы основные положения «Устава об управлении инородцев» 1822 г. в хозяйственной, административной, судебной и культурно-бытовой областях [II]. В итоге отметим, что разработанный М. М. Сперанским «Устав об управлении инородцев» стал первым в России сводом комплексного регионального законодательства, разработанным для одного из самых обширных регионов империи. Он появился в то время, когда в России, за исключением ее западных окраин, действовали общие для империи юридические нормы, рассеянные в бесчисленном множестве указов и регламентирующие права и обязанности населения. Устав имел ряд недостатков, на что в ходе его реализации не раз указывали сибирские чиновники различного ранга. Тем не менее, этот закон вплоть до конца XIX в. закрепил основные принципы административной, финансовой, национальной политики империи применительно к сибирским аборигенам. Он стал первым в империи опытом разработки и принятия свода законов, основанных на национальных традициях и особенностях народов Азиатской России.

История

Одним из важных последствий введения Устава 1822 г. в практику стала кодификация норм обычного права сибирских народов, что и предусматривалось М. М. Сперанским. В итоге было создано два законодательных памятника – «Свод степных законов кочевых инородцев Восточной Сибири» и «Сборник обычного права Сибирских инородцев для Западной Сибири». До присоединения к России народы Сибири не знали письменных законов. Общественная жизнь регулировалась на основе обычаев, передававшихся устно из поколения в поколение. С течением времени эти традиционные нормы, правила поведения, взаимоотношения внутри рода и т. д. приняли нормы права. Кодификацию норм обычного права народов Сибири и предусматривал Устав Сперанского. Сама идея кодификации отражала существующее на тот момент стремление правительства в своей практике взаимоотношения с сибирскими «инородцами» учитывать традиционные институты власти аборигенов, их права и обычаи. Полное подчинение народов Сибири действию общероссийского законодательства авторам Устава казалось абсолютно невозможным. Началом работ по кодификации стало распоряжение губернской администрации о переводе Устава Сперанского на инородческие языки. Затем в губернских городах были образованы специальные комитеты по сбору сведений о юридических нормах аборигенов. Сбор сведений осуществлялся в соответствии с программой, разработанной в Петербурге. В качестве информаторов выступали представители родовой знати. По полноте собранных сведений выделяется проект Иркутской губернии, который в первоначальной редакции насчитывал 844 параграфа и подразделялся на 52 главы. В 1825 г. все собранные материалы были представлены на обсуждение в Сибирский Комитет. Дальнейшая судьба идеи кодификации норм обычно-

69

Вестник БНЦ СО РАН

го права инородцев весьма показательна. Она свидетельствует о противоречивости взглядов, существовавших в высших правительственных инстанциях на будущее Сибири и ее населения в составе империи. По сути дела, споры велись о путях инкорпорации Сибири в общероссийскую государственную и экономическую систему. Камнем преткновения стал вопрос о земле. Чиновники второго отделения императорской канцелярии настаивали на включении в проект положения о признании верховных прав казны и Кабинета на инородческие земли. Противоположного мнения придерживался начальник этого отделения Д. Н. Блудов. Опасаясь возможных волнений аборигенов в далекой и пока плохо управляемой Сибири, он предложил исключить это положение из проекта свода законов. Правительство всерьез волновала и теоретическая возможность перекочевки части приграничных племен в Монголию и Китай. Это заставляло сановный Петербург с особой осторожностью рассматривать все проекты, касающиеся «окраинных» народов. Вопрос о кодификации норм обычного права народов Сибири в высших правительственных сферах – императорском Кабинете, императорской канцелярии, Государственном совете – обсуждался вплоть до конца 40-х гг. XIX в. В конечном итоге в 1847 г. правительство признало, что кодификация норм обычного права народов Сибири в том виде, как это предусматривал в 1822 г. Сперанский, будет делом «не полезным, а вредным». Она послужит лишь консервации наиболее отсталых юридических норм и родовых традиций аборигенов. За четверть века, прошедших со времени принятия Устава, поток русских переселенцев в Азиатскую Россию существенно увеличился. Под влиянием контактов с русским населением в хозяйственной, общественной жизни и быту народов Сибири наметились значительные изменения. На это прямо указал вновь назна-

История

70

ченный генерал-губернатор Восточной Сибири Н. Н. Муравьев, предложивший управление инородцами подчинить общеимперскому законодательству. В середине XIX в. обычное право для большинства народов было уже пройденным этапом. Сибирь все больше превращалась в край сплошной крестьянской колонизации. Правительство постепенно склонялось к мысли о необходимости ускорения темпов интеграции русского и коренного населения Сибири. Разногласия касались лишь вопроса о том, как эту меру осуществить. Первая четверть XIX в. ознаменовалась обострением внимания самодержавия к организации управления окраинами. Появился целый ряд законодательных актов, предусматривавших широкий диапазон методов региональной политики: от федеративных принципов до простой деконцентрации административного аппарата. В 1809 г. были приняты особые законы для Финляндии, в 1815 г. Царству Польскому была «дарована» конституция; автономное управление существовало в 1812–1828 гг. в Бессарабии; действовало особое законодательство по управлению Прибалтийскими губерниями; разрабатывались специальные положения об управлении Закавказьем, Оренбургским краем, Областью Войска Донского. В 1819 г. при Министерстве иностранных дел был учрежден Азиатский комитет, который, помимо внешнеполитических вопро-

Вестник БНЦ СО РАН

сов, занимался делами по управлению казахов. В русле этих преобразований следует рассматривать и административную политику самодержавия в Сибири. Сибирский вопрос, таким образом, стал составной частью правительственных планов по реорганизации управления национальными окраинами и олицетворял собой «азиатское» направление в административной политике царизма [17, с. 41]. Реформа государственного управления в Сибири, проведенная М. М. Сперанским, стала отражением правительственных поисков оптимального административного устройства регионального управления. В этом смысле она связана с целым рядом проектов, выдвинутых в начале XIX в., и находится в русле общих процессов перестройки системы государственного механизма. «Сибирское учреждение» 1822 г. вплоть до конца XIX в. определило основные принципы административно-территориального устройства региона. Преобразования М. М. Сперанского обозначили определенный поворот в «окраинной» политике самодержавия, что свидетельствовало о признании необходимости установления для Сибири особой системы управления. Это была первая попытка подойти к проблемам управления огромным, богатым ресурсами краем комплексно, что указывало на определенное стремление выработать правительственную «концепцию Сибири».

Ïðèìå÷àíèÿ I. В дневнике М. М. Сперанского 28 июля 1821 г. записано, что состоялось первое заседание Сибирского комитета, а уже 10–13 апреля 1822 г. говорится об окончании работы над «Сибирским учреждением» (ОР РНБ. Ф. 731. № 42. Л. 2, 21). II. Устав об управлении инородцев М. М. Сперанского опубликован в Полном Собрании Законов Российской империи (ПСЗ), собр. 1 т. 38, № 29126. Подробный анализ Устава. См. Дамешек Л. М. Внутренняя политика царизма и народы Сибири. – Иркутск: Изд-во ИГУ, 1986. – С. 35–45.

История

71

Вестник БНЦ СО РАН

Èñòî÷íèêè è ëèòåðàòóðà 1. Государственный архив Иркутской области (ГАИО). 2. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ СПб.). 3. Полное собрание законов Российской империи (ПСЗРИ-1). 4. Вагин В. И. Исторические сведения о деятельности графа М. М. Сперанского в Сибири. Т. 2. – СПб., 1972. 5. Дамешек Л. М., Кузнецов А. С. Сибирская реформа 1822 г. // Очерки истории Сибири. Вып. 3. – Иркутск, 1973. 6. Кузнецова Е. А. Область как единица административно-территориального деления Сибири в 1822–1858 гг. // История и общество в панораме веков: мат-лы всесоюз. Байкальской исторической школы. – Иркутск, 1990. – С. 35–39. 7. Корф М. А. Жизнь графа Сперанского. Т. 2. – СПб., 1861. 8. Нольде Б. Э. Очерки русского государственного права. – СПб., 1911. 9. Окунь С. Б. Сибирский комитет // Архивное дело. – 1936. – № 1. – С. 92–103. 10. Письмо Сперанского из Сибири к его дочери Елизавете Михайловне (в замужестве Фроловой-Багреевой). – СПб., 1869. – С. 104. 11. Прутченко С. М. Сибирские окраины. Т. 1. – СПб., 1899. 12. Русский архив. – 1871. – № 4. 13. Середонин С. М. Граф М. М. Сперанский. – СПб., 1909. 14. Томсинов В. А. М. М. Сперанский – В. П. Кочубею. 21 сент. 1818 г. // Светило российской бюрократии. – М., 1991. 15. Фатеев А. Сперанский – генерал-губернатор Сибири. Вып. I. (Пензенское губернаторство как ступень к сибирскому генерал-губернаторству). – Прага, 1942. – С. 28–29. 16. Фатеев А. Сперанский – генерал-губернатор Сибири. Вып. II. (Управление Сибирью). – Прага, 1942. 17. Хоч А. А. Административная политика М. М. Сперанского в Сибири и «Устав об управлении инородцев» 1822 г. // Вестник Моск. ун-та. Сер. 8. История. – 1990. – № 5. 18. Чибиряев С. А. Великий русский реформатор. Жизнь, деятельность, политические взгляды М. М. Сперанского. – М., 1989. 19. Nolde B. La formation de l’ Empire russe. – Paris, 1952–1953.

УДК 614:94(571.54)

Â. Þ. Áàøêóåâ ÀÊÒÓÀËÈÇÀÖÈß ÊÎÌÌÓÍÀËÜÍÎÉ ÃÈÃÈÅÍÛ È ÑÀÍÈÒÀÐÍÎ-ÝÏÈÄÅÌÈÎËÎÃÈ×ÅÑÊÀß ÎÁÑÒÀÍÎÂÊÀ Â ÃÎÐÎÄÅ ÂÅÐÕÍÅÓÄÈÍÑÊÅ (ÏÎÑËÅÄÍßß ×ÅÒÂÅÐÒÜ XIX – ÏÅÐÂÀß ÒÐÅÒÜ XX Â.) В статье на ряде примеров из истории уездного города Верхнеудинска рассматриваются процессы становления коммунальной гигиены и проблемы санитарно-эпидемиологической безопасности региона. Автор прослеживает эволюцию санитарно-гигиенического контроля от городской реформы 1870 г., концентрируясь на роли городского самоÁÀØÊÓÅÂ Âñåâîëîä Þðüåâè÷ – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: seva91@yahoo.com.

История

72

Вестник БНЦ СО РАН

управления в обеспечении санитарного благополучия города и в борьбе с эпидемиями. Хронологические рамки статьи позволяют проследить развитие коммунальной гигиены в разные исторические эпохи и выявить характерные черты государственной политики в отношении эпидемиологической безопасности городского населения. Ключевые слова: коммунальная гигиена, эпидемии, санитарно-эпидемиологическая обстановка, геополитика, холера, дифтерия, социальные болезни, городская среда.

V. Yu. Bashkuev THE MAKING OF COMMUNAL HYGIENE AND SANITARY AND EPIMEDIOLOGICAL SITUATION IN THE TOWN OF VERKHNEUDINSK, LAST QUARTER OF THE 19TH – THIRD DECADE OF THE 20TH CENTURIES) In this article based on a number of case-studies from the history of the district town of Verkhneudinsk the author examines the making of communal hygiene and problems of sanitary and epidemiologic security of the region. The author traces the evolution of sanitary and hygienic control from the municipal reform of 1870 focusing on the role of the municipal selfadministration in the provision of epidemiologic security and sanitary well-being of the town. Chronologically, the article allows tracing the development of communal hygiene in different historical epochs and exposing some characteristic features of state policy towards the epidemiologic security of urban population. Key words: communal hygiene, epidemics, sanitary and epidemiologic situation, geopolitics, cholera, diphtheria, social diseases, urban environment.

Â

последней четверти XIX столетия в жизни российских городов произошел ряд существенных изменений, отражавших развитие идей о благоустройстве и санитарно-эпидемиологическом благополучии, способствовавших актуализации коммунальной гигиены и интериоризации навыков гигиенического самоконтроля у населения. Городская реформа 1870 г. заложила в России основы городского самоуправления, закрепила выборный бессословный характер городских дум, приобщила общество к гражданской жизни и создала основу новой политической культуры. Вместе с тем в жизни горожан появились новые обязанности и степень ответственности. Так, основополагающий документ реформы «Городовое положение» 1870 г. в гл. III, ст. 2050 возлагал заботы о благоустройстве городов на органы местного самоуправления. Важной функцией городских дум и управ стала организация мер по предупреждению и прекращению

«заразительных, повальных и местных болезней» и эпизоотий [2, с. 442–443]. Необходимость в совершенствовании контроля над санитарным состоянием городов империи назревала в течение всего XIX в. и подстегивалась опустошительными эпидемиями, прежде всего холеры, которая только в России унесла жизни около 2 миллионов человек. Вслед за европейскими странами, где общественная гигиена заняла особое место благодаря усилиям ученых и врачей (Ю. Либиха, Р. Коха, М. Петтенкофера, А. Тардье, Л. Пастера и др.), Россия вводила у себя общественные и государственные гигиенические институты. В 1876 г. в Брюссель на международную Гигиеническую выставку была направлена делегация с экспозицией, курировал которую известный врач-гигиенист А. П. Доброславин. В 1877 г. под высочайшим патронатом великого князя Павла Александровича было основано Русское общество охранения народного

История

здравия [7, с. 199–201]. Комитеты общественного здравия были организованы во многих губернских и уездных городах империи. Посредством этого Россия подтверждала свою принадлежность европейской культурной модели и демонстрировала стремление к прогрессу в соответствии с урбанистическими идеалами того времени. С другой стороны, актуализации коммунальной гигиены и развитию санитарно-гигиенического контроля способствовало геополитическое расширение империи в восточном направлении. Продвигаясь вглубь Азии, Россия входила в близкий контакт с древними эндемичными очагами опасных болезней. Строительство транспортных магистралей, увеличившиеся миграционные потоки и рост городов на восточной окраине империи подвергали ее фланги серьезным эпидемическим угрозам. Так, с активным освоением Дальнего Востока после заключения Айгунского (1858) и Пекинского (1860) договоров азиатская холера, ранее приходившая в Россию с юга, начала проникать и через восточные рубежи [6, с. 26]. Между тем, санитарное состояние сибирских городов вызывало серьезную обеспокоенность властей и прогрессивной общественности. По этому поводу теоретик сибирского областничества, историк и географ П. М. Головачев (1862–1913) писал: «Значительная смертность в сибирских городах происходит от господствующей в них грязи, нечистоты, обыкновенно плохого качества питьевой воды, скопления уголовных ссыльных, не имеющих занятий и приюта, часто вспыхивающих эпидемий тифа, скарлатины и дифтерита» [5, с. 271]. Можно сказать, что в конце XIX в. эпидемии приобрели черты геополитического фактора и превратились в своеобразный индикатор степени модернизации окраин Российской империи. Эта угроза требовала принятия комплекса мер по обеспечению эпидемиологиче-

73

Вестник БНЦ СО РАН

ской безопасности сибирских городов, стимулировала активность органов власти, мобилизовала их ресурсы и являлась основной движущей силой распространения санитарно-гигиенического контроля [7, с. 203]. В данной статье на ряде примеров из истории Верхнеудинска будут рассмотрены процессы развития санитарно-гигиенического контроля городского пространства, роль городского самоуправления в обеспечении эпидемиологической безопасности и особенности санитарноэпидемиологической обстановки в регионе. Хронологические рамки исследования охватывают период с последней четверти XIX по 1930-е гг. XX в. В то время в регионе происходили события геополитического масштаба, определявшие весь ход социально-экономического развития и, конечно, отразившиеся на состоянии и развитии коммунальной гигиены. Угроза пятой пандемии холеры в начале 1890-х гг., строительство Транссибирской магистрали, русско-японская и Первая мировая войны, революционные события и образование Бурят-Монгольской АССР радикально изменили геополитическую и социально-экономическую ситуацию в регионе, а с ними и санитарноэпидемиологическую обстановку. Однако некоторые проблемы коммунальной гигиены практически в неизменном виде дошли до современности, пережив две смены общественного строя, что указывает на их системный характер. Ãîðîäñêàÿ ðåôîðìà 1870 ã. è ìåðû ïî îáåñïå÷åíèþ ñàíèòàðíîãî áëàãîïîëó÷èÿ Âåðõíåóäèíñêà Законодательно меры по обеспечению санитарно-гигиенического благополучия российских городов определялись уже упомянутым «Городовым положением» 1870 г., а дополнительным документом, регулировавшим выполнение его статей, был циркуляр МВД от 30 апреля 1871 г. «Временные правила по предме-

История

там городского благоустройства». Однако на территории огромной империи единообразия в выполнении «Городового положения» и «Временных правил» не наблюдалось. Каждая городская дума издавала обязательные постановления с учетом местных условий. Поэтому МВД было вынуждено издавать и рассылать по губерниям и областям дополнительные циркуляры, указывавшие местным властям на случаи невыполнения статей «Городового положения» и рекомендовавшие принять меры для устранения недостатков. В качестве примера рассмотрим циркуляр Хозяйственного департамента МВД № 325 от 19 января 1879 г., присланный в канцелярию военного губернатора Забайкальской области, и последовавший за ним комплекс мероприятий по обследованию санитарного состояния г. Верхнеудинска. Реакцией на этот документ стало немедленное письмо Верхнеудинскому городскому голове, в котором содержалась настоятельная просьба предложить городской думе срочно принять все необходимые обязательные постановления для предупреждения возникновения эпидемий и пожаров. Военный губернатор извещал городского голову о поручении, данном областному врачу, провести совместно с представителями городского самоуправления и полицейскими чинами медико-полицейский осмотр Верхнеудинска и составить подробный отчет о его санитарном состоянии. Как следует из письма, ответственность за срочное выполнение всех мероприятий и представление Военному губернатору отчета и необходимых обязательных постановлений возлагалась на Верхнеудинского городского голову [1, ф. 10, оп. 1, д. 222, л. 2–2об.]. 24 апреля 1879 г. было созвано заседание Верхнеудинской городской думы, на котором обсуждались предложения Военного губернатора Забайкальской области и циркулярное письмо МВД № 325 от 19 января 1879 г. В обсуждении

74

Вестник БНЦ СО РАН

участвовали окружной исправник, городовой и окружной врачи, исправляющий дела Верхнеудинского городского головы и 15 гласных гордумы. В результате было составлено обязательное постановление, предписывающее: 1) Свалку мусора и навоза разрешить исключительно в местах, определенных городской управой, под присмотром специально назначенного ею лица. Управа определяла особые, удаленные от города места для свалки нечистот из выгребных ям и ретирад. 2) Обязать домовладельцев тщательно очищать от навоза, мусора и нечистот дворы и строго следить за их состоянием. 3) Обязать домовладельцев очистить и уничтожить неизолированные, выкопанные в почве ретирады и помойные ямы, заменив их устройствами, обеспечивающими чистоту воздуха и почвы. 4) Каждому домовладельцу или арендатору предписывалось содержать в чистоте место перед домом до середины улицы. Свалка мусора и выброс нечистот на улицу строго воспрещались. Там, где фасады домов выходили на площади и набережные, очищаемый участок ограничивался 6 саженями. 5) Городская управа должна была определять места для стирки и полоскания белья и озаботиться устройством специальных плотов и прорубей на реках Уда и Селенга ниже мест коллективного забора воды. 6) Забой скота в частных домах запрещался. Для этого горожане должны были пользоваться городской скотобойней, а в зимнее время, с 1 ноября по 1 февраля, для гуртовых торговцев забой скота разрешался на частных скотобойнях, но с условием уборки остатков и тщательной дезинфекции бойни. Городская скотобойня должна была содержаться в порядке, а управе поручалось устроить колодец и отводные желоба или трубы в реку для ее очистки. 7) Продажа мяса и продуктов питания должна была производиться только

История

в местах, определенных постановлениями гордумы. Торговля из частных домов воспрещалась. Городовому врачу предписывалось в присутствии члена городской управы освидетельствовать скот перед забоем. Для улучшения санитарного состояния города на заседании было решено: 1) Очистить берега Уды и Селенги, разровнять их, засыпав ямы со стоячей водой землей по усмотрению городской управы. 2) Осушить лужи на площадях и улицах города путем проведения канав для стока воды в реку Селенга. В некоторых местах устроить насыпи после проведения нивелировки улиц. 3) Переделать ретирады в принадлежащих городу зданиях городской думы и ратуши, казарм 2-й роты, гауптвахты и пожарной части по новому образцу, с возможностью их очистки и вывоза нечистот в бочках. Устроить новые ретирады в Гостиных рядах между акционерскими и общественными торговыми рядами, причем акционеры должны взять на себя половину расходов. Финансирование этих мероприятий должно было производиться из городской казны, за исключением перестройки ретирад в Гостиных рядах. Для выполнения работ по выравниванию берегов рек Уда и Селенга Верхнеудинская городская управа просила у окружного исправника 8 арестантов, труд которых оплачивался из расчета 25 коп. на человека в день [1, л. 11]. Копии постановления отправлялись Военному губернатору и в Хозяйственный департамент МВД, а оригинал для исполнения передавался в городскую управу [Там же, д. 237, л. 6–9]. Дальнейшая переписка Военного губернатора с Верхнеудинской городской думой и городским головой показала, что постепенно городским самоуправлением были приняты меры по улучшению санитарно-гигиенического состояния Верхнеудинска. Обязательное постановление Верхнеудинской городской думы

75

Вестник БНЦ СО РАН

для жителей города было издано Военным губернатором и опубликовано в № 40 «Забайкальских областных ведомостей» за 1879 г. [Там же, д. 231, л. 1–18]. Âåðõíåóäèíñê ïåðåä óãðîçîé ïÿòîé ïàíäåìèè õîëåðû (1884– 1892 ãã.) В 1884 г. в Россию пришла пятая пандемия холеры. Отвечавший за эпидемиологическую безопасность империи Медицинский департамент МВД подготовил представление «О медико-полицейских действиях для предупреждения и пресечения холерной эпидемии, на случай появления таковой внутри Империи» и разослал его по всем органам государственной власти. На основе опыта предыдущих эпидемий и учитывая общеевропейскую практику, департамент предлагал губернским и уездным властям целый ряд правил для медикополицейских действий на случай возникновения холерной эпидемии. Сюда входило тщательное расследование всех подозрительных случаев болезни, меры по дезинфекции, усиление санитарного контроля на транспортных магистралях, включая железные дороги и водные пути, обустройство специальных холерных госпиталей и пунктов, контроль над водоснабжением и меры по информированию населения. Во время эпидемии от властей требовалось делать каждодневные официальные публикации о ходе эпидемии, смертности, принятых мерах и их успешности, о пунктах оказания помощи и т. д. В земских губерниях осуществление санитарных мероприятий возлагалось на губернские и уездные земские управы и городские думы, а в остальных губерниях – на местные комитеты общественного здравия и полицию [Там же, д. 443, л. 14об., л. 15]. Однако поначалу земские и городские самоуправления были практически лишены самостоятельности в деле обеспечения противоэпидемических ме-

История

роприятий, и полицейско-бюрократические меры потерпели во время эпидемии 1892 г. полную неудачу. В ответ на нелепые и обременительные для населения действия чиновников и полиции в ряде городов произошли холерные бунты. Видя неэффективность предписанных мер, после 1892 г. имперское правительство специальным постановлением легализовало деятельность земских и городских санитарных комиссий, признав, таким образом, значение общественности в деле борьбы с эпидемиями [3, с. 274–275]. В соответствии с предписаниями Медицинского департамента МВД в Верхнеудинске было проведено разделение на участки, в которых были назначены надзиратели. Предместье Зауда было поделено на два участка, а сам город – на восемь участков. Надзирателями городских участков были назначены купцы и мещане, а в предместье Зауда – урядники и казаки. Наблюдение за санитарным состоянием было также возложено на полицейских надзирателей. Полицейским было предписано проводить осмотры только совместно с выборными санитарными надзирателями и совместно с ними составлять протоколы об обнаруженных нарушениях и оценивать, в какую сумму может обойтись городской казне их устранение. В Верхнеудинском округе наблюдение возлагалось на сельских старост, волостных старшин и заседателей, а также трех участковых приставов. В крупных селах (более 50 дворов) надзиратели должны были наблюдать за состоянием дворов, улиц, огородов, берегов рек, озер и прудов. По их заявлениям сельские старосты обязывались немедленно составлять протоколы о нарушениях, которые потом через волостное правление передавались окружному начальнику. К надзору за санитарным состоянием привлекались и врачи [4, с. 80]. 9 марта 1893 г. гласные Верхнеудинской городской думы были вызваны под

76

Вестник БНЦ СО РАН

расписку на экстренное заседание, посвященное организационным вопросам по строительству в городе холерного барака. Ранее, 4 февраля того же года во исполнение приказа и.о. Военного губернатора Забайкальской области от 26 января за № 521 была избрана исполнительная комиссия для устройства холерного барака, снабжения его всем необходимым и найма фельдшеров. Согласно проекту, подготовленному Верхнеудинским окружным врачом Г. Д. Болтенко и военным врачом В. Е. Любским, барак должен был иметь помещения на 40 холерных больных, морг, дезинфекционную, прачечную с сушильней, баню, кухню, помещение для младшего медицинского персонала, помещение для фельдшеров и аптеки, помещение для врачей, ледник, сарай для хранения дезинфекционных средств, туалеты и ванные, черный двор со стойлом для лошади и выгребными ямами. Для устройства холерного барака было выбрано место, занимавшееся пристанью Приамурского Товарищества и находившееся вниз по течению Селенги в 3–4 верстах от города. Постройки, принадлежавшие Товариществу, по просьбе городской администрации были предоставлены во временное пользование бесплатно. Для самого же барака было приобретено круглое здание площадью 113,04 кв. саженей, где должны были размещаться 30 коек, а еще 10 коек поместили в здании пакгауза. Для обустройства барака были заказаны 40 железных крашеных кроватей, 33 оконные рамы размером ½ кв. сажени, 5000 аршинов холста для больничной одежды [7, л. 11–12об.]. Неприятный сюрприз ожидал Верхнеудинскую администрацию в мае 1893 г., когда город проездом посетил Главный военно-медицинский инспектор Приамурского края. Осмотрев выстроенные здания холерного барака, он решил, что они расположены на слишком большом расстоянии от города. Чи-

История

новник предложил городскому голове перенести здания барака на другое место ближе к городу, а именно, в квартал на восток от часовни, где предполагалась постройка постоянной городской больницы [1, ф. 10, оп. 1, д. 901, л. 133–134]. Этот вопрос рассматривался в докладе городского головы на заседании Верхнеудинской городской думы 1 июня 1893 г. Было решено довести до сведения Главного военно-медицинского инспектора Приамурского края, что городская дума не нашла возможным перенести здания холерного барака на средства городской казны, но не имела бы ничего против, если бы оплата этого мероприятия была проведена за счет государственной казны. В сентябре 1893 г. Верхнеудинская городская дума подсчитала расходы, связанные с постройкой холерного барака и противохолерными мероприятиями. Учитывая тот факт, что холерный барак на три четверти предназначался для проходивших через город воинских частей, гордума постановила подать Приамурскому генерал-губернатору ходатайство о возмещении городской казне трех четвертей из общей суммы 2723 руб. 50 коп., затраченных на постройку барака. Предлагалось все здания холерного барака, построенные городом, продать с торгов, а недовыручку до 2723 руб. 50 коп. разделить на четыре части, из которых три уплатила бы государственная казна [Там же, л. 176]. 1 октября 1893 г. Военный губернатор Забайкальской области ответил, что не усматривает в ситуации с холерным бараком достаточно оснований для возбуждения ходатайства перед Приамурским генерал-губернатором, так как необходимость в холерном бараке не миновала. Его всегда можно было бы использовать для других целей, например для помещения проходящих через Верхнеудинск команд новобранцев, запасноотпускных, нижних чинов и т. д. [Там же, л. 185].

77

Вестник БНЦ СО РАН

Наконец в декабре 1893 г. Верхнеудинская городская управа в своем письме Военному губернатору попросила разрешения перенести холерный барак ближе к городу. В качестве объяснения указывалось, что «холерный барак, находясь вдали от города и тракта (в 4-х верстах), не служит ни для каких городских надобностей, да и не может, за дальностью расстояния». В качестве дополнительного аргумента приводилось мнение Главного военно-медицинского инспектора Приамурского края о том, что холерный барак, расположенный в таком отдалении от города, не мог выполнять своей прямой задачи. Вывод о нефункциональности холерного барака со всеми его постройками выглядит парадоксальным на фоне протокола заседания Верхнеудинской городской думы от 1 июня 1893 г. Там указывалось, что в ответ на «немедленное» предписание и.о. Военного губернатора Забайкальской области от 26 января 1893 г. за № 521 о постройке барака городские власти спешили уложиться в срок, и обо всех условиях постройки барака, включая расстояние от города, было своевременно доложено вышестоящему областному начальству [Там же, л. 133]. В этой бюрократической чехарде отразилась печально известная российская традиция, выражающаяся простой, но емкой фразой «сначала делать, потом думать». Затратив значительные средства на строительство практически непригодного холерного барака, представлявшего собой не одно, а целый комплекс зданий, городская администрация опомнилась только тогда, когда стало ясно, что барак будет использоваться для нужд военного ведомства, а отнюдь не города. В этой ситуации также отчетливо прослеживается геополитическая подоплека – приоритет военно-стратегических императивов над общественными нуждами даже во время эпидемии, угрожавшей, прежде всего, гражданскому населению. Именно поэтому царское правительство

История

так долго препятствовало активному участию общественности в деле борьбы с эпидемиями. Геополитические интересы государства всегда перевешивали необходимость заботы о населении даже перед холерной угрозой. Âåðõíåóäèíñêèé îêðóæíîé êîìèòåò îáùåñòâåííîãî çäðàâèÿ â áîðüáå ñ ýïèäåìèÿìè (1870-å – 1880-å ãã.) Органом, напрямую занимавшимся борьбой с эпидемиями в пределах Верхнеудинского округа, являлся созданный около 1870 г. Верхнеудинский окружной комитет общественного здравия. В 1870 г. его председателем был исправляющий дела начальника Верхнеудинского округа, а членами являлись окружной врач, городской голова, благочинный протоиерей одной из церквей Верхнеудинска и военный врач 1-й конной армии Забайкальского казачьего войска. Верхнеудинский окружной комитет общественного здравия создавался при городской управе, то есть являлся частью муниципального самоуправления, а его члены избирались на заседаниях городской управы. Функции комитета включали надзор за появлением и распространением заразных эпидемических болезней среди населения и домашнего скота в Забайкальской области и своевременную ликвидацию эпидемических очагов. Противоэпидемические действия осуществлялись на основе правил Устава медицинской полиции. Первой обязанностью комитета было своевременное информирование местных органов самоуправления – Верхнеудинской городской управы, степных дум, волостных правлений и сельских старшин о появлении эпидемического заболевания. Освидетельствование больных заразными болезнями проводилось командированными на место эпидемии врачами в присутствии городского го-

78

Вестник БНЦ СО РАН

ловы, чиновника полиции и свидетелей. Городская управа должна была отвести специальное помещение для больных с целью их немедленной изоляции от здоровых людей. Медикаменты для лечения больных выписывались за счет казны согласно врачебному Уставу из городской аптеки. Для беднейших жителей города лекарства выделялись бесплатно [1, ф. 319, оп. 1, д. 3, л. 3]. В обязанности Верхнеудинского окружного комитета общественного здравия также входило информирование об эпидемических вспышках генерал-губернатора Восточной Сибири и Военного губернатора Забайкальской области, штатного смотрителя училищ и церковных притч. По городу расклеивались объявления с призывом к жителям немедленно сообщать о новых случаях заболеваний в полицейское управление, полицейским надзирателям и врачам. Полицейский надзиратель должен был каждый день обходить дома и справляться о благополучии жителей. В случае появления заболевания полицейский надзиратель проводил расследование о мерах, предпринимаемых для предотвращения развития эпидемии и обязан был информировать о них Военного губернатора Забайкальской области. В «Иркутских губернских ведомостях» печатались наставления о дифтерите, чуме и других эпидемических болезнях людей и скота, а также инструкции по их лечению. Эти наставления регулярно высылались почтой комитету общественного здравия. Комитет был обязан еженедельно информировать Военного губернатора Забайкальской области о ходе эпидемии. Командирование врачей в места эпидемий по Забайкальской области осуществлялось за счет губернских кредитов. Комитет общественного здравия совместно с городской управой и полицией устраивал заставы на дорогах, ведущих в город, для предупреждения заноса инфекции приезжими.

История

Несмотря на организацию карантинных мероприятий в городах, локализацию эпидемических вспышек в селах и противоэпидемические меры, смертность во время эпидемий оставалась высокой. Объяснялось это как специфическими социально-экономическими условиями того исторического периода, так и отсутствием или недостатком знаний и средств для лечения инфекционных болезней. С 1891 по 1914 г. в 50 губерниях России от болезней умерли около 2350000 человек. Особенно подверженными инфекциям были дети. В общем по России в начале XX в. ежегодно умирало около 1200000 младенцев на первом году жизни [7, с. 216]. Работу Верхнеудинского окружного комитета общественного здравия хорошо иллюстрирует пример эпидемии дифтерии, разразившейся в округе осенью 1880 года. 16 сентября члены комитета были вызваны на экстренное заседание по поводу телеграммы, полученной от Укырского сельского старшины о разразившейся в Погроминском селении Укырской волости эпидемии дифтерии. Дифтерия, или, как ее тогда называли, «дифтерит», была грозным заболеванием, ежегодно уносившим в могилу миллионы детей по всему миру. Вакцина была получена только в 1923 г., а лечить болезнь в конце XIX в. приходилось преимущественно механическим способом – отсасыванием дифтерийных пленок с помощью специальной трубки, что подвергало самого врача смертельному риску. Так что сигнал о случае такого заболевания был грозным предупреждением. В телеграмме говорилось, что в Погроминском селении ко времени экстренного собрания комитета умерло уже около 20 детей. Ситуация осложнилась тем, что погроминский житель Иткин перевез своего умершего сына в село Укыр, похоронил его там без разрешения, и, кроме того, спрятал от эпидемии в Укыре своих оставшихся двоих детей. В день получения телеграммы Иткин

79

Вестник БНЦ СО РАН

явился к сельскому старшине с просьбой разрешить похоронить еще одного сына, умершего от дифтерии. Старшина сигнализировал о нараставшем среди крестьян опасении заноса дифтерии из Погроминского в Укыр [1, ф. 319, оп. 1, д. 11, л. 1–1об.]. На заседании комитет постановил срочно известить телеграммами генерал-губернатора Восточной Сибири и военного губернатора Забайкальской области. Последнего было решено просить о командировании на место эпидемии врача из г. Читы за неимением в г. Верхнеудинске в тот момент свободных врачей (окружной врач был серьезно болен). В очаг эпидемии было решено командировать младшего ученика окружного сельского врача Боровицкого с заданием принять все должные меры для оказания помощи больным. Кроме того, туда же направлялся и заседатель 1-го участка Верхнеудинского округа для проведения строжайших медико-полицейских мероприятий по правилам Устава медицинской полиции, а затем расследовать действия Иткина, а также факт несвоевременного донесения Погроминским сельским старшиной о начавшейся эпидемии. Об эпидемии надлежало дать знать волостным правлениям, степной думе и уведомить городскую управу, которая должна была распорядиться о выдаче медикаментов из городской аптеки [Там же, л. 2–2об.]. Тем временем, уже 22 сентября комитет был снова экстренно созван в связи с сигналами о появлении дифтерии в предместьях Верхнеудинска. Лекарский помощник Иванов, осматривавший по указанию председателя комитета больных детей верхнеудинского мещанина С. Шитикова, жившего в предместье, выяснил, что один из мальчиков болен дифтерией, а второй к тому времени умер. Для уточнения диагноза на место были отправлены военный врач Бачинский и лекарский помощник Францев. В процессе освидетельствования ребенка

История

Шитикова они обнаружили, что он действительно болен дифтерией, а кроме него в предместье оказалось еще четверо больных детей, и четверо больных обнаружилось в самом городе. Умершая от дифтерии дочь мещанина М. Вторушина заболела в Чертовнинском селении Селенгинского округа, что увеличивало вероятный радиус распространения эпидемии [1, ф. 319, оп. 1, д. 11, л. 3–3об., 4–4об.]. Дело об эпидемии взял на строгий контроль генерал-губернатор Восточной Сибири, поручивший Верхнеудинскому окружному комитету общественного здравия принять самые строгие врачебно-полицейские меры против распространения дифтерита, указывая на необходимость применения приложенного к № 70 «Иркутских губернских ведомостей» за 1879 г. наставления о дифтерите и тех наставлений Врачебного отделения, что высылались почтой. Генерал-губернатор приказал еженедельно сообщать ему о ходе эпидемии [Там же, л. 6–6об.]. Для Верхнеудинского окружного комитета общественного здравия осень 1880 г. выдалась очень беспокойной. В конце сентября военным врачом Бачинским в Унэгэтэйском селении была обнаружена вспышка брюшного тифа, от которого страдало около 20 человек. В селение был командирован лекарский помощник Иванов с лекарствами, составленными по рецептам врачей Казанского и Бачинского [Там же, л. 7]. При подведении предварительных итогов на заседании комитета 20 октября 1880 г. было отмечено, что в Погроминском селении на 1 октября оставалось 7 больных дифтеритом, к 8 октября заболел еще один и умерло 4 человека. В селах Укыр и Поперечное были смертельные исходы, но болезнь там по состоянию на октябрь полностью прекратилась. Однако обстановка все еще оставалась очень сложной: в Унэгэтэйском свирепствовал повальный брюшной тиф, к счастью без смертельных исходов, на

80

Вестник БНЦ СО РАН

Кульской станции у детей отмечался жар с болями в горле, в Хоринской степной думе умерло двое детей от болезни горла и поноса. Указывалось, что для прекращения болезней были необходимы более частые обходы врачей и фельдшеров, а в Погроминском было необходимо оставить фельдшера на постоянное жительство в течение хотя бы полугода. Селение Погроминское признавалось источником эпидемии, так как тщательное расследование показало, что дифтерия не была занесена откуда либо еще [Там же, л. 9–9об.]. К декабрю 1880 г. вспышки дифтерии со смертельными случаями были отмечены в селах Архангельское и Борохоевское Урлукской волости, а также в селениях Куйтунском и Надьинском Тарбагатайской волости, где от болезни умерло 23 человека. Комитет общественного здравия постановил применить карантин в селах Архангельское и Борохоевское с запретом на проезд через эти села и выезд из них без самой крайней необходимости. В Тарбагатайскую волость был командирован исправляющий дела Верхнеудинского окружного врача В. Ф. Бачинский, который затем отправлялся и в Урлукскую волость на ликвидацию эпидемии [Там же, л. 11–11об., 12–12об., 13, 14–14об.]. Верхнеудинский окружной комитет общественного здравия находился в напряженной работе в условиях тотальной нехватки квалифицированных кадров и осложненной эпидемической обстановки. Положение усугубляла и другая угроза. В разгар эпидемии дифтерии 1880 г. в бурятских стойбищах Селенгинского округа по речке Иволга разразилась чумная эпизоотия, против которой по трактовой дороге в селение Мухинское был устроен карантинный пост, а все другие дороги, ведшие к городу, предписывалось завалить. На время эпизоотии дорогу предполагалось перенести на 3 и более версты от пораженного чумой бурятского стойбища [Там же, л. 16–17].

История

Таким образом, городское самоуправление принимало меры для профилактики эпидемий и борьбы с ними, однако, обладая лишь ограниченными средствами и кадрами, полностью справиться с проблемой не могло. Санитарно-эпидемиологическая обстановка в городе и округе была неблагополучной, медицинских работников катастрофически не хватало, а сознательность населения и его гигиеническая осведомленность оставляли желать лучшего. И все же первые шаги, предпринятые в 1870-х гг., постепенно давали результаты. Так, по-настоящему крупных эпидемий с повальной заболеваемостью и высокой смертностью удалось избежать, а описанные выше вспышки были локализованы карантинными мерами и медицинской помощью. Миновала Верхнеудинск и пятая пандемия холеры. Развитие коммунальной гигиены в руках городского самоуправления шло медленным эволюционным путем. Однако в 1917 г. оно было прервано произошедшей революцией и последовавшей гражданской войной. Революционные потрясения на время остановили развитие городского пространства, а возобновилось оно уже на другом, идеологическом фундаменте. Насколько же дореволюционная ситуация в коммунальной гигиене Верхнеудинска отличалась от ситуации в первые десятилетия советской власти? Произошли ли кардинальные изменения в санитарно-эпидемиологической обстановке? Êîììóíàëüíàÿ ãèãèåíà è ñàíèòàðíî-ýïèäåìèîëîãè÷åñêàÿ îáñòàíîâêà â ïåðâûå ãîäû ñîâåòñêîé âëàñòè (1920-å – íà÷àëî 1930-õ ãã.) Во время революции и гражданской войны находившаяся в зародыше региональная медицинская инфраструктура пришла в глубокий упадок. С образованием 28 марта 1920 г. буферного государства Дальневосточной республики

81

Вестник БНЦ СО РАН

в регионе началось создание прообраза централизованной системы здравоохранения. 20 декабря 1920 г. правительством ДВР было утверждено положение о Министерстве здравоохранения, высшем государственном учреждении, руководившем всем медико-санитарным и ветеринарным делом в ДВР [3, с. 21–22]. Большое внимание уделялось организации здравоохранения в Бурят-Монгольской автономной и Прибайкальской областях. В 1921 г. правительство ДВР выделило средства на оборудование в Бурят-Монгольской области трех больниц, четырех врачебных амбулаторий и десяти фельдшерских пунктов [1, ф. Р-89, оп. 1, д. 1, л. 5]. Амбулаторная помощь и все инфекционные лечебные учреждения стали бесплатными для населения. Эпидемическая обстановка того времени в Бурятии и в целом по ДВР была сложной. В конце 1920 г. до ДВР докатилась эпидемия сыпного тифа. Основную опасность представляли шедшие с запада на восток и обратно эшелоны с бывшими военнопленными, эвакуированными и беженцами. Угроза эпидемии также надвигалась из полосы отчуждения КВЖД. В связи с этим Главное военно-санитарное управление ДВР объявило в декабре 1920 г. о введении жестких карантинных мер [Там же, л. 76–77]. В пораженные эпидемиями места командировались летучие отряды. Статистические данные за 1920 и 1921 гг. показывают, что сыпной тиф составил большинство случаев инфекционных болезней в Прибайкальской области ДВР (3348 случаев в 1920 г. и 3038 – в 1921 г.) [Там же, д. 7, л. 14; д. 16, л. 14]. Бурят-Монгольская АССР была образована 30 мая 1923 г. Ее ревком должен был в короткий период сформировать центральные органы управления республики и созвать 1 съезд Советов БМАССР. Народный комиссариат здравоохранения Бурят-Монгольской АССР, созданный приказом Бурревкома от 1 августа 1923 г., начал свою работу с органи-

История

зации своего Центрального аппарата, на который возлагались обязанности по медицинскому строительству в республике [3, с. 41]. Практически с самого начала деятельности Наркомздрава БМАССР был урегулирован вопрос об оказании медпомощи на одинаковых основаниях всему населению республики, как русскому, так и бурятскому [1, ф. Р-665, оп. 1, д. 9, л. 6]. Также были разработаны сеть и штаты учреждений санитарноэпидемиологического отдела и годовые сметы на содержание этих учреждений, а именно – двух венерологических диспансеров, двух химико-бактериологических лабораторий, двух эпидемиологических отрядов, Верхнеудинской «заразной» больницы, а также санитарного врача и дезотряда. Было разработано обязательное постановление, вводившее на территории республики обязательное для всех граждан оспопрививание [Там же]. В эпидемиологическом отношении положение молодой Бурят-Монгольской республики было сложным. Санитарноэпидемиологическому благополучию республики угрожала чума в Агинском аймаке, расположенном в непосредственной близости от Забайкальского чумного очага, а также в Троицкосавском аймаке, занимавшем пограничное положение с Монголией. В 1925 г. в Агинские степи и Троицкосавский аймак был командирован известный специалист по чуме проф. А. М. Скородумов, который на месте должен был изучить эпидемиологию чумы в местах активного тарбаганьего промысла [Там же, д. 8, л. 46]. Большую проблему представляли социально значимые болезни, прежде всего туберкулез и сифилис. В 1929 г., уже после нескольких медицинских экспедиций, Бурнаркомздрав докладывал, что зараженность сифилисом бурятской части населения в восточных аймаках составляла от 25 до 63 %, а туберкулезом – 35,2 % взрослых и 50 % детей (Аларский аймак БМАССР) [Там же, д. 47, л. 1об.]. Специалисты отмечали, что повальное

82

Вестник БНЦ СО РАН

распространение социальных болезней свидетельствовало об «огромной отсталости бурят-монгольского народа в санитарном отношении». Особую тревогу вызывало воздействие этих заболеваний на воспроизводство бурятского населения. Коэффициент рождаемости у бурят в западных аймаках составлял от 35 до 38 на 1000 чел., а в восточных аймаках – от 28 до 32 на 1000 чел. При этом у русских этот показатель равнялся 40–45 на 1000 чел. Младенческая смертность среди бурят составляла от 35 до 50 на 100 чел. Подобные тенденции вызывали у власти тревогу как за будущее бурят, так и за «сохранение живой трудовой силы», необходимой для социально-экономического развития региона [Там же, л. 1]. Причины неблагополучной санитарно-эпидемиологической обстановки в БМАССР медики видели в плачевном состоянии общественной гигиены в городах и селах, недостаточно сформированных у населения гигиенических навыках, слабости городской коммунальной инфраструктуры. Так, в докладе Госплану о ходе противоэпидемической борьбы в БМАССР за 1930 г. представитель Бурнаркомздрава Аршинов отмечал отсутствие в Верхнеудинске и других городах канализации, качественной ассенизации, общественных бань, антисанитарию и мириады вредных насекомых. «Не тучи ли песков в течение лета засыпают город Верхнеудинск? Что несут они нашему здоровью в облаках пыли своей?», – вопрошал доктор Аршинов. И тут же отвечал: «Туберкулезные палочки в частицах подсохших плевков фтизиков. Дифтерию из носоглоточной слизи… Дифтерия, несомненно, живет в очагах. Летняя дизентерия превратилась в эндемию» [Там же, л. 8–9]. Представитель Бурнаркомздрава сетовал на паллиативность дезинфекционных и дезинсекционных мер, подчеркивая, что все отмеченное относилось к крупным городам республики, а на

История

периферии дела обстояли еще хуже. Он сформулировал три основные задачи для обеспечения санитарно-эпидемиологической безопасности: 1) поднятие санитарной культуры; 2) борьба за коммунальное благоустройство; 3) борьба с острозаразными болезнями. Правильная организация санитарного дела, а именно четко выстроенная система органов санитарного контроля и равномерное, разумное распределение медицинских кадров и материальных средств, виделась предпосылкой к их полному и быстрому осуществлению [1, ф. Р-665, оп. 1, д. 9, л. 10]. Позиция органов советской власти была созвучна экспертному мнению. Для организации санитарного контроля вводился институт санитарных инспекторов с достаточно широкими полномочиями. Они должны были бороться с антисанитарией в рабочих районах, поселках, общежитиях, учреждениях общественного питания, распределителях и других государственных и торговых кооперативных предприятиях. Приоритет при распределении инспекторов по санитарному надзору отдавался крупным народнохозяйственным объектам и новостройкам. В автономных республиках назначались республиканские инспекторы в должности заместителя наркома здравоохранения. Санитарным инспекторам давалось право посещать объекты инфраструктуры в любое время дня и ночи и налагать санкции вплоть до закрытия учреждений и их подразделений до устранения обнаруженных проблем [Там же, л. 22–23]. Подводя итоги краткого экскурса в историю первого советского десятилетия, отметим, что по своей сути проблемы коммунальной гигиены в г. Верхнеудинске остались теми же, что и в дореволюционный период. Недостаточно сформированные навыки личной гигиены у населения приводили к антисанитарии, распространявшейся из личного в общественное пространство. В антисанитарном состоянии находились

Вестник БНЦ СО РАН

83

объекты коммунальной инфраструктуры – источники питьевой воды, открытые водоемы, общественные места, рекреационные и зеленые зоны. С уходом дореволюционной системы муниципального самоуправления исчезли и механизмы контроля санитарно-гигиенического состояния городской среды. Новые же еще только разрабатывались. Тем не менее, советская власть уже определила приоритеты коммунального благоустройства. В фокусе государственных интересов оказались промышленные объекты и окружавшие их поселения, а сменившийся социальный вектор поместил в центр внимания непривилегированные слои общества – городской и сельский пролетариат, а также национальные меньшинства, ставшие титульными народами новообразованных автономий. В определенном смысле эволюция советских практик коммунальной гигиены началась с необходимости модернизации городского пространства для повышения эффективности промышленного производства путем развития производительных сил. Этот прагматизм, свойственный большевикам на ранних этапах советской истории, в результате вылился в не лишенную недостатков, но работающую модель урбанизации, которая на пределе своего жизненного ресурса функционирует и поныне. Çàêëþ÷åíèå Актуализация коммунальной гигиены в России произошла под воздействием нескольких взаимосвязанных факторов. Находившаяся на стыке общественно-экономических формаций империя претерпевала стремительные изменения и болезненно нуждалась в социально-политической и социокультурной модернизации. Стремление к европейской культурной модели, в которой общественная гигиена занимала важное место, подчеркивало принадлежность России к «цивилизованному миру», что

История

в период имперской колониальной экспансии имело ключевое идеологическое значение. Геополитический натиск на восток вызвал перегрузку и без того слабой инфраструктуры сибирских городов, пространство жизнеобеспечения которых не выдерживало вызовов перенаселения и интенсификации миграционных потоков. Дополнительным геополитическим фактором и, одновременно, движущей силой развития санитарной гигиены были эпидемии. В таких условиях передача заботы о санитарно-эпидемическом благополучии городов в руки муниципального самоуправления стала «палочкой-выручалочкой» имперских властей, заинтересованных, прежде всего, в геополитической составляющей проблемы. Пример уездного Верхнеудинска показал, что в дореволюционный период эволюция практик коммунальной гигиены и институтов санитарного контроля началась перед лицом серьезных эпидемиологических вызовов на муниципальном уровне. Именно в структуре городского самоуправления были организованы первые институты противоэпидемической борьбы, подобно Верхнеудинскому окружному комитету общественного здравия занимавшиеся ликвидацией вспышек опасных болезней. В этой же среде зарождались первые гигиенические законодательные акты, учитывавшие локальную санитарно-эпидемиологическую специфику – обязательные положения для горожан. Большевистская революция, с одной стороны, прервала начавшуюся эволюцию городской санитарной инфраструктуры, ввергнув в хаос и без того небезупречные в этом отношении сибирские города. Однако в новом векторе социального развития приоритеты санитарно-эпидемиологического благополучия

84

Вестник БНЦ СО РАН

сконцентрировались на непривилегированных в имперской России группах населения – бедноте и национальных меньшинствах. При этом геополитические императивы, лишь внешне сменив идеологическую окраску, остались теми же, что и в период колониального расширения империи. Движимая идеологической необходимостью, выполняющая геополитический большевистский план продвижения революционных идей в массы «угнетенных народов Азии», советская власть сосредоточила усилия на двух объектах социалистических преобразований – коренных народах и «производительных силах», в предыдущую эпоху находившихся в упадке. Движущей силой эволюции коммунальной гигиены в данном случае было непримиримое идеологическое различие между «старым реакционным» и «новым прогрессивным», тем более, что на исходе первого десятилетия советской власти санитарно-эпидемиологическая обстановка в регионе лишь незначительно изменилась к лучшему с имперских времен. Созданная в советский период модель коммунальной гигиены была ориентирована на индустриальное централизованно управляемое общество. Она была вполне функциональна в контексте советской урбанизации, но без модернизации, в новых социально-экономических условиях постепенно пришла в упадок. Между тем, некоторые проблемы коммунальной гигиены Верхнеудинска – Улан-Удэ благополучно пережили смену общественно-политических формаций и в почти неизменном виде перекочевали из XIX в XXI в. Это говорит о необходимости возвращения к историческому опыту прошлого для их преодоления в настоящем и будущем.

Работа выполнена при финансовой поддержке РФФИ (проект 14-06-00312).

История

85

Вестник БНЦ СО РАН

Èñòî÷íèêè è ëèòåðàòóðà 1. Государственный архив Республики Бурятия (ГАРБ). 2. Свод законов Российской империи. Т. 2. Ч. 1. – СПб., 1912. – С. 422–457. 3. Батоев Д. Б., Демкова Н. П., Батоев С. Д. Первый нарком Андрей Тимофеевич Трубачеев в истории здравоохранения Бурятии. – Улан-Удэ, 2009. – 342 с. 4. Васильев К. Г., Сегал А. Е. История эпидемий в России. Материалы и очерки / под ред. проф. А. И. Метелкина. – М.: Медгиз, 1960. – 400 с. 5. Головачев П. М. Сибирь. Природа, люди, жизнь. – М.: Типо-литогр. т-ва И. Н. Кушнерев и Ко, 1902. – 300 с. 6. Мурначев Г. П., Марамович А. С. Становление торгового пути на Дальнем Востоке России и его роль в заносе и распространении холеры // Проблемы особо опасных инфекций. – 2005. – № 89. – С. 25–29. 7. Пироговская М. М. Ветлянская чума 1878–1879 гг.: санитарный дискурс, санитарные практики и (ре)формирование чувствительности // Антропологический форум. – 2012. – № 17. – С. 198–229.

УДК 332.1:94 (571.5)

Ë. Â. Êàëüìèíà, À. Ì. Ïëåõàíîâà «À ÁÛË ËÈ ÌÀËÜ×ÈÊ?», ÈËÈ ÌÎÆÍÎ ËÈ Ñ×ÈÒÀÒÜ ÇÀÁÀÉÊÀËÜÑÊÈÅ ÝÊÎÍÎÌÈ×ÅÑÊÈÅ ÎÏÛÒÛ 1900–1920-õ ãã. ÌÎÄÅÐÍÈÇÀÖÈÎÍÍÛÌÈ ÏÐÅÎÁÐÀÇÎÂÀÍÈßÌÈ? Анализируя теоретические концепции экономической модернизации применительно к забайкальскому региону, авторы доказывают, что Забайкалье в указанный хронологический период переживало начальный этап этого процесса, достигшего высшей точки в 1930-е гг. Ключевые слова: экономическая модернизация, промышленный переворот, урбанизация, новая экономическая политика.

L. V. Kalmina, A. M. Plekhanovà “AND IF IT WAS ONLY A PHANTOM?”, OR IS IT POSSIBLE TO TREAT TRANSBAIKALIAN ECONOMIC EXPERIENCE OF 1900–1920-s AS MODERNIZATION? Analyzing theoretical concepts of economic modernization as applied to Transbaikalian region the authors prove that in the indicated historical period Transbaikalia underwent the opening stage of modernization that reached its heyday in the 1930s. Key words: economic modernization, industrial revolution, urbanization, new economic policy. ÊÀËÜÌÈÍÀ Ëèëèÿ Âëàäèìèðîâíà – доктор исторических наук, доцент, ведущий научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. Е-mail: kalminal@gmail.com. ÏËÅÕÀÍÎÂÀ Àííà Ìàêñèìîâíà – доктор исторических наук, доцент, старший научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. Е-mail: plehanova.am@mail.ru.

История

Ñèíäðîì õàëâû

Ò

ермин «модернизация», постоянное упоминание которого всуе считается сегодня чуть ли не хорошим тоном, грозит из-за частого повторения утратить свой смысл. Слово «халва», как известно, не добавляет сладких ощущений. Но уж, коль авторы взяли на себя смелость дать оценку экономическому развитию Забайкальского региона с точки зрения включения его (или, напротив, исключения) в модернизационный процесс в указанный хронологический период, они должны хотя бы обозначить свое понимание сути этого процесса во избежание научных кривотолков. Тем более что модернизацию как явление не охарактеризовал только ленивый в меру своего понимания масштабности процесса: от поистине космических преобразований всех сторон жизни общества до единичной замены подуставшей от вращения колеса лошадиной силы примитивным механизмом на одной отдельно взятой фабрике. Частично наши взгляды были уже изложены в предыдущих статьях [17; 30]. Данный материал – в некотором роде их продолжение, хотя мы не рассчитываем поставить точку в дискуссии, что именно можно считать модернизационными процессами и насколько в них вписываются обозначенные нами тенденции экономического развития Забайкальского региона в указанный хронологический отрезок. Большинство отечественных исследователей сходится во мнении, что модернизация – это макропроцесс перехода от традиционного общества к современному (в иной интерпретации – от аграрного к индустриальному) с высокой динамикой социально-экономических процессов; комплексное обновление общества с трансформацией различных его секторов; множество одновременных изменений на различных уровнях, сопровождающихся расширяющейся диффе-

86

Вестник БНЦ СО РАН

ренциацией экономической, организационной, политической и культурной сфер [4, с. 5, 6; 14; 31, с. 59]. Однако далеко не всегда она являет собой всеобъемлющий процесс инновационных мероприятий [34, с. 14]. А «почерк» модернизации в России как раз и отличается неравномерностью развития разных сфер жизни и некомплексностью модернизационных усилий. Военная составляющая и отрасли экономики, с ней сопряженные, всегда опережали и даже игнорировали остальные стороны жизни общества [21, с. 31, 32]. «Однобокость» и непоследовательность модернизационных процессов в Забайкалье при акценте на военных целях экономического развития в исследуемый период служит хорошей иллюстрацией этого тезиса. Èíåðöèÿ äâèæåíèÿ С началом ХХ в., когда процесс модернизации в России практически исчерпал стимулы, данные реформами второй половины XIX в. [22, с. 119], в Забайкалье он делал лишь первые шаги. Четыре этапа индустриальной эволюции Сибири, начавшейся еще в XVII в., содержанием которых было движение от скромных опытов частного предпринимательства до старта промышленного переворота начала 1890-х гг. [14], в Забайкалье совпали с колонизацией на ее «грабительской» стадии. Идея получения баснословных прибылей без особых затрат была понятна и близка представителям различных социальных слоев общества. На рубеже XIX–XX вв. Забайкалье все еще имело неразвитую экономику, нацеленную главным образом на форсированное выкачивание природных богатств: торговлю, хоть и интенсивную, но с устаревшими формами, неразвитую инфраструктуру и слабое промышленное освоение, когда целые отрасли находились в руках феодальных предпринимателей. В условиях дефицита трудовых ресурсов активно использовались вне-

История

экономические способы рекрутирования рабочей силы, тем более что штрафная колонизация давала ее постоянный приток [15, с. 36]. Транссибирская магистраль, ставшая первой крупной акцией в модернизации Сибири, была призвана вдохнуть новую жизнь и в Забайкалье. Однако существенной трансформации забайкальского экономического пространства поначалу не произошло. Быстрый рост получили лишь отрасли, которые не создавали конкуренции европейской России и углубляли специализацию края как сырьевого придатка: по переработке сельхозсырья (мукомольная, кожевенная) и по производству строительных материалов (цементная, кирпичная и лесопильная). В отраслях, которые содействовали бы формированию промышленного комплекса, Забайкалье проиграло конкурентную борьбу не только европейской России, но и другим районам Сибири. С проведением железной дороги сюда хлынул поток товаров более дешевых, чем могла предложить местная промышленность. Металлургические заводы, выполняя заказы железной дороги, первоначально увеличили производительность до максимальной в своей истории, но затем зачахли, не имея возможности конкурировать с более дешевым уральским металлом. Петровский чугунно-литейный и железоделательный завод, принадлежавший Кабинету и впоследствии сданный в аренду частной компании, в 1909 г. прекратил работу с большими убытками [39, с. 268]. Хотя официальная статистика показала рост численности промышленных рабочих и увеличение объема выпускаемой продукции в забайкальских городах (всего за три года с 1901 по 1904 то и другое, к примеру, в Верхнеудинске выросло почти втрое) [1, ф. 10, оп. 1, д. 1681, л. 41; д. 2745, л. 50], сами по себе эти цифры не столько служили показателем промышленного подъема в регионе, сколько исправляли огрехи сла-

87

Вестник БНЦ СО РАН

бого учета. Существенных изменений в организации производства на фабриках не произошло: в большинстве своем они оставались примитивно оснащенными кустарными мастерскими с низкой производительностью, которые назвать «фабриками» можно лишь с изрядной долей условности. Такая же ситуация была характерна и для других городов Восточной Сибири. Хотя за 20 лет, начиная с конца 1890-х гг., количество фабричнозаводских предприятий в Красноярске увеличилось примерно в 5 раз, а в Иркутске – в 6,4 раза, большинство из них имело ярко выраженный кустарный характер [13, с. 139]. Промышленность в Забайкалье ограничивалась самыми необходимыми видами производств – кожевенное, свечно-сальное, мыловаренное, кирпичное, – число которых к тому же неуклонно сокращалось. Более сложные производства – спичечное, стекольное, ткацкое, фарфоровое, бумажное, металлообрабатывающее – были представлены единичными предприятиями в масштабах Сибири из-за недостатка оборудования, нехватки сырья, квалифицированных кадров, узости рынка сбыта [38, с. 252]. Главной составляющей забайкальской торговли даже после проведения Транссибирской магистрали оставалась ярмарка – архаичная форма оптовой торговли, обычная для окраинной территории со сдерживающей ролью в модернизации экономики и социальной сферы [41, с. 16]. В Верхнеудинске, экономическом центре Западного Забайкалья, вплоть до революции 1917 г. она продолжала претендовать на главную роль и в экономической специализации города, и в формировании городского экономического пространства. Именно с ярмаркой связывалось будущее города, его перспективы и благополучие. С точки зрения пользы для ярмарки оценивались крупные экономические проекты правительства в регионе. Новые формы оптовой и розничной торговли (склады,

История

аукционы) в регионе находились в зачаточной стадии развития, а биржевые операции не имели широкого распространения во всей Сибири в силу развитых традиций беспосреднической торговли [3, с. 216]. Содержание региональной торговли также осталось прежним: обмен ввозимых продуктов обрабатывающей промышленности на вывозимые продукты местной добывающей промышленности. Модернизация процесса золотодобычи в Забайкалье задерживалась, прежде всего в силу отдаленности от заводов европейской России, выпускавших оборудование для золотых промыслов, и отсутствия местных предприятий, которые могли бы выполнить подобные заказы. Второй причиной стал тот факт, что успех золотопромышленности в наибольшей степени зависел от содержания золота в песках, поэтому владельцы приисков не желали рисковать капиталами для реконструкции производства – даже при существенном удешевлении перевозки оборудования для золотодобычи, обеспеченном законом о беспошлинном ввозе техники в Россию. К тому же техническое совершенствование золотодобычи было не под силу новым хозяевам приисков – мелким и средним предпринимателям из числа бывших приисковых служащих, пришедшим на смену золотопромышленным компаниям, которые раздробили и продали свои прииски после выработки верхних золотоносных площадей. Гораздо проще для владельцев было сдать золотоносные участки в аренду старателям – золотничникам (т. е. получающим плату с каждого добытого золотника) и продолжать получать прибыль, освободив себя от всяких забот о модернизации производства. В Восточной Сибири даже в 1911–1913 гг. на долю старательских и золотничных работ приходилось 64,2 % золоторазработок – выше, чем в целом по России, где уровень добычи золота старательским способом тоже был достаточно вы-

88

Вестник БНЦ СО РАН

сок – около 59,8 % [20, с. 119]. По мере истощения приисков золотодобыча перемещалась на восток. Ñòàêàí îïòèìèñòà Таким образом, Транссибирская магистраль закрепила процесс развития регионального рынка не столько за счет местной промышленности, сколько в результате экономических связей с промышленностью европейской России. Тем не менее, мы относимся к сторонникам «оптимистического варианта» дореволюционной модернизации, позволяя себе усомниться в ее трактовке как провале буржуазно-либеральной модели раннеиндустриальной модернизации в России, удачной лишь в смысле «обусловившего революционную альтернативу в обеспечении дальнейшей модернизации страны социального материала» [5, с. 64]. Это смотря как видеть полстакана воды – как наполовину пустой стакан или наполовину полный. Начавшаяся с большим опозданием, по сути «проскочившая» раннеиндустриальную стадию, модернизация в Забайкалье не успела полностью использовать свой потенциал, определенный выгодным геополитическим положением. Однако впоследствии она шла более высокими, чем на других территориях, темпами, как бы стремясь наверстать упущенное (это касается только экономической стороны жизни при значительном отставании социальной, культурной и политической сферы). Для иллюстрации ее результатов вновь обратимся к традиционным для Забайкалья отраслям экономики. В торговле наблюдался процесс «мирного сосуществования» архаичных и модернизационных форм посредничества. Резкое снижение оборотов крупнейшей в Восточной Сибири Верхнеудинской ярмарки – с 1,7 млн. руб. в 1886 г. до 580 тыс. руб. в 1901 г. [1, ф. 10, оп. 1, д. 520, л. 12, 42; 36, с. 193] – стало след-

История

ствием легкости приобретения товаров из первых рук и отсутствия необходимости их закупки сразу на год, поскольку оптовые склады открылись во многих городах вдоль железной дороги. Оптовая ярмарка перестала играть роль главного посредника между Сибирью и промышленными центрами. Магистраль дала жизнь массе мелких ярмарок по селам и деревням, резко выросло число торгующих, поскольку собственную торговлю теперь можно было открыть с капиталом менее 1 тыс. руб. Увеличилась мобильность торговли, росло умение торгующих быстро оценить рыночную конъюнктуру. В начале ХХ в. стартовали единичные опыты по механизации процесса золотодобычи. Первая в Забайкалье самодельная драга на деревянном понтоне заработала в 1900 г. на Иоанно-Кронштадском прииске «Мензинского товарищества» в Верхнеудинском округе. В 1909 г. на Николаевском прииске Х. Р. Новомейской, Королонских приисках Я. Д. Фризера, Еленинском прииске по Витиму и Ивановском по Витимкану стартовал гидравлический способ промывки золота. Самая современная на тот период драга, доставленная из Лондона, была установлена на прииске А. Новомейского на Ципикане [28, с. 70; 32, с. 61; 16, с. 80]. Технического переворота в отрасли, тем не менее, не произошло. Модернизация отдельных приисков состоятельных владельцев и крупных золотопромышленных компаний обеспечила незначительную часть производственного процесса. Лишь несколько крупных золотопромышленников стремились обставить свои прииски как капиталистические предприятия. Но начало промышленному перевороту в отрасли было положено. Мощные каменноугольные месторождения Западного Забайкалья – Танхойские и Тарбагатайские копи (на последних в 1907 г. работали 1600 чел.,

89

Вестник БНЦ СО РАН

давших продукции на 368,6 тыс. руб.) [1, ф. 10, оп. 2, д. 530, л. 5] – с самого начала развивались как крупное капиталистическое производство, где темпы роста обеспечивались усиленной механизацией. За последующее десятилетие добыча угля в Западно-Забайкальском горном округе возросла более чем в три раза. Стремительными темпами развивалась и цементная промышленность: в 1902 г. Кокертойский и Брянский заводы выработали продукции на 560 тыс., в 1908 – на 600 тыс. руб. [10, с. 410; 37, с. 177]. Процесс урбанизации, являющийся составляющей модернизации, стремительно набирал обороты: за период с 1899 по 1907 г. численность городского населения Забайкальской области выросла с 39,5 тыс. до 112,9 тыс., население областного центра Читы в 1897–1904 гг. увеличилось с 11,5 тыс. до 41 тыс. чел., уездного Верхнеудинска – на 15 %. [23, ведом. 9; 26, ведом. 5; 1, ф. 10, оп. 1, д. 2265, л. 55; 29, с. 2, 3; 25, ведом. 5]. Необходимость хоть запоздалых, но достаточно решительных опытов по модернизационному преобразованию Забайкалья в начале ХХ в. диктовалась геополитическим фактором. Неудачно окончившаяся русско-японская война наглядно продемонстрировала слабость экономического развития восточных рубежей империи. В сознании российского правительства произошел поворот относительно роли и назначения региона, превратившийся в политические установки и тем способствовавший активизации его хозяйственной жизни. С включением Забайкалья во внешнеполитические интересы оно стало играть все большую роль в государственных программах переселения крестьян. В регионе разрабатывались проекты создания крупных промышленных предприятий не только добывающей, но и перерабатывающей промышленности, создания надежной транспортной инфраструктуры. Началась модернизация мышления

История

местных предпринимателей. Процессы, начатые «сверху», подкреплялись частной инициативой. Конечно, до 1917 г. проектов было больше, чем реальных действий, но недавно начавшаяся модернизация в регионе еще не успела накопить запаса прочности. На масштабные преобразования в дореволюционный период властным структурам просто не хватило времени. К 1917 г. раннеиндустриальная модернизация не была завершена даже в крупной горнозаводской промышленности Урала [27, с. 59]. Однако планы самодержавия по созданию в Забайкалье точки экономического роста были положены в основу дальнейшего развития на базе иного общественного и идеологического потенциала. Èäåÿ äåìîíñòðàöèè èëè äåìîíñòðàöèÿ èäåè Прерванный революционными событиями 1917 г., модернизационный переход после завершения гражданской войны в регионе был возобновлен в условиях новой экономической политики. И хотя сам термин «модернизация» не встречался в официальных документах советской власти, его смысл содержался во многих неологизмах советской эпохи: «социалистические преобразования», «социалистическое строительство», «социалистическое обобществление» и др. Модернизационные процессы в 1920-е гг. облекались в идеологическую формулу нового общественного строя. Фактором, подтолкнувшим модернизацию региона, стало совпадение региональных интересов и общегосударственных задач. Руководство страны, инициируя социально-экономическую модернизацию Западного Забайкалья, преследовало несколько целей. Во-первых, политическую. Предоставив национальную автономию коренному этносу Западного Забайкалья – бу-

90

Вестник БНЦ СО РАН

рятам, обеспечив компактность территории и экономическую целостность Бурят-Монгольской республики, правящий режим, субсидируя экономику региона, рассчитывал на политическую лояльность руководствa молодой советской республики и его всемерную поддержку в проведении социалистических преобразований. Во-вторых, идеологическую. Подъем экономики национальных окраин должен был демонстрировать угнетенным в царской России инородцам преимущества нового – социалистического – строя. В-третьих, военно-стратегическую. В связи с высокой вероятностью военных конфликтов в условиях конфронтации с мировыми державами требовалось обеспечить защиту восточных границ. В-четвертых, геополитическую. Республика, являясь «воротами» во Внутреннюю Азию, должна была демонстрировать народам Востока успехи строительства социализма и тем самым не только втягивать их в орбиту советского экономического и политического влияния, но и служить «плацдармом мировой революции на Буддийском Востоке». Советская внешнеполитическая доктрина, обусловленная в 1920-е гг. идеей мировой революции, заключалась в экспорте революции в страны Внутренней Азии и дальнейшем присоединении их к будущей «Всемирной республике Советов». Бурят-Монгольской АССР в этой политике отводилась особая роль, поскольку республика должна была выступить ярким примером советского варианта Востока, своеобразной витриной российской политики в отношении восточных этносов и цивилизаций. В-пятых, экономическую. Октябрьская революция произошла в стране, отличавшейся разнообразием национальных регионов, прошедших неодинаковые стадии исторического развития. Осознавая, что экономическое положение национальных окраин будет

История

91

оказывать существенное влияние на их дальнейшее развитие, новая власть стала стремиться к единообразию и выравниванию различных ступеней развития регионов. Уже в постановлении Х съезда РКП(б) отмечалось, что первейшей задачей пролетарской революции является «последовательная ликвидация всех остатков национального неравенства во всех отраслях общественной и хозяйственной жизни и, прежде всего, планомерное насаждение промышленности на окраинах…» [19, с. 560]. В апреле 1923 г. в резолюции XII съезда РКП(б) подчеркивалось, что преодолеть неравенство, фактическое отставание ранее угнетенных народов в области экономического и культурного развития «…можно лишь путем действительной и длительной помощи русского пролетариата отсталым народам Союза в деле хозяйственного и культурного преуспевания. Помощь эта должна, в первую очередь, выразиться в принятии ряда практических мер по образованию в республиках ранее угнетенных национальностей промышленных очагов с максимальным привлечением местного населения» [Там же, с. 714]. Ïðåîäîëåíèå ñîñòîÿíèÿ»

«êðåñòüÿíñêîãî

Руководство республики, учитывая неразвитость промышленной основы в регионе, отсутствие капиталов для освоения богатых природных ресурсов, отдаленность от крупных промышленных центров, отсутствие развитой транспортной инфраструктуры, наличие слабых коммуникативных связей в условиях разреженной дисперсной зоны стало строить планы социально-экономического развития Бурятии, основанные на «преодолении хронически дефицитного крестьянского состояния» за счет «всемерной индустриализации и урбанизации» [18, с. 58, 59]. Реализация концепции выравнивания уровня социально-экономического

Вестник БНЦ СО РАН

развития отсталых в дореволюционный период территорий, ежегодно увеличивающиеся объемы государственных дотаций наряду с допущением многообразия форм собственности, разрешением свободы торговли, арендных отношений и других мер, привнесенных новой экономической политикой и направленных на либерализацию советской хозяйственной системы, дали положительные результаты. Капиталовложения в промышленность Бурятии за 1923–1928 гг. составили 943,7 тыс. руб., из которых 72,6 % было выделено на расширение и переоборудование предприятий и 27,4 % – на капитальный ремонт. Это позволило увеличить объем валовой продукции республики в 1,5 раза по сравнению с 1913 г. В 1927/28 г. промышленными предприятиями, число которых увеличилось с 16 до 20, было выпущено валовой продукции на сумму 5 975 тыс. руб., что составляло 230 % от уровня 1923/24 г. [2, ф. 17, оп. 21, д. 562, л. 329]. Общая стоимость имущества промышленных предприятий выросла с 1401 тыс. руб. до 2899,6 тыс. руб., т. е. более чем в 2 раза, а стоимость основных фондов составила 2489,6 тыс. руб. [40, с. 14, 34]. Тем не менее, финансовые ресурсы были очень ограничены. Руководство республики сетовало на то, что «центр средств на усиление капитала промышленности отпускает в недостаточной степени» [9], что свидетельствовало о перманентно возраставшем региональном «индустриальном самосознании». С реконструктивными сдвигами в промышленности заметно менялся средний размер промышленного предприятия Бурятии. Если в 1910 г. в среднем на одно предприятие приходилось 43 рабочих [18, с. 41], то в 1926/27 г. – 52 [6, с. 82, 83]. В 1927/28 г. 63 % рабочих цензовой промышленности было занято на предприятиях с количеством рабочих свыше 50 [1, ф. Р-192, оп. 1, д. 17, л. 4]. Например, на Верхнеудинском стеклозаводе в 1913 г. работало 55 чел., в 1924 г.

История

– 429, на винокуренном заводе 70 и 116 соответственно [18, с. 47]. Показательны модернизационные изменения в торговой сфере. Для легализованной нэпом свободной торговли в 1920-е гг. было характерно видовое многообразие торговых предприятий: от архаичных (развозно-разносные и периодические – ярмарки и базары) до развитых (стационарные – магазины, лавки, склады), поступательное развитие форм товарообмена – от меновых до биржевых. Товарная биржа в республике была учреждена постановлением Бурревкома 27 октября 1923 г. На 1 октября 1924 г. участниками биржи были 17 государственных торговых организаций, 6 кооперативных и 14 частных [8, с. 201]. Рыночный старт, взятый республикой в 1923 г., положительно отразился и на степени плотности стационарной торговой сети: в 1927 г. в республике насчитывалось 1553 торговых предприятия с оборотом в 51401 тыс. руб. [1, ф. Р-475, оп. 1, д. 341, л. 217]. Слабое развитие градообразующих отраслей экономики в регионе имело следствием малое количество городских форм расселения. Несмотря на это, в 1920-е гг. были возобновлены урбанизационные процессы, прерванные революционными событиями и гражданской войной. Безусловно, на этом этапе происходило лишь постепенное накопление качественных изменений, создающих предпосылки для роста городов, увеличения численности городского населения, «распространения городского образа жизни на сельскую округу». В то же время нельзя не заметить ощутимого роста городского населения, которое за три года увеличилось на 37,8 % – с 33071 чел. в 1923 г. (7,4 % от общего количества населения) до 45566 чел. в 1926 г. (9,3 %) [11, с. 345; 1, ф. Р-196, оп. 1, д. 228, л. 11]. Результатами модернизационных возможностей новой экономической политики стали складывание единой де-

92

Вестник БНЦ СО РАН

нежной системы, учреждение банков; восстановление, переоборудование и расширение промышленных предприятий; увеличение объема выпускаемой промышленной продукции; широкое развитие кооперации, прежде всего в сфере финансов (кредитная) и товарного обращения (потребительская), в меньшей степени – в кустарных промыслах (производственная); видовое многообразие промышленных и торговых предприятий; возрастающая степень плотности стационарной торговой сети. Однако дефицит финансовых средств не позволил – как до революции, так и в период нэпа – существенно трансформировать внутрирегиональное экономическое пространство. В 1929 г. в отраслевой структуре промышленного производства попрежнему преобладающее место занимали кожевенная отрасль (32,4 % от общей стоимости произведенной продукции), лесообрабатывающая (24 %), пищевая (19,3 %), стекольная (17,9 %), в то время как на долю металлообрабатывающей приходилось лишь 0,8 % [7, с. 86]. Ýôôåêò «òÿíè-òîëêàé» Камнем преткновения на пути модернизации в рамках нэповской экономической модели стало ограничение государством действия рыночных механизмов. С одной стороны, советская власть, сделав ставку на частный капитал, с его помощью вызволила экономику из кризиса, с другой – регламентировала его работу в пользу государственно-кооперативного сектора настолько жестко, что дальнейшая частнопредпринимательская деятельность стала невозможной. В 1927/28 г. в промышленности республики государственный сектор по объему валовой продукции занимал 92,29 %, кооперативный – 7,64 %, частный – 0,07 % [1, ф. Р-753, оп. 1, д. 666, л. 2]; в торговле по размеру товарооборота – соответственно 23; 71; 6 % [1, ф. П-1, оп. 1, д. 1243, л. 21].

История

При всех своих «экономических достижениях» Бурятия к исходу 1920-х гг. оставалась районом с крайне низким уровнем развития промышленности. Если к концу 1928 г. в целом по СССР объем валовой продукции промышленности составлял 48 %, а сельского хозяйства – 52 %, то в Бурятии соответственно 14 и 86 % [1, ф. Р-195, оп. 6, д. 44, л. 5]. Доля валовой продукции промышленности республики в экономике РСФСР выражалась в 0,04 %, тогда как сельскохозяйственная продукция составляла 0,45 %, а население – 0,52 % [33, с. 70]. В 1920-е гг. в республике практически не велось нового промышленного строительства, только восстанавливались, переоборудовались и расширялись старые предприятия. Промышленность по-прежнему была представлена небольшими предприятиями добывающей и пищевкусовой промышленности, а предприятий тяжелой промышленности совершенно не было. Таким образом, и в 1920-е гг. не удалось заметно модернизировать экономику региона, причиной чего стали не только дефицит финансовых средств, но и дуалистический (административнорыночный) характер нэповского курса. Разрешительно-регулирующие меры государства, характеризующие институциональные условия реализации нэпа, выступали неэффективным инструментом модернизации. Государственный контроль всех составляющих экономического пространства, преференции государственно-кооперативному сектору и ущемление частного – факторы, не только нарушавшие хрупкую систему хозяйственных связей, но и сдерживавшие модернизационные процессы. Вместе с тем следует заметить, что в последующие, 1930-е, годы именно государственная собственность позволила обеспечить форсированный вариант модернизации на основе концентрации ресурсов на ключевых «направлениях прорыва» [35,

93

Вестник БНЦ СО РАН

с. 51]. При самой покровительственной политике в отношении частного капитала (слабого в дореволюционной экономической модели и еще более ослабленного в результате социальных потрясений начала XX в.) вряд ли он был способен (при любом политическом режиме) стать основным двигателем масштабной модернизации. Ïðîöåññ èëè ðåçóëüòàò? Таким образом, модернизация экономики и социальной сферы Забайкалья в 1900–1920 гг. не охватывала всю совокупность процессов, которые позволили бы говорить о ней как о масштабном явлении. По результатам она была несопоставима даже с другими сибирскими территориями, «за плечами» которых был опыт, накапливаемый десятилетиями. Являясь «воротами» во Внутреннюю Азию и обладая огромным экономическим и геополитическим потенциалом, Забайкалье ни до революции, ни в 1920-е гг. так и не стало экономически самодостаточным регионом. Так можно ли считать попытки трансформации забайкальской экономики модернизационными преобразованиями? Если судить по конечному результату, то с очень большой натяжкой. Однако модернизационные трансформации не являются одномоментным актом. Модернизационный переход, будь то переход от индивидуального производства к кооперации или от мануфактуры к фабрично-заводскому производству, это длительный процесс, состоящий из нескольких этапов, или стадий. Классифицируя стадии модернизации, исследователи выделяют «традиционную» – «стадию создания предварительных условий», которая обязательно предшествует «стадии непрерывного роста» [12, с. 23]. Модернизационные опыты самодержавного, а впоследствии молодого советского государства, прове-

История

94

денные в течение без малого трех десятилетий, пусть робкие и непоследовательные, обеспечили подготовку и дали старт созданию экономической базы для

Вестник БНЦ СО РАН

проведения полномасштабной успешной социалистической модернизации 1930-х гг., беспрецедентной по своим темпам, масштабам и результатам.

Исследование проведено в рамках Программы фундаментальных исследований Президиума РАН № 33 «Традиции и инновации в истории и культуре», проект № 33.2.2. «Экономическая модернизация Западного Забайкалья (1880-е – 1930-е гг.)».

Èñòî÷íèêè è ëèòåðàòóðà 1. Государственный архив Республики Бурятия (ГАРБ). 2. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). 3. Андрющенко Б. К. Сфера обмена Сибири как показатель уровня модернизации // Сибирское общество в контексте модернизации XVIII–XX вв.: сб. мат-лов конф., г. Новосибирск, 22–23 сент. – Новосибирск, 2003. – С. 212–218. 4. Арсентьев Н. М., Доленко Д. В. Российская модернизация: развитие капитализма и проблема цивилизационного выбора в XVIII – начале XX в. // Экономическая история. – 2010 (11). – № 4. – С. 4–19. 5. Братченко Т. М., Сенявский А. С. От протоиндустриализации к раннеиндустриальной модернизации дореволюционной России // Модернизационные парадигмы в экономической истории России: мат-лы всерос. науч. конф., г. Саранск, 20–21 июня 2007 г.– Саранск: Изд. Центр Историко-социол. Ин-та им. Н. П. Огарева, 2007. – С. 50–65. 6. Бурятия в цифрах: стат.-экон. справочник. 1927–1930. – Верхнеудинск: Госплан БМАССР, 1931. – 508 с. 7. Бурят-Монгольская АССР. Материалы к отчету IV съезда Советов. 1926/27 – 1927/28. – Изд. ЦИК и СНК БМАССР. – 238 с. 8. Бурят-Монгольская АССР. Очерки и отчеты. 1923–1924. – Верхнеудинск: Госплан БМ АССР, 1925. – 380 с. 9. Бурят-Монгольская правда. – 1927. – 14 янв. 10. Вольский З. Вся Сибирь. Справочная книга по всем отраслям культурной и торговопромышленной жизни Сибири. – СПб., 1908. – 582 с. 11. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. XXIII: Сибирский край. Бурят-Монгольская АССР. – М.: ЦСУ Союза ССР, 1929. 12. Гавров С. Н. Модернизация России: постимперский транзит. – М.: МГУДТ, 2010. – 269 с. 13. Дружинина А. В. Промышленная структура и занятость населения губернских городов Восточной Сибири в конце ХIХ – начале ХХ в. // Иркутский историко-экономический ежегодник. – Иркутск, 2001. – С. 138–141. 14. Зиновьев В. П. Особенности перехода Сибири от аграрного общества к индустриальному. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://mion.tsu.ru/display_ analyticsitem?id=300599991438. Дата обращения: 24.03.14. 15. Зиновьев В. П. Особенности становления индустриального общества в Сибири в ХIХ – начале ХХ в. // Проблемы истории, историографии и источниковедения России ХVIII– ХХ вв. – Томск: Том. гос. ун-т, 2003. – С. 35–48. 16. Кальмина Л.В., Курас Л.В. Еврейская община в Западном Забайкалье (60-е годы ХIХ века – февраль 1917 года). – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1999. – 172 с.

История

95

Вестник БНЦ СО РАН

Кальмина Л. В., Плеханова А. М. Забайкальские экономические опыты 1900-х – 1920-х гг. как начальный этап модернизационных преобразований // Власть. – 2013. – № 3. – С. 130–133.
Козьмин Н. Н. Основы капитального строительства Бурятии. – Верхнеудинск: Госплан БМАССР, 1926. – 144 с.
КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 3. – М., 1970.
Лысков В. М. История и состояние старательской добычи в Восточной Сибири // Иркутский историко-экономический ежегодник. – Иркутск, 1999. – С. 118–122.
Мау В. А. Сочинения: В 6 т. Т. 1. – М.: «Дело» АНХ, 2010. – 712 с.
Модели общественного переустройства России / отв. ред. В. В. Шелохаев. – М.: РОССПЭН, 2004. – 608 с.
Обзор Забайкальской области за 1899 г. – Чита: Типография Забайкальского Областного Правления, 1900.
Обзор Забайкальской области за 1901 год. – Чита: Типография Забайкальского Областного Правления, 1902. – 51 с.
Обзор Забайкальской области за 1904 год. – Чита: Типография Забайкальского Областного Правления, 1905.
Обзор Забайкальской области за 1907 год. – Чита: Типография Забайкальского Областного Правления, 1908. – 98 с.
Опыт российских модернизаций XVIII–XX вв. / отв. ред. В. В. Алексеев. – М.: Наука,
– 246 с.
Патронова А. Г. Особенности развития золотопромышленности в Забайкалье в конце XIX – начале ХХ в. // История экономического развития Забайкалья в конце ХIХ – начале ХХ в. Забайкальский краеведческий ежегодник. – Чита, 1972. – С. 57–76.
Первая Всеобщая перепись населения Российской империи 1897 года. LXXIV. Забайкальская область. – СПб.: Издание Центрального статистического комитета МВД, 1904.
Плеханова А. М., Кальмина Л. В. Концепция модернизации экономики Забайкалья в первой трети XX века: кочующая идея // Преподавание истории в школе. – 2013. – № 5. – С. 49–55.
Побережников И. В. Переход от традиционного к индустриальному обществу. – М.: РОССПЭН, 2006. – 240 с.
Раднаев Б. Э. Формирование рабочего класса в золотодобывающей промышленности Забайкалья конца ХIХ – начала ХХ в. // Социально-экономическое развитие Бурятии XVII – начало ХХ в. – Новосибирск: Наука. Сиб. отд-ние, 1987. – С. 57–71.
Самойлович П. Бурят-Монгольская АССР. – М.: Власть Советов, 1933. – 120 с.
Сенявский А. С. Индустриальная модернизация в России: теоретические проблемы // Модернизационные парадигмы в экономической истории России: мат-лы Всерос. науч. конф., г. Саранск, 20–21 июня 2007 г. – Саранск: Изд. Центр. Ин-т им. Н. П. Огарева, 2007. – С. 13–28.
Сенявский А. С. Модернизационный процесс в XX веке: общероссийские и региональные аспекты // Индустриальное развитие Сибири в контексте модернизационных процессов. – Улан-Удэ, 2007. – С. 32–57.
Сибирский торгово-промышленный календарь на 1904 г. – Томск: изд. Ф. П. Романова, б.г.
Сибирский торгово-промышленный и справочный календарь на 1905 год. – Томск: изд. Ф. П. Романова, 1905.
Сибирь в составе Российской империи / под ред. Л. М. Дамешека и А. В. Ремнева. – М.: Новое литературное обозрение, 2007. – 368 с.

История

Вестник БНЦ СО РАН

96

Солдатов В. Железнодорожные поселки по Забайкальской линии. Статистическое описание и материалы по переписи 1910 года. – СПб., 1912. – Вып. II. – Т. V, ч. 1.
Социалистическое строительство Бурятии за десять лет: экон. обзор и стат. справочник (1923–1932). – Верхнеудинск: Бургосиздат, 1933. – 149 с.
Щеглова Т. К. Ярмарочная торговля в северных регионах Западной Сибири (Тобольская губерния) // Проблемы экономической и социальной истории Сибири ХVIII – начала ХХ в.: сб. науч. ст. Вып. 4. – Омск: ОмГПУ, 2003. – С. 4–20.

УДК 711.13 (571.54)

À. Ñ. Áðåñëàâñêèé ×ÈÑËÅÍÍÎÑÒÜ È ÐÀÇÌÅÙÅÍÈÅ ÍÀÑÅËÅÍÈß Â ÏÐÈÃÎÐÎÄÀÕ ÓËÀÍ-ÓÄÝ (1989–2010 ãã.) В статье рассмотрены итоги демографического развития пригородных поселений Улан-Удэ в современный период (1989–2010). Ключевые слова: население, Улан-Удэ, пригороды, миграция.

A. S. Breslavsky POPULATION AND ITS DISTRIBUTION IN THE SUBURBS OF ULAN-UDE The article presents the results of the demographic development of suburban settlements of present-day Ulan-Ude (1989–2010). Key words: population, Ulan-Ude, suburbs, migration.

Ö

ель настоящей статьи – представить и оценить результаты демографического развития пригородной зоны Улан-Удэ в разрезе двух показателей – численности населения и его размещения. Речь пойдет о процессах и изменениях, составивших промежуток между тремя Всероссийскими переписями (1989, 2002, 2010) [3; 4]. В статье также будут представлены некоторые основные выводы трехлетней (2011–2013 гг.) полевой работы автора в пригородных поселениях Улан-Удэ [1; 2]. Основная задача этой работы заключалась в стремлении ответить на вопрос: каким образом Улан-Удэ, являющийся главным центром притяжения внутриреспубликанских ми-

грантов, повлиял на свои пригородные сообщества за последние двадцать лет? Известно, что продолжающийся демографический рост Улан-Удэ (см. рис.), связанный как с миграционным, так и естественным приростом населения, все больше влияет на территориальное развитие города. Расширяются как старые (появившиеся в советское время) окраины, так и новые пригороды. Под пригородами в данном случае мы понимаем те поселения, которые располагаются на административной границе с городом или вблизи к ней, но не входят в состав самого города, не подчиняются городским властям, имеют собственный бюджет. В этом смысле пригородные тер-

ÁÐÅÑËÀÂÑÊÈÉ Àíàòîëèé Ñåðãååâè÷ – кандидат исторических наук, младший научный сотрудник отдела истории, этнологии и социологии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: anabres05@mail.ru.

История

97

Вестник БНЦ СО РАН

Рис. Численность населения Улан-Удэ по данным переписей 1939–2010 гг.

ритории Улан-Удэ составляют исключительно поселения сельских районов республики. Город окружают четыре таких района: Заиграевский, Иволгинский, Тарбагатайский и Прибайкальский. При этом в непосредственной близости к Улан-Удэ расположены поселения только первых трех районов (с. Турунтаево, первым встречающееся на пути в Прибайкальский район, отдалено от столицы республики на достаточно значительное расстояние (50 км.) и не рассматривается в качестве пригорода ни столичной властью, ни в целом жителями самого села). В приведенной ниже таблице мы представили перечень всех пригородных поселений Улан-Удэ, находящихся на расстоянии 30 км от административного центра города Улан-Удэ – Площади Советов. Поселения распределены по степени их удаления от центра. Расстояние в 30 километров, понятно, является вполне условным показателем «пригородности», многие жители более удаленных от города сел и поселков также вовлечены в ежедневную трудовую маятниковую миграцию со столицей республики и, возможно, рассматривают свои села как пригородные. Строгих критериев здесь, пожалуй, не найти. Вместе с тем по ма-

териалам наших полевых исследований именно в этом радиусе к настоящему времени наиболее интенсивно происходят процессы демографического и территориального роста сельских поселений. В поселениях, которые расположены на большем удалении, эти тенденции значительно менее выражены, сама их связь с Улан-Удэ менее выражена. Отметим здесь: в рамках исследования мы обозначили эту территорию, включающую 21 поселение, «пригородной зоной УланУдэ». Из таблицы видно, что на расстоянии 30 км от центра Улан-Удэ расположен сегодня 21 населенный пункт. Каждый из них входит в состав того или иного сельского поселения Заиграевского, Иволгинского или Тарбагатайского районов. Так, более половины из поселений (12) расположены в Иволгинском районе, 6 – в Тарбагатайском и 3 – в Заиграевском. Суммарная численность населения в них, по данным Всероссийской переписи 2010 г., составляет чуть более 37 тыс. чел., то есть примерно 9 % от общей численности Улан-Удэ за этот год (404,4 тыс. чел. [4]). При этом, надо сказать, что если численность Улан-Удэ за период с 1989 по 2010 г. выросла на чуть

История

Вестник БНЦ СО РАН

98

Таблица Поселения пригородной зоны Улан-Удэ Расстояние от центра данного Население Население Население населенного пун- по данным по данным по данным кта до общегопереписи переписи переписи родского центра 1989 г. 2002 г. 2010 г. Улан-Удэ по авто(чел.) (чел.) (чел.) дорогам (км)

№

Наименование населенного пункта

Район

1

с. Поселье

Иволгинский район

10,7

195

356

3797

2

с. Сотниково

Иволгинский район

11

3136

4478

6274

3

с. Сужа

Иволгинский район

13,5

460

428

1884

4

с. Нур-Селение

Иволгинский район

13,5

135

899

1872

5

с. Гурульба

Иволгинский район

14

1106

1659

2711

6

Улус Хойтобэе

Иволгинский район

14,7

412

1166

2754

7

с. Нижний Саянтуй

Тарбагатайский район

15,5

1388

1692

2834

8

с. Нижняя Иволга

Иволгинский район

17,7

688

993

1723

9

с. Вознесеновка

Тарбагатайский район

18,6

282

348

414

10

с. Эрхирик

Заиграевский район

19,7

1329

1553

2260

11

с. Ошурково

Иволгинский район

20,1

401

402

430

12

ст. Саянтуй

Тарбагатайский район

22,1

182

144

140

13

улус Дабата

Заиграевский район

22,1

55

40

101

14

улус Улан-Иволгинский

Иволгинский район

22,4

87

101

90

15

с. Тапхар

Иволгинский район

25

878

558

568

16

с. Саратовка

Тарбагатайский район

26,8

193

245

210

17

с. Иволгинск

Иволгинский район

27,6

4200

7241

7382

18

с. Верхний Саянтуй

Тарбагатайский район

28,6

416

324

311

19

Улус Нарын-ШиЗаиграевский район бирь

29,1

39

94

126

20

с. Красноярово

Иволгинский район

30,9

343

383

426

Тарбагатайский район

31,5

1246

1267

1295

17171

24371

37602

21 п. Николаевский

Общее количество населения

История

менее 13 %, то численность населения пригородной зоны Улан-Удэ увеличилась в этот период более чем вдвое [3; 4]. В постсоветский период миграционная притягательность Улан-Удэ сделала привлекательными для мигрантов и пригородные территории. Вместе с тем, как мы можем сейчас увидеть, это обстоятельство по-разному повлияло на них. Где-то рост населения и числа домохозяйств за последние 10–15 лет привел к кратному увеличению как самих поселений, так и местных сообществ, а где-то эти изменения оказались совсем незначительными. Сравнив данные по численности и размещению населения в этих селах за два последних переписных периода (1989–2002, 2002–2010), мы выявили, в частности, что два из них – Поселье и Нур-Селение (Иволгинский район) стали своего рода «рекордсменами» в демографическом росте: зарегистрированное население здесь увеличилось за обозначенное время в 19 и 13 раз соответственно. В шести поселениях (Ошурково, Дабата, Улан-Иволгинский, Саратовка, Красноярово, Николаевский) этот рост был незначителен (до 8 %), а в трех (Тапхар, ст. Саянтуй, Верхний Саянтуй) вообще было зарегистрировано сокращение численности местных жителей. В остальных же поселениях рост населения составил от 75 до 660 % [3; 4]. Показатели эти, безусловно, сложились за счет миграционного прироста. Сами по себе представленные поселения разнородны – они серьезным образом отличаются друг от друга по ряду показателей: административному статусу, уровню развития социально-бытовой инфраструктуры, транспортной доступности, расстоянию до города и пр. В частности, в этом списке есть центр сельского района (Иволгинск) и небольшие улусы (Улан-Иволгинский, Дабата, Нарын-Шибирь), есть относительно развитые в смысле инфраструктуры поселения (Сотниково, Эрхирик, Нижний Саянтуй)

99

Вестник БНЦ СО РАН

и те, в которых и сегодня нет каких-либо государственных социальных учреждений, будь то школы, детсады, поликлиники и т. п. Большую их часть объединяет одно – советское прошлое: в XX в. они сформировались при колхозах, совхозах, их отделениях, а также при учхозах и небольших промышленных предприятиях. После распада Союза и системы государственной поддержки сельского хозяйства все сельскохозяйственные предприятия постепенно были закрыты, местное население начало осваивать Улан-Удэнский рынок труда. Здесь важно отметить следующее. Все пригородные поселения, о которых идет речь, вплоть до середины-конца 1990-х гг. были относительно замкнутыми поселениями «сельской Бурятии» и не являлись «пригородами» Улан-Удэ в том качестве, в котором они воспринимаются сегодня. Здесь еще не действовал соответствующий режим жизни, определяющий связь этих поселений с городом. Рассматриваемые села и сегодня сложно сопоставить с пригородами, допустим, западных городов по ряду критериев: уровню инфраструктуры, идентичности местных жителей, образу их жизни. Практически все из обозначенных поселений вплоть до последнего времени представляли собой достаточно типичные одноэтажные слабо урбанизированные сельские населенные пункты, жители которых вели сельский же образ жизни с характерными для него сферами деятельности (животноводство, приусадебное хозяйство и пр.); превалирующей была и «сельская» идентичность. Вместе с тем с начала 2000-х гг., а в особенности с их середины, ситуация начала меняться: рассматриваемые села, в советские и в 1990-е годы считавшиеся пригородом во многом номинально, сугубо географически, в связи с удорожанием городского жилья, земель и отсутствием свободных территорий внутри городского округа, стали приобретать все больший интерес у потенциальных

История

100

переселенцев. Географическая близость к городу, долгое время остававшаяся неактуализированным ресурсом, приобрела для них высокое символическое значение. Произошедшие изменения за последние десять лет выразились, как представляется, в двух значимых тенденциях. С одной стороны, в связи с высокой миграционной привлекательностью этих территорий – увеличением потока мигрантов – трансформировалась структура местных сообществ, видоизменился облик рассматриваемых поселений. Мигранты начали воспроизводить здесь пригородный образ жизни, связанный с маятниковыми перемещениями «пригород-город-пригород». С другой стороны, еще с начала 1990-х гг. ориентация на город стала определять трудовые и прочие практики самого местного населения, что повлияло и на их идентичность. Анализ собранных эмпирических данных позволил нам прийти к следующим ключевым выводам. 1. Пригородную зону Улан-Удэ к настоящему времени образуют достаточно разнородные по численности, территории, административно-экономическому статусу поселения. Массовая сельская миграция в Улан-Удэ повлияла на них в разной степени. Большинство из них, утратив прежнее советское сельскохозяйственное значение, превратились в пригородные «спальные» микрорайоны на границе с Улан-Удэ. 2. Основным источником освоения пригородных территорий (поселений) Улан-Удэ в постсоветский период стала «сельская Бурятия», а ключевыми участниками – сельские мигранты, нацеленные на улан-удэнский рынок труда. Речь идет главным образом о семьях с доходом среднего уровня и ниже среднего. И именно их приоритеты и возможности в жилищном строительстве определили основные тенденции в застройке пригородных поселений Улан-Удэ в постсоветский период. Финансовая слабость

Вестник БНЦ СО РАН

семей переселенцев не позволила им, вопервых, законно выкупить свои земельные участки, тем самым дав возможность муниципальным властям изначально позаботиться о первичной инфраструктуре (электросетях, водоснабжении, дорогах, территориях для строительства общественных объектов). Во-вторых, невысокие и нестабильные доходы новых жителей пригорода отразились на характере жилой архитектуры и особенностях застройки участков, в результате чего новые микрорайоны пригородных поселений получили в целом однообразный неприглядный облик «деревянных коробок с типовыми деревянными домами». В ходе массовой застройки – расширения пригородных поселений в целом качественно не изменились архитектура и внешний облик этих поселений. Большинство индивидуальных жилищных построек – одноэтажные, выполнены из дерева, имеют утилитарное значение, без каких-либо архитектурных изысков. 3. Приоритет застройки перед решением инфраструктурных проблем, отчетливо прослеживающийся на протяжении изучаемого периода, привел к тому, что в пригородных поселениях возникло множество острых социально-бытовых проблем, связанных с электро- и водоснабжением, транспортной доступностью, доступностью дошкольного и школьного образования, медицинского обслуживания, обеспечением правопорядка, развитием бытовой и социальной инфраструктуры. Будущее улан-удэнских пригородных поселений сегодня во многом зависит уже от самих местных жителей и сельской власти. Практика благоустройства застроенных территорий последних лет не позволяет пока делать однозначных выводов о том, получат ли эти территории (дома, улицы, микрорайоны в целом) привлекательный облик и развитую инфраструктуру или же сохранят свой неприглядный вид. Учитывая, что основным источником освоения приго-

История

101

родов Улан-Удэ остается село, а главными участниками этого процесса – выходцы из сельской Бурятии, причем не с высоким достатком, скорее всего, процессы благоустройства растянутся во времени. Оставаясь на периферии своих сельских районов и не получая ощутимой поддержки со стороны Улан-Удэ, пригородные поселения могли бы рассчитывать на рыночные механизмы. Речь, в частности, идет о мелком и среднем бизнесе, который, как представляется, мог бы помочь преобразить эти территории. Однако и у бизнеса здесь пока небольшие возможности. Он медленно развивается, поскольку местные жители в силу низкой платежеспособности не могут активно поддержать новые предпринимательские проекты. Капитал и местные инициативы – вот чего действительно не хватает местным сообществам.

Вестник БНЦ СО РАН

Сегодня также сложно судить и том, насколько активно продолжится застройка пригородных территорий? Насколько массовое строительство последних лет решило проблему земельного голода? И сколько еще семей готовы будут в ближайшем будущем отправиться на освоение пригорода? Очевидно, что поток новых жителей не иссякнет в ближайшие годы. Он будут пополняться как минимум все теми же семьями из сельской Бурятии, теми сельчанами, которые уже какое-то время живут в самом УланУдэ, а также за счет воспроизводства и расширения семей в самих пригородных поселениях. Основная интрига заключается лишь в том, произойдут ли в пригородах Улан-Удэ качественные изменения? Преодолеют ли они порочный круг экстенсивного развития? Это покажет будущее.

Ëèòåðàòóðà 1. Бреславский А. С. Пригороды Улан-Удэ в миграционных процессах постсоветской Бурятии: трансформация поселений и местных сообществ // Местные сообщества, местная власть и мигранты в Сибири на рубежах XIX–XX и XX–XXI веков / науч. ред. В. И. Дятлов. – Иркутск: Оттиск, 2012. – С. 447–463. 2. Бреславский А. С. Субурбанизация в постсоветской Бурятии и особенности внутренних миграционных потоков // Ойкумена. – 2013. – № 3. – С. 68–75. 3. Итоги Всесоюзной переписи населения 1989 г. Численность наличного и постоянного населения по каждому сельскому населенному пункту по Бурятской АССР. – Улан-Удэ, 1990. 4. Численность и размещение населения Республики Бурятия: стат. сб. № 02-03-13 / Территориальный орган Федеральной службы государственной статистики по Республике Бурятия. – Улан-Удэ, 2012.

Историография

102

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 94(47)03

Å. Â. Íîëåâ «ÌÎÍÃÎËÎ-ÒÀÒÀÐÑÊÎÅ ÈÃÎ» È ÑÎÂÐÅÌÅÍÍÛÅ ÊÎÍÖÅÏÖÈÈ ÐÓÑÑÊÎ-ÎÐÄÛÍÑÊÈÕ ÎÒÍÎØÅÍÈÉ Статья посвящена анализу концепции монголо-татарского ига и альтернативных концепций русско-ордынских отношений, разработанных в современной историографии. Ключевые слова: монголо-татарское иго, русско-ордынские отношения, Золотая орда, современная историография.

E. V. Nolev THE “MONGOL-TATAR YOKE” AND CONTEMPORARY CONCEPTS OF THE RUSSIAN-GOLDEN HORDE RELATIONS The article analyzes the concept of the “Mongol – Tatar yoke” and alternative interpretations of Russian-Golden Horde relations developed in the contemporary historiography. Key words: Mongol-Tatar yoke, Russian- Golden Horde relations, the Golden Horde, contemporary historiography.

Ï

онятие «монголо-татарское иго», укоренившееся в отечественной историографии для обозначения периода зависимости Руси от Орды, явилось ключевой идеей для создания соответствующей исторической концепции, со временем ставшей архетипом общественного сознания и социальной памяти. Формирование и развитие концепции ига на разных этапах исторического дискурса было обусловлено существенным влиянием ряда факторов идеологического и политического характера. В современной историографии с преодолением однозначной негативной трактовки русско-ордынских отношений (порабощение Руси), приобретают актуальность поиски более объективной концепции взаимоотношений Руси и Улуса Джучи. Проведены исследования в области выявления и типологии установленных связей, определения государственного статуса русских княжеств в системе политических связей Орды, политической идентификации русских земель в период

зависимости. В то же время продолжает применяться традиционная для предыдущих этапов развития исторической мысли концепция монголо-татарского ига. Апологеты данной концепции отмечают сугубо негативные последствия влияния Золотой Орды на Русь, односторонне рассматривая русско-ордынские отношения в категориях угнетения и порабощения, как правило, используя формационную методологию [8]. Для объективного анализа концепции монголо-татарского ига в современной историографии необходимо проследить основные этапы ее становления. В свидетельствах летописцев отсутствует категория «иго», а русско-ордынские отношения определяются термином «пленение» или «воля татарская». Впервые зависимость Руси от Золотой Орды была определена как «ivigobarbaro» польским хронистом Я. Длугошем в 1479 г. [1, с. 167]. В отечественной литературе употребление термина «иго татар» фиксируется в произведениях

ÍÎËÅÂ Åâãåíèé Âëàäèìèðîâè÷ – младший научный сотрудник отдела истории и культуры Центральной Азии Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: nolev@inbox.ru.

Историография

103

А. Н. Радищева [26, с. 108]. Но формирование концепции монгольского ига происходит в трудах Н. М. Карамзина: «Государи наши торжественно отреклись от прав народа независимого и склонили выю под иго варваров». Выражение «склонить выю под иго» означает «склонить шею под хомут». Карамзин отождествил понятия «иго» и «долговременное рабство» [6, с. 380], заложив тем самым фундамент концепции. В то же время в его работе прослеживается неоднозначность оценки феномена ига. С одной стороны, присутствует стремление оправдать отставание России от Европы: «Сень варварства, омрачив горизонт России, сокрыла от нас Европу». С другой стороны, являясь официальным историографом, Карамзин, выступая апологетом российской монархии, связывает рождение самодержавия с иноземным господством: «Рождалось самодержавие. Сия перемена, без сомнения неприятная для тогдашних граждан и Бояр, оказалась величайшим благодеянием Судьбы для России» [Там же, с. 369]. Таким образом, дуальность оценки ига в трудах историка, возможно, не является противоречием, а продиктована разными идеологическими задачами. В рамках концепции «ига» появляется идея о том, что именно Русь спасла Европу от нашествия монголов. По словам А. С. Пушкина: «…варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились на степи своего Востока. Образующееся просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией» [21, с. 268]. Переход от идеи порабощения Руси монголами к более взвешенной оценке русско-ордынских отношений в дореволюционной историографии характеризует позиция В. О. Ключевского касательно влияния татарского ига: «Ордынские ханы не навязывали Руси каких-либо своих порядков, довольствуясь данью» [9, с. 41].

Вестник БНЦ СО РАН

Идеологические и политические факторы сыграли, пожалуй, ведущую роль в утверждении концепции ига в советской историографии. Однозначная позиция идеологов марксизма в известной степени сужала границы интерпретации монгольского владычества. Карл Маркс в работе «Разоблачение дипломатической истории XVIII в.» датирует начало татарского ига 1237 г., а его окончание – 1462 г. Завоевательная стратегия татаро-монголов, по мнению Маркса, была подчинена следующим целям: во-первых, стремлением увеличить свои силы и сократить, путем массовых убийств, численность покоренного населения, представлявшего угрозу восстания в тылу; во-вторых, стремлением опустошить плодородные земли для превращения их в пастбища [4, с. 408]. В результате татаро-монгольского ига Московия, воспитанная и выросшая «в ужасной и гнусной школе монгольского рабства», даже после своего освобождения продолжала играть роль раба, ставшего господином [4, с. 419]. Сравнение И. В. Сталиным монгольского ига с новым, позорным игом, которое «империалисты Австрии и Германии несут на своих штыках» [2, с. 255], имело, на наш взгляд, большое мобилизационное значение. Теперь концепция ига служила примером исторической героики и сплочения народа перед лицом общей опасности. При этом в рамках формационно-классового подхода оформляется идея об изначальном сопротивлении русского народа монгольскому игу и соглашательской политике русских князей, т. е. о союзе феодалов и завоевателей против народных масс. Соответственно акценты интерпретации концепции смещаются от положительного влияния ордынского владычества на становление самодержавия к выявлению классовой дихотомии. Свою актуальность сохраняют идеи о причине отставания от Европы, и спасения Европы [7, с. 163, 216].

Историография

104

В советский период в исторической науке происходит развитие и утверждение концепции ига в работах А. Н. Насонова, Б. Д. Грекова, А. Ю. Якубовского, В. В. Каргалова и др. В «Советском энциклопедическом словаре» дается следующее определение: «Монголо-татарское иго на Руси (1243–1480), традиционное название системы эксплуатации русских земель монголо-татарскими феодалами. Установлено в результате нашествия Батыя. После Куликовской битвы (1380) носило номинальный характер» [28, с. 824]. В 1970-х гг. укрепление концепции монголо-татарского ига происходит под воздействием внешнего фактора в условиях идеологического противостояния с Китаем, следствием чего стал выход сборника «Татаро-монголы в Азии и в Европе». В настоящее время в рамках данной концепции происходят определенные изменения. Так, В. В. Каргалов констатирует отсутствие «военно-политической организации» монгольских феодалов, на чем настаивал А. Н. Насонов. Следовательно, система господства была дистанционной, опосредованной через вассальную зависимость князей и основанной на угрозе вторжения кочевников [8, с. 380]. Сегодня присутствуют попытки «модернизации» концепции ига, приведения ее в соответствие с современным уровнем развития научного дискурса. Так, в «Большой российской энциклопедии», изданной в 2012 г., приводится следующее определение: «Монголо-татарское иго – система политической и даннической зависимости русских княжеств от монголо-татарских ханов (до начала 60-х гг. XIII в. монгольских ханов, после – ханов Золотой Орды) в XIII–XV вв.». В книге «Русь и монголы. XIII век» присутствует попытка дать современное толкование дефиниции «монголо-татарское иго»: «утвердившееся в исторической литературе обозначение эпохи монголотатарского (ордынского) владычества над

Вестник БНЦ СО РАН

русскими княжествами. Установлено в 1243 г. после монголо-татарского нашествия (походы Батыя 1237–1238 и 1239– 1242 гг.)» [24, с. 127]. Суть владычества, по мнению авторов книги, заключалась в следующих аспектах: обложение русских княжеств тяжелой данью, принуждение князей принимать участие в ордынских походах, выдача ярлыков на княжества, введение на Руси института баскаков. Угроза вторжений золотоордынских ханов явилась инструментом поддержания режима ига [24, с. 154–156, 128]. Д. Г. Хрусталев, рассматривая марксистское понимание термина в рамках даннических отношений, определяет продолжительность ига 1257–1462 гг. – от переписи населения на Северо-Востоке до прекращения выплат. При этом ученый отмечает, что уже в конце ХIII в. происходит изменение системы русскомонгольских взаимоотношений, обусловленное изменением системы сюзеренитета в Монгольской империи, которое отразилось и на русско-ордынских отношениях [31, с. 271]. Следовательно, единая система «ига» отсутствовала. Д. Г. Хрусталев, признавая абстрактность понятия «иго», предлагает альтернативный вариант – понимать под «игом» ту систему вассалитета, которая была установлена между Батыем и Ярославом Всеволодовичем. Содержательной основой такой системы являются претензии на верховенство со стороны монгольских ханов и признание этих претензий со стороны русских князей [31, с. 272]. Трактовка термина «иго» как системы социально-экономической и политической эксплуатации русских княжеств, является недостаточно детализированной и весьма аморфной относительно содержания и механизмов данной системы. При этом стоит отметить двойственность употребления данного термина в трудах современных исследователей: в одних случаях речь идет о содержании политических и социально-экономических взаимоотношений Золотой Орды и русских

Историография

105

княжеств, в других – об обозначении периода данных отношений. Вследствие аморфности данного понятия не всегда можно достоверно сказать, какой из вышеупомянутых смыслов использует исследователь. В постсоветской историографии концепция монголо-татарского ига стала историографическим фактом, сконцентрировав на себе пристальное внимание исследователей. В. Н. Рудаков детально исследовал этимологию термина в контексте формирования концепции ордынского ига и высказал предположения относительно устойчивости данного термина и концепции в отечественной исторической традиции. По мнению автора, концепция ига – столетнего рабства, навязанного извне, позволяла с наименьшими «имиджевыми» издержками для формирования национального самосознания оправдать отставание России от Европы. К тому же эта концепция служила основанием для национальной гордости – именно Русь защитила Европу от нашествия варваров [23, с. 29–30]. Причиной укоренившегося использования не вполне удачного определения «иго», или «рабство», по мнению В. Н. Рудакова, является «сложившаяся традиция, сформировавшаяся под влиянием древнерусского книжного восприятия, риторической экспрессии Карамзина, патриотического пафоса Пушкина и историософского преувеличения Маркса» [Там же, с. 30]. Солидарен с мнением В. Н. Рудакова и Ю. В. Селезнев, который характеризует татаро-монгольское иго как анахронизм, более свойственный историографической традиции, общественному сознанию, чем реальному положению дел [26, с. 109–110]. В целом для современной историографии характерна конструктивная критика концепции монголо-татарского ига. А. Б. Широкорад подвергает детальному анализу понятие «иго», отмечая, что никакой системы отношений «иго» не было. Отношение Орды к русским кня-

Вестник БНЦ СО РАН

жествам постоянно менялось. Согласно мнению автора, нет ни правового, ни исторического термина «иго», а его применение правомерно для обозначения периода русско-татарских отношений с 1243 по 1480 г. [33, с. 48]. Ученый проследил изменения субъекта ига в отечественной историографической традиции. Для дореволюционной историографии характерно употребление словосочетания «татарское иго» или «татарское владычество». В первые годы советской власти стало использоваться «татаромонгольское иго», а в 1960–1970-х гг. в результате очередной трансформации распространение получил термин «монголо-татарское иго» [Там же, с. 47]. Ч. Гальперин на основе анализа современной российской историографии приходит к выводу о существовании «нездорового ажиотажа» вокруг полемики о монголо-татарском иге [40, с. 131]. При этом, по мнению ученого, «татарское иго» – это анахронизм, использовавшийся для обозначения «томления и мрака» на Руси [39, с. 20]. Идея о тотальном «татарском угнетении» скорее продукт средневековой русской мысли, нежели реальное отражение сложившихся русско-ордынских отношений [Там же, с. 37, 38]. Концепция ига не отражает тех форм русско-ордынских отношений, которые выделяются современной наукой: практика выдачи ярлыков, сбор дани, присутствие баскаков на Руси, участие русских воинских контингентов в походах монголо-татар, карательные и грабительские набеги ордынцев, использование ордынских контингентов в княжеских междоусобицах, родственные связи. Ставя под сомнение представление о многовековом иге, ученые подчеркивают несинхронность проявлений данных форм зависимости во время ордынского владычества [23, с. 25; 18]. Отметим, что концепция ига представляется хронологически противоречивой не только ввиду непостоянства и чередования элементов русско-ордынских отношений, но отно-

Историография

106

сительно сюзерена данных отношений: последовательно сменяющих друг друга Монгольской империи, Золотой Орды и Крымского ханства. Таким образом, концепция монголо-татарского ига на сегодняшний день исчерпала свой гносеологический и идеологический потенциалы. Применение данной концепции сегодня не только не соответствует уровню научного дискурса, но и может иметь весьма деструктивные последствия в сфере межнациональных отношений. В то же время если в рамках научного дискурса довольно отчетливо прослеживается тенденция преодоления концепции монголо-татарского ига, то в российской учебной литературе концепция ига продолжает доминировать [17, с. 276; 37, с. 40]. Альтернативная точка зрения на природу русско-ордынских отношений содержится в концепции евразийцев. Классики евразийства абсолютизировали восточную доминанту исторического развития России. Они придерживались тезиса о формировании Московской Руси под непосредственным влиянием Монгольской империи. Н. С. Трубецкой отрицал возможность Киевской Руси эволюционировать в более развитое государство. Данный период интерпретируется как совокупность мелких, враждующих между собой княжеств, не способных справиться с главной географической задачей – осуществлением товарообмена между Балтийским и Черным морями. В силу этого они были обречены на постепенную ассимиляцию европейскими державами. Формирование государственности Московской Руси, по мнению историка, проходило под непосредственным влиянием Монгольской империи и в специфической религиозной атмосфере. Монгольское иго, по мысли евразийцев, было благоприятным для «выковывания нового национального типа», развития национального самосознания и культуры [29, с. 145, 146]. Ставя под сомне-

Вестник БНЦ СО РАН

ние тезис о «свержении татарского ига», Н. С. Трубецкой отмечает, что имело место не «свержение ига», а распространение власти Москвы на территории, подвластные Орде, то есть «замена ордынского хана московским царем с перенесением ханской ставки в Москву» [Там же, с. 171]. П. Н. Савицкий также отмечал, что Киевская Русь была образована в период ослабления общеевразийских объединительных тенденций, а благодаря монгольскому завоеванию Русь была втянута в общий ход евразийских событий. При этом Москва стала наследницей монголов и приняла общеевразийскую объединительную роль [25, с. 496]. Э. Хара-Даван писал, что в результате политики монголов, всюду вводивших установленные еще при Чингисхане порядки, они дали покоренной им стране основные элементы будущей московской государственности: самодержавие (ханат), централизм, крепостничество. Л. Н. Гумилев, развивая евразийское видение в отношении монголо-татарского периода в истории Руси, расставляет свои акценты в интерпретации событий. Различной является оценка воздействия монголо-татарского нашествия: если евразийцы наряду с положительным воздействием тесных контактов русских с Монгольской империей признавали и разрушительные последствия похода Батыя, то Л. Н. Гумилев склонен считать его крупным набегом, по масштабам не выходящим за рамки многочисленных междоусобных войн или набегов половцев. В целом Л. Н. Гумилев считал, что монголо-татарский период не стал тяжелым и разрушительным игом, приведшим к отсталости России, как это было принято в отечественной историографии, а, наоборот, союз с Ордой спас Россию от масштабной угрозы со стороны Запада и католической веры. Для типологии взаимоотношений Руси и Золотой Орды Л. Н. Гумилев использует термин

Историография

107

«симбиоз», соответствующий в пассионарной теории форме взаимодействия этносов, при которой каждый занимает свою экологическую нишу, свой ландшафт, полностью сохраняя национальное своеобразие [3, с. 155, 618]. Ученый считал именно эту форму межэтнических контактов самой оптимальной – при ней этносы взаимодействуют, обогащая друг друга и повышая жизненные возможности каждого из народов, что способствует этническому самоутверждению народов. В этом смысле взаимоотношения Золотой Орды с русскими княжествами Л. Н. Гумилев предлагает охарактеризовать как взаимовыгодный союз. Критики, наряду с признанием положительного и прогрессивного (по отношению к предшествующим этапам развития исторической мысли) значения концепции Л. Н. Гумилева, отмечают как радикальность взглядов и абсолютизацию положительного влияния Золотой Орды [4, с. 525–527], так и необоснованность некоторых исторических реконструкций ученого [5, с. 336–347]. Вместе с тем работы представителей евразийской школы, том числе Л. Н. Гумилева по вопросам русско-ордынских отношений, способствовали разрушению стереотипов и сыграли важную роль в формировании новых направлений изучения проблемы в постсоветский период и концептуальным изменениям в оценке как содержания, так и последствий монгольского (золотоордынского) периода отечественной истории. В современной историографии русско-ордынские отношения рассматриваются в рамках концепции данничества. Ю. В. Кривошеев отмечает два аспекта данной категории. Первый – теоретический, связанный с общим пониманием дани как общественного института, характерного для отношений тех или иных этносов в период древности или средневековья. Второй – конкретно-исторический, заключающийся в попытках опре-

Вестник БНЦ СО РАН

деления размеров «ордынского выхода» [15, с. 267]. А. М. Хазанов характеризует взаимоотношения русских княжеств и Золотой Орды как данничество [30, с. 358], то есть внешнюю форму зависимости и эксплуатации, которая заключается, во-первых, в изъятии части произведенного продукта у завоеванных групп; во-вторых, в выполнении иных повинностей в пользу победителя. Ключевым условием подобной формы отношений является сохранение побежденными собственной экономической и политической организации, хотя не всегда в полном и нетрансформированном виде, при отсутствии или минимальной степени интеграции в социально-политическую организацию господствующей группы. Генетически связывая данничество с неинституализированными военными грабежами и контрибуцией, А. М. Хазанов определяет данную форму зависимости как коллективную, а не индивидуальную [Там же, с. 357]. Н. Н. Крадин, определяя Золотую Орду как «квазимперское» кочевническое государство, идентифицирует ее как данническую модель кочевой империи, при которой землевладельцы зависят от кочевников, а формой эксплуатации является данничество. Отметим, что Н. Н. Крадин допускает в рамках данной модели закрепление налогообложения, что в классификации А. М. Хазанова соответствует более развитой и централизованной форме эксплуатации [Там же, с. 358]. Для данной модели кочевой империи характерны следующие черты: более регулярный, в отличие от дистанционной, характер эксплуатации; урбанизация и частичная седентеризация в степи; усиление антагонизмов среди кочевников и, возможно, трансформация «метрополии» империи из составного чифдома в раннее государство; формирование бюрократического аппарата для управления завоеванными земледель-

Историография

108

ческими обществами [11, с. 317]. Интеграция кочевников и земледельцев принимала политический характер, реализованная в составе одной общественной системы либо ограниченная вассальной зависимостью земледельцев и горожан от кочевников. Кочевая аристократия, как правило, устранялась от непосредственного управления завоеванными территориями, зачастую в силу сложности бюрократического аппарата оседлоземледельческих государств. При этом земледельцы и кочевники продолжали жить отдельно в собственных экологических зонах и сохраняли различные социально-экономические структуры [10, с. 171, 172]. Профессор Санкт-Петербургского государственного университета Ю. В. Кривошеев также обращается к исследованиям природы даннических отношений, при которых существование и развитие общественных институтов побежденных народов происходит без особого влияния со стороны внешнего фактора, более того, сохраняется экономическая самостоятельность [13, с. 190]. Ставя под сомнение тезис о политической интеграции (ввиду устранения кочевой аристократии от непосредственного управления завоеванными территориями), Ю. В. Кривошеев предлагает рассматривать русско-ордынские отношения с позиции «дистанционной эксплуатации» [14, с. 193–194], когда земледельческая цивилизация не входит в состав кочевой империи. Рассматривая дискуссию о способах эксплуатации и формах интеграции Золотой Орды и Руси в рамках концепции данничества, следует отметить, что русско-ордынские отношения на всем своем протяжении не были определенной константой, а изменялись с течением времени, трансформируя конкретные формы проявления данничества. Хотя элемент политической интеграции, о которой говорит Н. Н. Крадин, безусловно, прослеживается как в современных иссле-

Вестник БНЦ СО РАН

дованиях, так и на уровне политической самоидентификации русских княжеств. Вторым направлением анализа даннической модели в современной историографии является попытка определения размеров «ордынского выхода». Здесь существуют противоположные точки зрения. С. А. Нефедов, детально исследовав принципы налогообложения, существующие в Монгольской империи, соотнеся данные принципы с летописными упоминаниями о налоговых сборах и размерах дани на Руси, пришел к следующим выводам. Во-первых, размер «ордынского выхода» был установлен в 1275 г., и с этого времени не претерпевал значительных изменений. Во-вторых, учитывая динамику демографического развития населения русских княжеств, размер дани, направляемой в Орду, постоянно уменьшался. Дань, составляющая 1/10 крестьянского дохода, не была обременительной. При этом летописная «тягость» «ордынского выхода» была детерминирована нерегулярностью проведения сборов (примерно раз в 7– 8 лет) и необходимостью единовременной выплаты дани за этот период. В-третьих, большая часть «ордынского выхода» оставалась у князей, отвечавших за сбор дани [19]. Э. С. Кульпин также настаивает на том, что размер дани, выплачиваемой в Золотую Орду, нельзя признать чрезмерным, угнетающим экономически население. Свою позицию ученый аргументирует показателями демографического роста – население территорий русских лесов возросло настолько, что почти все леса были сведены под пашню. При этом автор не приводит данных о миграционном и естественном приросте населения русских лесов в золотоордынский период. С другой стороны, тяжелый налоговый гнет, описанный в источниках, исследователи объясняют большим количеством и видовым разнообразием налогов. Д. А. Смирнов упоминает о 14 видах налогов, среди которых «выход», торго-

Историография

109

вые сборы, извозные повинности, взносы на содержание монгольских послов, «запросы», а также специфические формы налогообложения – «дары» и «почтенье» [27, с. 24]. В то же время ученые сходятся во мнении, что сегодня, ввиду скудности информации в источниках, невозможно объективно оценить размер «ордынского выхода» [15, с. 267]. Центральным направлением в современных исследованиях в области геополитики русско-ордынских отношений является вопрос о государственном статусе Руси и Золотой Орды. Уже в некоторых русских нарративных источниках Русская земля идентифицируется как часть Орды. Так, в «Сказании об убиении в Орде князя Михаила Черниговского и его боярина Федора» Русь обозначается как «земля канови и Батыеве», а в «Задонщине» как «Орда Залесская» [23, с. 108]. Ш. Б. Чимитдоржиев относит Русь к провинциям Золотой Орды. Основываясь на летописных обозначениях русских земель термином «улус», В. В. Трепавлов делает вывод об их вхождении в Золотую Орду в качестве части государственной территории. Ю. В. Селезнев также рассматривает «улус» как основную составляющую территориально-государственной структуры Золотой Орды. Следовательно, русские княжеские владения были инкорпорированы в территориально-государственную систему Золотой Орды. Однако, согласно исследованиям Т. Д. Скрынниковой, термин «улус» первоначально означал племя, народ: «социальный организм, обозначаемый монгольскими терминами irgen и ulus, не представлял собой государственного образования. Оба термина были идентичны термину “этнос”, обозначавшему “народ, люди племя”». Развивая данную идею, Ю. В. Кривошеев указывает на эволюцию значения термина «улус», приобретшего государственно-территориальный акцент, однако не утратившего первоначального смысла. «Русские летописи позволяют трактовать «улус» не как под-

Вестник БНЦ СО РАН

чиненные Орде и управляемые ханом земли, а как территорию, население которой платит дань, во всяком случае, такое понимание не противоречит смыслу текстов» [13, с. 247]. Э. С. Кульпин характеризует Золотую Орду как конфедеративное государство, составной частью которого являлась Русь. Рассматривая хозяйственные аспекты взаимоотношений Руси и Золотой Орды, Э. С. Кульпин отмечает еще одну характерную черту. Ввиду ориентации золотоордынских правителей на создание условий для внешней, а не для внутренней торговли, хозяйственная интеграция внутренних частей Золотой Орды, включая Русь, была слабой [16, с. 48, 181]. В. В. Каргалов считает, что СевероВосточная Русь не входила непосредственно в состав Золотой Орды из-за комплекса политических, военных и географических причин. Многие крупные центры, по его мнению, не только оказали упорное сопротивление во время нашествия, но и сохранили свой военный экономический потенциал, а также возможность обращения за помощью к Западу. К тому же в лесистом междуречье Оки и Волги не было природных условий для постоянного пребывания больших масс ордынской конницы [8, с. 192, 193, 279]. Обращает на себя внимание характеристика русско-ордынской границы, данная В. В. Похлебкиным: «Характерной особенностью этой границы было то, что эта была не какая-то фиксированная и охраняемая линия, а весьма широкая, многокилометровая полоса, на некоторых участках расширявшаяся до 150– 300 км. Роль этой полосы состояла в том, чтобы разъединить русские и ордынские государственные владения» [20, с. 35]. Указание на наличие государственной границы и необходимость разъединения владений свидетельствует, как минимум, об определенной степени автономии русских княжеств. А. В. Чернецов,

Историография

110

рассматривая обширные незаселенные пространства на границе Руси и Золотой Орды, определяет их как своеобразную «зону страха», разделяющую враждебные этнические группировки. Выявление границ подобной зоны и их изменчивости на протяжении столетий составляет, по мнению ученого, приоритетную задачу, стоящую перед исследователями [32, с. 13, 14]. Б. Р. Рахимзянов, исследуя буферные зоны русско-ордынского пограничья, применяет теорию «фронтира». Ученый приходит к выводу, что географический фактор имел важное значение во взаимоотношениях северо-восточных русских княжеств и Золотой Орды: интенсивность вовлеченности в орбиту влияния Дешт-и-Кипчака определялась степенью близости русских княжеств к степи. При этом Рязань и Нижний Новгород играли роль своеобразных буферных зон, через которые происходило вовлечение Москвы в мир степи [22, с. 94]. Ч. Гальперин считает, что кочевание монголов по левобережью Волги позволяло ханам Золотой Орды контролировать ситуацию на Руси, не прибегая к необходимости размещения здесь больших воинских контингентов. Ввиду сосредоточения основных геополитических интересов джучидов вокруг «Северного шелкового пути» на Руси сформировалась практика опосредованного управления через ярлыки [38, с. 260]. Ч. Гальперин затрагивает такую важную проблему, как легитимизация политического господства монголов на Руси. В отличие от Китая с классической схемой «Мандата неба» и традиционной исламской модели государственности, легитимизовавшими правления монголов в этих странах, автор не находит подобных идеологических оснований в православной концепции мироздания. Следовательно, признавался факт военного поражения, но отрицалось завоевание монголами и включение русских княжеств в состав Монгольской империи [39, с. 37, 38].

Вестник БНЦ СО РАН

И. И. Назипов провел детальное исследование форм и содержания политических связей Руси и Орды, таких как политическая власть хана над русскими землями, дань в Орду, военные походы ордынских войск на русские земли. Автор пришел к выводу, что из 261 года взаимоотношений Руси и Орды СевероВосточная Русь обладала политической самостоятельностью и была независима от Золотой Орды в общей сложности 89 лет. Государственный характер политических связей Северо-Восточной Руси и Орды соответственно составляет 172 года, 36–37 лет из которых вовлеченность была формальной и 135–136 лет фактической [18, с. 27, 28]. Добавим, что наряду с хронологической дискретностью содержания русскоордынских отношений присутствовала и территориальная дифференциация. Ордынская власть по-разному реализовывалась в различных княжествах. Как отмечает С. А. Нефедов, Киевщина и Черниговщина переходили в прямое управление Золотой Орды. Отметим, что в современной украинской историографии существуют альтернативные точки зрения. Северо-восточные земли отдавались в управление местным князьям, и здесь стало формироваться общество Московской Руси. Новгород сохранил прежние традиции. Современные украинские историки полагают, что Киевская земля непосредственно в состав Золотой Орды не вошла и управлялась ханами через местных феодалов или наместников. Границы Золотой Орды и Киевского княжества были в значительной степени условными, документально не оформленными, и ситуативно зависели от размера ордынских сил и активности русского населения [35, с. 50, 74]. Рассматривая вопросы зависимости Киевской земли от Орды, О. В. Русина обращает внимание на переход Переяславля, Канова под непосредственное управление Золотой Орды, а также на образование территории под

Историография

111

названием «Татарьска земля» вследствие процессов «обезкняживания» и миграции населения с украинских земель, происходящих параллельно с формированием здесь татарской администрации и приходом татарского населения [36, с. 35, 36]. Наряду с традиционной оценкой русско-ордынских отношений в контексте отечественной истории утверждается более глобальное представление о взаимоотношениях русских княжеств и Улуса Джучи как явлении в мировой истории. В этой связи правомерно ставится вопрос о политической интеграции русских княжеств в имперское пространство и их идентификации. В современных исследованиях русско-ордынские отношения часто характеризуют как вассальные, или имперсковассальные. Отметим, что на сегодняшний день категории вассалитета применительно к взаимоотношениям Руси и Золотой Орды употребляются скорее как общепринятые инструментальные категории, обозначающие иерархические отношения зависимости и подчинения, без учета анализа их концептуального содержания и отражения исторической специфики. Речь может идти о позиционировании Руси как вассального государства по отношению к Золотой Орде, так и об установлении вассальных отношений между князьями и ханами. В первом случае русские княжества, обладающие достаточной автономностью, имели разную степень зависимости от Орды в различные периоды, что представляет определенную сложность в представлении о Руси как о едином вассальном государстве, не исключая, однако, перспективу разработки данного подхода к отдельным княжествам. Что же касается личного вассалитета русских князей, на этот счет в современной историографии существуют различные мнения. В. Б. Кобрин совместно с А. Л. Юргановым считают, что положе-

Вестник БНЦ СО РАН

ние русских князей под властью Орды было типологически близким к вассальному, что подтверждается сохранением власти, территории, значительной свободой действий внутри страны, однако формы, в которых проявлялась зависимость, были значительно суровее и напоминали подданство. Также «внешние формы почтения, которые русские князья обязаны были демонстрировать ордынским ханам, достаточно далеки от западноевропейского оммажа» [12, с. 57]. Вопрос о применении модели вассалитета, на наш взгляд, не должен ограничиваться рассмотрением атрибутивных признаков. Требуется анализ сущности и специфики отношений, вследствие чего проблема переходит в методологическую плоскость идентификации золотоордынского хана как собственника русской земли (именно земли, в классическом понимании вассалитета), что отсылает нас к дискуссиям о кочевом феодализме и восприятии власти кочевниками. Рассматривая ханско-княжеские отношения с позиции вассалитета, необходимо детально изучить функциональные полномочия власти хана Золотой Орды: заключались ли они в легитимизации, точнее, подтверждении уже существующей власти князя, или в пожаловании князю земель за службу. А. Л. Юрганов обнаружил первое документальное функциональное упоминание слова «пожалование» в духовной грамоте Галицкого князя Юрия Дмитриевича, составленной между июнем 1432 – 25 апреля 1433 гг. [34, с. 169]. Включение данного понятия в структуру политических договоренностей князя и хана ученый связывает со спором о власти между Юрием Галицким и его племянником Василием II Васильевичем, который решался в Золотой Орде в 1431 г. Василий II, называя великое княжение «пожалованием», признавал, в соответствии с политическими категориями того времени, верховную власть хана над всей территорией Северо-Восточной Руси. А. Л. Юрганов отме-

Историография

112

чает, что следствием развития вассальных отношений явилось формирование феномена власти-собственности на Руси, поскольку «пожалования» укрепляли семейно-родовую собственность князей и закрепляли ее как государственную [34, с. 170]. В. Г. Хрусталев обращает внимание на следующее несоответствие русско-ордынских отношений классической схеме вассалитета. Поскольку Ярослав Всеволодович был признан старейшим князем, то есть прямым вассалом Бату, он должен был стать сюзереном для остальных, в том числе ростовских князей. Однако последние сами направляются в Орду, где получают свои отчины из рук хана, нарушая тем самым принцип феодальной субординации: вассал моего вассала – не мой вассал [31, с. 258, 259]. Подобный прецедент в истории русско-ордынских отношений будет неоднократно повторяться. Применение классического понимания системы вассальных отношений к описанию русско-ордынских на современном этапе развития исторической науки уже не может быть вполне объективным и удовлетворительным. Более того, содержание отношений князей и ханов не исчерпывалось моделью господстваподчинения, в современных исследованиях упор делается на телеологическую составляющую данных отношений. Учитывая специфику конкретно-исторической ситуации несформированности государственной и политической традиции в Золотой Орде, отсутствия устойчивого внешнеполитического курса, а также противоречий между центробежными и центростремительными силами как в Орде, так и в русских княжествах, политическое содержание русско-ордынских отношений во многом определялось личной позицией представителей правящей элиты.

Вестник БНЦ СО РАН

Как отмечает В. В. Похлебкин, «самой главной, самой своеобразной и самой бросающейся в глаза чертой русско-ордынских отношений было отсутствие их юридического, письменного оформления каким-либо двусторонним документом – договором, соглашением, вассальным обязательством и т. д.» [20, с. 40]. Отношения русских князей и ханов Золотой Орды определялись преимущественно посредством процедуры выдачи ярлыка. Приоритетными сегодня признаются герменевтические и антропологические исследования природы русско-ордынских отношений. В исследованиях В. Н. Рудакова, Ю. В. Селезнева, И. Н. Данилевского, И. И. Назипова, А. А. Горского убедительно доказывается, что ордынская власть воспринималась на Руси как легитимный, «богом установленный» порядок. Следовательно, в категориях провиденциального мышления и в свете эсхатологических ожиданий выступать против ордынцев было равносильно сопротивлению воле бога. Идея сопротивления ордынской власти в русском общественном сознании возникает, во-первых, как реакция на исламизацию Золотой Орды; во-вторых, вследствие изменения идеологических настроений после победы в Куликовской битве и осознания возможности противостояния Орде. Таким образом, исследователи приходят к выводу о неоднородности содержания политических взаимоотношений Золотой Орды и отдельных русских княжеств, а также дискретности конкретных форм проявления политической зависимости русских княжеств от Золотой Орды в период русско-ордынских отношений. Перспективным является изучение особенностей восприятия власти на Руси и в Золотой Орде.

Историография

113

Вестник БНЦ СО РАН

Ëèòåðàòóðà 1. Горский А. А. Москва и Орда.– М., 2001. – 214 с. 2. Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и ее падение. – М.; Л., 1959. – 478 с. 3. Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. – СПб., 2001. – 639 с. 4. Гумилев Л. Н. Черная легенда. Друзья и недруги Великой степи. – М., 2012. – 567 с. 5. Данилевский И. Н. Русские земли глазами современников и потомков (XII–XIV вв.): курс лекций. – М., 2001. – 387 с. 6. Карамзин Н. М. История Государства Российского. В 12 т. Т. 5. – СПб, 1819. – 562 с. 7. Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси. Феодальная Русь и кочевники. – М., 1967. – 135 с. 8. Каргалов В. В. Русь и кочевники. – М., 2008. – 480 с. 9. Ключевский В. О. Сочинения. В 9 т. Т. 2. – М., 1987. – 447 с. 10. Крадин Н. Н. Кочевые общества (проблемы формационной характеристики). – Владивосток, 1992. – 240 с. 11. Крадин Н. Н. Кочевники мир-империи и социальная эволюция // Альтернативные пути к цивилизации. – М., 2000. – С. 314–336. 12. Кобрин В. Б., Юрганов А. Л. Становление деспотического самодержавия в средневековой Руси (к постановке проблемы) // История СССР. – 1991. – № 4. – С. 54–64. 13. Кривошеев Ю. В. Русь и монголы: исследования по истории Северо-Восточной Руси XII–XIV вв.– СПб., 2003. – 468 с. 14. Кривошеев Ю. В. Средневековая Русь и Джучиев улус: формирование и развитие системы отношений // Монгольская империя и кочевой мир. – Улан-Удэ, 2004. – С. 186–212. 15. Кривошеев Ю. В. «Монгольский вопрос» в русском общественном сознании: прошлое и современность, наука и идеология // Монгольская империя и кочевой мир: сб. ст. Кн. 2. – Улан-Удэ, 2005. – С. 263–270. 16. Кульпин Э. С. Золотая Орда. (Проблемы генезиса Российского государства). – М., 1998. – 240 с. 17. Лиштованный Е. И. Монгольская империя в современной российской учебной литературе. // Монгольская империя и кочевой мир: сб. ст. Кн. 2. – Улан-Удэ, 2005. – С. 270–276. 18. Назипов И. И. Северо-Восточная Русь в системе политических связей Орды: автореф. дис. … канд. ист. наук. – Ижевск, 2012. – 30 с. 19. Нефедов С. А. Новая интерпретация истории Монгольской Руси. Режим доступа: http://hist1.narod.ru/Science/Russia/Mongol1.htm. 20. Похлебкин В. В. Татары и Русь. 360 лет отношений Руси с татарскими государствами в XIII–XVI вв. 1238–1598 гг. (От битвы на р. Сить до покорения Сибири). – М., 2000. – 189 с. 21. Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т. 11. – М., 1949. 22. Рахимзянов Б. Р. К вопросу о «буферных зонах» во взаимоотношениях поздней Золотой Орды и северо-восточных русских княжеств // Средневековые тюрко-татарские государства: сб. ст. Вып. 2. – Казань, 2010. – С. 91–95. 23. Рудаков В. Н. Концепция ордынского «ига» и отношения с Ордой в русском общественном сознании второй половины XIII–XVI веков // Вестник МГИМО. – 2012. – № 4. – С. 24–32. 24. Русь и монголы. XIII век / сост. М. О. Колыванова. – М., 2010. – 256 с. 25. Савицкий П. Н. Евразийская концепция русской истории // П. Н. Савицкий. Избранное. – М., 2010. – 776 с. 26. Селезнев Ю. В. Происхождение понятия «монголо-татарское иго» (терминологическая заметка) // Российская история. – 2012. – № 4. – С. 107–110. 27. Смирнов Д.А. Принципы налогообложения в Древней Руси при татаро-монгольском иге (XIII–XIV вв.) // Вопросы экономики и права. – 2009. – № 3. – С. 22–29.

Историография

114

Вестник БНЦ СО РАН

Советский энциклопедический словарь / под. ред. А. М. Прохорова. – М., 1982.
Трубецкой Н.С. Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока // Классика геополитики, XX век. – М., 2003. – С. 144–227.
Хазанов А. М. Кочевники и внешний мир. – Алматы, 2002. – 604 с.
Хрусталев Д. Г. Русь: от нашествия до «ига» (30–40-е гг. XIII в.). – СПб., 2004. – 320 с.
Чернецов А. В., Стрикалов И. Ю. Старая Рязань и монголо-татарское нашествие в свете новых исследований // Русь в XIII веке: древности темного времени. – М., 2003. – С. 18–34.
Широкорад А. Б. Русь и Орда. – М., 2008. – 480 с.
Юрганов А. Л. Категории русской средневековой культуры. – М., 1998. – 448 с.
Івакін Г. Ю. Історичний розвиток Києва XIII – середини XVI ст. (історико-топографічні нариси). – К., 1996. – 272 с.
Русина О. В. Україна пiд татарами i Литвою. – К., 1998. – 320 с.
Цолмон С. Монголын Алтан Ордонулс. – Улаанбаатар, 2006. – 170 с.
Halperin Charles J. Russia in the Mongol Empire in Comparative Perspective // Harvard Journal of Asiatic Studies. – 1983. – Vol. 43, № 1. – P. 239–261.
Halperin Charles J. The Tatar Yoke and Tatar Oppression // Russia Mediaevalis. – 1984. – Vol. 5, № 1. – P. 20–39.
Halperin Charles J. Omissions of national memory: Russian historiography on the Golden Horde as politics of inclusion and exclusion // AbImperio. – 2004. – № 3. – P. 131–144.

Региональная экономика

115

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 332.14

Ç. Á.-Ä. Äîíäîêîâ ÌÎÄÅËÈÐÎÂÀÍÈÅ ÑÎÖÈÀËÜÍÎ-ÝÊÎÍÎÌÈ×ÅÑÊÎÃÎ ÐÀÇÂÈÒÈß ÐÅÃÈÎÍÀ ÍÀ ÎÑÍÎÂÅ ÌÅÆÎÒÐÀÑËÅÂÎÃÎ ÏÎÄÕÎÄÀ В статье дана межотраслевая модель анализа и прогнозирования развития региона. Описан порядок расчетов налоговых поступлений и показателей занятости населения. Указаны этапы и задачи разработки таблиц «затраты-выпуск» Республики Бурятия за 2011 г. Ключевые слова: моделирование, межотраслевой баланс, регион, налоговые поступления, занятость населения.

Z. B.-D. Dondokov THE MODELING OF SOCIOECONOMIC DEVELOPMENT OF A REGION ON THE BASIS OF INTERSECTORIAL APPROACH The article presents an intersectorial model of analysis and forecasting of regional development. Procedure for computing of tax revenues an employment of population indicators is described. Stages and objectives of compilation of the «expenditures-output» table for the Republic of Buryatia are pointed out. Key words: modeling, input-output balance, region, tax revenues, employment or population.

Â

ажнейшим инструментом стратегического планирования социально-экономического развития территорий являются экономико-математические модели. Они используются для разработки прогнозов, построения сценариев развития, обоснования параметров и имитации последствий региональной экономической политики. Наибольшее распространение в мировой практике стратегического планирования регионального развития получила модель межотраслевого баланса (МОБ), основу которой составляют таблицы «затраты-выпуск», всесторонне характеризующие структуру экономики в детализированном разрезе по видам экономической деятельности и продукции. Впервые этот метод теоретически

обосновал, а затем успешно апробировал в практических расчетах выдающийся американский экономист Василий Леонтьев [4]. Важность этого метода не вызывает сомнений. Он широко используется при анализе, планировании и прогнозировании экономического развития различных объектов исследования: от крупных корпораций до отдельных государств. Высокую практическую значимость данного подхода к изучению экономических процессов отражает тот факт, что межотраслевые балансы были построены практически во всех странах мира. Активно развиваются исследования, основанные на базе межотраслевого баланса, и в России. Большой вклад в разработку межотраслевых балансов

ÄÎÍÄÎÊÎÂ Çîðèêòî Áàòî-Äóãàðîâè÷ – доктор экономических наук, профессор, заведующий отделом региональных экономических исследований Бурятского научного центра СО РАН. E-mail: dzorikto@mail.ru.

Региональная экономика

116

в СССР внесли А. Г. Аганбегян, М. М. Албегов, Э. Д. Баранов, В. Д. Белкин, А. Г. Гранберг, В. С. Дадаян, В. В. Коссов, В. С. Немчинов, Л. А. Стрижкова, В. Я. Феодоритов, М. Р. Эйдельман и многие другие экономисты [2]. Проведение работ по межотраслевому балансу остается актуальным в России и в условиях реформируемой экономики. Академик РАН А. Г. Гранберг отмечает: «Ограничение области детального директивного планирования по сравнению с СССР не отменяет необходимости государственного регулирования основных межотраслевых пропорций, балансировки структурной и инвестиционной политики. В то же время возрастает значение балансовой увязки материальновещественных и трудовых пропорций с финансовыми условиями, доходами, экономическими нормативами» [1]. Метод «затраты-выпуск» позволяет увязать конечный спрос на продукцию различных отраслей с первичными затратами в тех же отраслях через систему промежуточного спроса в каждой отрасли на продукты других отраслей. В результате этого спрос согласовывается с предложением таким образом, что можно показать участие различных отраслей в производстве каждого продукта. Построение межотраслевых балансов дает возможность учесть отраслевые особенности общественного воспроизводства и таким образом избежать чрезмерного агрегирования экономических показателей. В настоящее время используются различные типы межотраслевого баланса. По уровню охвата различают глобальные, национальные и региональные межотраслевые модели. Возможности региональной модели МОБ включают: – обеспечение системного анализа межотраслевых связей в экономике региона; – определение мультипликативного эффекта от роста объема реализации

Вестник БНЦ СО РАН

одного вида продукции, приводящего по технологической цепочке к росту производства в смежных отраслях; – комплексную социально-экономическую оценку влияния различных факторов и регулирующих мероприятий в хозяйстве региона с разработкой различных сценариев; – проведение сценарных прогнозных расчетов развития экономики региона с учетом структурных сдвигов и последствий выбора мер регулирующей политики, направленной на стимулирование производства, занятости и доходов. На первом этапе формирования МОБ строится сводная таблица межотраслевого баланса региона, которая в стоимостном выражении и в векторно-матричной форме имеет вид региональной межотраслевой модели: X = AX + Y, (1) где X=(Xj) – вектор-столбец объемов валового выпуска товаров и услуг в регионе, который представляет собой суммарную стоимость товаров и услуг, являющихся результатом производственной деятельности единиц экономики региона в отчетном периоде; j – индекс вида экономической деятельности; Е – единичная матрица порядка п; A – матрица региональных коэффициентов прямых затрат (региональная технологическая матрица); AX – вектор-столбец промежуточного потребления, состоящего из стоимости товаров и услуг, которые трансформируются или полностью потребляются в процессе производства в отчетном периоде; Y – вектор-столбец региональной конечной продукции (валового регионального продукта), который характеризует стоимость товаров и услуг, произведенных в регионе во всех отраслях экономики и предназначенных для конечного потребления, накопления и вывоза (включая экспорт) за вычетом ввоза (включая импорт). Этот показатель, измеряющий

Региональная экономика

117

конечные результаты экономической деятельности региона, применяется для характеристики уровня и темпов развития экономики. На втором этапе определяется матрица полных экономических затрат региона (E-A)-1, используемая для определения объемов валового выпуска в регионе по формуле: X=(E-A)-1Y, (2) где каждый коэффициент матрицы (E-A)-1 представляет собой сумму прямых и косвенных затрат на всех стадиях производства, обусловленных выпуском единицы определенного вида продукции или услуги. Для учета внешних связей и их влияния на пропорции экономики региона вектор-столбец валового регионального продукта определяется следующим образом: Y = Y* + W – V, (3) где W – вектор-столбец объемов вывоза (экспорта) товаров и услуг из региона; V – вектор-столбец объемов ввоза (импорта) товаров и услуг в регион; Y* – вектор-столбец внутреннего конечного спроса региона (конечное потребление, валовое накопление). В модели межотраслевого баланса можно выделить два блока параметров – эндогенный и экзогенный. К экзогенным параметрам относятся величины, определяемые вне модели, а к эндогенным – параметры, определяемые с помощью модели. В целом МОБ предназначен для определения мультипликативных (прямых и косвенных) эффектов в экономике. Экзогенные параметры модели являются входной информацией для модели и задаются на основе прогнозных показателей социально-экономического развития субъекта РФ. Расчет изменения валового выпуска по видам экономической деятельности (∆X) от изменения элементов региональной конечной продукции (∆Y) определяется по следующей формуле:

Вестник БНЦ СО РАН

(4) ∆X=(E-A)-1∆Y. Расчет изменения объема налоговых поступлений по видам экономической деятельности (вектор-столбец ∆P) от изменения элементов региональной конечной продукции (∆Y) определяется по следующей формуле: ∆P=(E-A)-1T·∆Y, (5) где T=(Tj), j=1,…, n – диагональная матрица удельного веса налоговых поступлений и обязательных платежей, зависящих от объема производства, в валовом выпуске; Tj = Tj1 + Tj2+…+Tjk + …+Tjm, (6) Tjk = Njk/Xj, (7) где Njk – объем налоговых поступлений или обязательных платежей k-го вида по j-й отрасли, k = 1, 2,…, m; j = 1, 2,…, n. В расчетах учитываются поступления по следующим налогам и обязательным платежам: – налог на прибыль организаций; – налог на доходы физических лиц; – налог на добавленную стоимость; – налог на добычу полезных ископаемых; – акцизы; – страховые взносы в государственные внебюджетные фонды. Расчет изменения занятости населения по видам экономической деятельности (вектор-столбец ∆L) от изменения элементов региональной конечной продукции (∆Y) определяется по следующей формуле: ∆L=(E-A)-1M·∆Y, (8) где M=(Mj), j=1,…, n – диагональная матрица трудоемкости производства продукции; Mj =Rj/Xj, (9) где Rj– среднесписочная численность работников, занятых в j-й отрасли (тыс. чел.), j = 1, 2,…, n. В настоящее время в Российской Федерации после длительного перерыва производится разработка таблиц «затраты-выпуск» России за 2011 г. Данная работа производится в соответствии с распоряжением Правительства РФ от

Региональная экономика

118

14.02.2009 г. № 201-р. Ее целью является формирование официальной статистической информации, содержащей комплексную характеристику межотраслевых связей и структурных пропорций экономики РФ в детализированных разрезах отраслей и продукции, основанных на Общероссийском классификаторе видов экономической деятельности (ОКВЭД) и Общероссийском классификаторе продукции по видам экономической деятельности (ОКПД). Отделом региональных экономических исследований Бурятского научного центра СО РАН (ОРЭИ БНЦ СО РАН) инициирована разработка таблиц «затраты-выпуск» Республики Бурятия за 2011 г. Целью работы является создание информационной базы для анализа и прогнозирования социально-экономического развития Республики Бурятия. ОРЭИ БНЦ СО РАН осуществляет методическое обеспечение разработки таблиц «затраты-выпуск». Формируются следующие базовые таблицы «затраты-выпуск» Республики Бурятия за 2011 год: · таблица ресурсов товаров и услуг; · таблица использования товаров и услуг; · симметричная таблица «затратывыпуск». Разработка региональных таблиц «затраты-выпуск» направлена на решение следующих задач: - формирование статистической информации по видам экономической деятельности и продукции в системе межотраслевых связей и структурных пропорций экономики Республики Бурятия; - повышение качества и надежности статистических оценок основных макроэкономических показателей развития Бурятии;

Вестник БНЦ СО РАН

проведение сценарных расчетов развития экономики республики для оценки влияния различных факторов, таких как увеличение инвестиций, изменение объемов безвозмездных поступлений из федерального бюджета, снижение ввоза продукции. Помимо модели МОБ межотраслевой подход может использоваться и в агрегированной (не матричной) форме, когда стоит задача определить перспективы развития какого-либо конкретного объекта. В качестве экзогенных (внешних) параметров можно рассматривать, например, увеличение (снижение) расходов регионального (муниципального) бюджета, а также изменение объема финансовой помощи субъекту РФ или муниципальному образованию. Отдельной задачей может стать оценка воздействия на развитие территории закрытия или сокращения финансирования государственных организаций. Примером такого внешнего воздействия является вывод воинской части с территории региона, негативно отражающийся на объемах производства, занятости населения, налоговых поступлениях. С помощью межотраслевого подхода просчитываются также прямые и косвенные эффекты, возникающие в смежных производствах при реализации крупных инвестиционных проектов. Отдельным направлением использования этого метода стратегического планирования является оценка воздействия экологических ограничений на развитие территории. В Республике Бурятия проведены расчеты экономических потерь, связанные с особым режимом хозяйственной деятельности на Байкальской природной территории [3].

Региональная экономика

119

Вестник БНЦ СО РАН

Ëèòåðàòóðà 1. Гранберг А. Г. Предисловие к книге: Леонтьев В. Межотраслевая экономика. – М.: Экономика, 1997. – С. 21. 2. Дондоков З. Б.-Д. Мультипликационные эффекты в экономике / Изд-во ВСГТУ. – Улан-Удэ, 2000. – С. 65. 3. Дондоков З. Б.-Д. Экономические потери Республики Бурятия от воздействия «Байкальского фактора» // Вестник БНЦ СО РАН. – 2012. – № 1. – С. 26–30. 4. Leontiew W. W. The structure of American economy, 1919–1929. An empirical application of equilibrium analysis. Cambridge, Mass., Harv. U. P., 1941.

УДК 332.1(571.54)

Ë. Â. Ïîòàïîâ, Í. È. Àòàíîâ, Þ. Ï. Äîáðîâåíñêèé ÀÍÀËÈÇ ÏÐÎÃÐÀÌÌ ÑÎÖÈÀËÜÍÎ-ÝÊÎÍÎÌÈ×ÅÑÊÎÃÎ ÐÀÇÂÈÒÈß ÐÅÑÏÓÁËÈÊÈ ÁÓÐßÒÈß. ÂÛÂÎÄÛ È ÏÐÅÄËÎÆÅÍÈß В статье проанализированы Программа социально-экономического развития Республики Бурятия на 2011–2015 гг. и Программа социально-экономического развития Республики Бурятия до 2020 г., выявлены причины замедления экономического роста в регионе, предложены первоочередные меры по решению выявленных проблем. Ключевые слова: социально-экономическое развитие, стратегическое планирование, приоритетные инвестиционные проекты.

L. V. Potapov, N. I. Atanov, Yu. P. Dobrovenskii ANALYSIS OF SOCIOECONOMIC DEVELOPMENT PROGRAMS OF THE REPUBLIC OF BURYATIA: OUTCOMES AND SUGGESTIONS The article analyzes the 2011–2015 Program of Socioeconomic Development of the Republic of Buryatia and the Program of Socioeconomic Development of the Republic of Buryatia till the year 2020. Reasons of slowing down of regional economic growth have been exposed, first hand measures to solve the exposed problems are proposed. Key words: socioeconomic development, strategic planning, priority investment programms.

Ä

ля определения причин замедления темпов социально-экономического развития Республики Бурятия

выполнен анализ Программы социально-экономического развития Республики Бурятия на 2011–2015 гг. (СЭР РБ 2015)

ÏÎÒÀÏÎÂ Ëåîíèä Âàñèëüåâè÷ – доктор экономических наук, профессор, ведущий научный сотрудник отдела региональных экономических исследований Бурятского научного центра СО РАН. E-mail: orei.bnc@mail.ru. ÀÒÀÍÎÂ Íèêîëàé Èâàíîâè÷ – доктор экономических наук, профессор, главный научный сотрудник отдела региональных экономических исследований Бурятского научного центра СО РАН. E-mail: orei.bnc@mail.ru. ÄÎÁÐÎÂÅÍÑÊÈÉ Þðèé Ïàâëîâè÷ – начальник научно-инновационного отдела Бурятского научного центра СО РАН. E-mail:dobrovenski@mail.ru.

Региональная экономика

120

[2] и Программы социально-экономического развития Республики Бурятия на период до 2020 г. (СЭР РБ 2020) [3]. Установлено, что при выполнении основных задач и индикаторов программ позиции Республики Бурятия по ряду ключевых показателей снижаются как среди регионов Сибирского федерального округа, так и в целом по России. Впервые по целому ряду важнейших показателей Республику Бурятия обогнал Забайкальский край. Что же привело к таким результатам? По нашему мнению, причиной, приведшей к таким итогам, явилось отсутствие в работе органов исполнительной власти комплексности и взаимоувязанности целей, задач, мероприятий и индикаторов. Необходимо отметить, что Отделом региональных экономических исследований (ОРЭИ) БНЦ СО РАН ранее высказывались замечания и предложения по проектам программ СЭР РБ. 26 декабря 2009 г. протоколом заседания совместной рабочей группы ОРЭИ БНЦ СО РАН и Министерства экономики Республики Бурятия были рассмотрены вопросы совершенствования программно-целевого метода управления и проекта среднесрочной программы СЭР республики. Также на методологическом семинаре, проведенном 20 января 2011 г., была одобрена экспертная оценка программы СЭР РБ 2015 и определены меры по ее доработке. К сожалению, приходится констатировать, что высказанные замечания и предложения не были выполнены. Îá ýôôåêòèâíîñòè ðåàëèçàöèè Ïðîãðàìì ñîöèàëüíî-ýêîíîìè÷åñêîãî ðàçâèòèÿ Ðåñïóáëèêè Áóðÿòèÿ По уровню социально-экономического развития в Сибири выделены 3 группы субъектов РФ.

Вестник БНЦ СО РАН

Первая группа – регионы с относительно высокой плотностью населения, сбалансированной аграрной и промышленной экономикой, сравнительно высоким уровнем развития инфраструктуры и освоенности территории (Алтайский край, Новосибирская, Омская и Томская области). Вторая группа – промышленные регионы, характеризующиеся ярко выраженной специализацией, относительно высоким уровнем перерабатывающей промышленности и ресурсных отраслей (Иркутская и Кемеровская области, Красноярский край, Республика Хакасия). Третья группа – регионы с низкой плотностью населения и низким уровнем социально-экономического развития, к которым относятся национальные республики Алтай, Бурятия, Тыва и Забайкальский край. Начавшееся замедление экономического роста Республики Бурятия не оставляет надежд на выравнивание уровня развития региона со среднероссийскими показателями. Поскольку целеориентирующим и руководящим документом является Программа социально-экономического развития региона, проведен анализ двух действующих программ, который показал следующее: 1. До настоящего времени не создана вертикально интегрированная система стратегического планирования развития региона в составе федерального государства. 2. В Минрегионе России и других федеральных органах исполнительной власти не осуществляются согласование и увязка стратегических документов федерального и регионального уровней. Приказ Минрегиона РФ от 27.02.2007 г. № 14 «Об утверждении требований к Стратегии СЭР субъекта РФ» не зарегистрирован в Минюсте РФ и носит рекомендательный характер. В связи с

Региональная экономика

121

чем взаимоувязка территориального и стратегического планирования, которая должна проводиться в процессе разработки и последующего согласования проекта схемы территориального планирования субъекта РФ, не осуществляется. В целях обеспечения методологического единства макет Программы 2015 г. необходимо было согласовать с Министерством регионального развития РФ. В настоящее время анализируемые Программы не в полной мере встроены в национальную систему стратегирования и программирования. 3. До сих пор не утвержден перечень приоритетных инвестиционных проектов, реализация которых направлена на решение задач Стратегии развития Дальнего Востока и Байкальского региона [12], как было предусмотрено распоряжением Правительства РФ от 31.03.2011 г. № 553-Р. 4. В большей степени из-за отмеченных причин в Республике Бурятия отсутствует выстроенная система управления реализацией Программ, нацеленная на результат, слабо развит институт мотиваций и ответственности за выполнение ключевых показателей, идет замедление экономического развития. 5. Ряд объектов межрегионального инвестиционного проекта «Комплексное развитие Забайкалья», ввод которых предусмотрен Стратегией социальноэкономического развития Сибири, Программой-2015, не запланирован. 6. Отмечены некоторые нестыковки Программы-2015 и Стратегии-2025. Например, Программа-2015 и Стратегия Дальнего Востока и Байкальского региона-2025 содержат иную схему пространственно-экономического деления территории республики по сравнению со Стратегией-2025. В последнем территория Республики Бурятия по географическому принципу разделена на пять условных типологических групп, определяющих специфику преобладающей экономической активности. Это

Вестник БНЦ СО РАН

Прибайкальская, Агломерация, Сырьевая, Магистральная, Локальная. В Программе-2015 (и Стратегии ДВ и БР) дана более глубокая и детальная проработка пространственного развития Республики Бурятия, включающая шесть экономических зон развития, сгруппированных по принципу географического деления муниципальных районов, территориальной специализации их экономик, единства инфраструктурной сети, по общности проблем и перспектив социально-экономического развития. Выделены туристко-рекреационная ОЗР («Тункинская долина», «Энхалук», «Южный Байкал», «Этнокольцо Бурятии», «Северный Байкал», «Баргузинская долина»), а также «Курорты Курумкана» и 5 зон опережающего развития (Северная, Восточная, Центральная, Южная и Восточно-Саянская). 7. Приоритеты Программы-2015 в большей степени выбраны по отраслевому принципу с отдельными дополнениями инновационных проектов и развития человеческого потенциала. 8. С целью избежания декларативности положений Программы-2015 и достижения адекватности целевых индикаторов ресурсному потенциалу необходим углубленный межотраслевой анализ с применением экономико-математического аппарата с выходом на программно-целевой подход выбора ориентиров будущего. 9. Объем требуемой информации, приведенный в подразделе 1.1 «Социально-экономическое положение Бурятии», представляется недостаточным. 10. Подраздел 1.2 Программы-2015 содержит анализ реализации «Программы социально-экономического развития Республики Бурятия на 2008–2010 гг. и на период до 2017 г.», выполненный на основе Закона Республики Бурятия от 14.07.2009 г. № 979-IV «Об утверждении отчета об исполнении Закона РБ «О Программе социально-экономического развития РБ на 2008–2010 гг. и на пери-

Региональная экономика

122

од до 2017 г.» за 2008 г.», Закона РБ от 13.07.2010 г. № 1516-IV «Об утверждении отчета об исполнении Закона РБ “О Программе социально-экономического развития РБ на 2008–2010 гг. и на период до 2017 г.” за 2009 г.» и предварительных итогов социально-экономического развития РБ за 2010 г. Таблица 4 данного раздела «Динамика макроэкономических показателей РБ» представляется недостаточно информативной, так как не содержит абсолютных значений ключевых показателей РБ по годам. Одним из основных направлений инновационного развития является повышение энергоэффективности экономики. Однако в Программе-2015 и Программе-2020 среди основных индикаторов отсутствует характеристика суммарного потребления электроэнергии РБ по годам, в т. ч. по отраслям. На их основе должна быть рассчитана динамика роста энергоэффективности по отраслям. Основным направлением развития экономики РБ, в соответствии со стратегическими ориентирами Стратегии развития Дальнего Востока и Байкальского региона, является развитие транспорта. С 2010 по 2020 г. объем услуг транспорта должен увеличиться в 9 раз. Однако в основных результирующих макроэкономических показателях оценки Программы-2015 и Программы-2020 стоимостный показатель услуг транспорта не значится, из чего следует, что внутриотраслевая развертка развития транспортной инфраструктуры выполнена некачественно, либо отсутствует вообще. 11. Распоряжением Правительства РФ от 17.11.2008 г. № 1662-Р утверждена Концепция долгосрочного социальноэкономического развития РФ на период до 2020 г. Федеральным органам исполнительной власти и исполнительным органам государственной власти субъектов РФ поручено руководствоваться положениями Концепции-2020 при разработке программных документов, планов и показателей своей деятельности.

Вестник БНЦ СО РАН

Однако анализ показал, что программные значения показателей социальноэкономического развития РБ отличаются от величин, предусмотренных Концепцией-2020, имеются примеры недостоверного прогнозирования и факты расхождения данных Программ и Росстата. Более того, ряд показателей Концепции-2020 не включены в Программу социально-экономического развития Республики Бурятия на период 2020 г. Тем самым не выполнено Распоряжение Правительства РФ от 17.11.2008 г. № 1662-Р. 12. Проблемы, возникшие на ряде предприятий республики (ОАО «Селенгинский ЦКК», ОАО «Амта», ОАО «Макбур», ОАО «Байкалфарм») являются следствием их недостаточной конкурентоспособности. И это начальные сигналы. Поэтому необходимо радикальное изменение экономической политики государственной власти Республики Бурятия к проблеме конкурентоспособности, включая структурные и кадровые изменения в Правительстве. На совместном совещании Правительства РБ, Союза промышленников и предпринимателей РБ и БНЦ СО РАН 25 января 2012 г. представители науки высказали свои мнения по этой теме, но они не были учтены в Концепции промышленной политики республики [4], которая страдает отсутствием четких целевых стратегий и механизмов их выполнения. 13. Фрагментарность включенности Республики Бурятия в Госпрограмму социально-экономического развития Дальнего Востока и Байкальского региона до 2025 г. [1] и новую редакцию Федеральной целевой программы «Экономическое и социальное развитие Дальнего Востока и Забайкалье» [5] свидетельствует о недостаточно эффективном сотрудничестве руководства республики с Ассоциацией социально-экономического развития Дальнего Востока и Забайкалья (Ассоциация действует в соответствии с ФЗ от 17.12.1999 г. № 211-ФЗ) [14], в

Региональная экономика

123

результате чего некоторые члены Ассоциации высказывают мнение о необходимости вывода субъектов Байкальского региона РФ из состава учредителей. Такое отношение приводит к тому, что, чем больше внимания уделяет федеральный центр развитию Востока России, тем меньше в Программных документах инвестпроектов Бурятии. Более того, во вновь созданную Правительственную комиссию по вопросам социально-экономического развития Дальнего Востока не были включены субъекты Байкальского региона [9]. Ïðåäëîæåíèÿ î ðàçâèòèè ñèñòåìû ãîñóäàðñòâåííîãî ïðîãíîçèðîâàíèÿ, ñòðàòåãè÷åñêîãî ïëàíèðîâàíèÿ è ïðîãðàììèðîâàíèÿ ñîöèàëüíî-ýêîíîìè÷åñêîãî ðàçâèòèÿ 1. Необходимо «встроить» Программу в национальную систему стратегического планирования социально-экономического развития РФ и привести ее в соответствие с: - Концепцией долгосрочного развития РФ до 2020 г. [10]; - Стратегией социально-экономического развития Дальнего Востока и Байкальского региона до 2025 г. [12]; - Государственной программой социально-экономического развития Дальнего Востока и Байкальского региона до 2025 г.; - Стратегией социально-экономического развития Сибири до 2020 г. [5]; - Федеральными стратегиями развития отраслей экономики, включая инфраструктурные отрасли; - Федеральными целевыми программами, в т. ч. ФЦП «Охрана озера Байкал и социально-экономическое развитие Байкальской природной территории; - Государственными программами РФ и приоритетными национальными проектами; - Стратегией социально-экономического развития РБ до 2025 г. [11];

Вестник БНЦ СО РАН

Схемой территориального планирования РБ [6].
Необходимо проведение в предстартовый период научно-практической конференции, посвященной актуализации положений Программы.
В качестве стратегической цели рекомендуем определить: обеспечение устойчивого повышения уровня и качества жизни населения РБ на основе конкурентоспособного экономического роста, превышающего аналогичный показатель в среднем по РФ в 1,3–1,5 раза.
Во избежание декларативности положений Программы необходимо ввести в практику углубленный анализ и перманентный мониторинг за состоянием экономики в отраслевом и территориальном аспектах с применением балансовых методов, а именно: – баланса производства и потребления; – баланса ввоза и вывоза продукции; – баланса трудовых ресурсов и рабочей силы по отраслям; – топливного и энергетического балансов; – баланса мощностей по отраслям; – торгового баланса; – платежного и финансового балансов.
Крупные инвестиционные проекты, реализуемые до 2015 г., следовало бы выделить в отдельные приложения.
В Программе следовало бы предусмотреть раздел «Участие Республики Бурятия в реализации ФЦП».
В подразделе 2.1.1.1 «Добыча полезных ископаемых» следовало бы указать соглашения, на основе которых будут осваиваться месторождения полезных ископаемых, а также экономические зоны, в которых они расположены.
Учитывая тот факт, что топливно-энергетические отрасли являются жизнеобеспечивающими и системообразующими, их следует выделить в самостоятельный «комплекс» с отраслевой разверткой, включая газоснабжение и

Региональная экономика

124

газификацию РБ от магистрального трубопровода, с четким обозначением и субординированием задач по срокам их реализации, увязав с федеральными целевыми программами и энергетической стратегией России на период до 2025 г. 9. Подраздел 2.1.3 «Производство транспортных средств и оборудования». Требуется более глубокая проработка в части перспектив развития авиационного завода и ЛВРЗ. 10. Целесообразно создать общий подраздел «Машиностроение и металлообработка», включив в него дополнительно приборостроение, производство приборов теплового контроля, электромашиностроение, судостроение, производство металлоизделий. 11. В подразделе «Агропромышленный комплекс»: Следует более детально выстроить Концепцию сельского расселения и сельской экономики. Приоритетом номер один должно стать возрождение животноводческой специализации региона, с включением развития рыбохозяйственного комплекса. 12. Подраздел «Строительство» следует переименовать в «Строительный комплекс». Он включает две отрасли: промышленность строительных материалов и промышленно-гражданское строительство, с опережающим развитием первого. 13. Подраздел «Транспорт» следует назвать «Транспортный и транспортнологистический комплекс»», что потребует четкого обозначения размещения транспортно-логистических узлов. В подразделе 2.1.9 крайне слабо отражено развитие железнодорожного транспорта, в увязке с грузопотоками с Монголией и развитием туристско-рекреационного комплекса, совершенно отсутствует развитие водного транспорта. 14. В подразделе 2.1.11 «Туризм» следует иметь в виду: инфраструктура туризма – это не только корты, дороги и т. д., но и обустроенные тропы в тайге, видовые точки, огороженные свалки

Вестник БНЦ СО РАН

мусора, туалеты и т. д. Игнорирование этой проблемы приведет к деградации уникального природного комплекса Байкальской природной территории. Особо следует рассчетно обосновать потребность в продовольствии и место Бурятии в его обеспечении. 15. В подраздел 2.1 необходимо включить легкую промышленность. 16. В подразделе 2.1.14 на основе баланса трудовых ресурсов необходимо рассчитать потребность в импорте рабочей силы (трудовых мигрантов) и распределение их по отраслям. 17. В подразделе 2.1.15 отразить влияние так называемого «Байкальского фактора» и особенности хозяйственной деятельности на Байкальской природной территории. Необходимо инициировать изменения в ФЦП «Охрана озера Байкал и социально-экономическое развитие Байкальской природной территории» [8], принятой Правительством РФ в 2012 г., с дополнением программы, более выраженного блока «Социально-экономическое развитие Байкальской природной территории», во исполнение статьи 5 ФЗ «Об охране озера Байкал» [13], которая требует сбалансированности рассмотрения экологических и социально-экономических задач на Байкальской природной территории. 18. Подраздел 2.2.1. «Национальная политика» определяется единственным индикатором «уровень интолерантности в молодежной среде». Между тем национальная политика – гораздо более сложное и многоаспектное явление, требующее более углубленного освещения. 19. Подраздел 2.3 «Развитие инфраструктуры» следует разделить на «производственную» и «социальную» инфраструктуры. 20. Раздел III «Совершенствование государственного управления» предлагаем полностью модернизировать в рамках комплексной системы государственного стратегического планирования.

Региональная экономика

125

Подраздел 3.2 «Развитие инновационной деятельности». В этом подразделе необходимо: – провести комплексный анализ конкретных инвестиционных проектов, имеющих инновационный характер, предлагаемых научно-исследовательскими и производственными организациями региона. Необходимо дать оценку величины инновационного потенциала на основе данного анализа; – проанализировать отраслевую структуру инновационного потенциала РБ; – провести расчет и анализ динамики основных индикаторов инновационного развития региона; – определиться с перечнем основных индикаторов (подходы научных организаций и проектных организаций разные), включив в него показатели «Объем инновационных товаров, работ, услуг, млн. руб.», «Затраты на технологические инновации», число используемых передовых производственных технологий; – определить прогнозную эффективность структур поддержки инновационной деятельности; – в Программе следует четко прописать количество высокотехнологичных рабочих мест, создаваемых ежегодно (в соответствии с Президентским поручением о создании к 2020 г. свыше 20 млн. таких рабочих мест).
Раздел IV «Территориальное развитие». Необходимо: – уточнить терминологию по зонам (полюсам) опережающего развития. В Стратегии «Социально-экономическое развитие Дальнего Востока и Байкальского региона на период до 2025 г.» они называются опорными зонами развития (ОЗР); – содержание раздела состыковать со Стратегией СЭР ДВ и БР; – кроме схемы территориального планирования республики, надо иметь схему развития и размещения крупных и средних производственных мощностей промышленности и сельского хозяйства;

Вестник БНЦ СО РАН

– нужны меры по сокращению различий в уровне социально-экономического развития районов и соответствующие индикаторы; – было бы более правильно в стратегической цели «Обеспечение высоких и устойчивых темпов экономического развития» иметь крупный подраздел «Пространственное и инфраструктурное развитие Республики Бурятия». 23. Желательно дать подробное обоснование представлению индикаторов Программы в виде отдельного приложения. 24. В Программе нет информации о реализуемых в республике инвестиционных и инновационных проектах, Госпрограммах, ФЦП, РЦП. Это необходимо сделать отдельным приложением. Если их нет, то встает вопрос: как будут достигнуты продекларированные показатели? 25. В Программу необходимо включить сводные приложения. С ними надо четко определиться и состыковать с «Концепцией социально-экономического развития РФ до 2020 г.», со «Стратегией социально-экономического развития Дальнего Востока и Байкальского региона до 2025 г.», с Государственной программой РФ «Социально-экономическое развитие Дальнего Востока и Байкальского региона», со «Стратегией социально-экономического развития Республики Бурятия до 2025 г.», а также с долгосрочной Программой СЭР Республики Бурятия до 2020 г. – проведение в предстартовый период научно-практической конференции, посвященной актуализации положений готовящейся Программы. 26. Необходимо переработать Концепцию развития промышленности с выделением в самостоятельный раздел развития машиностроения и металлообработки. 27. Необходимо предусмотреть научное сопровождение реализации Программы.

Региональная экономика

Вестник БНЦ СО РАН

126

Необходимо модернизировать структуру Правительства в соответствии с целями и задачами Программы и повышения управляемости блоков.
Исходя из особой актуальности проблемы повышения энергоэффективности экономики и обеспечения экологической безопасности Байкальской природной территории, считать приоритетной задачей Программы газоснабжение и газификацию Республики Бурятия. Но учитывая тот факт, что принятая схема газификации и газоснабжения Республики Бурятия за счет поставки сжиженного газа высокозатратная и направлена в основном на газификацию бытового сектора, признать необходимым Правительству Республики Бурятия, Союзу промышленников и предпринимателей республики, Бурятскому научному центру СО РАН с участием научных и других профильных организаций произвести инженерную, экологическую и экономическую экспертизы проекта прокладки магистрального газопровода в Забайкалье. Подготовленные экспертные заключения в установленном порядке

направить в Правительство Российской Федерации. Çàêëþ÷åíèå Представленный анализ Программы социально-экономического развития Республики Бурятия на 2011–2015 гг. и Программы социально-экономического развития Республики Бурятия на период до 2020 г. и предлагаемых мер по совершенствованию государственного прогнозирования, стратегического планирования и программирования в Республике Бурятия необходимо рассмотреть на планируемой в 2014 г. научно-практической конференции по развитию и размещению производительных сил в республике. По итогам обсуждения вопроса на конференции считаем целесообразным осуществить корректировку стратегических документов социально-экономического развития Бурятии и начать разработку новой среднесрочной Программы социально-экономического развития республики. Для работы над этими документами необходимо привлечь научные, учебные и общественные организации.

Èñòî÷íèêè 1. Государственная программа Российской Федерации «Социально-экономическое развитие Дальнего Востока и Байкальского региона». Распоряжение Правительства Российской Федерации от 29.03.2013 г. № 466-р. 2. Закон Республики Бурятия от 14.03.2011 г. № 1907-IV «О программе социально-экономического развития Республики Бурятия на 2011–2015 гг.». 3. Закон Республики Бурятия от 14.03.2011 г. № 1903-IV «О программе социально-экономического развития Республики Бурятия на период до 2020 г.». 4. Концепция промышленной политики Республики Бурятия на период 2013–2017 гг. и до 2025 г. Постановление Правительства Республики Бурятия от 6.02.2012 г. № 742. 5. Постановление Правительства Российской Федерации от 21.12.2012 г. № 1365 «О внесении изменений в федеральную целевую программу “Экономическое и социальное развитие Дальнего Востока и Забайкалья на период до 2013 г.”». 6. Постановление Правительства Республики Бурятия от 15.12.2007 г. № 410 «О Стратегии социально-экономического развития Республики Бурятия до 2025 года». 7. Постановление Правительства Республики Бурятия от 3.12.2010 г. № 524 «Об утверждении Схемы территориального планирования Республики Бурятия».

Региональная экономика

127

Вестник БНЦ СО РАН

Постановление Правительства Российской Федерации от 21.08.2012 г. № 847 «Охрана озера Байкал и социально-экономическое развитие Байкальской природной территории на 2012–2020 гг.».
Распоряжение Правительства РФ от 17.09.2013 г. № 1660-р (ред. от 07.10.2013) «Об утверждении состава Правительственной комиссии по вопросам социально-экономического развития Дальнего Востока».
Распоряжение Правительства Российской Федерации № 1662-р от 17.11.2008 г. «О Концепции долгосрочного социально-экономического развития Российской Федерации на период до 2020 г.».
Распоряжение Правительства Российской Федерации от 5.07.2010 г. № 1120-р «Об утверждении Стратегии социально-экономического развития Сибири до 2020 г.».
Стратегия социально-экономического развития Дальнего Востока и Байкальского региона на период до 2025 г. Распоряжение Правительства Российской Федерации от 28.12.2009 г. № 2094-р.
Федеральный закон от 1.05.1999 г. № 94-ФЗ «Об охране озера Байкал».
Федеральный закон от 17.12.1999 г. «Об общих принципах организации и деятельности ассоциаций экономического взаимодействия субъектов Российской Федерации» (в редакции Федерального закона от 21.03.2002 г. № 31-ФЗ).

Мировая экономика

128

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 339.9

Í. È. Àòàíîâ, Ô. Â. Ñåìåíîâ ÎÏÛÒ ÊÍÐ È ßÏÎÍÈÈ Â ÑÒÐÀÒÅÃÈÐÎÂÀÍÈÈ ÐÀÇÂÈÒÈß ÐÅÃÈÎÍÎÂ, ÏÎËÅÇÍÛÉ ÄËß ÐÎÑÑÈÈ В статье анализируется опыт Китая и Японии в подготовке и реализации стратегий развития регионов. Определены основные проблемы развития регионов двух стран. Выполнен обзор ряда инициатив, направленных на стимулирование регионального развития, и институтов, регулирующих развитие регионов Китая и Японии. На основе анализа определены те практики развития регионов указанных стран, которые потенциально применимы в России. Ключевые слова: децентрализация, стратегия, регионы, планирование, развитие, Китай, Япония.

N. I. Atanov, Ph. V. Semenov CHINESE AND JAPANESE EXPERIENCE IN STRATEGIZING REGIONAL DEVELOPMENT USEFUL FOR RUSSIA The article analyzes the experience of China and Japan in preparing and implementing regional development strategies. The authors identify main problems of regional development in China and Japan. The paper provides an overview of initiatives and institutes that are used to stimulate and regulate regional development of the two countries. Based on the analysis, the authors identify practices of regional development that could potentially be applied in Russia. Key words: decentralization, strategy, regions, planning, development, China, Japan.

Ý

кономический успех Китая и его превращение во вторую по размеру экономику мира обусловлен следующими основными факторами. Во-первых, это введение Дэном Сяопином политики форсированного экономического роста, основанного на региональных конкурентных преимуществах провинций. Преференциями наделялись те регионы, которые изначально были более развитыми и обладали необходимой ресурсной базой, инфраструктурой и человеческим капиталом. Формирование новых точек экономического роста началось с создания «Свободных экономических зон» (СЭЗ), где для иностранных инвесторов предлагались налоговые льготы и привилегии по распоряжению

экспортной валютной выручкой. У правительства не было выбора, где создавать СЭЗ – они открывались там, где были преимущества в логистической и транспортной инфраструктуре, человеческом капитале, технических ресурсах, т. е. в изначально более развитых прибрежных регионах. Прибрежные провинции за счет своего опережающего роста должны были в будущем стать локомотивом развития отстающих внутренних регионов. Во-вторых, в 1979 г. был начат процесс децентрализации – делегирования полномочий региональным и местным органам власти для поддержки своего экономического развития, в т. ч.: лицензирование частных предприятий, коор-

ÀÒÀÍÎÂ Íèêîëàé Èâàíîâè÷ – доктор экономических наук, профессор, главный научный сотрудник отдела региональных экономических исследований Бурятского научного центра СО РАН. E-mail: orei.bnc@mail.ru. ÑÅÌÅÍÎÂ Ôèëèïï Âëàäèìèðîâè÷ – социолог отдела региональных экономических исследований Бурятского научного центра СО РАН, аспирант Бурятского Государственного Университета. E-mail: orei.bnc@mail.ru.

Мировая экономика

Вестник БНЦ СО РАН

129

динирование развития местного бизнеса, разрешение предпринимательских споров, осуществление политики децентрализации налогов, определение структуры местных затрат – исходя из доходов, получаемых в регионе. Таким образом, у местных властей появился стимул для экономического развития своего региона, так как расширение полномочий было подкреплено доходной базой [1]. Итоги реформы характеризует рост ВВП на душу населения по макрорегионам в период с 1978 по 1995 г. (табл. 1). Впечатляющие темпы роста ВВП за 17 лет (9,3 % среднегодового прироста) обеспечили увеличение валового внутреннего продукта Китая в 4,5 раза. Вместе с тем сохранялась межрегиональная неравномерность в темпах роста. Лидерство захватили прибрежные, восточные провинции. Так, Восточный макрорегион еще в 1978 г. имел показатели среднедушевого производства ВВП на уровне 125 % по отношению к средним значениям по совокупности трех макрорегионов. За 17 лет этот разрыв увеличился на 17 процентных пунктов. Соответственно, сдали позиции внутренние макрорегионы: Центральный на 12 %, Западный – на 13 %. Политика открытых дверей и экономическое развитие на основе региональных конкурентных преимуществ и новых точек экономического роста не снизили, а увеличили неравенство в экономическом развитии и доходах населения между прибрежными и внутренними регио-

нами. Надежда на то, что более развитые экономические центры «потянут» за собой отстающие регионы не оправдалась. Зато были созданы прецеденты успешного экономического роста в отдельно взятых регионах. Поэтому правительство приняло ряд мер для переключения вектора ускоренного экономического развития с развитого восточного на отстающие центральный и западный макрорегионы. Так, в 8-й пятилетке (1991–1995) государство инвестировало в несколько крупных инфраструктурных проектов в центральном и западном макрорегионах (например, ГЭС «Три ущелья» на реке Янцзы, разработка угольных, нефтяных и газовых месторождений в Шэньси, Шаньси, АРВМ и СУАР). В 1999 г. правительство приступило к реализации стратегии «Большого развития западных областей», это было первым шагом по централизованному развитию внутренних регионов. В 2002 г. начата программа по «Оживлению экономики Северо-Востока». В реализации этих и других программ развития регионов основную роль играет Комиссия по национальному развитию и реформированию. Эта комиссия разрабатывает Пятилетний план национального социально-экономического развития, определяющий пространственное распределение инфраструктурных проектов, производственных центров и ресурсов по отраслям. Пятилетний план утверждается Всекитайским собранием народных представителей. Министерство земли и ресурсов разрабатывает Таблица 1

ВВП на душу населения (юани) в 1978–1995 гг. [I] Годы Макрорегион Центральный Восточный Западный Итого

Динамика

1978

1984

1990

1995

Рост в 1978–1995, %

587 823 473 657

952 1342 752 1066

1346 2104 1135 1611

2299 4223 1765 2970

392 513 373 452

СГТР, %, 1978–1995 8,4 10,1 8,1 9,3

Мировая экономика

130

Национальный пространственный план, определяющий развитие провинций. Министерство жилого, городского и сельского строительства разрабатывает Национальный план развития городских систем. Нормативно-правовая база регионального развития основывается на законе об управлении земельными ресурсами (принят в 1986 г., последняя поправка от 2004 г.). Главным результатом государственной поддержки развития отстающих регионов стал опережающий рост добавленной стоимости в производстве во внутриконтинентальных регионах по сравнению с приморскими. В 2007 г. рост инвестиций в городские фиксированные активы в Восточном, Центральном и Западном макрорегионах составил 22,3 %, 35,6 % и 30,2 % соответственно. В 2011 г. рост добавленной стоимости производства в Восточном макрорегионе составил 11,7 %, в Центральном 18,2 % и 16,8 % в Западном регионе. В 2012 г. такой рост составил в Западном макрорегионе: в провинции Юннань – 19,2 %,в Тибете – 18,4 %, в провинции Цинхай – 18,1 %. В приграничных с Забайкальем АРВМ – 18 %, Хэйлунцзяне –14 %. Рост в наиболее развитых провинциях Восточного макрорегиона: Гуандун – 11,2 %, Чжецзян – 10,1 %, в г. Шанхай – 4,5 % [I]. Анализ опыта Китая в стратегировании развития регионов показывает, что региональное неравенство остается важной проблемой социально-экономической стабильности Китая. Растущее неравенство между регионами и социальными группами все чаще становится источником социальных конфликтов. Возникает замкнутый цикл, когда увеличение инвестиций способствует интенсивному развитию одного региона и созданию в нем рабочих мест, привлекающих трудовых мигрантов из отстающих регионов. Это приводит к замедлению развития отстающих регионов. Поэтому контроль и снижение регионального неравенства путем централизованного развития отстающих регионов является од-

Вестник БНЦ СО РАН

ной из наиболее проблемных задач для руководства КНР. Децентрализация управления на настоящем этапе развития китайским руководством не рассматривается. Хотя ясно, что эффекты от децентрализации будут выше, нежели стремление руководить развитием отсталых регионов из административного центра. Скорее всего, причина кроется в опасениях политического характера. Поэтому в КНР государство остается основным агентом регионального развития и определяет рост, трансформацию и глобализацию отстающих регионов, осуществляет выборочную целевую концентрацию прямых иностранных инвестиций для провинций. Политика социалистического централизма Мао Цзэдуна по обеспечению региональной самодостаточности сменилась концентрацией мер государственного вмешательства на развитие отстающих регионов Северо-Запада и Северо-Востока. Совершенно иной подход к региональной политике у Японии. В развитии регионов Японии стоят следующие проблемы: · Моноосевая пространственная структура экономики с концентрацией промышленных и человеческих ресурсов вокруг ограниченного числа мегаполисов. Такая структура ведет к депопуляции и деградации экономической деятельности в окружающих сельских территориях, стагнации или ухудшению условий проживания населения в мегаполисах и большей их уязвимости от природных катаклизмов. · Демографический кризис. К 2020 г., вследствие увеличения продолжительности жизни, количество пожилых людей в Японии составит около 40 млн. чел. (более чем 30 %). К 2050 г. число населения сократится до 95,1 млн. чел., а удельный вес пожилого населения возрастет до 45–50 % [II]. · Экономический рост восточноазиатских стран и увеличивающаяся конкуренция с их стороны.

Мировая экономика

Вестник БНЦ СО РАН

131

· Растущие экологические проблемы, сопровождающиеся природными и техногенными катаклизмами. Одним из важнейших шагов поступательного развития регионов Японии стало утверждение Кабинетом в 2008 г. Национальной стратегии пространственного развития. В стратегии вся территория страны (за исключением Окинавы и Хоккайдо) была разделена на 8 макрорегионов: Канто [III], Тохоку, Токай, Кинки, Сикоку, Хокурику, Чугоку и Кюсю. На уровне макрорегионов работают Советы регионального планирования, отвечающие за региональное развитие своего макрорегиона. В 2009 г. приняты 8 региональных пространственных стратегий этих макрорегионов. В декабре 2012 г. экономическая ситуация в макрорегионах складывалась следующим образом (табл. 2.): На национальном уровне ответственность за национальное пространственное развитие и планирование, городскую и региональную политику, а также развитие инфраструктуры несет Министерство по делам земли, инфраструктуры, транспорта и туризма. Бюро национального и регионального планирования при этом министерстве координирует работу линейных министерств и взаимодей-

ствие между центральным и местными правительствами. Министерство сельского, лесного и рыбного хозяйства отвечает за развитие сельских территорий. Программы этого министерства направлены на охрану и управление природными ресурсами в сельских местностях, оживление сельской экономики на основе региональных активов, развитие связей между селом и городом и улучшение условий жизни в отстающих сельских районах. Министерство экономики, торговли и промышленности отвечает за поддержку малого и среднего бизнеса и создание кластеров. Министерство внутренних отношений и коммуникаций отвечает за управление и финансирование местных правительств. В 2002 г. было создано Бюро по продвижению особых территорий структурного реформирования. Задачей данного бюро стало определение регионов, где, в зависимости от социально-экономических и природно-географических особенностей, разрешалась масштабная дерегуляция с целью структурного реформирования образования, сельского хозяйства и соцобеспечения. В 2003 г. было создано Бюро регионального оживления для координации комплексного регионального развития, создания занятости

Таблица 2 Экономическое состояние макрорегионов Японии на декабрь 2012 г. [IV]

Макрорегион Тохоку Канто Токай Кинки Шикоку Хокурику Чугоку Кюсю

Индекс промышленного производства, (100 = 2005 г.)

Коэффициент вакансий на соискателя, (100 = 2005 г.)

12.2012

07.2012

12.2012

07.2012

87,2 80,7 86,5 88,2 95,8 103,3 82,6 99,5

89,9 84,6 92,6 90,0 97,6 107,0 84,8 101,6

0,89 0,81 0,99 0,77 0,83 1,00 0,91 0,68

0,90 0,83 1,07 0,78 0,85 1,04 0,92 0,71

Мировая экономика

132

в отстающих регионах, выделения грантов и предоставления налоговых льгот по требованию местных правительств. В 2006 г. в целях содействия развитию депрессивных внутригородских районов было создано Бюро по оживлению внутренних районов городов. В 2007 г. эти бюро были объединены в единый орган – Интегрированное бюро по региональному оживлению, находящееся непосредственно под управлением Кабинета. Оно разрабатывает и контролирует реализацию мер по региональному развитию на местах. Для обеспечения самодостаточности отстающих регионов используется следующее. Во-первых, районы, затронутые депопуляцией, получают помощь от государства на основании закона, принятого с целью содействия самодостаточности обезлюдевших территорий. Более того, правительством Японии был принят ряд законов с целью оказания помощи особым территориям – горным районам, районам с большим количеством снежных осадков, полуостровам и отдаленным островам, а также территориям с особыми почвенными условиями (например, вулканические почвы). Во-вторых, реализуются национальные и региональные пространственные планы, принятые в соответствии с «Актом о национальном пространственном планировании» от 2005 г. Эти планы регулируют месторасположение промышленных предприятий и инфраструктуры, содействуют развитию культуры и туризма в регионах и предлагают меры по улучшению экологической ситуации. В-третьих, в 2005 г. вступил в силу «Закон о региональном оживлении», который создал новый финансовый механизм реструктуризации системы субсидий в регионах. В-четвертых, в 2006 г. принята «Программа по оживлению местных академических хабов» для поддержки местных инициатив по социально-экономическому развитию, реализуемых комплексно и совместно с университетами,

Вестник БНЦ СО РАН

научно-исследовательскими учреждениями и частным бизнесом. Основными инструментами развития регионов Японии являются: · Гранты по модернизации сообществ, которые направляются на местные проекты развития, включающие такие компоненты, как история, культура и природные особенности конкретного региона. · Проекты промышленных кластеров Министерства экономики, торговли и промышленности, направленные на создание промышленных кластеров и содействие инновационным разработкам и венчурному капиталу в регионах. · Проекты по созданию кластеров знаний в регионах, реализуемые Министерством образования, культуры, спорта, науки и технологии. Финансирование региональных инициатив развития осуществляется центральным правительством в рамках «Тройственной реформы» по децентрализации, включающей передачу источников налогообложения от центрального правительства местным властям и пересмотр уравнительного налога в сторону его дифференциации. Анализ опыта Японии в стратегировании развития регионов показывает, что региональное развитие этой страны ведет к созданию горизонтальной пространственной структуры, основанной на автономно развивающихся макрорегионах. Взаимодействие между макрорегионами минимизирует негативные последствия от моноцентричной пространственной структуры. Такая стратегия руководствуется принципами взаимопомощи и самостоятельности регионов и конкуренции идей и инноваций. При таком подходе создание устойчивых региональных сообществ осуществляется посредством стимулирования местной экономики и создания местных рабочих мест. Регионы планируют и действуют самостоятельно, а национальное правительство выполняет поддерживающую функцию.

Мировая экономика

133

На основе анализа китайского и японского опыта осуществлена группировка подходов двух стран к стратегированию развития регионов (табл. 3). Кардинальным образом отличаются подходы центральных правительств Китая и Японии к политике развития регионов – если в Китае осуществляется централизованное стратегирование развития регионов, то в Японии имеет место децентрализация. Основные институты управления стратегией регионального развития в Китае выстроены в вертикальную иерархическую структуру во главе с Комиссией по национальному развитию и реформированию. В отличие от КНР, в Японии такие институты – Советы макрорегионов работают в горизонтальной плоскости. Программы центрального правительства, направленные на развитие регионов, используются как в КНР, так и в Японии. Кроме этого, в Японии также используются программы, инициируемые макрорегионами.

Вестник БНЦ СО РАН

На основе проведенного анализа можно выделить наработки двух стран, потенциально полезные для России. Так, из опыта Китая представляют интерес следующие практики: · делегирование бóльших полномочий региональным и местным властям для поддержки экономического развития; · создание СЭЗ по китайской схеме – сначала в регионах-донорах, а затем в дотационных субъектах РФ; · децентрализация фискальной политики; · государственное финансирование крупномасштабных межрегиональных инфраструктурных проектов; · использование опыта «Одна страна – две системы» для регионов, входящих в зону «провала рынка», в направлении усиления государственного дирижизма и плановой системы. Из опыта Японии интересны следующие практики:

Таблица 3 Подходы к стратегированию развития регионов Китая и Японии Показатель

КНР

Япония Децентрализация на основе региональных пространственных стратегий 8 макрорегионов

Подход центрального правительства

Централизованное стратегирование регионального развития

Основные институты управления стратегией регионального развития

Вертикальная, иерархическая структура в составе Комиссии по национальному развитию и реформированию и профильных министерств

Горизонтальная структура в составе Советов регионального планирования макрорегионов

Инструменты и механизмы регионального развития

Программы центрального правительства

Проекты и программы центрального правительства. Программы развития и гранты макрорегионов

Особенности управления региональным развитием

Политика экономической конвергенции, создание СЭЗ, форсированная урбанизация

Создание крупных экономических макрорегионов. Принципы взаимопомощи и самостоятельности регионов, конкуренции идей и инноваций

Мировая экономика

134

· децентрализация доходов центрального бюджета и передача источников налогообложения от центрального правительства к местным властям; · формирование из нескольких административных единиц крупных экономических зон развития в целях децентрализации, укрепления экономической самодостаточности, содействия мобильности и преодоления фискальных ограничений на региональном уровне;

Вестник БНЦ СО РАН

· практика создания академических хабов – научных центров с участием университетов, научно-исследовательских организаций и частного бизнеса для поддержки местных инициатив по социально-экономическому развитию; · гранты по модернизации сообществ, направляемые на местные проекты развития, которые включают такие компоненты, как история, культура и природные особенности конкретного региона.

Ïðèìå÷àíèÿ I. Национальное Бюро Статистики КНР. II. Национальный институт исследования проблем населения и социального обеспечения Японии. III. Самый крупный макрорегион, включающий города Токио, Йокогама, Кавасаки и производящий около 40 % ВВП страны, что сравнимо с ВВП Италии. IV. Министерство экономики, торговли и промышленности Японии. Ëèòåðàòóðà 1. Zhou W. Regional deregulation and entrepreneurial growth in China’s transition economy. Entrepreneurship & Regional Development: An International Journal, 2011, 23(9–10), 858.

Языкознание

135

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 811.512.221.6

Ë. Â. Îçîëèíÿ ÑËÎÆÍÎÅ ÏÐÅÄËÎÆÅÍÈÅ Â ÎÐÎÊÑÊÎÌ ßÇÛÊÅ, ×. I. ÏÀÐÀÒÀÊÒÈ×ÅÑÊÈÅ ÊÎÍÑÒÐÓÊÖÈÈ Статья посвящена описанию сложного предложения в орокском языке с точки зрения его структурной и семантической организации. Структурно сложные предложения характеризуются как полипредикативные конструкции, семантически сложные – как полипропозитивные. Полипредикативные конструкции – это всегда объединение минимально двух предикативных единиц, выделяемых на основе комплекса модальности и времени. Собственно значением сложного предложения являются смысловые отношения между образующими его предикативными единицами. Предикативные единицы связаны между собой синтаксической связью и соединены по определенным образцам, выражающим те или иные отношения на уровне сочинительной или подчинительной связи. Ключевые слова: сложное предложение, полипредикативные паратактические конструкции, бессоюзное предложение, сложносочиненное предложение.

L. V. Ozolinya A COMPLEX SENTENCE IN THE OROK LANGUAGE, PART I. PARATACTIC CONSTRUCTIONS The article provides a description of a complex sentence in the Orok language from the viewpoint of its structural and semantic organization. Structurally complex sentences are characterized as poly-predicative constructions while semantically complex sentences – as poly-propositional ones. Poly-predicative constructions are always a unification of a minimum two predicative units outlined on the basis of modality and tense complex. Sentence meaning proper are meaning relations between the forming predicative units. Predicative units are interconnected by a syntactic connection and linked along certain patterns expressing one or another relations on the level of coordinating or subordinating connection. Key words: complex sentence, poly-predicative paratactic constructions, conjunctionless sentence, compound sentence.

1.

Всякая синтаксическая единица структурно организована единицами грамматического класса – частями речи. Грамматические единицы выделяются на основе семантики, парадигматики (обладание теми или иными грамматическими категориями, вхождение в ту или иную парадигму) и синтаксической роли в предложении. Единицы языка, лишенные семантики и категориальных признаков, не могут быть квалифицированы как части речи, по функциональному статусу они определяются как

служебные. В орокском языке к таким единицам отнесены союзные энклитические частицы, выступающие в функции, аналогичной функции союза как в составе предложения, так и в составе словосочетания, и послелоги – функциональные аналоги падежных показателей в послеложно-притяжательных конструкциях, обслуживающие пространственно- и темпорально-локативные отношения, функционально и семантически эквивалентные падежным формам имен существительных.

ÎÇÎËÈÍß Ëàðèñà Âèêòîðîâíà – кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Сектора тунгусо-маньчжуроведения Института филологии СО РАН (Новосибирск). E-mail: larisa-3302803@rambler.ru.

Языкознание

136

Всякая синтаксическая единица характеризуется структурой и семантикой. С точки зрения структуры, основой всякого предложения является предикативный центр, формируемый главными членами – подлежащим и сказуемым. С другой стороны, предложение, осуществляя свое смысловое назначение, организуется не только соотнесением друг с другом подлежащего и сказуемого, но и соотнесением сопряженных, выраженных определенными синтаксическими формами слов значимых элементов, которые во многих случаях не совпадают с тем, что традиционно называется главными членами предложения. Структурно же наличие одного предикативного центра позволяет определить предложение как простое или монопредикативное, наличие нескольких центров – как сложное или полипредикативное.
В тунгусо-маньчжурских языках всякое отглагольное образование (отглагольное существительное, отглагольное прилагательное или отглагольное наречие) сохраняет семантическую составляющую производящей глагольной основы, т. е. субстантивно, атрибутивно или адъективно обозначает действие, не являясь при этом в составе предложения предикатом. Простое предложение, имеющее в своем составе поссесивную конструкцию с отглагольным именем в функции обстоятельства или дополнения, почти всегда будет семантически осложненным, поскольку синтаксические отношения между предикатом и членом предложения с компонентом отглагольного происхождения в таких конструкциях аналогичны отношениям в сложноподчиненном предложении. Подобные отношения отмечаются и в простых предложениях с обстоятельствами, выраженными деепричастиями-наречиями, которые по происхождению являются именными формами, исторически восходя к архаичным причастиям-существительным [1, с. 363, 364]. По этим основаниям мы дифференцируем в тун-

Вестник БНЦ СО РАН

гусо-маньчжурских языках структурно сложные предложения, собственно полипредикативные конструкции и семантически сложные, полипропозитивные конструкции. 4. В функциональном плане сложное предложение представляет собой то же, что и простое: синтаксическую единицу, служащую средством коммуникации. Структурно же сложное предложение – это всегда объединение минимально двух предикативных единиц, т. е. такая конструкция, которая противопоставляется монопредикативной по количеству комплексов модальности и времени, с одной стороны, и роли предикативности, с другой. «Для простого предложения предикативность составляет его грамматическое значение», в составе сложного предложения предикативность является не значением, а структурным элементом. «Значением же сложного предложения как синтаксической единицы, – как отмечала В. А. Белошапкова, – являются определенные смысловые отношения между соединяющимися в его составе предикативными единицами» [2, с. 166]. К полипредикативным конструкциям в тунгусо-маньчжурских языках могут быть отнесены предложения, минимально состоящие из двух предикативных частей. 5. Всякое сложное предложение – это соединение минимально двух предикативных частей, каждая из которых имеет в своем составе собственный предикативный центр. Для тунгусо-маньчжурских языков как языков номинативного строя это подлежащее в именительном падеже и сказуемое, выраженное глаголом в финитной форме (глагольное) или имеющее в своем составе глагол в финитной форме (составное именное или составное глагольное), или же – в односоставных предложениях – только сказуемое, выраженное инфинитивом или формой безличного глагола, например: кулубуду эввури умирэ – в клубе курить нельзя (букв.: в клубе не курить), тугдэ-

Языкознание

137

лэхэни, бу дукутаккери исуγапу – начался дождь, мы вернулись домой (букв.: задождило, начало дождить) и др. 6. Предикативные части сложного предложения связаны между собой синтаксической связью и соединены по определенным образцам, выражающим те или иные отношения на уровне сочинительной или подчинительной синтаксической связи. Синтаксическая связь может быть грамматикализованной (выраженной определенными грамматическими или лексическими средствами) и неграмматикализованной (формально не выраженной), обозначенной семантически, преимущественно через соотношение структурных элементов предложения, например подлежащих, глагольных словоформ сказуемых и пр. 7. Сложные синтаксические структуры представлены в тунгусо-маньчжурских языках паратактическими (сочинительного типа и бессоюзные) и гипотактическими (сложноподчиненные предложения) конструкциями. Для анализа привлекался корпус орокских фольклорных и бытовых текстов общим объемом 9017 синтаксических единиц (это все представленные в отечественной и зарубежной лингвистике материалы). В результате сплошной выборки было извлечено 268 единиц, которые квалифицированы как сложное предложение. Áåññîþçíîå ñëîæíîå ïðåäëîæåíèå Бессоюзное сложное предложение, или паратактическая бессоюзная конструкция, – наиболее распространенный в тунгусо-маньчжурских языках вообще и в орокском языке в частности тип сложного предложения. Это отмечала В. И. Цинциус на материале негидальского языка, когда писала, что «для сложных предложений <в негидальском языке> характерна бессоюзная связь» [12, с. 41]. Это же подчеркивал и О. П. Суник, анализируя синтаксический строй ульч-

Вестник БНЦ СО РАН

ского языка: «Сложные предложения встречаются сравнительно редко. Для них характерна бессоюзная связь, соположение двух или нескольких простых предложений, объединенных в одно сложное высказывание смысловыми и интонационными признаками, а иногда еще и соединительными частицами» [11, с. 54]. Основной отличительной особенностью бессоюзных сложных предложений в тунгусо-маньчжурских языках является не столько имплицитное оформление связи между частями, сколько большие, нежели у союзных, возможности для выражения тех или иных семантических отношений между предикативными частями и их широкое распространение. Бессоюзные конструкции в действительности просодически (при помощи интонации) и/или при помощи лексических средств (например, коррелятов или антонимов) способны передавать как сочинительные в чистом виде отношения, так и отношения относительной зависимости, в семантическом плане не уступая сложноподчиненным предложениям. При этом следует заметить, что и сочинительные, и подчинительные отношения при бессоюзии носят неграмматический характер. Ни схемы построения, ни устойчивые структурные элементы частей-предложений, ни порядок их расположения, ни регулярные соотношения глагольных предикатов, ни разного рода лексические показатели не имеют грамматической значимости, равной значимости союза. Факторами, формирующими при бессоюзии «неграмматическое сочинение» и «неграмматическое подчинение», являются последовательность предикативных частей, их синтаксическое строение и морфолого-синтаксические признаки, причем как по отдельности, так и в совокупности. Однако в большинстве своем все они полисемантичны, «не закреплены за строго определенными видами отношений и недостаточно регулярны» [8, с. 74], поэтому традиционно

Языкознание

138

бессоюзные сложные предложения характеризуются как семантически недифференцированные. На наш взгляд, бессоюзные сложные предложения в тунгусо-маньчжурских языках, в частности в орокском языке, могут быть условно разделены на три группы. I. Собственно бессоюзные сложные предложения – это произвольное соединение нескольких предикативных частей, которые абсолютно независимы друг от друга. Вполне могут функционировать как отдельные предложения, эти конструкции могут квалифицироваться как «бессоюзное сочетание предложений», в котором все основано на факте «простой последовательности» [8, с. 471], а смысловые отношения между предикативными частями (ПЧ) характеризуются неопределенностью, они не только не выражены, но и вообще отсутствуют: 1) ПЧ допускают изменение порядка следования при одновременно происходящих событиях (сказуемые не соотносятся по времени и наклонению): Мапануни хоттонду бивуки, путтэни ча ананиду буччини, но↓ни умукэ оччини Ее муж в городе живет, сын в прошлом году умер, она одна осталась. Минду ула анаγа, сунду ула анаγа У меня оленя нет, у вас оленей нет (букв.: у меня олень отсутствует, у вас олень отсутствует); 2) ПЧ не допускают изменения порядка при последовательно происходящих событиях (сказуемые обязательно соотнесены по времени и наклонению): Чо↓ччи ча дуку утэккени ниндаби мэтэлэхэни, тарнуни до↓дуни ге↓налухани Потом он в дверь того дома свою собаку бросил, она внутри завизжала. II. Бессоюзные с линейным соположением предикативных частей сложные предложения характеризуются смысловой определенностью и не варьируют своих позиций относительно друг друга, при таком «неграмматическом сочинении» бессоюзные конструкции способны передавать наиболее обобщенные и

Вестник БНЦ СО РАН

универсальные виды сочинительных отношений: 1) соединительные (обычно – при грамматической запараллеленности частей, когда подлежащие и сказуемые, а также – при наличии – второстепенные члены выражаются одними и теми же частями речи, структурно сходны, хотя факультативно допускается разноструктурность), например: Си ва↓луха би↓си, би ва↓луха би↓ви Ты охотник, и я охотник = ты охотник, я тоже охотник. Тэн мапа мо↓во мо↓лсивки, мама дэппэ↓ бэлиэвуки Только старик за дровами ездит, да жена еду готовит. Сэксэ↓дини, бу дукутакке↓ри синнемпу Наступает вечер, и мы возвращаемся домой; 2) противительные (противопоставляются как субъекты, так и действия, свойства и др.), например: Мапа унитаj нэнэхэни, ниндани бо↓ду биччин(и) Старик отправился на речку, а его собака во дворе осталась. Тар(и) нэлэл биччичи, пурил ниндил опо↓ччичи То были волки, а дети приняли их за собак. Би мэнэ улал оккото↓ичи эттэвде↓лэми, си дукко↓ри эттэ↓всэри Я сам буду караулить оленей на пастбище, а ты дом карауль; 3) разделительные (при перечислении событий, явлений, действий одного плана), например: Ду↓ ула туксавкил: ге↓дадума дулле↓ осини, ге↓дадума дулле↓ осини Бегут два оленя: то один впереди, то другой впереди. Мапарисал мо↓во хопулаγачи: ге↓да илалта хо↓пулле↓ни, ге↓да ду↓лтэ хопулле↓ни Старики рубили дерево: то один три раза ударит топором, то другой дважды рубанет;

Языкознание

139

4) пояснительные (пояснение может относиться как к части в целом, так и к одному слову в ней), например: Би дин посколэјво итэхэмби: дилидде↓ни нари дилилу, нари на↓ладини на↓лалу, хамар’ени бо↓јо урадини уралу, бојо бэгдидини бэгдилу Я очень интересное что-то видел <а именно>: оно с человеческой головой, с человеческими руками, задняя часть с медвежьим задом, с медвежьими лапами. Мапа-jа мама-jа дин баjасал битчичи: улалчи ду↓ дэту давни, абдулчи бо↓ду бичи, гаксе сони итэптэ И муж, и жена были очень богаты <а именно>: оленей два стада, вещи, развешенные на улице – с одного конца другого не увидеть. Фактически семантика большей части бессоюзных сложных предложений с линейным соположением, предикативные части которых отличаются, с одной стороны, грамматической запараллеленностью, с другой стороны – наличием слов, семантика которых может быть противопоставлена по одному из компонентов значения, или слов, являющихся антонимами, например: мапа старик – мама старуха (гендерный признак), синдавури прийти – нэнувури уйти (разнонаправленность движения), баjа богатый – доббе↓ бедный (антонимия), – эквивалентна паратактическим конструкциям сочинительного типа. III. Бессоюзные сложные предложения с «неграмматическим подчинением» – конструкции, предикативные части которых находятся в неравноправных отношениях: семантика одной из предикативных частей (эквивалентной придаточному, семантически зависимой) может быть сведена к функции компонента другой (главной). То есть бессоюзие имплицитно выражает отношения гипотаксиса, поскольку за отношениями частей бессоюзного предложения как бы скрыты подчинительные значения, перекрывающие «собой практически всю область значений, свойственных сложноподчиненно-

Вестник БНЦ СО РАН

му предложению», выражая в орокском языке: 1) модус-диктумные отношения (в функции предиката первой части – модусный глагол, требующий развернутой интерпретации ситуации), например: Чо↓ччи тари нари итэхэни: нарре↓ урэхэ мо↓ пэисэи тухэне↓ путтэ би↓ни Потом тот мужчина видит: <что> на человека похож упавший с дерева ребенок. Авуми толчичихани: эр малуки ге↓да утэ би↓ни Уснув, он видит во сне: <что> на этом малу есть одна дверь. Долбо тари манга долде↓ни: бо↓ду нарисал-да лэдэмэри инэсичи, пурил-да хуппичи, ниндил-да гувве↓ни Ночью богатырь слышит: <что> на улице то ли люди, разговаривая, смеются, то ли дети играют, то ли собаки лают. Дукуду нэ↓γэччи итэхэни: хаj-да анаγа Он, из дома выйдя, увидел: <что> никого нет; 2) каузативные отношения (сказуемые обеих частей соотнесены по времени и наклонению), например: Тар иланни дин мангасал битчичи: но↓чи буjумбо дин барамба ва↓вукили(л) битчичи Те трое очень сильные были: <потому что> они медведей в большом количестве убивали (букв.: убивающие были). Ча долбонне мапа энулухэни: сэксэду угдади му↓тэи ту↓хэни Той ночью старик заболел: <потому что> накануне вечером он упал со своей лодки в воду. Би ситтэи эси боjонуласи тамме↓ви: иламба анани сундатталба, пэттэлбэ ва↓вандилами, иламба анани дин аjади бивэндилэми Я тебе теперь за твоего медведя плачу: <потому что> три года рыбу, нерпу буду позволять промышлять, три года позволю <тебе> хорошо жить. Мапа колдо мо↓ни пэдде↓ккени илими боjомби итче↓ни бакка, боjомбо-

Языкознание

140

до↓ маппа↓ са↓духани: хамари бэгдиди илиγаччи мапа ба↓руни нэнэхэни Не только старик, стоя под деревом, медведя видит, но и медведь его заметил: <потому что> встав на задние лапы, к старику двинулся; 3) кондиционально-результативные отношения (сказуемые могут не соотноситься по наклонению и времени: в первой части предикат допускает форму настоящего, прошедшего и будущего времени, сказуемое второй части – всегда в форме будущего времени): Мидила со↓ктолбани га↓ннусу – би алдурилами <Если> приносите мне веток с черными ягодами, <то> я расскажу новости = принесете веток с черными ягодами, так я вам новости расскажу. Гэ, су мимбе исилэкэ энэсу ва↓ра, би сумбэпу дулуди ва↓рилами Ну, <раз> вы меня сейчас не убили, <так> я вас раньше убью (букв.: первым убью). Фактически в этих случаях паратаксис коррелирует с гипотактическими структурами, по мнению С. О. Карцевского, «исторически и психологически» предшествуя подчинению [4, с. 79]. íèå

Ñëîæíîñî÷èíåííîå ïðåäëîæå-

Сложносочиненное предложение, или паратактическая конструкция сочинительного типа, – синтаксическая структура, состоящая из двух линейно соположенных функционально равноправных частей, ни одна из которых не является частью другой. Сочинительные отношения (сочинительная связь) в таких паратактических конструкциях оформляются сочинительными союзами и выступающими в их функции энклитическими союзными частицами. Собственно сочинительных союзов разряда соединительных в орокском языке два: простой или одиночный союз бакка ~ баққа ~ бақа↓ и, тоже, также

Вестник БНЦ СО РАН

и двойной союз (компоненты союза находятся в разных предикативных частях сложного предложения) бакка..-дэ ~ баққа.. -дэ ~ бақа↓..-дэ не только,.. но и. Для сложносочиненных предложений орокского языка нехарактерна разветвленная система значений: преимущественно они связаны соединительными отношениями. При формировании соединительных отношений между предикативными частями сложного предложения также актуализуются структурные (например, использование преимущественно одноструктурных предикатов, коррелирующих по времени и наклонению) и типизированные элементы лексического состава (лексическое тождество или сходность предикативного признака, названного сказуемым, при его отнесении к разным субъектам, наречия и пр.), например: Нэ↓вби кучиγэни пэ↓симбэни чунгудэхэни, гидани кувукке↓ни чунгурэмди чунгудэхэни бака Ручка ножа младшего брата сломалась, древко копья (букв.: копье по древку) тоже сломалось в щепы. Чимаj тари манга бэjчунди↓лани, бу, анмунасал, бэjчунде↓лапу бака Утром этот богатырь пойдет на охоту, мы, братья, тоже пойдем на охоту = богатырь пойдет на охоту, и мы пойдем на охоту. Мама мапануби буччимбэни са↓(γ) аччи сонолухани, пурил сонолуγачи бакка Старуха, узнав о смерти своего старика, заплакала, дети тоже заплакали = старуха заплакала, и дети заплакали. Би бакка умукэ балдихамби, си-дэ умукэ балдиγаси Не только я один родился, но и ты один родился (ср. я один родился, и ты один родился). Jэ гасандупу амимби, энимби би↓ччичи бака↓, би-дэ↓ биви Не только мои родители в этом селении жили, но и я здесь живу (ср. в этом селении родители мои жили, и я здесь живу).

Языкознание

141

Мапа колдо мо↓ни пэдде↓ккени илими боjомби итче↓ни баққа, боjомбодо↓ маппа↓ са↓духани: хамари бэгдиди илиγаччи мапа ба↓руни нэнэхэни Не только старик, стоя под деревом, медведя видит, но и медведь его заметил: встав на задние лапы, к старику двинулся. Более разветвленная система значений в орокском языке свойственна сложноподчиненным предложениям, связь между предикативными частями которых оформляется энклитическими союзными частицами -jа ~ -jо ~ -jэ 1) и; 2) а и -да (-дда↓) ~ -до ~ -дэ (-ддэ↓) 1) и, ни ..ни; 2) а; 3) то ли ..то ли, либо ..либо. При оформлении синтаксической связи между предикативными частями эти частицы могут присоединяться либо к подлежащему (если оно занимает свое традиционное место, то есть находится в препозиции) второй предикативной части, либо к любому первому члену или – в ряду однородных во второй предикативной части – ко всем, выраженным именем существительным, прилагательным или наречием, например: Д’олони чуп нэнэхэни, сагдисал-да мапа-jа мама-jа билуγэчи Делони совсем скрылся, а старики, старик и старуха, остались жить. Энклитические союзные частицы в орокском языке, вводя вторую предикативную часть, оформляют различные отношения: 1) соединительные, например: Сэксэдэлэ бэ↓jчими анни ду↓бэ сиромбо ва↓хани, нэ↓вби-jэ ду↓ сиромбо ва↓γаччи синдахани Охотясь до вечера, старший брат убил двух диких оленей, и младший брат возвратился, двух диких оленей убив. Чо↓ччи Гевхату са↓духани: наланидда эсини тутто, бэгдини-ддэ эсини тутто Затем Гевхату очнулся: ни рука не шевелится, ни нога не шевелится (букв.: не двигается). Боjо-ддо↓ манга бими Каримамба эсини ва↓ра, Карима-дда↓ манга бими, боjомбо эсини ва↓ра

Вестник БНЦ СО РАН

Ни медведь, будучи сильным, Кариму не убьет, ни Карима, будучи сильным, медведя не убьет. 2) противительно-сопоставительные, например: Эjγэдума нэлэ дилини ло↓но поктоккени нэнэ↓ми то↓jни, нэ↓вдумэ-jэ сономи мэ↓ккусини Старшая сестра хочет идти по дороге, где висит голова волка, а младшая плача, спорит (букв.: волка висящая голова по дороге). Чо↓тчи куjисэл нэнуγэчи, мапа-jа↓ путтэндо ақпа↓ччичи Потом айны ушли, а старик с сыном спать легли. Бу унне↓ солоγопу, мапа-да гасандупу очини Мы поплыли вверх по реке, а старик в нашем селе остался. Манга мэргэ гасатакки исухани-тани, тари-да↓ амбануни наму кирадуни бими бу↓ччини Богатырь в свое селение возвратился, а тот черт, на морском берегу оставшись, умер. Эри бојо – инэни бојо, сэксэнни-дэ↓ нари осилахани Этот медведь – днем медведь, а вечером человеком становится; 3) разделительные (разделительноальтернирующее значение), например: Тари нари манга-дда би↓ни, но↓ни д’а-дда↓ би↓ни, чи нэнне↓лэми Тот мужчина то ли сильный, то ли он слабый, я все равно пойду за него замуж. Долбо тари манга долде↓ни: бо↓ду нарисал-да лэдэмэри инэсичи, пурилда хуппичи, ниндил-да гувве↓ни, дукуду нэ↓γэччи итэхэни: хаj-да анаγа Ночью богатырь слышит: на улице то ли люди, разговаривая, смеются, то ли дети играют, то ли собаки лают; он, из дома выйдя, увидел – никого нет. В заключение хотелось бы отметить, что некоторые вопросы теории полипредикации применительно к тунгусо-маньчжурским языкам до настоящего времени нельзя считать решенны-

Языкознание

142

ми, поскольку дискуссионным остается основной вопрос – вопрос о критериях отождествления предикативных единиц. Актуальность выявления критериев разграничения предикативных и непредикативных единиц для тунгусо-маньчжурских языков связана, в первую очередь, с распространенностью конструкций с «инфинитными формами глагола», как

Вестник БНЦ СО РАН

их традиционно обозначают в научной литературе, т. е. с распространенностью поссесивных конструкций с отглагольными существительными (причастиямисуществительными, связанными именами неполной парадигмы и деепричастиями), функционально соответствующих сложноподчиненным предложениям в славянских языках.

Ëèòåðàòóðà 1. Аврорин В. А., Болдырев Б. В. Грамматика орочского языка. – Новосибирск: Наука, 2005. 2. Белошапкова В. А. Современный русский язык. Синтаксис. – М.: Высшая школа, 1977. 3. Болдырев Б. В. Синтаксис / Эвенкийско-русский словарь. Т. 2. – Новосибирск: ГЕО, 2000. 4. Карцевский С. О. Бессоюзие и подчинение в русском языке // Вопросы языкознания. – 1961. – № 2. – С. 79. 5. Колесникова В. Д. Синтаксис эвенкийского языка. – М.; Л.: Наука, 1966. 6. Константинова О. А. Эвенкийский язык. – М.; Л.: Наука, 1964. 7. Кошкарева Н. Б. Способы выражения модус-диктумных отношений в уральских языках Сибири (на материале хантыйского и ненецкого языков) / Пути формирования лингвистического ландшафта Сибири. – Новосибирск: Ника, 2005. 8. Лингвистический энциклопедический словарь. – М.: Советская энциклопедия, 1990. 9. Мальчуков А. Л. Синтаксис эвенского языка (АДД). – СПб., 2002. 10. Новикова К. А. Очерки диалектов эвенского языка. – Л.: Наука, 1980. 11. Суник О. П. Ульчский язык. – Л.: Наука, 1985. 12. Цинциус В. И. Негидальский язык. – Л.: Наука, 1982.

УДК 811.512.31

Í. Á. Äàðæàåâà ÊÎÍÒÅÊÑÒÍÎ ÎÁÓÑËÎÂËÅÍÍÛÅ ÇÍÀ×ÅÍÈß ÏÐÈ×ÀÑÒÍÎ-ÏÎÑËÅËÎÆÍÎÉ ÊÎÍÑÒÐÓÊÖÈÈ Ñ ÏÎÑËÅËÎÃÎÌ УРИД Исследуются контекстные условия возникновения значений у причастно-послеложной конструкции с послелогом урид с позиций Грамматики конструкций Ч. Филлмора и А. Голдберг. Ключевые слова: синтаксис бурятского языка, причастно-послеложные конструкции, конструкции предшествования, многозначные конструкции. ÄÀÐÆÀÅÂÀ Íàäåæäà Áàèðîâíà – кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: dnadezhda@mail.ru.

Языкознание

143

Вестник БНЦ СО РАН

N. B. Darzhaeva CONTEXTUALLY DETERMINED MEANINGS OF PARTICIPLE-POSTPOSITIONAL CONSTRUCTION WITH POSTPOSITION URID Contextual conditions of emergence of meanings in participle-postpositional construction with postposition urid are studied from the viewpoint of Grammar of Constructions (Fillmore Ch. and Goldberg A.). Key words: syntax of Buryat language, participle-postpositional constructions, constructions of anteriority, polysemantic constructions.

Â

бурятском синтаксисе структурно-семантическая классификация причастно-послеложных конструкций проведена в середине 80-х гг. XX в. в работах Ц. Ц. Цыдыпова [5] и Е. К. Скрибник [4]. В семантическую группу предшествования выделены причастные конструкции с послелогами урда, урид, түрүүн, урдуур, урдахана, урдахануур ‘перед тем как, прежде чем, до того, как’. При этом задача дальнейшей дифференциации этих конструкций перед исследователями не стояла. Решение этой задачи даст ответ на вопрос, зачем в бурятском языке шесть конструкций предшествования и чем они различаются. Мы исходим из положения Грамматики конструкций Ч. Филлмора [6] и А. Голдберг [7; 8] о том, что определяющую роль в формировании значения конструкции играет семантика составляющих ее компонентов, но не сумма их значений, а результат «взаимодействия компонентов на всех уровнях – от просодического до лексикосемантического и прагматического» [2, c. 14]. В результате анализа фактического материала мы пришли к выводу, что в рассматриваемых нами конструкциях предшествования основную дифференцирующую семантическую нагрузку несут послелоги. В рамках данной статьи мы бы хотели остановиться на многозначной причастно-послеложной конструкции с послелогом урид с целью проанализировать контекстные условия реализации ее значений. В результате исследования систематизируются и уточнятся выражаемые значения, а также об-

легчится процесс обучения бурятскому синтаксису. Послелог урид используется с исходным падежом причастия будущего времени: V=хА=hАА=// урид. Из структурной характеристики конструкции видно, что зависимое событие (выражено причастием в исходном падеже) служит временным ориентиром для предшествующего главного события. Послелог урид в приименном употреблении выражает значение ‘раньше, раньше срока, времени’, например, шамһаа урид ‘раньше тебя’, сагhаа урид ‘раньше времени’, болзорhоо урид ‘раньше положенного срока’ и т. д. Это базовое значение ‘прежде, заранее’, сохраняясь в полипредикативном предложении, определяет семантические возможности всей конструкции. Так, на 100 фраз с этим послелогом приходится 72 фразы со значением намеренного опережения, 15 фраз со значением невозможности осуществления главного действия при наступлении зависимого, 8 фраз со значением предотвращения, аннулирования зависимого действия, и 5 фраз с миративностью. Разумеется, в возникновении того или иного значения участвуют и компоненты других уровней: «элементы и значения каждого из участвующих в данной конструкции уровней существуют не по отдельности, а в тесной взаимосвязи друг с другом» [2, c. 20]. Рассмотрим контекстно обусловленные типы значения предшествования в порядке частотности.

Языкознание

144

Намеренное опережение зависимого действия. Субъект главного действия намеренно опережает событие, маркированное послелогом в зависимой части. Контекстное условие возникновения этого значения – нежелательное событие, обозначенное в зависимой части. Проиллюстрируем на примерах: (1) Заяа муутай шуурган=аар несчастный буря=INS дайралд=аад, харанхы встретиться=CVB темный боло=хо=hоо урид становиться=PC.FUT=ABL PSTP үрди=жэ талаан=гаар успеть=CVB удача=INS танай=да хүрэ=жэ ваш=DAT достигать=CVB ерэ=бэ=л=би приходить=PST=PCL=1SG ‘Будучи застигнут несчастной бурей, удачно успел приехать к вам прежде, чем стемнело’ (БК); (2) Шуурга hалхин=ай вьюга ветер=GEN бууха=hаа урид спускаться=ABL PSTP Давшаа=hаа Д.=ABL бай=ха Доодо-Ангарск=шье AUX=PC.FUT Д.-А.=PCL хүрэ=жэ ошо=но достигать=CVB идти=PRS бэзэ=бди PCL=1PL ‘Прежде, чем начнется вьюга, мы не то что в Давшаа, но и до Нижнеангарска доберемся’ (БК). В этих примерах взаимодействие элементов двух уровней – семантического (семантика послелога) и прагматического (нежелательное для субъекта событие) привело к развитию значения намеренного опережения.
Невозможность осуществления главного события при наступлении зависимого. В конструкциях с этим значе-

Вестник БНЦ СО РАН

нием в зависимой части описывается такое событие, при наступлении которого становится трудно выполнимым, а то и вовсе невыполнимым событие главной части. Примеры: (3) Дамчеев түрүүлэгшэ Д. председатель пенси=дэ пенсия=DAT гара=ха=hаа урид … выходить=PC.FUT=ABL PSTP баhа нэгэ томо еще один большой барилга х=үүлэ=жэ строительство делать=CAUS=CVB амжа=hан бай=гаа суметь=PC.PST AUX=PST[3SG] ‘Председатель Дамчеев, прежде чем выйти на пенсию, сумел еще организовать одно большое строительство’ (БК); (4) Поезд=ын яба=ха=hаа поезд=GEN идти=PC.FUT=ABL урид адрес=аа PSTP адрес=REFL аба=лса=на=д брать=RCIPR=PRS=3PL ‘Обмениваются адресами, прежде чем отойдет поезд’ (БК). Зависимый предикат часто выражается глаголами үхэ= ‘умереть’, үтэл=, үбгэр= ‘состариться’. Как видно из примеров, сема ‘опережение’ здесь также присутствует, а событие в зависимой части, во-первых, определенной семантики, во-вторых, представлено как временной предел, после которого не может продолжаться главное. 3. Предотвращение, аннулирование зависимого действия. В конструкциях с этим значением в главной части выполняется такое действие, посредством которого предотвращается или аннулируется зависимое действие (см. аналогичное значение в русском языке у союза прежде чем [3, с. 550]). (5) Тэрэ хан=ын тот стена=GEN

Языкознание

145

дүрэ=жэ, түймэр гореть=CVB пожар боло=хо=hоо=нь стать=PC.FUT=ABL=POSS3 урид бушуу PSTP быстро унтараа=башье тушить=PCL ‘Хоть и быстро потушили ту стену, прежде чем она, загоревшись, стала пожаром…’ (БК); (6) Тэhэ буу=хаа взрываться=CVB hана=ха=д=аа, хотеть=PC.FUT=DAT=REFL түрүүлэгшэ=дэ председатель=DAT гар хүрэ=жэ рука дотрагиваться=CVB шууяа тата=ха=hаа шум тянуть=PC.FUT=ABL урид гара=ша=ба PSTP выходить=INTENS=PST[3SG] ‘Когда чуть было не взорвался от гнева, выскочил, прежде чем поднял шум, ударив председателя’ (БК). Значение предотвращения в этих примерах возникает также благодаря семантике послелога урид и лексико-грамматическим характеристикам глаголов в главной части – они оформляются аффиксами мгновенности или интенсивности, либо сопровождаются наречиями со значением ‘быстро’. 4. Миративность. Как показывает бурятский материал, в конструкциях с послелогом урид в особых контекстных условиях может выражаться значение

Вестник БНЦ СО РАН

миративности (несоответствия ожиданиям): когда главное действие наступает необычно рано для говорящего. Примеры: (7) Тогоошо харанхы Т. темный боло=хо=hоо урид становиться=PC.FUT=ABL PSTP манаан=да гара=ба ночное=DAT выходить=PST[3SG] ‘Тогоошо вышел в ночное, прежде чем стемнело’ (необычно рано для ночной пастьбы) (БК); (8) Хүсэд полностью зогсо=хо=hоо=нь стоять=PC.FUT=ABL=POSS3 урид эрхилэгшэ PSTP управляющий Дамбаев кабина=hаа=нь Д. кабина=ABL=POSS hүрэ=н буу=гаад… прыгать=CVB слезать=CVB ‘Управляющий Дамбаев, выпрыгнув из кабины, прежде чем (машина) полностью остановилась…’ (БК). Здесь появлению значения миративности способствует и семантика послелога ‘прежде’, и прагматический фактор. Таким образом, мы обнаружили во всех типах значения предшествования сему ‘опережение’ послелога урид, являющуюся базовой для возникновения рассмотренных выше значений. Однако реализуются эти контекстно обусловленные значения в результате взаимодействия семантики послелога и элементов других уровней (лексического, лексико-грамматического, прагматического).

Ëèòåðàòóðà 1. Бертагаев Т. А., Цыдендамбаев Ц. Б. Грамматика бурятского языка. Синтаксис. – М.: Изд-во Восточной литературы, 1962. – 297 с. 2. Рахилина Е. В. Лингвистика конструкций / отв. ред. Е. В. Рахилина. – М.: Азбуковник, 2010. – 584 с. 3. Русская грамматика. Т. II. – М.: Наука, 1982. – 709 с.

Языкознание

146

Вестник БНЦ СО РАН

Скрибник Е. К. Полипредикативные синтетические предложения в бурятском языке. – Новосибирск: Наука, 1988. – 195 с.
Цыдыпов Ц. Ц. Буряад хэлэнэй синтаксис. – Улан-Удэ, 1985. – 173 с.
Fillmore Ch., Paul K. and Catherine O’Connor (1988). Regularity and Idiomaticity in Grammatical Constructions: The Case of let alone. Language, Vol. 64, № 3. – Р. 501–538.
Goldberg A. Constructions: A Construction Grammar Approach to Argument Structure. – Chicago: University of Chicago Press, 1995.
Goldberg A. Constructions at Work: The Nature of Generalization in Language. – Oxford University Press, 2006. Ñïèñîê ñîêðàùåíèé БК – Бурятский корпус – URL: http://web-corpora.net/BuryatCorpus/search/?interface language=ru ABL – исходный падеж ACC – винительный падеж AUX – вспомогательный глагол CAUS – побудительный залог COM – совместный падеж CVB – деепричастная форма DAT – дательно-местный падеж FUT – будущее время GEN – родительный падеж INS – творительный падеж INTENS – аффикс интенсивности PC.FUT – причастие будущего времени PCL – частица PC.PRS – причастие настоящего времени PC.PST – причастие прошедшего времени PL – множественное число POSS – лично-притяжательная частица PRS – настоящее время PST – простое прошедшее время PSTP – послелог RECP – взаимный залог REFL – возвратная частица SG – единственное число

Китай

147

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 242.5

Ò. À. Çàíäàíîâà ÏÈÑÜÌÅÍÍÛÉ ÏÀÌßÒÍÈÊ ÊÈÒÀÉÑÊÎÃÎ ÁÓÄÄÈÇÌÀ «ÁÈ ßÍÜ ËÓ» Â ÑÎÒÅÐÈÎËÎÃÈ×ÅÑÊÎÉ ÊÎÍÖÅÏÖÈÈ ØÊÎËÛ ×ÀÍÜ Рассматривается письменный памятник китайского буддизма «Би янь лу», представляющий собой сборник парадоксальных рассказов – гун-аней. Анализируется место и роль гун-аней в чаньской сотериологической концепции. Ключевые слова: сотериология, парадоксальные рассказы, гун-ань, медитация, сознание.

T. A. Zandanova THE LITERARY MONUMENT OF CHINESE BUDDHISM “BI YAN LU” IN THE SOTERIOLOGICAL CONCEPT OF CHÁN SCHOOL The article examines the literary monument of Chinese Buddhism “Bi yan lu”, which is a collection of “gong’an” paradoxical short stories. The place and role of the gong’an in the Chán soteriological concept are analyzed. Key words: soteriology, paradoxical short stories, gong’an, meditation, consciousness.

Ï

исьменный памятник китайского буддизма «Би янь лу» («碧岩录» – «Записки у Лазурной скалы», или «Речения с Лазурного утеса») представляет собой собрание ста чаньских парадоксальных рассказов гун-аней (公案). Это собрание было составлено в XII в. чаньским монахом Юаньу Кэцином (圆悟克勤, 1063–1135). До нас он дошел под названием «Записки речений Лазурной скалы чаньского наставника Фого Юаньу» («佛果圜悟禅师碧岩录» – «Фого Юаньу чаньши бияньлу»). «Би янь лу» представляет собой одно из самых блестящих собраний парадоксальных рассказов школы чань, наряду с другим известным сборником чаньских диалогов «У мэнь гуань» («无门关» – «Застава без ворот»), составленным в XI– XIII вв. Он вошел в состав «Трипитаки Тайсё» («大正藏» – «Да чжэн цзан»), раздел «Чжу цзун бу» («诸宗部» – «Сочинения школ»).

Парадоксальные рассказы гун-ани (公案) представляют собой важнейший компонент сотериологической практики школы чань, которая была направлена на преодоление стереотипов обыденного сознания, изменение психических структур с тем, чтобы подготовить ученика для восприятия истинно сущего [I]. Главным сотериологическим методом школы чань был метод медитации, который внедрил Бодхидхарма. Этот метод называется «цзо чань би гу ань», что дословно переводится «сидеть в медитации, уставившись в стену». Бодхидхарме приписывается сочинение под названием «Трактат о светильнике и свете» («Дэн дян цзин»). В этом трактате содержится ряд положений, в которых отразились характерные особенности философии Праджняпарамиты, а именно – передача истины вне мыслей, слов и знаков. Такая «передача» достигалась посредством медитации, которая в школе чань стала

ÇÀÍÄÀÍÎÂÀ Òàòüÿíà Àëåêñååâíà – кандидат исторических наук, государственный таможенный инспектор ЖДПП Забайкальск Читинской таможни. E-mail: compose&To=tanyavost@yandex.ru.

Китай

148

основным средством достижения просветления – конечной религиозной цели. Л. Е. Янгутов пишет: «Главное внимание школы было направлено на человеческую психику, которая, согласно адептам чань, скрывает сознание Будды. Впрочем, психологизированность школы – прямое следствие чрезмерного увлечения медитацией» [6, с. 26]. В контексте практики медитации разрабатывались и гун-ани (公安) как метод психотренинга, который представлял собой решение парадоксальных задач, загадок или вопросов, не имеющих логического решения с точки зрения дискурсивного мышления. Гун-ань дословно переводится как «общественный случай», «общественный документ». По сути своей гун-ани – это необычные истории, случаи из жизни великих чаньских патриархов, записанные, как правило, в форме диалога. Наставники зачитывали их своим ученикам, либо ученики исследовали гун-ани самостоятельно. Когда понят гун-ань, тогда понято умственное состояние учителя, высказавшего его. Как отмечает С. П. Нестеркин, «функцией гун-ань в большей степени, чем любого другого чаньского текста, было порождение у адепта, завершившего процесс его интуитивного познания, состояния сознания, лишенного мыслительных построений; гунань выступал, прежде всего, как метод переструктурирования психики с целью реализации «конечного» состояния сознания» [5, с. 80]. При решении гун-аней не стоит полагаться на рациональное мышление, так как гун-ани необходимо решать иррациональным способом. При решении гун-аней адепту необходимо отказаться от привычного логического мышления и выйти за пределы обыденного сознания. Сознание адепта, таким образом, приходит к тупику, некоему напряжению, которое связано с намерением решить гун-ань. Важным моментом в концепции метода гун-аней является то, что в нем фиксируется сам момент просветления

Вестник БНЦ СО РАН

и предполагается, что в результате интуитивного понимания адепт, сосредоточенный над гун-анем также должен получить просветление. Интуитивное понимание играло важную роль в практике чань, оно основывалось на концепции праджни – вневербальном постижении высшей истины, которая «отражает природу вещей в том виде, в каком виде они есть на самом деле, ее нельзя ни выразить словами, ни изобразить в знаках, ни охватить мыслью. Она может быть постигнута непосредственно целиком и полностью, через непосредственное переживание в процессе религиозной практики» [7, с. 4]. Данная концепция была наиболее полно отражена в праджняпарамитской литературе и являлась основополагающей для школы чань. Под влиянием этой концепции опровергалось все словесное и вербальное, в том числе и канонические тексты как носители истины, противопоставленные личному, интуитивному познанию истины. Считалось, что в каждом человеке присутствует «природа Будды», необходимо обнаружить ее. Достичь этого возможно при помощи просветленного учителянаставника, который различными средствами, такими как беседа, парадоксальный метод гун-аней, вызывает в ученике пробуждения его сознания. Далее ученик уже самостоятельно в своей практике стремится реализовать прочувствованное им некогда состояние. Практика гун-аней возникла с целью показать значимость личного опыта адепта, необходимость экзистенциальной глубины в переживании опыта просветления. Д. Т. Судзуки пишет: «Если бы дзэн (кит. чань. – Т. З.) был предоставлен самому себе, он бы, несомненно, выродился и превратился в практику «спокойного сидения» и «безмолвного созерцания» или в простое запоминание множества высказываний и диалогов учителей дзэн. Чтобы спасти положение и предусмотреть дальнейшее здоровое развитие дзэн, учителя дзэн не могли найти средства лучшего, чем

Китай

149

нововведение в форме упражнения, получившего название коан (гун-ань)» [4, с. 224]. Гун-ань, таким образом, мыслится как закономерная составная часть сотериологической практики в чань-буддизме. Д. Т. Судзуки приводит две цели, которые преследовал классический гунань: «1. Проверить работу разума, или, скорее, позволить разуму самому определить свои собственные границы и признать, что существуют некие недоступные для него области; 2. Ускорить созревание существенных для дзэн элементов сознания, что в конечном итоге приводит к состоянию сатори [II] неожиданно» [Там же, с. 225]. Однако активная практика гун-ань была также весьма агрессивным методом достижения просветления. По замечанию Н. В. Абаева, «в особо драматизированной, гротескной форме экстремальные условия жизнедеятельности человека моделировались в процессе парадоксальных диалогов-поединков (кит. вэньда; яп. мондо), когда перед учеником ставилась неразрешимая на логическом уровне задача (кит. гун-ань; яп. коан), требующая моментального решения под угрозой применения насильственных методов психофизического воздействия, или же во время занятий военно-прикладными искусствами (борьба, кулачный бой, фехтование и т. д.), которые тоже практиковались в некоторых чаньских монастырях в качестве одной из активно-динамических форм психотренинга и в которых главным условием успеха является мгновенная реакция и безошибочная координация действия» [1, с. 94]. Используемые вместе с гун-ань «насильственные методы», такие как удар палкой, хлопок, резкий окрик, практиковал еще патриарх Ма Цзу(马祖, 707–786), в дальнейшем такие методы использовались повсеместно. Он же был одним из первых, кто начал использовать практику гун-аней в общении с учениками, однако упоминания о парадоксальных историях и поступках чаньских настав-

Вестник БНЦ СО РАН

ников встречались и ранее, бытуя в народе в виде шуточных рассказов или анекдотов. Фактически история о встрече Бодхидхармы с лянским императором У-ди является первым гун-анем в истории чань-буддизма, который затем вошел в сборник «Би янь лу». Так, гун-ань стал одним из методов, способствующих просветлению в школе чань, а сборник «Би янь лу» стал одним из бесценных хранилищ гун-аней, в котором получили свое отражение отдельные приемы и методы чаньских наставников в процессе обучения. «Би янь лу» – это своего рода коллективный труд величайших монахов чань, составлявшийся на протяжении почти двух сотен лет, во время правления династий Тан и Сун, начиная с Линьцзи Исюаня (临济义玄, 811–866) и заканчивая Юаньу Кэцином (圆悟克勤, 1063–1135). Именно в данный период окончательно оформилась практика использования гун-аней. История создания сборника «Би янь лу» делится на четыре этапа. Первые тексты сборника родились внутри нескольких чаньских школ, которые восходили к Линь-цзи (811–866). Центральную часть «Би янь лу» составили сто чаньских рассказов-диалогов, которые использовал в своих наставлениях когда-то сам Линьцзи и другие мастера VIII–XII вв. Эти рассказы-диалоги собрал воедино последователь школы Линьцзи – наставник Фэньян Шаньчжао (946/947–1024) [3, с. 447]. Наставник составил первые сто «образцов» («则» – «цзэ»), или примеров. «Образцы» описывали слова и поступки древних наставников, называвшиеся «гу дэ» («古德» – «древняя благодать»). Они обычно сопровождались поэтическим комментарием в виде кратких стихотворений «гатх» («颂» – «сун», «восхваления, славословия»). Собрание впоследствии получило название «сун гу» («颂古» – «воспевание древности»). Следующий этап формирования текста связан с именем выдающегося наставника чаньской школы юньмэнь

Китай

150

(云门) Сюэдоу Чжунсянь (雪窦重显, 980– 1052). Свое имя этот мастер получил от названия монастыря Сюэдоусы в провинции Сычуань, где был настоятелем. Он одним из первых стал использовать примеры из жизни старых наставников чань, комментируя их диалоги и через это непосредственно указывая на скрытую суть их мудрости. В конечном итоге он составил сборник гун-аней «Сун гу бай цзэ» («颂古百则» – «Сто примеров восхваления древних») [3, с. 447]. «Сто примеров» Сюэ Доу отличаются богатством содержания и разнообразием способов выражения, являясь воплощением сущности чань-буддизма. Первый гунань о встрече Лянского императора У-ди с Бодхидхармой завершается стихотворением Сюэ Доу «Священная истина беспредельно открыта!» [8, с. 2]. По преданию, Сюэ Доу достиг просветления благодаря встрече с известным чаньским наставником Чжимэнем Гуанцзо, который принадлежал к школе чань направления юньмэнь. Встреча была схожа с гун-ань. «Встретив Чжимэня, Сюэ Доу спросил его: «Если никакие представления не существуют, откуда взяться иллюзии?» Чжимэнь попросил Сюэ Доу подойти поближе и, когда тот приблизился, ударил его по губам. Сюэ Доу захотел что-то сказать, и тогда Чжимэнь снова что было силы ударил его. В этот момент Сюэ Доу прозрел» [2, c. 182]. Сюэ Доу прославился и как уважаемый наставник, учитель, который имел, согласно традиции, восемьдесят четыре просветленных ученика, и как ученый, обладавший незаурядным литературным даром [Там же]. По словам А. А. Маслова, «благодаря своему блестящему литературному дарованию, точности и афористичности формулировок Сюэ Доу оказал заметное влияние на формирование всей чаньской литературной традиции. Комментарии Сюэ Доу на чаньские речения стали самым популярным литературным произведением чань» [3, с. 447–448]. Однако

Вестник БНЦ СО РАН

долгое время они не представляли собой целостного текста. Основываясь на «Сун гу бай цзэ» Сюэ Доу, другой известный наставник Юаньу Кэцин (1063–1135), прозванный Фого (佛果 – Плоды Будды), выходец из Сычуань, прибавил критические комментарии (评唱 – пинчан) к каждому гун-аню и в итоге сборник приобрел окончательный вид. Получив воспитание в конфуцианской семье, Юаньу отличался необычайной любознательностью и феноменальной памятью. Некоторое время он постигал учение в местном буддийском храме, после чего решил стать монахом и отправился в длительное паломничество, которое завершилось у наставника Уцзу Фаяня (五组法眼, 1024?–1104), который передавал традицию школы линьцзи в версии янци, восходящей к Янци Фанхуэю (杨岐方会, 992–1049). Фа Янь получил прозвище Пятый патриарх (五组 – Уцзу), так как в конце жизни основался в монастыре на горе Пинмао в Хуанмэе (пров. Хубэй), переименованной в гору Пятого патриарха из-за того, что на ней основал монастырь и был похоронен пятый патриарх Хун Жэнь. Юаньу имел множество учеников и пользовался благосклонностью императора Хуэй Цзуна династии Северная Сун (пр. 1101–1125), являвшимся поклонником искусства. Император даровал Юаньу титул «чаньский наставник Плоды Будды» («禅师佛果» – «чаньши фого»). После падения династии Северная Сун Юаньу бежал на Юг, где некоторое время проживал вместе со своим учеником Дахуэй Цзунгао (1089–1163). По образцу изданного сборника «Би янь лу» стали создаваться другие сборники гун-аней. Самым известным и составившим достойную пару «Би янь лу» стал сборник «У мэнь гуань» («Застава без ворот») Умэнь Хуэйкая, в котором, однако, количество «случаев прозрения будд и патриархов» было уменьшено до сорока восьми.

Китай

151

Сборник гун-аней «Би янь лу» – это сокровищница ста классических гунаней, составлявшаяся практически двести лет, во время правления династий Тан и Сун. Именно в данный период окончательно оформилась практика использования гун-аней в школе чань. К созданию сборника были приобщены величайшие монахи чань, такие как Фэньян Шаньчжао, Сюэдоу Чжунсянь и Юаньу Кэцин, который и придал сборнику окончательный вид. Сборник «Би янь лу» состоит из десяти цзюаней по десять гун-аней в каждом. Каждый гун-ань имеет свое название, которое передает практически весь смысл гун-аня в сжатом варианте. Ниже приведены переводы отдельных гун-аней, осуществленные автором статьи. Шестой цзюань Пятьдесят первый гун-ань: «Отсутствие слов» Когда Сюэ Доу жил в хижине, к нему пришли два монаха, чтобы выказать ему свое уважение. Увидев их, Сюэ Доу открыл руками двери хижины, выпрыгнул и сказал: «Что это?» Монах тоже спросил: «Что это?» Сюэ Доу, опустив голову, вернулся в хижину. Затем монахи пришли к хижине наставника Янь Тоу, чтобы выказать ему свое уважение. Янь Тоу спросил: «Откуда вы пришли?» Монахи отвечали: «Из Лин Нани». Янь Тоу: «Посещали ли вы Сюэ Доу?» Монахи ответили: «Посещали». Янь Тоу: «Что он сказал?» Монахи рассказали, что было. Янь Тоу спросил: «Что он еще сказал?» Монахи сказали: «Он не сказал больше ни слова, опустив голову, он вернулся в хижину». Янь Тоу сказал: «Ах! Сейчас я жалею, что тогда я не сказал ему последнее предложение. Если бы я сообщил ему, то

Вестник БНЦ СО РАН

во всей Поднебесной никто не смог бы сравниться с ним». В конце лета монахи вновь вернулись к этому разговору и попросили [учителя] разъяснить его. Янь Тоу сказал: «Почему так поздно спрашиваете меня об этом?» Монахи ответили: «Нам было нелегко осмелиться сделать это». Янь Тоу сказал: «Хотя Сюэ Доу и я вышли с одной ветки, но он не умрет на такой же ветке, как и я. Если хотите знать, это и было последнее предложение». Пятьдесят второй гун-ань: «Переплавляются ослы, переплавляются лошади» Монах спросил наставника Чжао Чжоу: «В течении долгого времени каменный мост Чжао Чжоу достигал моих ушей. Но теперь, когда я пришел сюда, я вижу просто бревенчатый мост». Чжао Чжоу ответил: «Вы просто видите бревенчатый мост, вы не видите каменный». Монах спросил: «Что представляет собой каменный мост?» Чжао Чжоу сказал: «Он позволяет переправляться ослам и переправляться лошадям». Пятьдесят третий гун-ань: «Почему дикие утки пытаются улететь?» Когда великий наставник Ма Да гулял с Бай Чжаном, он увидел летящих диких уток. Ма Да спросил: «Что это такое?» Бай Чжан ответил: «Дикие утки». Ма Да вновь спросил: «Куда они подевались?» Бай Чжан сказал: «Они улетели». Ма Да зажал нос Ма Да и закричал от боли. Ма Да вновь спросил: «Почему они улетели?» Пятьдесят четвертый гун-ань: «Юнь Мэнь вытягивает руки» Чаньский наставник Юнь Мэнь спросил монаха: «Откуда ты пришел?» Монах ответил: «От учителя Сычаня области Сучжоу».

Китай

152

Юнь Мэнь: «Что последнее сказал Сычань?» Монах протянул руки, Юнь Мэнь ударил по ним. Монах сказал: «Мне нужно кое-что сказать». Однако Юнь Мэнь вытянул свои руки. Монах молчал, Юнь Мэнь ударил его. Пятьдесят пятый гун-ань: «Это жизнь или это смерть» Чаньский наставник Дао У и его ученик Цзянь Юань пришли в некий дом, чтобы выразить свои соболезнования. Цзянь Юань хлопнул по гробу и спросил: «Это жизнь или это смерть?» Учитель сказал: «Я бы не сказал, что это жизнь и не сказал бы, что это смерть». Цзянь Юань сказал: «Почему же не можете сказать?» Учитель ответил: «Я не скажу, я не скажу». По дороге домой Цзянь Юань сказал: «Учитель, скорей скажите мне, если не скажите, я ударю вас». Учитель ответил: «Если смеешь ударить меня, чтобы получить ответ, ударь, но я не скажу». Цзянь Юань тут же ударил его. Позднее, когда Дао У скончался, Цзянь Юань отправился к наставнику Шишуан Циншу и рассказал о происшедшем. Ши Шуан ответил: «Не скажу, не скажу». Цзянь Юань стал малоразговорчив. Однажды Цзянь Юань взял мотыгу и в зале Дхармы начал ходить с востока на запад и с запада на восток. Ши Шуан спросил его: «Что ты делаешь?» Цзянь Юань ответил: «Ищу останки ушедшего учителя». Ши Шуан сказал: «Огромные валы бескрайни, пенные волны вздымаются до небес. Что за останки ушедшего учителя ты ищешь?» (Сюэ Доу комментирует: «О небо! О небо!»). Цзянь Юань ответил: «Как раз прилагаю усилия».

Вестник БНЦ СО РАН

Тай Юань сказал: «Останки ушедшего учителя все еще здесь». Пятьдесят шестой гун-ань: «Одно копье разрушает три преграды» Монах-новичок Лян однажды спросил у чаньского наставника Цзин Шаня из Вэньчжоу: «Каким образом может одно копье разрушить три преграды?» Цзин Шань ответил: «Выпуская – пронзи, тогда увидишь». Лян сказал: «Так, я признаю свою ошибку и исправлю ее». Цзин Шань ответил: «Тогда сколько ты будешь ждать?» Лян сказал: «Я хорошо кинул копье, но никто не может найти его». Цзин Шань тут же ответил: «Только простые люди». Лян повернулся, Цзин Шань, удержав его, сказал: «Давай оставим историю о копье, которое разрушает три преграды, попробуй показать мне бросок [копья]». Лян заколебался, Цзин Шань ударил его семь раз и сказал: «Только и видно, что этот парень колеблется тридцать лет». Пятьдесят седьмой гун-ань: «Путь к истине не труден, избегайте сомнения» Монах спросил чаньского наставника Чжао Чжоу: «Если путь к истине не труден и нужно избегать сомнения, что же значит не-выбор?» Чжао Чжоу ответил: «И на небе, и под только я один превыше всех и всего». Монах сказал: «Это похоже на выбор». Чжао Чжоу ответил: «Полевой работник, где ты видишь выбор?» Монах замолчал. Пятьдесят восьмой гун-ань: «После пяти лет не могу ответить на этот вопрос» Монах спросил чаньского наставника Чжао Чжоу: «Если путь не труден и тяжело выбрать, то разве это не является ямой для современного человека?» Чжао Чжоу ответил: «Был человек, который спросил меня о том же, на са-

Китай

153

мом деле, после пяти лет, не могу ответить на этот вопрос». Пятьдесят девятый гун-ань: «Почему бы не продолжить фразу» Монах спросил чаньского наставника Чжао Чжоу: «Если путь к истине не труден, то тяжело лишь сделать выбор? Но при произнесении слов мы уже делаем выбор?» Чжао Чжоу ответил: «Почему бы не продолжить фразу?» Монах сказал: «Я только и думаю об этом». Чжао Чжоу изрек: «Это только лишь путь к истине легок, а выбор сложен». Шестидесятый гун-ань: «Посох, заглатывающий небо и землю» Юнь Мэнь, демонстрируя посох толпе, сказал: «Этот посох превратился в дракона и поглотил небо и землю. Где же находятся великие горы и реки земли?» Седьмой цзюань Шестьдесят первый гун-ань: «Если поднимется одна крупинка пыли, то государство будет процветать» Чаньский наставник Фэнсюэ Яньчжао наставлял: «Если поднимется одна крупинка, то государство будет процветать. Если не поднимется пылинка, то государство погибнет». Шестьдесят второй гун-ань: «Существует драгоценность, спрятанная в телесной оболочке» Чаньский наставник Юнь Мэнь поучал собравшихся монахов: «Между небом и землей, во вселенной существует драгоценность, спрятанная в телесной оболочке. Возьмите фонарь и идите во дворец Будды, дойдя до трех врат, положите фонарь». Шестьдесят третий гун-ань: «Нань Цюань разрубает кошку надвое» Однажды монахи разделились на две противоборствующие стороны из-за спора о том, кому принадлежит кошка. Увидев это, Нань Цюань схватил кошку и набросился на монахов со словами: «Что это может значить? Отвечай-

Вестник БНЦ СО РАН

те сейчас же! А не то я разрублю кошку напополам!» Монахи не смогли ничего ответить. Тогда Нань Цюань разрубил кошку надвое. Шестьдесят четвертый гун-ань: «Чжао Чжоу положил на голову соломенные сандалии» Наставник Нань Цюань рассказал о происшедшем наставнику Чжао Чжоу и спросил его мнение о случившемся. Чжао Чжоу, услышав это, снял с себя сандалии, положил их на голову и пошел прочь. На что Нань Цюань сказал: «Если бы вы там присутствовали, я бы, возможно, пощадил кошку» Шестьдесят пятый гун-ань: «Не спрашивать о словах и не спрашивать о не-словах» Не-буддист спросил Будду: «Я не спрашиваю о словах и не спрашиваю о не-словах». Будда, помедлив, восторгаясь словами не-буддиста, сказал: «Великая добродетель и великое милосердие «Миром почитаемого» развеяли мою омраченность и позволили мне вступить на путь». После того как не-буддист ушел, Ананда спросил Будду: «Какое же доказательство имел не-буддист, чтобы говорить о вступлении на путь?» Будда сказал: «Он, как хорошая лошадь, которая, завидев тень кнута, трогается с места». Шестьдесят шестой гун-ань: «После того, как Хуан Го ушел, получил ли ты его меч?» Чаньский наставник Янь Тоу спросил монаха: «Откуда ты пришел?» Монах ответил: «Из Западной столицы». Янь Тоу спросил: «После того, как Хуан Го ушел, получил ли ты его меч?» Монах ответил: «Получил». Янь Тоу вытянул шею, подошел ближе к монаху и сказал: «Остановись». Монах ответил: «Голова учителя упала на землю». Янь Тоу громко рассмеялся.

Китай

154

Позднее монах пришел к наставнику Сюэ Фэну, который спросил его: «Откуда ты пришел?» Монах ответил: «От Янь Тоу». Сюэ Фэн: «Что ты сказал?» Монах повторил свои слова. Сюэ Фэн ударил его тридцать раз и прогнал вон. Шестьдесят седьмой гун-ань: «Фу Тайши разъясняет сутру» Лянский император У-ди попросил Фу Тайши разъяснить «Ваджраччхедикасутру». Фу Тайши поднялся на помост, ударил рукой по столу и сошел вниз. Император был поражен. Чжи Гун спросил: «Ваше Величество, вы поняли?» Император ответил: «Не понял». Чжи Гун сказал: «Тайши разъяснил сутру». Шестьдесят восьмой гун-ань: «Ян Шань и Сань Шэн» Чаньский наставник Яншань Хуэйцзи спросил другого чаньского наставника Саньшэн Хуэйжаня: «Как вас зовут?» Сань Шэн ответил: «Хуэй Цзи». Ян Шань сказал: «Хуэй Цзи – это я». Сань Шэн ответил: «Меня зовут Хуэй Жань». Ян Шань громко рассмеялся. Шестьдесят девятый гун-ань: «Нань Цюань, Гуй Цзун и Линь Гу вместе отправились к государственному учителю Чжуну, чтобы выказать ему свое уважение» Нань Цюань, Гуй Цзун и Линь Гу вместе отправились к государственному учителю Чжуну, чтобы выказать ему свое уважение. По дороге Нань Цюань нарисовал на земле круг и сказал: «Если вы что-нибудь скажете, мы тотчас же пойдем дальше». Гуй Цзун сел в середину нарисованного круга. Линь Гу совершил неофициальный поклон. Нань Цюань сказал: «Таким образом, мы не пойдем дальше». Гуй Цзун сказал: «Какая же это деятельность сознания?» Семидесятый гун-ань: «Каким образом можно говорить с закрытым ртом?»

Вестник БНЦ СО РАН

Вэй Шань, У Фэн, Юнь Янь вместе пришли к чаньскому наставнику Бай Чжану. Бай Чжан спросил у Вэй Шаня: «Как можно говорить с закрытым ртом?» Вэй Шань ответил: «Однако пусть учитель скажет». Бай Чжан сказал: «Я не скажу тебе ничего, боюсь, что потом я потеряю своих последователей». Восьмой цзюань Семьдесят первый гун-ань: «Бай Чжан спрашивает У Фэна» Наставник Бай Чжан спросил У Фэна: «Как можно говорить с закрытым ртом?» У Фэн ответил ему: «Учитель, вы тоже закройте рот». Бай Чжан сказал: «Когда не будет людей, я, прикрыв глаза рукою, посмотрю на тебя». Семьдесят второй гун-ань: «Бай Чжан спрашивает Юнь Яня» Бай Чжан спросил Юнь Яня: «Как можно говорить с закрытым ртом?» Юнь Янь ответил ему: «Вы можете это сделать, учитель?» Бай Чжан ответил: «Я потеряю своих последователей». Семьдесят третий гун-ань: «Голова Цзана светлая, голова Хая черная» Монах спросил великого учителя Ма: «Не четырьмя фразами и сотней отрицаний, прошу вас, учитель, разъясните мне значение того, что Будда придет с Запада». Учитель Ма ответил: «Я устал сегодня и не смогу ничего тебе разъяснить. Спроси у Чжи Цзана». Монах спросил Чжи Цзана, Чжи Цзан ответил: «Почему ты не спросишь у нашего наставника?» Монах ответил: «Наставник посоветовал спросить у тебя». Чжи Цзан ответил: «Сегодня у меня болит голова, я ничего не смогу разъяснить тебе, спроси у брата Хая». Монах спросил у брата Хая. Хай сказал: «Я ничего не понимаю в этом». Монах рассказал обо всем великому учителю Ма. Учитель сказал: «Голова Цзана светлая, голова Хая темная».

Китай

155

Семьдесят четвертый гун-ань: «Цзинь Ню во время подношений танцует» Преемник Ма Цзу Цзинь Ню во время ежедневного употребления постной пищи приносил с собой ведро риса и танцевал перед монашеским залом, громко смеялся и говорил: «Приди, бодхисаттва, и отведай риса». (Чаньский наставник Сюэ Фэн говорил: «Хотя это и было так, но Цзинь Ню не имел доброго намерения»). Монах спросил чаньского наставника Чан Цина: «Достопочтимые предки говорили: «Приди, бодхисаттва, и отведай риса», что это значит?» Чан Цин ответил: «Это тоже самое, что и благодарить за этот рис». Семьдесят пятый гун-ань: «У Цзю спрашивает монаха» Монах от учителя Динчжоу Шицзана прибыл к У Цзю. У Цзю спросил его: «В чем разница между Дхармой пути Дин Чжоу и местной Дхармой пути?» Монах ответил: «Нет разницы». У Цзю сказал: «Если нет разницы, тогда возвратись к нему» и тут же ударил его. Монах ответил: «Ваша палка имеет глаза, не стоит безрассудно бить людей». У Цзю ответил: «Я сегодня ударил одного» и ударил еще три раза. После этого монах сразу же удалился. У Цзю сказал: «С самого начала этот парень должен был отведать слепую палку». Монах вернулся и сказал: «Что я мог сделать, если палка у вас в руках?» У Цзю ответил: «Если она тебе нужна, я отдам ее тебе». Монах подошел и вырвал из рук У Цзю палку и ударил его три раза. У Цзю сказал: «Слепая палка, слепая палка». Монах ответил: «Есть человек, который отведает ее». У Цзю сказал: «Я безрассудно бил хорошего человека». Монах тут же поклонился. У Цзю сказал: «Учитель, с вами все в порядке?»

Вестник БНЦ СО РАН

Монах громко рассмеялся и вышел. У Цзю сказал: «Что случилось? Что случилось?» Семьдесят шестой гун-ань: «Дань Ся спрашивает монаха» Чаньский наставник Дань Ся спросил монаха: «Откуда ты пришел?» Монах ответил: «С подножья горы». Дань Ся спросил: «Поел ли ты?» Монах ответил: «Поел». Дань Ся спросил: «Обладал ли человек, который угостил и накормил тебя рисом, ясным взглядом?» Монах ничего не ответил. Чан Цин спросил Бао Фу: «Человек, который подает рис, имеет частицу добродетельности. Почему бы ему не обладать ясным взглядом?» Бао Фу сказал: «И подающий, и принимающий – оба слепцы». Чан Цин спросил: «А если они выполнят все, то они все также будут слепцами?» Бао Фу сказал: «Ты сказал, что я слепец?» Семьдесят седьмой гун-ань: «Печеная лепешка» Монах спросил чаньского наставника Юнь Мэня: «Что значит произнесение утверждения «выйти за пределы Будды и патриархов». Юнь Мэнь ответил: «Печеная лепешка». Семьдесят восьмой гун-ань: «Шестнадцать бодхисаттв купаются» Когда-то в древней Индии жило шестнадцать бодхисаттв. Когда монахи пошли принимать ванну, бодхисаттвы тоже пошли принимать ванну, согласно традициям страны. Они сразу поняли надобность воды. Теперь, мои друзья, как вы понимаете это? Бодхисаттвы сказали: «Прекрасные ощущения! Как чисто! Мы достигли места обитания детей Будды!» Вы можете достичь этого места, только преодолев семь кальп и пройдя восьмую. Семьдесят девятый гун-ань: «Все звуки – это звуки Будды?»

Китай

156

Монах спросил чаньского наставника Тоуцзы Датуна: «Правда ли, что все звуки – это звуки Будды?» Тоу Цзы ответил: «Да». Монах сказал: «Учитель, не испускайте газ так громко, словно это звон бьющихся чашек». Тоу Цзы тут же ударил. Монах спросил его: «Грубые и изысканные слова – все восходят к наивысшей сокровенной истине. Это правда или нет?» Тоу Цзы ответил: «Да». Монах сказал: «Учитель, я буду звать вас ослом». Тоу Цзы тут же ударил его. Восьмидесятый гун-ань: «Имеет ли новорожденный шесть чувств познания окружающего мира?» Монах спросил чаньского наставника Чжао Чжоу: «Имеет ли новорожденный шесть чувств познания окружающего мира?» Чжао Чжоу ответил: «Бросить озорника в быстрое течение». Монах также спросил Тоу Цзы: «Что значит “бросить озорника в быстрое течение”?» Тоу Цзы ответил: «Каждое сознание течет не останавливаясь». Девятый цзюань Восемьдесят первый гун-ань: «Лучший среди лосей» Монах спросил чаньского наставника Яошань Вэйяня: «Если на зеленой поляне пасется стадо оленей, каким образом можно подстрелить лучшего из них?» Яо Шань воскликнул: «Смотри, стрела!» Монах упал навзничь. Яо Шань сказал: «Монахи, унесите отсюда это мертвое тело». Монах тут же удалился. Яо Шань сказал: «Как же может видеть человек, играющий в грязи?» Сюэ Доу, рассмотрев эту историю, сказал: «Сделав три шага, он будет жив, но, сделав три шага, он будет мертв».

Вестник БНЦ СО РАН

Восемьдесят второй гун-ань: «Укрепление тела дхармового» Монах спросил наставника Дэн Чжоу: «Феноменальное тело гибнет, что такое тело дхармовое, которое устойчиво?» Дэн Чжоу сказал: «Осенью листва падает с деревьев как парча, вода в долине синяя, как индиго». Восемьдесят третий гун-ань: «Все Будды прошлого и настоящего пересекаются» Юнь Мэнь наставлял монахов: «Все Будды прошлого и настоящего пересекаются друг с другом. Какое количество раз?» Из толпы ответили: «Облака собираются на Южных горах, дождь идет на Северной горе». Восемьдесят четвертый гун-ань: «Ворота не-двойственности Дхармы» Вималакирти спросил Манчжушри: «Что значит, когда бодхисаттва входит в ворота не-двойственности Дхармы?» Манчжушри изрек: «Я так понимаю это, во всей Дхарме нет ни слов, ни речений, ни проявлений, ни знаний, она пребывает за пределами вопросов и ответов. Это то, что я называю входить во врата не-двойственности Дхармы». После этого Манчжушри спросил Вималакирти: «Каждый уже высказался, что скажете вы? Что значит, когда бодхисаттва входит во врата недвойственности Дхармы?» (Сюэ Доу комментирует: «Что сказал Вималакирти?» Затем добавил: «Разрушить [выводы] исследований»). Восемьдесят пятый гун-ань: «Что делать, если вдруг встретился с тигром?» Монах спросил у Тун Фэна, настоятеля монастыря, в котором он остановился: «Что вы будете делать, если вдруг встретитесь с тигром?» Тун Фэн тут же зарычал, как тигр, монах как будто испугался. Тун Фэн громко рассмеялся. Монах сказал: «Ты старый разбойник!»

Китай

157

Тун Фэн ответил: «Что же ты мне, старику, сделаешь?» Монах ничего не сказал и удалился. Восемьдесят шестой гун-ань: «В кухне, в хранилище, у трех ворот» Юнь Мэнь поучал монахов: «Каждый человек имеет свой яркий цвет. Когда вы смотрите на него, вы не видите его, поскольку везде полная тьма. Так где находится ваш яркий свет?» И сам ответил: «В кухне, в хранилище, у трех ворот». И снова сказал: «Доброе дело не подобно ничему». Восемьдесят седьмой гун-ань: «Лекарство и болезни взаимно упорядочивают друг друга» Наставник Юнь Мэнь поучал монахов: «Лекарство и болезни взаимно упорядочивают друг друга. Даже весь мир – это лекарство. Каково же ваше истинное “я”?». Восемьдесят восьмой гун-ань: «Сюань Ша: существует три человека с различными болезнями» Чаньский наставник Сюань Ша из города Фучжоу проповедовал монахам: «Все уважаемые учителя древности говорили: «По возможности помогайте и проявляйте бескорыстную заботу о благе других людей». Если вдруг вы встретите трех людей с различными болезнями, то как вы поможете им?» Слепой ничего не видит, даже если вы возьмете двумя пальцами гирю и швырнете вверх. Глухой ничего не услышит, даже если вы будете говорить очень невежественно. Немой ничего не скажет, даже если вы попросите. Так как вы поможете им? Если вы не можете помочь этим людям, то тогда Дхарма действенна». Монах спросил об этом Юнь Мэня. Он ответил: «Поклонись ему». Монах начал совершать поклон. Юнь Мэнь ткнул его своим посохом, монах отошел назад. Юнь Мэнь сказал: «Ты не слепой». Юнь Мэнь снова подозвал к себе монаха. Монах подошел.

Вестник БНЦ СО РАН

Юнь Мэнь сказал: «Ты не глухой». Юнь Мэнь продолжал: «Ну, что ты понял?» Монах ответил: «Не понял». Юнь Мэнь сказал: «И ты не немой». Монах тут же все ясно осознал. Восемьдесят девятый гун-ань: «Для чего нужны Бодхисаттве Великого сострадания так много рук и глаз?» Юнь Янь спросил чаньского наставника Дао У: «Для чего нужны Бодхисаттве Великого сострадания так много рук и глаз?» Дао У ответил: «Это подобно тому, как человек среди ночи, держа руки на спине, пытается нащупать подушку». Юнь Янь ответил: «Я понял». Дао У спросил: «Как ты понял это?» Юнь Янь ответил: «Тело полностью – это руки и глаза». Дао У сказал: «Ты сказал все слишком хорошо, но упомянул лишь восьмую часть всего». Юнь Янь ответил: «Все тело целиком – есть руки и глаза». Девяностый гун-ань: «Какова сущность и применение праджни?» Монах спросил чаньского наставника Чжи Мэня из города Суйчжоу: «Какова сущность праджни?» Чжи Мэнь ответил: «Устрица заглатывает луну». Монах вновь спросил: «Каково применение праджни?» Чжи Мэнь ответил: «Зайчиха забеременела». Десятый цзюань Девяносто первый гун-ань: «Янь Гуань: веер носорога» Однажды Янь Гуань попросил прислуживающего монаха: «Принеси мне веер из носорога». Монах ответил: «Веер сломался». Янь Гуань сказал: «Если веер сломался, то принеси мне носорога». Монах ничего не сказал. Тоу Цзы сказал: «Я не отказываюсь принести его, боюсь только, что рог на голове будет не полным» (Сюэ Доу ком-

Китай

158

ментировал: «Мне необходим этот неполный рог»). Ши Шуан сказал: «Если бы меня попросили принести, то там ничего бы не было» (Сюэ Доу писал: «Носорог, кажется, все еще здесь»). Цзы Юань нарисовал круг и написал в нем иероглиф «корова» (Сюэ Доу комментировал: «Почему ты принес его только сейчас?»). Бао Фу сказал: «Учитель, вы старый, не лучше ль спросить кого-нибудь другого (Сюэ Доу писал: «Жаль, что все труды пропали даром»). Девяносто второй гун-ань: «Миром Почитаемый взошел на помост, Манчжушри бьет в колотушку» Однажды Будда «Миром Почитаемый» взошел на помост. Манчжушри начал бить в колотушку: «Смотрите на учителя Дхармы, Дхарма учителя Дхармы такова». «Миром Почитаемый» сразу же спустился с помоста. Девяносто третий гун-ань: «Словно благодарность за праздничный обед» Монах спросил чаньского наставника Да Гуана: «Что значит то, что сказал Чан Цин: “Поэтому я хвалю благотворительные обеды”?». Да Гуан начал танцевать, монах поклонился. Да Гуан удивился: «Не понимаю, чему ты поклонился?» Монах начал танцевать. Да Гуан ответил: «Ты дурак». Девяносто четвертый гун-ань: «Когда ничего не видно, почему не видно того, чего не видно» «Сурангама-сутра» гласит: «Когда ничего не видно, почему ты не видишь то, чего я не вижу». Если ты видишь, чего я не вижу, естественно, это будет не тем, чего я не вижу. Если ты не видишь того, чего я не вижу, естественно, это ложная суть, почему это не является тобой?» Девяносто пятый гун-ань: «Татхагата [обладает] двумя языками»

Вестник БНЦ СО РАН

Однажды чаньский наставник Чанцин Хуэйлэн из города Фучжоу спросил: «Почему говорят, что у архата есть три яда, но не говорят, что Татхагата [обладает] двумя языками. Я не говорю, что Татхагата безмолвен, только говорю, что у него два языка». Бао Фу поинтересовался: «Что означает “Татхагата”?» Чан Цин сказал: «Как может слышать глухой человек?» Бао Фу ответил: «Понимаю, что ты находишься на втором уровне». Чан Цин спросил: «Что означает “Татхагата”?» Бао Фу ответил: «Я зашел чай попить». Девяносто шестой гун-ань: «Чжао Чжоу декламирует монахам три крутящиеся фразы» Однажды чаньский наставник Чжао Чжоу рассказал монахам о трех крутящихся фразах: «Глиняный Будда не пройдет испытание водой, золотой Будда не пройдет испытание печью, водяной Будда не пройдет испытание огнем». Девяносто седьмой гун-ань: «Если человек, презираемый другими людьми, покинет мир из-за неблагоприятной кармы?» «Ваджраччхедика-сутра» гласит: «Если ты страдаешь из-за неблагоприятной кармы прошлой жизни и признаешь свое падение на дурной путь, то из-за презрения людей в настоящем существовании неблагоприятная карма прошлой твоей жизни исчезнет. Девяносто восьмой гун-ань: «Си Юань: две ошибки» Однажды монах Тянь Пин зашел в гости к Си Юаню и как обычно спросил: «Не говори, что понял буддийское учение. Я искал человека, который объяснил бы мне, но все тщетно». Однажды Си Юань увидел его вдалеке и позвал его: «Цун И!» Тянь Пин поднял высоко голову. Си Юань сказал: «Ошибка!» Тянь Пин сделал два-три шага, Си Юань снова сказал: «Ошибка!»

Китай

159

Тянь Пин подошел ближе. Си Юань сказал: «Совершенные только что ошибки – это ошибки Си Юаня или Ваши ошибки?» Тянь Пин: «Это ошибки Цун И». Си Юань сказал: «Ошибка!» Тянь Пин ничего не ответил. Си Юань сказал: «Останьтесь здесь до лета, подождите до того момента, пока Вы не решите эти две ошибки». Однако Тянь Пин сразу ушел. Позже, будучи служителем в храме, он говорил монахам: «Когда я странствовал, волею судеб я встретился со старцем, тогда совершил две ошибки подряд, однако старец хотел оставить меня до лета [в храме], пока я не решу эти две ошибки. Но я не понимал, какие это были ошибки. Я отправился на юг и только тогда я осознал свои ошибки».

Вестник БНЦ СО РАН

Девяносто девятый гун-ань: «Десятый эпитет Будды – Purusa-damyasarathi» Однажды танский император Суцзун спросил государственного учителя Чжуна: «Что означает десятый эпитет Будды – Purusa-damya-sarathi?» Государственный учитель отвечал: «Благотворитель, ступайте на вершину Вайрочаны». Император сказал: «Я не понимаю». Государственный учитель ответил: «Не считайте себя чище тела дхармового». Сотый гун-ань: «Коралловые ветви подпирают Луну» Однажды монах спросил Ба Лина: «Каким должен быть острый меч?» Ба Лин ответил: «Коралловые ветви подпирают Луну».

Ïðèìå÷àíèÿ I. В связи с этим школа чань также была известна под названием «фосинь цзун» (佛心宗, школа сознания Будды). Это название отражало «чрезвычайную психологизированность» школы. См.: Янгутов Л. Е. О школах средневекового китайского буддизма // Вестник БГУ. – 2012. – Вып. 8. – С. 26. II. Сатори (яп. 悟) – внутреннее переживание опыта постижения истинной реальности; пробуждение, просветление. Ëèòåðàòóðà 1. Абаев Н. В. Чань-буддизм и культура психической деятельности в средневековом Китае. – Новосибирск, 1983. 2. Малявин В. В. Записки у Голубой стены // Антология дзэн / сост. Н. Болдырев. – Челябинск, 2004. 3. Маслов А. А. Классические тексты дзэн / Серия «Мастера боевых искусств». – Ростовна/Д., 2004. 4. Нелин В. И. Коан / Антология дзэн / сост. Н. Болдырев. – Челябинск, 2004. 5. Нестеркин С. П. Некоторые философско-психологические аспекты чаньских гун-ань // Философские вопросы буддизма. – Новосибирск: Наука, 1984. 6. Янгутов Л. Е. О школах средневекового китайского буддизма // Вестник БГУ. – 2012. – Вып.8. 7. Янгутов Л. Е. Теория двух истин в трактате Цзи Цзана «Эр ди и» // Вестник БГУ. – 2011. – Вып. 14. 8. Би янь лу (碧岩录) // Ху Ланьчэн (胡兰乘) Чаньши ичжихуа (禅是一枝花). – Шанхай: Шанхай шэхуэй кэсюэюань чубаньше, 2003.

Международный конгресс тибетологов

160

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 243.4

È. Ð. Ãàððè ÒÈÁÅÒÎ-ÁÓÐßÒÑÊÈÅ ÂÇÀÈÌÎÎÒÍÎØÅÍÈß: ÈÑÒÎÐÈß È ÑÎÂÐÅÌÅÍÍÎÑÒÜ Статья посвящена анализу тибето-бурятских взаимоотношений в исторической перспективе и на современном этапе. Раскрывается деятельность тибетских буддийских центров в Бурятии, особое внимание уделяется характеру взаимоотношений между тибетской общиной и руководством Бурятской традиционной сангхи. Ключевые слова: Тибет, Бурятия, буддизм, тибетская община, Далай-лама, Хамболама.

I. R. Garri THE TIBETAN-BURYAT RELATIONS: HISTORY AND MODERNITY The article analyses the Tibetan-Buryat relationships in the historical perspective and at present highlighting the Tibetan Buddhist Centers’ activity in Buryatia. Special attention is drawn to the essence of relations between the Tibetan community and the leadership of the Buryat Traditional Sangha. Key words: Tibet, Buryatia, Buddhism, Tibetan community, Dalai Lama, Hambo Lama.

Ò

ибет и Бурятия – регионы, очень близкие друг другу духовно. В первую очередь их объединяет общая религия – буддизм, пришедший из Тибета в Бурятию через Монголию около 400 лет назад. Однако есть сведения, что первые тибетцы появились у берегов Байкала около 1000 лет назад. Досточтимый Лобсан Норбу Шастри, профессор Университета высших тибетологических исследований в Сарнатхе, будучи в Бурятии, рассказывал своим бурятским ученикам, что, согласно одному из сочинений настоятеля Гоман-дацана Агвана Нимы, уроженца Бурятии, после гонений царя Ландармы в Тибете трое тибетских монахов бежали из Тибета и остановились около озера Байкал, где сохранились следы их пребывания. Затем они отправились в Амдо и передали учение Винаи знаменитому тибетскому ученому Лачен Гонпа Рабсэлю, благодаря которому учение Винаи возродилось в Тибете. Это со-

общение перекликается со сведениями Дж. Туччи, согласно которым трое тибетских монахов, включая самого Гонпа Рабсэля, узнав о преследованиях Ландармы, взяли тексты Винаи и отправились в опасное путешествие. Исчезнув чудесным образом из Qarlug и пройдя территорию Hor (монголов. – И. Г.), они достигли Восточного Тибета [2, c. 17]. Судя по описанным событиям, приход тибетцев можно датировать приблизительно X в. Насколько достоверны эти факты – сейчас уже трудно определить. Перейдем к событиям менее отдаленным. Согласно хронике Вандана Юмсунова, 150 лам прибыли из Тибета в 1712 г. [1, с. 43]. Другие хроники говорят, что было 100 монгольских и 50 тибетских лам. Источники свидетельствуют, что эти ламы были весьма учены, их помощь в учении и врачевании признана исключительно плодотворной, вследствие чего высочайшим повелением все 150 были утвержде-

ÃÀÐÐÈ Èðèíà Ðåãáèåâíà – доктор исторических наук, доцент, ведущий научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: irina garri@gmail.ru.

Международный конгресс тибетологов

ны в комплектных ламах и освобождены от податей. Из тибетцев в источниках упоминаются монах-гелонг Нгаванг Пунцог, ставший главным ламою селенгинских бурят, и дархан-нансо Лубсан Шираб – главный лама хоринских бурят. Примечательно, что на этом история распространения буддизма в Бурятии тибетцами и монголами, едва начавшись, заканчивается. В 1727 г., т. е. всего через 15 лет после прихода монгольских и тибетских лам, была проведена демаркация земель между Российской и Цинской империями, и граница была закрыта для иностранных проповедников. Следующий приход тибетцев в Бурятию произошел практически три столетия спустя. Новая волна тибетско-бурятских контактов началась в связи с посещениями Бурятии представителями тибетской диаспоры в Индии. Визиты Его святейшества Далай-ламы XIV в 1979, 1983, 1986 гг. оказали неописуемое воздействие на верующих Бурятии, Калмыкии и Тывы. В Кызыле, по сообщениям местной прессы, «на протяжении всей дороги от аэропорта Кызыла до резиденции люди стояли вдоль дороги на коленях, со слезами на глазах приветствуя Владыку». Важную роль для буддизма в Бурятии стали играть визиты Кушок Бакулы Ринпоче из Ладака и старшего брата Далай-ламы Тубтена Норбу. Профессору Тубтену Норбу была очень близка Бурятия. Его учителем был известный буддийский ученый – бурят Агван-Нима Цэдэбдоржийн из села Дабаты Заиграевского района. Когда начались поездки бурятских буддистов в Индию в монастырские центры тибетской диаспоры, они стали просить Агвана Ниму, бывшего тогда настоятелем Дрепунг Гоман-дацана, вернуться на родину, однако учитель отказался. Он родился в 1907 г., в 1990-х гг. наставнику было уже под 80 лет. Он говорил, что всю жизнь прожил с тибетцами и уже свыкся с жизнью на чужбине, поэтому не может бросить тибетцев и вернуться на родину (интервью с геше Гендуном). Буряты неодно-

161

Вестник БНЦ СО РАН

кратно обращались к Далай-ламе прислать учителей в Бурятию, и, наконец, в 1993 г. в Россию прибывает первая группа тибетских учителей буддизма из Индии, среди которых наибольшее влияние на религиозную жизнь бурят оказали Еше Лодой (Ело) Ринпоче и геше Джампа Тинлей. Ело Ринпоче, будучи ламой-перерожденцем, имел особый статус в бурятском обществе, который еще более упрочился благодаря его так называемым бурятским «корням» (трое его учителей были бурятами), поэтому он сразу же приобрел большую известность и уважение среди бурятских буддистов. Джампа Тинлей, в то время еще молодой и не имеющий звания геше, также обладал очень высоким статусом – вследствие того, что прибыл в Россию в качестве официального представителя Далай-ламы в России. Нынче исполняется 20 лет миссионерской деятельности Ело Ринпоче и Геше Тинлея, и они продолжают оставаться самыми известными и наиболее влиятельными членами тибетской общины Бурятии и России. Ело Ринпоче приехал преподавать в Иволгинский дацан вместе со своим ближайшим учеником Тензином. В середине 1990-х гг. в Иволгинском дацане было около 10 приезжих тибетцев, которые все были монахами-гелонгами. В первой половине 1990-х гг. в Бурятию приехало еще несколько тибетцев, в числе которых были Гендун-лама, Агван-лама, Ямпил-лама, Шираб-бакша, ставшие российскими гражданами и получившие относительную известность в бурятских религиозных кругах. Примечательно, что они приехали по приглашению бывшего Хамбо-ламы Чой-Доржи Будаева, однако когда добрались до Улан-Удэ, ЧойДоржи Будаева уже сменил на его посту нынешний Хамбо-лама Дамба Аюшеев, вместе с назначением которого многое изменилось в бурятской сангхе. Поначалу отношение руководства дацана к тибетским преподавателям было хорошим, Хамбо-лама только

Международный конгресс тибетологов

удивлялся молодости прибывших учителей. В то время в бурятском обществе, как и в России в целом, царило всеобщее воодушевление вследствие происходивших социально-политических процессов: сошел на нет идеологический диктат в обществе, началось возрождение буддизма, были инициированы реформы в Китае и, соответственно, Тибете, возвращались из забвения имена незаслуженно репрессированных бурятских деятелей, по-новому рассматривалась история монголов и бурят. Никогда после в Иволгинском дацане не было такого количества тибетских учителей и учеников-хувараков, хотевших получить буддийское образование. По рассказу ученика Ело Ринпоче, выпускника института Владислава Кучевасова, их группа хувараков, поступившая в 1996 г., насчитывала приблизительно 40 человек студентов со всех районов республики и различных российских регионов. Однако со временем количество учеников все уменьшалось, после 3 курса часть студентов уехала учиться в Индию, большая же часть просто разбежалась, так как условия жизни в дацане были очень тяжелыми, как, впрочем, и в целом по стране. В результате курс закончили лишь четверо человек. В 2001 г. впервые была введена практика защиты дипломов, после чего выпускникам присуждалась степень богослова – специалиста буддийских наук (интервью с В. Кучевасовым). Постепенно из дацана ушли все без исключения тибетские учителя. Один Гендун-лама продержался дольше всех – 13 лет, а затем и он вынужден был уйти, в основном из-за ненахождения общего языка с руководством дацана в лице Хамбо-ламы Дамбы Аюшеева, а также сугубо плохих материальных условий, предоставляемых тибетским учителям. Таким образом, большинство тибетцев, приехавших в начале и середине 1990-х гг., уехали из Бурятии и России, и к настоящему времени тибетская община

162

Вестник БНЦ СО РАН

Улан-Удэ насчитывает 24 человека (интервью с Гендун-ламой и Агван-ламой). Ело Ринпоче 7 лет преподавал в Иволгинском дацане, затем с благословения Далай-ламы в 2000 г. основал центр «Ринпоче-бакша» и начал строительство буддийского храмового комплекса на Лысой горе, а в 2004 г. там состоялось торжественное открытие нового дацана. Остальные тибетцы также старались по мере возможности обрести самостоятельность. Некоторые из них (Гендунлама, Агван-лама) стали «работать» в буддийском центре «Ламрим» под началом председателя Центрального духовного управления буддистов (ЦДУБ) ЧойДоржи Будаева – бывшего Хамбо-ламы, активного последователя Далай-ламы. Затем они основали свой собственный Буддийский центр под названием «Гуншоп Цокпа», который продолжает формально относиться к «Ламриму». Шираб-бакша основал Буддийский центр «Арья-Дари», Ямпил-лама – Буддийский центр «Потала». Отдельно от этой группы тибетцев отстоят буддийские общины геше Джампа Тинлея и геше Тагпы, последний основал собственный центр под названием «Ламсум Норбу». В 2012 г. в Улан-Удэ была официально образована тибетская община во главе с Агван-ламой, но формально все буддийские центры с участием тибетцев самостоятельны и не зависят друг от друга. Самым высоким авторитетом, безусловно, пользуется центр «Ринпочебакша», все тибетцы глубоко уважают Ринпоче и так или иначе ассоциируют себя с его центром. Там находится и самое большое количество тибетцев – семь человек. В 2006 г. в центр приехал монах из Дрепунг Гоман-дацана в Индии геше Пасанг, в 2010 г. из Индии приехали еще двое геше и один лама гьюпа (тантрик). Помимо Ринпоче и геше Тензина в дацане «работают» восемь священнослужителей: пять тибетских монаховгелонгов и три российских священнослужителя-мирянина (два бурята и один

Международный конгресс тибетологов

русский). Ежедневно дважды в день они проводят хуралы – чтения ритуальных текстов, посвященных буддийским божествам, идамам, защитникам религии. Считается, что исполнение ритуалов, посвященных конкретному божеству, способствует осуществлению конкретной цели молящегося. Так, моление-хурал Отошо – Будде медицины способствует излечению от недугов, хурал Белой Таре дарует долгую жизнь, Зеленой Таре – защищает от вредоносных воздействий врагов, злых духов, усиливает жизненную энергию человека и т. д. Особенно популярны хуралы защитникам религии – сахюусанам. Например, в тибетском буддизме считается, что гневное божество Гонпо-сахюусан – один из главных защитников буддизма Махаяны Махакала обладает всевидящим оком мудрости и наделен мощью подавления страстных желаний и силой их преобразования. Во время хурала верующие при посредничестве лам поклоняются божеству, восхваляют его, подносят ему различные дары, включая балин (торма), просят его о защите и покровительстве. В конце хурала ламы проводят ритуалы подношения напитка сэржэм и подношения пищи далга. Сэржэм подносится и всем основным защитникам, а также божествам и духам местности. После проведения хуралов Ело Ринпоче проводит индивидуальные консультации по учению. Поскольку желающих попасть к нему на прием очень много, по вторникам и субботам проводится своеобразная лотерея, и получившие жетончик посетители, могут получить у учителя индивидуальные наставления. Так же те прихожане, кто интересуется учением и у кого возникают вопросы, могут собрать группу в 10–15 человек и договориться об отдельной встрече. Другие ламы после проведения хурала принимают в маленьких комнатах-кабинетах посетителей, которые обращаются к ним с просьбами исполнить индивидуальные обряды для благополучия семьи, выздоровления родственников, разрешения

163

Вестник БНЦ СО РАН

различных семейно-бытовых проблем. Ламы проводят для посетителей различные ритуалы, среди которых наиболее частыми являются подношение напитков божествам и духам сэржэм и гадание зурхай. Храм обеспечивает тибетских монахов общежитием, всех священнослужителей – едой, зарплаты не полагается, однако все подношения от индивидуальных приемов ламы могут забирать себе. По мнению самих тибетцев и связанных с ними общим делом россиян, условия, предоставляемые священнослужителям, очень хорошие и не идут ни в какое сравнение с условиями в Иволгинском дацане. В этом все видят большую заслугу геше Тензина, показавшего себя в качестве прекрасного администратора. Теперь необходимо отметить, возможно, одну из главных заслуг Ело Ринпоче в возрождении буддизма в Бурятии – попытку создать полноценную систему буддийского образования по тибетскому образцу. В буддийском университете «Таши Чойхорлинг» Ело Ринпоче ввел в программу обучения одну из важнейших дисциплин буддийского духовного образования Чойра (Цаннит), стал лично преподавать в институте Ламрим – произведение выдающегося ученого и йогина XV в. ламы Цонкапы, основателя школы Гелугпа. В 1995 г. на средства Ело Ринпоче и Чой-Доржи Будаева была отправлена группа студентов для обучения в Гоман-дацане. В настоящее время многие из учеников Ело Ринпоче вернулись на родину, некоторые из них стали ширетуями (настоятелями) дацанов, все они включились в работу по проповеди буддийского учения. Ело Ринпоче проводит ежегодный летний цикл лекций по философии буддизма, дает тантрические посвящения. В настоящее время, учитывая Ринпоче и геше Тензина, количество монаховгелонгов в центре «Ринпоче-бакша» составляет семь человек, так что теперь имеется возможность проводить ритуал монашеского покаяния – Соджонг, что позволяет говорить о создании первой

Международный конгресс тибетологов

в постсоветской Бурятии общины монахов. В планах Ринпоче-бакша полностью восстановить «Три основополагающих ритуала винаи», т. е. помимо Соджонга восстановить сессии монашеского затворничества Ярне и Гагъе. Остальные буддийские центры, созданные тибетцами, работают по такому же принципу, как и в дацане «Ринпочебакша»: ежедневные хуралы и индивидуальные приемы. Примечательно, что ни один из них не называет себя тибетским центром, тибетцы там составляют меньшинство, а большая часть – это бурятские ламы. Хамбо-лама Дамба Аюшеев называет такие образования «киосками» по распространению религиозных услуг, включая в этот список все не входящие в БТСР религиозные общины. На самом деле все религиозные центры с участием тибетцев пользуются большим авторитетом, привлекая к себе большое количество верующих и создавая изрядную конкуренцию дацанам БТСР. Тибетские ламы имеют среди верующих престиж знатоков буддийских обрядов, так как повсеместно считается, что «правильное» исполнение ритуалов оказывает прямое влияние на благополучный исход религиозных треб. Отдельно от описанных отстоят буддийские центры геше Джампа Тинлея. Приехав в Россию в качестве официального представителя Его Святейшества и обладая незаурядными способностями буддийского проповедника, он очень быстро завоевал популярность и обрел большое количество учеников. Однако, как это часто бывает, наряду с известностью он приобрел и большое количество недоброжелателей как среди бурят, так и среди тибетцев. Муссирующиеся слухи о его якобы не подобающем для монаха поведении привели, в конце концов, к тому, что ему пришлось снять монашеские обеты и одеяние. Кстати сказать, то же самое сделали и другие тибетцы, обзаведшиеся в Бурятии семьями. Далай-лама очень строго взыскивает с тибетцев за нарушение монашеской этики.

164

Вестник БНЦ СО РАН

Геше Джампа Тинлей, став светским человеком, не оставил свою духовную деятельность. Он продолжает работать в основанной им ассоциации буддийских центров «Чже Цонкапа», действующих в 20 крупных российских городах, где он в течение года читает лекции по буддийской философии. В Улан-Удэ он приезжает летом в среднем на три месяца, дает лекции, а потом проводит с учениками ретрит в построенном общиной ретритном центре на берегу озера Байкал в поселке Заречье, где ежегодно собирается около 600–700 учеников со всех российских регионов. Ученица геше Джампа Тинлея, доктор философских наук, монахиня-гецулма И. С. Урбанаева, говорит: Изначально Геше-ла видел свое предназначение в том, чтобы помочь буддийским республикам, а также Монголии, в качестве официального духовного представителя Далай-ламы в начавшихся в 90-х годах процессах возрождения буддизма. Благодаря применению уникальной методики геше, удается освоить базовые курсы за гораздо более короткий срок. Если в монастырях придается большое внимание заучиванию текстов наизусть, экзаменам, философским диспутам по всем пройденным текстам и курсам, чему уделяется много времени, то Геше Тинлей, поскольку он дает учение в основном светским людям, представляет все эти вещи современным языком, учитывая менталитет российских людей, учитывая степень их образованности, заменяя все классические примеры какими-нибудь современными примерами и образами. То есть сама система презентации учения отличается от традиционной. Но иногда он также дает и в традиционной форме учения текстов, например, Цонкапы, Шантидевы, Чжамьяна Шепы. Традиционная манера предполагает дословное комментирование каждой строфы и каждой строчки текста (интервью с И. С. Урбанаевой).

Международный конгресс тибетологов

По мнению геше Джампа Тинлея тибетцы владеют знаниями, которых пока нет у бурятских лам, и они должны применять эти знания в Бурятии, а не ограничиваться ритуальной практикой, как это делают бурятские ламы. Он говорит: С самого начала мы приехали все вместе, а поскольку я был представителем Его Святейшества, то на мне лежала обязанность распределения тибетских монахов по дацанам. Так, я отправил двоих в Агинский дацан, нескольких монахов в Калмыкию и двоих в Туву. Потом они стали приезжать самостоятельно. В некотором смысле мне не нравится то, за чем они приезжают – делать молитвы и ритуалы. Я не вижу в этом необходимости. Здесь есть бурятские ламы, они все это хорошо умеют делать. По моему мнению, главная обязанность тибетских лам здесь – это давать учение, использовать знание, которое они получили в своих монастырях, а не ритуалы, которые можно выучить за месяц. Тибетские ламы начинают делать ритуалы, бурятским ламам это не нравится, так начинаются разногласия, а это очень печально (интервью с геше Тинлеем). Таким образом, современные тибето-бурятские взаимоотношения имеют два уровня восприятия: массовый и, так сказать, официально-клерикальный. На массовом уровне отношение к Тибету и его главному представителю Далай-ламе очень хорошее. Население республики, вне всякого сомнения, признает Его Святейшество Далай-ламу XIV иерархом буддийской традиции Бурятии, боготворит его как личность, также с глубоким уважением относится к священнослужителям-тибетцам. Обычные прихожанебуддисты не делают больших различий между тибетцами и бурятами, так как считают и тех, и других служителями одной веры. Они вряд ли осведомлены о наличии каких-либо трений между двумя церквями. Что же касается официального уровня, то такие трения имеют место. Трудно

165

Вестник БНЦ СО РАН

сказать, влияют ли они на религиозную ситуацию в Бурятии в целом, но однозначно вызывают недоумение в среде последователей тибетских учителей (Еше Лодой Ринпоче и Геше Тинлея), значительную часть которых составляют представители интеллигенции, ищущие как раз-таки учений и посвящений, а не гаданий и ритуалов. Из интервью Хамбо-ламы Дамбы Аюшеева газете «МК в Бурятии»: «– Учитывая неоднозначную ситуацию в Тибете, неясность с будущим воплощением и вообще институтом Далай-ламы, можно ли считать предопределенным снижение влияния тибетских иерархов на умы бурятских буддистов? – Бурятский буддизм вполне самодостаточен на протяжении столетий и достиг небывалых высот. Пример Хамбо-ламы Итигэлова и других наших великих лам говорит сам за себя. Не надо чувствовать себя людьми второго сорта. – Досточтимый Пандито Хамболама, вы хотите сказать, что это проявление своего рода культурного или религиозного колониализма – предпочтения импортных идеалов перед своими родными? Но ведь буддизм пришел в Бурятию с юга – через Тибет и Монголию? – Буряты получили буддизм от Дамба-Доржи Заяева, а он, в свою очередь, получил его в первом своем рождении от Будды Кашьяпы, а во втором – от Будды Шакьямуни! Запомните это» («МК в Бурятии». 26.03.2008). Суть заявлений Хамбо-ламы в общем сводится к тому, что у бурят имеется своя собственная буддийская община, организованная под руководством Хамбо-лам, что буддизм в Бурятии распространился благодаря бурятам, а не тибетцам, что не нужно полагаться на иностранных лам, а нужно поддерживать и уважать своих бурятских. Такой националистический в положительном смысле этого слова дискурс высказываний Хамбо-ламы имеет двоякий эффект. С одной стороны, он способствует формирова-

Международный конгресс тибетологов

нию бурятского патриотизма и национализма, с другой – негативно сказывается на тибето-бурятских отношениях. В первую очередь, следует отметить амбивалентную позицию Хамбо-ламы по отношению к Далай-ламе. Никогда не делая прямых заявлений против Далайламы, Хамбо-лама, тем не менее, ничего не делает в поддержку Далай-ламы и тибетского вопроса. Он не присоединился к инициативе Объединения буддистов Калмыкии и ЦДУБа, направивших письмо на имя президента России с просьбой положительно решить вопрос о приглашении Его Святейшества на Всемирный саммит религиозных деятелей в Москве. БТСР всегда стоит в стороне общественного движения за приглашение Далайламы в Россию, не делает никаких заявлений, осуждений или протестов. Отношение к тибетским священнослужителям как к выгодоприобретателям рынка религиозных услуг не позволяет им пол-

166

Вестник БНЦ СО РАН

ностью адаптироваться в бурятской среде и обрести полноценное чувство второй родины, тибетцы стараются избегать политических тем, редко заявляют о себе как о представителях Тибета, стараются работать в бурятском окружении и позиционировать себя в качестве обычных представителей бурятских дацанов или просто буддийских учителей. В заключение отметим, что роль тибетцев в распространении буддизма в Бурятии вряд ли можно переоценить. Благодаря им в Бурятию пришло буддийское учение, которое в XIX – начале XX в. распространилось по всей территории Забайкалья. Неоценима роль тибетцев во второй волне распространения буддизма в Бурятии и России. Несмотря на немногочисленность тибетской общины в Бурятии, она пользуется большим авторитетом и занимает важное место в социокультурном пространстве республики.

Статья выполнена при поддержке Российского гуманитарного научного фонда, проект РГНФ № 13-01-00086 «Традиция и инновация в Восточном Тибете».

Ëèòåðàòóðà 1. Юмсунов В. История происхождения одиннадцати хоринских родов // Бурятские летописи. – Улан-Удэ, 1995. 2. Tucci G. The Religions of Tibet. Routledge&Kegan Paul Ltd, 1980.

УДК 24

Ä. Â. Àþøååâà ÎÑÎÁÅÍÍÎÑÒÈ ÐÅÖÅÏÖÈÈ ÝÒÈ×ÅÑÊÎÉ ÊÎÍÖÅÏÖÈÈ ÁÓÄÄÈÇÌÀ ÍÀ ÇÀÏÀÄÅ Рассматриваются принципы буддийской аксиологии, а именно категории кармы и обетования, которые могут быть приняты и принимаются западным человеком в качестве ясных критериев нравственного поведения и выбора жизненных целей. Ключевые слова: буддийская аксиология, концепции кармы и обетования, современная западная культура.

Международный конгресс тибетологов

167

Вестник БНЦ СО РАН

D. V. Ayusheeva FEATURES OF THE REÑEPTION OF THE BUDDHIST ETHICAL CONCEPT IN THE WEST This article considers the principles of Buddhist axiology, namely category of karma and vows, which can be and, in fact, are adopted by a modern Western person as clear criteria of moral behavior and a choice of life goals. Key words: Buddhist axiology, category of karma and vows, modern West culture.

Ñ

овременное общество, по определению одного из выдающихся социологов второй половины ХХ в. Д. Белла, является обществом массового потребления, в котором возникла и доминирует новая культура, которая отличается «погоней за удовольствиями, гедонизмом и преобладанием ощущений над значениями» [1, с. 56]. Огромное пространство выбора, к которому так стремился западный человек, вскормленный философией либерализма, затем неолиберализма, парадоксальным образом обернулось для него постоянной неуверенностью. «Попав в постсовременность, – пишет другой исследователь современности Ф. Уэбстер, – мы понимаем, какое количество препон исчезло с нашего пути по сравнению с предшествующими поколениями, но одновременно мы оказываемся перед тяжким выбором, как нам жить дальше, при том что ясные критерии для выбора исчезают» [7, с. 27]. Материальное благополучие современного общества, таким образом, оборачивается индивидуальной эмоциональной нестабильностью, повышенным уровнем тревожности, напряженности и подавленности, неудовлетворенностью жизнью, неуверенностью в завтрашнем дне, что не может не вести к личностной изолированности каждого. Это ведет к регрессу гуманности, нетерпимости и ожесточению людей, дезинтеграции внутреннего мира личности, депрессии, стрессу, вакууму духовности, невроти-

зации, разного рода конфликтам и т. д. Другими словами, как утверждают представители различных отраслей научного знания, социально-философской мысли, реальной политики и различных религиозных конфессий, современное общество переживает духовно-нравственный кризис, проявлением которого является все большее преобладание деструктивных тенденций на социетальном и личностном уровнях. Эти проблемы напрямую связаны с вопросом, в чем состоит нравственное поведение и каковы его основы. По мнению многих мыслителей, основы нравственного развития заложены в конкретном человеке, поэтому решение существующих проблем должно быть сопряжено с формированием и использованием его духовно-нравственного потенциала. В связи с этим обостряется существующий издавна интерес к проблеме глубинного и прочного укоренения в человеке тех нравственных начал, которые делают жизнь достойной уважения, минимизируя уровень возможности причинения друг другу страдания и способствуя возрастанию общего благоденствия. К числу причин, затрудняющих реализацию нравственности в человеке, следует отнести неверное оценивание им своего поведения и непонимание некоторых специфических особенностей культивирования нравственности. В связи с данной проблемой представляется уместным проведение анализа опыта реализации нравственности, накопленного последователями тех религий, у которых

ÀÞØÅÅÂÀ Äóëìà Âëàäèìèðîâíà – кандидат философских наук, доцент, старший научный сотрудник отдела философии, культурологии и религиоведения Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: dulmaayush@yandex.ru.

Международный конгресс тибетологов

этическая ориентация является одной из главных. Особый интерес в этом отношении вызывает довольно интенсивно распространяющийся в современном мире буддизм, в частности, его рецепция представителями западной культуры, в процессе которой происходит усвоение и культивирование этической концепции буддизма. Центральное значение в этой концепции отводится самой личности, при этом личность не исчерпывается тем, как она проявляет себя во взаимодействии с окружающим миром. Кроме этой сферы соприкосновения с внешней средой, у нее есть своя, только ей принадлежащая и только ей доступная сфера личной жизни, где скрыты корни ее нравственного достоинства. Буддизм усматривает высшее проявление нравственного бытия в самой личности, она – источник и средоточие всех нравственных добродетелей как в социальной, так и личной жизни. Основную нравственную нагрузку в буддийской философии несет концепция кармы. Признание существования закона кармы – закона причины и следствия и реинкарнации является основой буддийской этики, базисом для практики нравственности. Важно понимать, говоря о понятии кармы, что оно демонстрирует буддийское учение в его практической направленности. Здесь нравственность выступает на первое место, потому что освободиться от тягот существования, которые сопровождают нас в сансаре, можно только исправляя карму в условиях нашего повседневного существования. Закон кармы гласит, что все происходящее в жизни живого существа, его настоящее и будущее – это прямое следствие его прежних действий (тела, речи и ума), совершенных им в прошлом – в предыдущих или нынешнем воплощениях. Буддисты утверждают, что творцом всего сущего в мире является сознание живого существа. Активность сознания реализуется в деяниях тела, речи и ума, совершение которых приводит к

168

Вестник БНЦ СО РАН

накоплению кармы, обусловливающей получение индивидом конкретного воплощения, а также возникновение окружающего и переживаемого им. При этом каждый индивид может «вкушать» плоды только своей личной кармы, в то же время мир является плодом общей кармы обитающих в нем существ. Таким образом, буддисты различают индивидуальную и общественную карму. Общественная карма создается совокупностью людей с общим характером отпечатков деяний в сознании и их результатами. «Общественное сознание и его многогранные проявления являются продуктом общественной кармы. Стало быть, общественное сознание видоизменяется под действием общественной кармы и зависит от нее» [3, с. 89]. Исходя из этого, буддизм рассматривает всю видимую историю человечества как продукт общественной кармы. Буддисты классифицируют деяния главным образом с точки зрения того, какой именно кармический плод они порождают. Наиболее распространенным является подразделение деяний на благие, неблагие и нейтральные. Благие – те, которые могут иметь оцениваемый позитивно кармический плод, а именно – воплощение в хорошей форме жизни (человеком, небожителем-асуром, божеством), переживание блаженства и успешность деятельности. Неблагие – те, которые могут иметь негативный кармический плод, а именно – воплощение в плохой форме жизни (обитателем ада, духом-претом, животным), переживание страдания и всевозможные препятствия. Нейтральные деяния – не относящиеся к двум указанным категориям. Немаловажной для практикующих буддистов является классификация определенных действий с точки зрения времени наступления результата. Результаты одних действий ощущаются уже в этой жизни, а следствия других дают о себе знать только в следующей. Кроме того, существуют и такие действия, результаты которых проявляются не в этой

Международный конгресс тибетологов

жизни и не в следующей, а в более отдаленных. Деяния буддисты относят к сфере поведения. Каждое совершенное индивидом деяние обязательно оставляет в его сознании «отпечаток», который может породить кармический плод только в том случае, если данное деяние было содеяно сознательно, намеренно. Поэтому в кармическом деянии буддисты выделяют два вида действия – намерение и поступок, которые являются относительно самостоятельными, поскольку могут отличаться по качеству (благое, неблагое и нейтральное). Например, могут совершить неблагой поступок воровства или даже убийства с благим намерением спасти жизнь многих существ. Такие деяния относят к категории смешанного типа (неблагое-благое), хотя и полагают, что общее качество (благое-неблагое) определяется преимущественно намерением. Все совершаемые обычно деяния будут иметь сансарный кармический плод – получение нового рождения и т. д. Но, если некие благие деяния совершаются ради освобождения от сансары (круговорота феноменального существования), а прошлые благие деяния переориентируются на обретение Просветления (конечного постижения истины) посредством произнесения соответствующих пожеланий, то возникающая при их совершении карма образует «собрание заслуг» (благодеяний), полагаемое одной из главных причин реализации Нирваны. Поскольку же процесс достижения Просветления обычно занимает довольно продолжительное время, то «собрание заслуг» может обусловить получение рождения в благоприятных для совершенствования условиях. В соответствии с этим буддисты ставят перед собой две основные цели, которые также считают и целями всех существ, а именно: истинно высокое (хорошее рождение) и подлинно хорошее (Просветление). При этом те деяния, которые служат причиной или способствуют достижению этих целей, квалифицируются как нравственные, а те, ко-

169

Вестник БНЦ СО РАН

торые не только не способствуют, но и препятствуют этому, характеризуются как безнравственные. Таким образом, нравственные – это благие деяния, а безнравственные – неблагие. На Западе существовало распространенное мнение о том, что буддизм уводит людей от реальной жизни, вырабатывая тем самым социальную пассивность. Однако современные буддийские наставники несколько изменили это представление. И это видно из их интерпретации закона кармы. Западная ментальность часто совершенно неправильно понимает карму и реинкарнацию как судьбу или предопределение. Во многих религиях, в частности в Христианстве, существует убеждение, что счастье и страдание зависят от Бога. Это убеждение рождает определенный подход к жизни. Следуя такому взгляду, человек становится слишком незначительным, пассивным, а Богу отводится роль активной силы, от которой все зависит. В буддизме считается, что согласие с данной концепцией означает признание того, что Бог изначально виновен во всем существующем несовершенстве. В буддийской философии считается, что источник наших страданий – не Бог, а собственные поступки человека. Поэтому на Западе карму часто совершенно неправильно понимают как судьбу или предопределение. Понятие кармы чаще всего используется тогда, когда речь идет о детерминизме (признании всеобщей объективной закономерности и причинной обусловленности всех явлений в природе и обществе) или о фаталистическом взгляде на человеческую жизнь. Понятие кармы сравнивают с понятием судьбы (в негативном смысле), считая, что происходящее с человеком является результатом прежних событий, которые уже невозможно изменить, и самое лучшее, что может сделать человек, – это терпеть неизбежные и заслуженные страдания [8, с. 77]. Для буддистов же карма имеет понастоящему живое и практическое значение в их повседневной жизни. Они

Международный конгресс тибетологов

воплощают в жизнь принцип кармы, осознавая его истинность, и это лежит в основе буддийской этики. Они понимают ее как естественный и справедливый процесс. Поэтому карма вдохновляет их на чувство личной ответственности за все, что бы они ни делали. Для них карма не является фаталистической и преопределенной, она означает способность творить и изменяться. Следует также отметить, что как на Востоке, так и на Западе есть свои характерные способы уклоняться от той ответственности, что происходит из понимания кармы. На Востоке карму используют как повод не оказывать никому помощи, говоря, что как бы другие ни страдали, это, мол, «их карма». Верящие в карму люди Запада могут быть преувеличенно «чувствительными» и «осторожными», и заявлять, что помочь кому-то – значит вмешаться в то, что этот человек «сам должен отработать» [5, с. 118]. С точки зрения морали буддисты считают, что ни те, ни другие не совершают благого деяния, а напротив, понимая сложность ситуации того или иного человека, попавшего в неприятные обстоятельства, становятся только сочувствующими наблюдателями, а не помощниками. Ведь, возможно, в данной ситуации это и является их кармой – помочь другим. В буддизме нравственность в первую очередь реализуется через принятие и соблюдение обетов. Практикующие дхарму делятся на монахов, послушников и мирян. Обеты мирянина противостоят одной категории безнравственных мотивов поведения, обеты послушника – другой, монаха – третьей. Таким образом, различию дисциплинарных статусов соответствует различие обетов воздержания, сужающих возможности проявления неблагой мотивации. Так, мирянин соблюдает пять обетов, а послушник – пятнадцать, поскольку практикует и пять дисциплинарных предписаний мирянина, и десять, которые соответствуют дисциплине послушников. Монах же подчиняет свою деятельность пяти требованиям дисциплины мирянина, десяти

170

Вестник БНЦ СО РАН

требованиям дисциплины послушника и двумста пятидесяти монашеским предписаниям [2, с. 205]. Такое различие в предписаниях основывается на том, что в положении мирянина очень сложно достичь состояния Будды, т. к. много мешающих этому факторов, поэтому учение ориентировалось в основном на монашество. Современные буддийские наставники, проповедуя на Западе, ориентируются в основном на мирян, т. к. монашество на Западе не является популярным. Мирянин должен соблюдать пять основных обетов – это отказ от убийства, воровства, лжи, прелюбодеяния, отказ от применения интоксикантов, т. е. алкоголя, наркотиков и т. д. Это является основой нравственной дисциплины, которую необходимо соблюдать даже и при принятии бодхисаттвовских и тантрийских обетов. Бодхисаттвовские обеты включают в себя базисное обязательство – помогать всем живым существам. Сущность тантрийских обетов – в воздержании от действий, которые помешают добиться успехов в практике, они «способствуют устранению обыденной видимости и порождению в себе очищенного божественного восприятия мира» [4, с. 68]. Само принятие обетов создает определенные заслуги, а совершение или воздержание от деяний в качестве соблюдения обетов дает больший эффект, чем до принятия обетов. Нарушение обетов усиливает накопление отрицательного. С другой стороны, соблюдение обетов блокирует проявление отрицательной кармы и активизирует проявление положительной. В Ваджраяне соблюдение обетов имеет особое значение. Нарушение их ведет к коренному падению, а соблюдение их даже без практики созерцания и т. д. приводит к достижению состояния Будды за 16 жизней. «Это пример со змеей внутри бамбука. Змее не уползти ни вправо, ни влево; она может двигаться только вверх или вниз. Движение вверх называется «прямо вверх»: это значит, что мы готовы войти в чистую землю Будды. С другой стороны, есть и «прямо вниз»:

Международный конгресс тибетологов

это относится к нарушителям самай» [6, с. 62]. Рекомендуется ежедневно обновлять обеты. Буддисты считают, что в момент принятия обета передается сила, которая будет тянуть к Нирване. При ежедневном принятии обетов эта сила обновляется и усиливается. Это также дает установку, программу поведения на день, способствует определенному напряжению мысли в течение дня. Поэтому в Махаяне ежедневная практика начинается с принятия прибежища, порождения мысли бодхисаттвы, а в Тантре занимаются Шестиразовой Гуру-Йогой. Если все же есть нарушение обетов, то необходимо покаяться и принять твердое решение больше не совершать их. «В небрежности по отношению к своим самайям есть огромная опасность. Однако, если вы искренне и с раскаянием восстанавливаете их, твердо решив более их не нарушать, тогда нарушение подобно повреждению золотого сосуда – его легко исправить» [Там же, с. 65]. Успешное распространение буддизма в современном мире свидетельству-

171

Вестник БНЦ СО РАН

ет, что принципы буддийской аксиологии, рассмотренные здесь, а именно категории кармы и обетования, могут быть приняты и принимаются западным человеком в качестве ясных критериев нравственного поведения и выбора жизненных целей. Забота о кармических последствиях совершаемых действий сопряжена с целью помощи другим, что должно, в конечном итоге, отвернуть современного человека от эгоцентрических (или децентрических, как утверждают исследователи постсовременности) устремлений. Постоянное соблюдение данных обязательств (обетов) формирует чувство ответственности не только религиозной, но и универсальной, или всеобщей. Оно становится повседневным атрибутом нравственного поведения. Буддизм в аксиологическом своем аспекте удивительным образом соответствует состоянию современного человека, отвечая его ценностям индивидуальной свободы и наполняя эту свободу ответственностью за индивидуальное и коллективное поведение.

Проект осуществлен при поддержке Российского гуманитарного научного фонда, РГНФ № 13-01-00086 «Традиция и инновация в Восточном Тибете».

Ëèòåðàòóðà 1. Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. Образец социального прогнозирования. – М.: Академия, 1998. 2. Введение в буддизм. Серия «Мир культуры, истории и философии» / ред. В. И. Рудой. – СПб.: Лань, 1999. 3. Дандарон Б. Д. Черная тетрадь (О четырех Благородных Истинах Будды). – СПб.: Дацан Гунзэчойнэй, 1995. 4. Его Святейшество Богдо-гэгэн Халха Джебзун-Дамба Ринпоче IX. Драгоценные Наставления. Комментарий к Ламриму: учение, данное перед посвящ. в практику Ямантаки. – Улан-Удэ, 1997. 5. Согьял Ринпоче. Книга Жизни и практика умирания. Тселе Натсок Рангдрол. Зеркало полноты внимания. – М.: Золотой век, 1998. 6. Тулку Ургъен Ринпоче. Нарисованное радугой. – М.: Шанг-Шунг, 2000. 7. Уэбстер Ф. Теории информационного общества / пер. с англ. М. В. Арапова, Н. В. Малыхиной; под ред. Е. Л. Вартановой. – М.: Аспект Пресс, 2004. 8. Эррикер К. Буддизм / пер. с англ. Л. Бесковой. – М.: Фаир-Пресс, 1998.

Тибетская медицина

172

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 243.4

Þ. Æ. Æàáîí ÌÅÄÈÖÈÍÑÊÈÅ ÎÁÐßÄÎÂÛÅ ÒÅÊÑÒÛ (ÍÀ ÌÀÒÅÐÈÀËÀÕ ÒÈÁÅÒÑÊÎÃÎ ÔÎÍÄÀ ÖÂÐÊ ÈÌÁÒ ÑÎ ÐÀÍ) Рассматриваются тибетская буддийская концепция здоровья, ритуал практики Будды медицины. Дается характеристика медицинских обрядовых текстов, хранящихся в тибетском фонде Центра восточных рукописей и ксилографов ИМБТ СО РАН. Ключевые слова: тибетская медицина, тибетские медицинские обрядовые тексты, тибетология, история медицины, источниковедение.

Yu. Z. Zhabon TIBETAN MEDICAL RITUAL TEXTS (RESOURCES FROM THE TIBETAN COLLECTION OF THE CENTER OF ORIENTAL MANUSCRIPTS AND XYLOGRAPHS OF THE IMBTS SB RAS) The article deals with the Tibetan Buddhist concept of health, ritual practice of Medicine Buddha. The article gives a characteristic of medical ritual texts collected in the Tibetan fund of the Center of Oriental Manuscripts and Xylographs of the Institute of Mongolian, Buddhist and Tibetan Studies of the Siberian Branch of the Russian Academy of Sciences. Key words: Tibetan medicine, Tibetan medical ritual sources, Tibetan studies, history of medicine.

Ã

лавной особенностью медицинской традиции Тибета являются детально разработанные ритуалы, духовные практики, которые играют очень важную роль и рассматриваются как ее неотъемлемые части. В мировой практике нет другой подобной медицинской системы, которая бы столь последовательно опиралась на обряды, философию и метафизику. Именно философские принципы буддизма, лежащие в основе тибетской медицинской традиции, позволяют говорить о ней как о самобытной буддийской медицине. Согласно тибетской традиции, для избавления живых существ от болезней Будда Шакьямуни проявил себя в форме Будды медицины, которого в буддийской иконографии изображают в темносинем цвете, облаченным в монашеское одеяние и сидящим на львином троне.

В левой руке у бедра он держит чашу с целебным растением миробалан, которое служит символом исцеления от всех ментальных омрачений ума, или «трех ядов»: страсти, гнева и неведения, и физических болезней, или «трех главных болезнетворных начал»: Ветра, Желчи и Слизи. В правой руке, развернутой в мудре защиты, Будда медицины держит стебель этого растения. Более того, в традиции считается, что Будда Шакьямуни именно в аспекте Будды медицины проповедал «Чжудши», или четыре медицинские тантры, в которых подробно излагаются методы лечения расстройств вышеназванных «трех главных болезнетворных начал», объяснены их причины и даны симптомы этих заболеваний. Общеизвестны слова Будды о том, что жизнь полна страданий и что все живые существа

ÆÀÁÎÍ Þìæàíà Æàëñàíîâíà – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Центра восточных рукописей и ксилографов Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН (ЦВРК ИМБТ СО РАН). E-mail: yumzhan@gmail.com.

Тибетская медицина

173

желают быть счастливыми и хотят избежать страданий. И в своей первой же проповеди Будда изложил «четыре благородные истины» как основной метод устранения страданий. Он состоит в том, чтобы принять предупреждающие меры. Для этого сначала нужно человеку признать, что существуют болезни и проблемы, с которыми он каждодневно сталкивается (истина страдания). Они имеют причины (истина источника страдания). Однако есть возможность разрешить эти проблемы, устранив их причины (истина прекращения страдания). И чтобы активизировать эти прекращения, необходимо развить сознание (истина пути прекращения страдания). Потому буддизм, исходя из своего основного посыла, утверждающего, что жизнь это страдание, предлагает обширные и многоуровневые терапевтические методы, позволяющие облегчить страдания человеческой жизни. О нераздельности тибетской медицины и духовного совершенствования говорят и западные исследователи [2], выделяя в тибетской медицине три основные части – так называемую дхармическую, или религиозную медицину; тантрическую, или йогическую медицину; соматическую, или обычную медицину. В этом контексте методы лечения в тибетской медицине, как и во многих других мировых культурах, отличаются весьма сложным переплетением религиозных, психологических и философских аспектов [5], используемых в лечебных целях наряду с традиционными рациональными средствами. Что касается буддийской концепции здоровья, то главным источником человеческих страданий и болезней рассматривается «неведение» о действительной природе реальности. Подобное «неведение» вещей Далай-лама XIV объясняет как «сознание, воображающее самобытие личности и явлений» [4]. В результате этого «неведения» появляются эти так называемые «три яда» – страсть, гнев

Вестник БНЦ СО РАН

и неведение, которые напрямую вызывают расстройство «трех главных болезнетворных начал» – Ветра, Желчи и Слизи соответственно. Нарушения же этих трех, в свою очередь, становятся причиной всех допустимых болезней человека, где болезни тела являются следствием ментальных болезней. Теоретиками тибетского буддизма был разработан культ Будды медицины с его учениями, специальными текстами по обряду получения посвящения, наставлений и их практических реализаций, получивший большое развитие и выделившийся в особую духовную практику. Данный культ главным образом относят к традиции ваджраяны, и, в соответствии с ней преемственность практики осуществляется через посвящение, наставления и передачу текста. Здесь функция ритуала посвящения способствует созреванию сознания и заключается в ознакомлении с практикой, визуализацией и другими аспектами, составляющими собственно саму практику. Функция же наставлений, согласно традиции, способствует освобождению сознания и заключается в том, чтобы дать полный доступ к практике – изложить все, что необходимо делать на уровне тела, речи и ума. В этом ряду функция передачи текста служит опорой для сознания и заключается в том, чтобы передать благословение линии преемственности, которая освящает или благословляет данную практику посредством звуков – слов текста, поскольку считается, что линия преемственности образовалась именно на передаче текста, читаемого вслух. Когда дается передача текста, то просто слушают, представляя, что получают благословение линии преемственности. Посвящение же получают прежде всего с целью практиковать садхану (тиб. sgrub thabs/ санскр. sadhana/ букв. средства для реализации) Будды медицины [3]. Или просто как благословение, или в расчете на усиление практических и духовных стремлений для исцеления себя и других, поскольку тибетские буд-

Тибетская медицина

174

дисты считают, что посвящение в Будду медицины является самым мощным благословением, приносящим выздоровление, устранение болезни. В то же время считается, что данная практика способствует пробуждению природной исцеляющей мудрости, которой обладает каждый человек. Потому находят, что практика Будды медицины и все другие методы, связанные с благословением Будды медицины, становятся эффективными при получении посвящения, которые периодически даются квалифицированными ламами или тибетскими буддийскими мастерами медитации в различных тибетских буддийских центрах по всему миру [6]. В то же время практику Будды медицины можно делать и без посвящения, поскольку она согласуется не только с учениями ваджраяны – практикой различных тантр, но и с сутрами. Однако считается, что получение посвящения многократно усиливает реализацию медицинских учений. В тибетской традиции существуют три версии практики Будды медицины – длинная, средняя и краткая. Эти версии садханы Будды медицины отличаются по основным аспектам практики, как, например, визуализация Будды медицины перед собой или себя как Будды медицины, или то и другое вместе. Встречаются садханы Будды медицины, окруженного семью буддами медицины. Или же говорится о Будде медицины, окруженном четырьмя богинями медицины. Первой частью практики Будды медицины является молитвенное обращение к линии преемственности: к самому Будде медицины, к его семи сопровождающим буддам медицины, шестнадцати бодхисаттвам, хранителям медицинского учения, учителям – держателям традиции, распространителям учения и т. д. Ритуал обычно проводится в так называемый день Будды медицины, или восьмой лунный день каждого месяца по тибетскому календарю. Этот ритуал также рекомендуется делать тогда, ког-

Вестник БНЦ СО РАН

да кто-то болен, умирает или уже умер. Практика Будды медицины считается чрезвычайно результативной и полезной, если делать ее с богатыми, красиво расставленными подношениями. Также в данную практику входят ежедневное чтение молитв, начитывание мантры Будды медицины, что, по мнению практикующих, усиливает действенность практики, помогает в качестве профилактического средства от разнообразных заболеваний, эффективно воздействует в случае серьезных болезней и способствует обретению успеха в различных делах. Ритуальные тексты медицинской коллекции Центра восточных рукописей и ксилографов включают сочинения разнопланового характера: тексты обряда посвящения в Будду медицины, краткие, обширные садханы – практики реализации Будды медицины, описания обрядов благословения лекарств, подношений и умилостивлений хранителей медицинского учения и т. д. Все эти тексты указывают на приоритет, предпочтения бурятского лекаря в выборе той или иной духовной практики. В общей сложности в коллекции ЦВРК представлены 23 обрядовых текста, которые сгруппированы нами, исходя из фактического наличия, по двум основным группам и шести подгруппам [1]. Тексты принадлежат перу 10 авторов – семи тибетских и трех монгольских ученых. Из них наибольшее количество сочинений коллекции ЦВРК принадлежит Панчен-ламе IV Лосанг Чойкьи Гьялцену (1570–1662). Он является автором 4 небольших по размеру текстов: «Йишин-норбу» – суть практики Будды медицины» (TTM-175), «Каншак» Шанлон Дордже Дуддула – практика умилостивления хранителя медицинского учения» (TTM-167), «Менла-джонши» – стихи благопожелания» (TTM-164), а также «Шиджо» – один из трех текстов сборника «Лагью-монлам-шиджо» – обращение к линии преемственности с молитвой и благопожеланием» (TTM-168).

Тибетская медицина

175

Другие два произведения указанного сборника, а именно «Лагью» и «Монлам» написаны Джамъянг-шепой IV Келсанг Туптен Ванчуком (1856–1916). Ему же принадлежит «Источник счастья и благополучия» – о посвящении вазы, практике визуализации семи будд медицины» (TTM-166). Автором двух ключевых обрядовых текстов в тибетской медицинской традиции является Далай-лама V Нгаванг Лосанг Гьяцо (1617–1682), а именно «Йишин-вангьял» – практика семи будд медицины» (TTM-170, TTM-173) и «Паксам-джоншинг» – садхана «Ютокньинтика» (TTM-142). Последний текст составлен им специально для реализации цикла медицинских учений «Ютокньинтика», и в коллекции хранится только лишь переписанная от руки копия текста. Что касается коренного текста «Юток-ньинтика», то он представляет собой учения основоположника тибетской медицины Юток Йонтен Гонпо, который полагал, что духовные практики, йога и медитации должны быть неотъемлемой частью подготовки всех врачей. Так, коренной текст «Юток-ньинтика» содержит следующее: сведения о шести йогах (включая практику развития внутреннего тепла туммо, переноса сознания пова, практику сновидений и т. д.); основные аспекты тибетской медицинской йоги (физические упражнения); пятнадцать медицинских глав (в т. ч. о нарушениях «трех главных болезнетворных начал», инфекционных заболеваниях, травмах, отравлениях и т. д.); полный спектр практики учений ваджраяны (о стадии зарождения и завершения, Дзогчен); рекомендации по умилостивлению хранителей медицинских учений; наставления по особой методике пульсовой диагностики (практикующий в течение месяца должен находиться в уединении и делать конкретную практику в качестве подготовки для чтения пульса пациента). Здесь имеются наставления относительно того, как совместить все эти

Вестник БНЦ СО РАН

методы с медицинской практикой. Практику «Юток-ньинтика» связывают также с развитием особых сверхъестественных способностей всеведения и ясновидения. Следующие четыре автора представлены по одному произведению. Один из них Чанкья Ролпе Дордже (1717–1786) со своим сочинением «Дополнения к «Йишин-вангьялу» – отдельно о практике Будды медицины». Данное сочинение в коллекции имеется в трех экземплярах (TTM-076, TTM-179, TTM-180). Далее идут Кончок Тенпе Дронме (1762–1823) и его «Джинлап» – благословение лекарственных средств» (TTM-082), Кангьюрпа Ринпоче со своей «Практикой подношения священной воды Будде медицины» (TTM-176) и Карма Джикме Чойкьи Сенге (XIX в.), который составил текст под названием «Селве-мелонг» – восстановление нарушенных обязательств перед защитниками» (TTM-141). За исключением последнего, представляющего собой переписанную от руки копию неполного текста, все остальные три источника – полные и изданы ксилографически. Из трех монгольских авторов данной группы текстов Халха Дамцик Дордже (1781–1855) является автором трех чрезвычайно интересных дополнительных текстов по практике цикла медицинских учений «Юток-ньинтика»: «Дудци-ньинпо» – садхана всех семейств «Ютокньинтика», «Чиме-доджо» – пуджа долгой жизни «Юток-ньинтика» и «Пенде-дронме» – огненная пуджа умиротворения». В коллекции имеются 2 единицы хранения одной небольшой работы Богдогэгэна IV Лосанг Туптен Ванчук Джикме Гьяцо (1775–1813), называемой «Менлакаконг» – дополнение к практике Будды медицины» (TTM-174, TTM-177). И, наконец, одно любопытное сочинение под названием «Джанг-чок» – похоронный обряд, связанный с практикой Будды медицины», написанный монгольским ученым Нгаванг Кейдрупом (1779–1838),

Тибетская медицина

176

завершает группу обрядовых текстов коллекции. В заключение хотелось бы отметить, что изучение тибетской буддийской медицины, ритуальных текстов позволит адекватно понять всю глубину и широту ее методов диагностики и лечения. Подобный целостный подход, основанный

Вестник БНЦ СО РАН

на взаимосвязи тела и ума, тибетские принципы психосоматической медицины, нравственные, философские и психологические представления, профилактические и лечебные методы могут расширить наш взгляд на врачевание, обогатить современную медицину.

Работа выполнена при финансовой поддержке гранта РГНФ № 13-01-00086 «Традиция и инновация в Восточном Тибете».

Ëèòåðàòóðà 1. Жабон Ю. Ж. Аннотированный каталог медицинской коллекции тибетского фонда ЦВРК ИМБТ СО РАН. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2012. – 242 с. 2. Clifford T. Tibetan Buddhist medicine and psychiatry. The Diamond Healing. – New Delhi: Motilal Banarsidass, 2003. – 268 p. 3. Dalai Lama V. Medicine Buddha: The Wish Fulfilling Jewel (translated by John Newman). – Portland: FPMT, 2009. – 69 p. 4. Dalai Lama XIV. The Dalai Lama at Harvard: Lectures on the Buddhist Path to Peace (Translated and edited by Jeffrey Hopkins). – New York: Snow Lion Publications, 1988. – 255 p. 5. Fields G.P. Religious Therapeutics: Body and Health in Yoga, Ayurveda, and Tantra. – State University of New York, 2001. – 222 p. 6. Khenchen Thrangu. Medicine Buddha Teachings. – New-York: Snow Lion Publications, 2004. – 200 p.

Научная жизнь

177

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 001(571.54)

Ñ. Â. Êèðè÷åíêî ÍÀÓ×ÍÀß ÑÅÑÑÈß ÈÌÁÒ ÑÎ ÐÀÍ, ÏÎÑÂßÙÅÍÍÀß ÄÍÞ ÐÎÑÑÈÉÑÊÎÉ ÍÀÓÊÈ S. V. Kirichenko THE SCIENTIFIC SESSION OF THE INSTITUTE OF MONGOLIAN, BUDDHIST AND TIBETAN STUDIES OF THE SIBERIAN BRANCH OF THE RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES DEDICATED TO THE RUSSIAN SCIENCE DAY

5

февраля 2014 г. состоялась научная сессия института по итогам экспедиционных исследований 2013 г. Большинство отрядов продолжали начатую несколько лет назад разработку приоритетных научных проблем. Четыре из восьми экспедиционных отрядов – международные, с паритетным финансовым участием зарубежных партнеров. 1. Международная экспедиция по составлению карты древних и средневековых городов Центральной Азии (рук. – к.и.н. А. И. Симухин); 2. Бурятская комплексная палеолитическая экспедиция (рук. – к.и.н. В. И. Ташак); 3. Международная археологическая экспедиция по изучению памятников неолита – бронзового века Восточной Монголии (рук. Н. В. Цыденова); 4. Международная экспедиция «Культовое и письменное наследие тибетцев в религиозной и культурной традиции монголоязычных народов» (рук. – к.и.н. Д. С. Жамсуева, д.ф.н. Б. С. Дугаров); 5. Международная экспедиция «Мигранты во Внутренней Азии: механизмы и формы адаптации, экономические и социальные практики» (рук. – д.и.н., проф. М. Н. Балдано); 6. «Нативные традиции и этнокультурное взаимодействие народов Байкальского региона в современных условиях» (рук. – д.и.н. О. В. Бураева);

«Социальная стратификация населения моногородов и поселков городского типа Республики Бурятия» (рук. – к.соц.н. А. В. Бильтрикова);
«Духовный мир Трансбайкалья: социально-археографическое исследование» (рук. – д.филос.н. А. А. Базаров). В докладе к.и.н. А. И. Симухина были подведены итоги экспедиционного исследования археологов по сбору материалов для создания электронной карты городов Центральной Азии в 2013 г. Маршрут экспедиции проходил по территории центральных аймаков Монголии, не затронутых исследованиями в 2010–2012 гг. В соответствии с выработанной методикой были обследованы такие городища и поселения, как Хурумнын узуур в Убурхангайском аймаке (монгольское время), Захил Булгийн Балгас; Улургийн Дэрэвэлжин, Цаган сумын-2, Зэгэстэй Дэрэвэлжин, остатки летнего лагеря Угэдэя, монастырь XVI– XVII вв., городища Цаган Дэрэвэлжин и Худжиртын Балгас в Арахангайском аймаке. Осмотрены три стоящих в ряд с запада на восток городища, обнесенных мощными валами с въездными воротами и зданиями, предположительно отнесенные к тюркскому времени (по мнению Батсайхана, датировка памятников может быть определена хуннским временем). В Булганском аймаке осмотрены известные памятники уйгурского време-

ÊÈÐÈ×ÅÍÊÎ Ñâåòëàíà Âèêòîðîâíà – кандидат исторических наук, ученый секретарь институт монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: imbt2008@rambler.ru; l-a-n-a@mail.ru.

Научная жизнь

178

ни Бай Балык, Бай Балык-2, Бай Балык-3, руины буддийского монастыря XVIII в. В Селенгинском аймаке – городище Гуулин улсын хот в местности Цаган Дэрсийн Балгас. В Центральном аймаке были дообследованы городища хуннского времени Тэрэлжиийн Дэрэвэлжин и Бyрхийн дэрвэлжин газар. Раскопки городища Тэрэлжиийн Дэрэвэлжин проводились С. В. Даниловым в 2007–2008 гг. Всего в ходе экспедиции 2013 г. подверглись обследованию 20 городищ, поселений и остатков буддийских монастырей на территории Монголии. В докладе к.и.н. В. И. Ташака о работе Бурятской комплексной палеолитической экспедиции получили освещение стационарные исследования на палеолитическом местонахождении Барун-Алан-1, проводившиеся с целью получения новых материалов по раннему этапу верхнего палеолита в Забайкалье и Центральной Азии в целом. На местонахождении Барун-Алан -1 были начаты работы по вскрытию новой площади – 16 кв. м. с южной стороны существующего раскопа (разметка раскопа производилась еще в 2012 г.). Задача заключалась в выявлении характера залегания археологических материалов на удалении от скалы. Ставилась задача по исследованию мощности и структуры литологических слоев в части рыхлых отложений, которые удалены от скалы. В результате стало очевидным, что в южном направлении от скалы происходят значительные изменения с покровными отложениями. В частности, 6-й литологический слой, имеющий мощность не менее 1,5 м вблизи скалы, выклинивается и приобретает мощность не более 40 см уже на удалении 15–18 м от скалы. Это привело к нарушению палеолитических культурных горизонтов данного слоя. В результате раскопочных работ 2013 г. значительно расширена база данных по материальной культуре среднего палеолита и раннего этапа верхнего палеолита региона – получено около

Вестник БНЦ СО РАН

тысячи каменных артефактов. Продолжается формирование электронной базы данных по метрическим параметрам артефактов местонахождения БарунАлан-1. Выявлена структура железного века, вероятно, культового назначения. Здесь зафиксированы остатки конструкций из дерева, концентрирующихся вокруг поврежденных кострищ. Находки 2013 г. пополнили сформированные ранее типологические группы артефактов каменной индустрии местонахождения Барун-Алан-1. Интересным результатом разведочных работ в Кяхтинском районе стало открытие новых палеолитических местонахождений в долине рч. Кудары и в долине р. Чикой. В докладе Н. В. Цыденовой об изучении памятников неолита – бронзового века Восточной Монголии освещены результаты продолженных исследований на местонахождении Тогоотын гол-V, которое было определено как наиболее перспективное для раскопочных работ. Летом 2011 г. на Тогоотын гол-V были произведены шурфовочные работы, подтвердившие наличие инситных слоев, содержащих археологические материалы эпохи развитого позднего неолита – раннего этапа бронзы. Одним из шурфов установлен участок концентрации артефактов, среди которых особенно интересны фрагменты сосуда с отпечатками витого шнура на внешней поверхности в сочетании с каменным инвентарем, во многом сходным с забайкальским. Вскрыто около 20 кв. м площади, выделено три уровня залегания материала эпохи неолита – раннего бронзового века. Детальное морфо-типологическое, технологическое и статистическое изучение коллекции должно стать основой для сравнительного изучения с одновременными комплексами Западного Забайкалья. На местонахождении Тогоотын гол-V выявлен центр концентрации культурных остатков, сохранившихся в рыхлых отложениях, что особенно важно в ситуации обилия подъемного материала,

Научная жизнь

179

экспонированного на выветренной современной каменистой поверхности террас на большинстве стоянок, выявленных в этой местности. Одной из целей экспедиции было изучение погребений бронзового века в местности Улаан-Зуух (сомон Тувшинширээ Сухэ-Баторского аймака). Погребения соотносимы с культурой плиточных могил и одновременно с фигурными могилами. По полученным абсолютным датам (1400 л.н.) они располагаются на хронологической шкале ближе к фигурным могилам. Схожим является и обряд захоронения, когда погребенного помещали ничком. Полученные в ходе экспедиционных работ материалы подтвердили существование культурных связей Забайкалья и Восточной Монголии в эпоху неолита – бронзового века, что выражается в распространении на обширной территории шнуровой керамики, а также в сходстве каменного инвентаря стоянок. Необходимо продолжение работ для понимания процессов культурогенеза эпохи неолита – бронзового века на обширной территории. Руководители международной экспедиции «Культовое и письменное наследие тибетцев в религиозной и культурной традиции монголоязычных народов» к.и.н. Д. С. Жамсуева и д.ф.н. Б. С. Дугаров рассказали о знакомстве с объектами культового и письменного наследия тибетцев из автономных округов Восточного и Центрального Тибета, особенностях влияния тибетского буддизма на монастыри этнической Бурятии и итогах синхронных и диахронных исследований исторических, религиозных и культовых объектов Центрального Тибета – монастырей Лхасы и Шигадзе и монастырей восточного Тибета – Гумбума и Лаврана. Интерес представляют описания монастырей. Так, монастырь Дрепунг – один из самых влиятельных монастырей школы Гелук. С 1580 г. здесь находилась резиденция Далай-лам, начиная от Далай-ламы II до Далай-ламы V, который в 1649 г. переехал в Поталу. Выдающийся

Вестник БНЦ СО РАН

ученый-востоковед Гомбожаб Цыбиков посетил Дрепунг в 1901 г., он выделил его в качестве самого крупного из «желтошапочных монастырей Центрального Тибета» с численностью до 10000 монахов, в том числе и бурятских. Здесь обучался знаменитый бурятский гешелхарамба Агван Доржиев (1853–1938). Монастырь Ташилхунпо в Шигадзе примечателен тем, что здесь находится резиденция Панчен-лам – вторых после Далай-лам духовных лидеров школы Гелук. После событий 1959 г. и последовавшей культурной революции в 1966 г. буддизм в Тибете был практически уничтожен. Было разрушено более 6000 монастырей. В современном Тибете активно ведутся строительные работы по восстановлению разрушенных буддийских храмов и монастырских образовательных центров. В деятельности некоторых тибетских учителей чрезвычайно важным аспектом является организация общины монахов и монахинь, соблюдающих обет безбрачия, и классического образовательного процесса, рассматривающихся в тибетской традиции как главное условие развития и сохранения буддизма. Одними из основных результатов экспедиции являются уточнения о жизни и деятельности буддийского йогина и поэта Миларайбы (1040–1123), запись легенд и преданий о поэте Цаньян Джамцо, или Далай-ламе VI (1683–1706). Собран ряд интересных сведений о бытовании эпоса «Лин Гэсэр» в Амдо (Северо-Восточном Тибете). Участниками международной экспедиции «Мигранты во Внутренней Азии: механизмы и формы адаптации, экономические и социальные практики» под руководством д.и.н., проф. М. Н. Балдано получены новые данные об истории переселения бурятских родовых групп в Монголию, их территориальном расселении; репрессиях, оставивших глубокий след в исторической памяти монгольских бурят; материалы, характеризующие культурный, хозяйственный уклад этни-

Научная жизнь

180

ческой группы в исторической динамике; сведения о традиционной обрядности, религиозных традициях, современном возрождении бурятской идентичности. Уточнены количественные данные о бурятах в Монголии. Интенсивная миграция бурят на территорию Монголии в начале ХХ в. была вызвана политической дестабилизацией, связанной с революцией 1905 г. и Русско-японской войной, а также (возможно, это была более веская причина) аграрной реформой 1906 г., из-за которой многие буряты потеряли часть своих кочевий. В самом конце ХIX в. в Монголию переселилось более 700 семей, компактно поселившихся в сомоне Тэшиг Булганского аймака. Часть бурят ушла в Монголию под влиянием идей панмонголизма сразу же после создания Монгольского государства в 1911 г. События, связанные с революцией 1917 г., инициировали следующую волну эмиграции, в основном забайкальских бурят. В течение короткого периода от потрясений революции и гражданской войны на территорию Халхи бежало более одной тысячи семей, т. е. около 5 тыс. человек с большим количеством скота. Введение советской власти в Восточной Сибири не остановило потока бурятских эмигрантов в Монголию. Они осели на приграничных северных территориях Цэцэнханского аймака. Среди беженцев преобладали агинские и хоринские буряты. По официальным данным, число бурят, проживающих сегодня в Монголии, составляет 40620 человек, то есть 1,7 % общего числа населения Монголии. Из них около 10 тыс. проживает в УланБаторе. Однако респонденты отмечают, что, по неофициальным данным, численность бурят в Монголии приближается к 100 тыс. человек. Материалы экспедиционных исследований показали, что для большинства этнических групп Монголии, в т. ч. и бурят, этническая идентичность является второстепенной по отношению к национальной идентич-

Вестник БНЦ СО РАН

ности – осознания себя монголами. Они чувствуют себя равноправными членами монгольской нации наравне с халха-монголами – нацией, понимаемой не только как политическое образование, но и как этнокультурная общность, имеющая одних предков и совместную историю. Монголии удалось реализовать план социалистической унификации, опирающейся на культуру и язык халха-монголов. Историческая память и родовое сознание бурят Монголии (если сравнивать их с бурятами Китая) не отличаются высокой степенью устойчивости и не играют большой роли для поддержания этнической связи с другими бурятскими группами. В процессе экспедиционного исследования «Нативные традиции и этнокультурное взаимодействие народов Байкальского региона в современных условиях» (рук. – д.и.н. О. В. Бураева) были собраны многочисленные свидетельства о наличии в советское время в повседневной жизни бурят многих архаичных элементов в технике и технологиях, в материальной культуре, которые постепенно вытеснялись получавшими широкое распространение фабричными изделиями. Безболезненной модернизации подвергались жилища и одежда, традиционная пища сохранялась в повседневности советских людей более длительный период. Собранные в ходе экспедиции материалы не подтвердили довольно распространенного представления об архаичности повседневной жизни современных агинских бурят. Зафиксировано, что локальные особенности группы обусловлены близостью к российско-китайской границе, а именно к Маньчжурии, с 1992 г. являющейся зоной открытой торговли с Россией. Зафиксировано современное состояние этноконфессиональной ситуации в регионе: бытование буддизма, православия, шаманизма. В обыденном сознании буддизм и шаманизм маркируют бурятское этническое пространство, православие – русское.

Научная жизнь

181

Однако межкультурное взаимодействие явилось фактором, существенно повлиявшим на локальную идентичность. В Бурятии сложился религиозный синкретизм. Русское и бурятское население одинаково участвует в буддийских и шаманских обрядах (на Алханае, в Баргузинском дацане у подножия горы Уулзаха на месте проявления лика богини Янжимы, у камня Буха-шулуун (Быккамень) (между селами Бодон и Суво), в возрождении и строительстве православных храмов и буддийских дацанов, ступ. В духовно-нравственное пространство Бурятии прочно вошли религиозные праздники (Сагаалган, Пасха и др.). Материалы, отложившиеся в фондах краеведческих музеев, беседы с жителями позволили проследить трансформацию духовной и материальной культуры в сельских поселениях Агинского бурятского округа в 1930–1960-е гг. Данные трансформации исследованы на примере уникального в своем роде села Хара-Шибирь. Члены экспедиции пришли к выводу, что традиционный уклад жизни русского населения в настоящее время подвергается существенной деформации. До недавних пор организованно справлялись календарные праздники (прежде всего, Масленица и Пасха) с соблюдением основных компонентов обрядности: гулянием в лесу, катанием на лошадях, традиционными формами совместной праздничной трапезы, играми. Сегодня праздники приобретают характер сугубо семейных. Во многом утрачивается и традиция коллективного танца. Практически утрачена традиция вывешивать иконы в «красных углах» и всячески их украшать. Обеднела похоронная обрядность. Традиция трупоположения тщательно соблюдается, но на кладбищах нет такого существенного атрибута захоронения, как пробитый таз, в котором омывали покойника. Большие утраты понесла и собственно фольклорная традиция сел. Беден состав произ-

Вестник БНЦ СО РАН

ведений несказочной прозы. Во многом утрачены представления и соответствующие сюжеты о персонажах народной демонологии. Вместе с тем даже лапидарные тексты о домовых, леших, колдунах и неперсонифицированных явлениях сверхъестественного порядка нуждаются в максимально тщательной фиксации, поскольку демонстрируют диапазон, в котором мифологическая традиция может сохраняться. Записанные материалы показывают, что рубежом, за которым прозаическая мифологическая традиция утрачивает жизнеспособность, выступает память о совершении в далеком или близком прошлом действий этикетномагического характера, призванных обеспечить благоприятный результат контакта со сверхъестественным. Материалы экспедиции показывают, что функциональную нагрузку, которую играл фольклор в прошлом, в настоящее время на себя взяла необрядовая лирика. Особый интерес представляют автобиографические рассказы. Самые личностные воспоминания часто ставятся в один ряд с воспоминаниями о событиях большой социальной значимости. В докладе руководителя экспедиционного исследования «Социальная стратификация населения моногородов и поселков городского типа Республики Бурятия» к.соц.н. А. В. Бильтриковой подчеркнуто, что уровень жизни населения в таких населенных пунктах, как пос. Селенгинск, находится на низкой пороговой черте в сочетании с высоким уровнем бедности и низкой заработной платой. Небольшая численность населения поселка позволяет отнести его к категории малочисленных поселений, созданных вокруг добывающих предприятий. В отличие от городов малые поселения обладают меньшей экономической устойчивостью. В статусном отношении они находятся в гораздо менее выгодных условиях, так как их бюджеты дотационны, социальная инфраструктура слабо развита или находится в полураз-

Научная жизнь

182

рушенном состоянии, низок уровень благоустройства жилья, отсутствует социокультурная среда. Экономические проблемы обострились в период реформ, так же как и в других подобных российских поселениях. В ходе исследования были проанализированы социально-демографические факторы, предопределяющие риск попадания некоторых социальных групп в малообеспеченные и бедные слои населения. Среди них объективные факторы, такие как характер поселения, занятость, уровень дохода, самоидентификация. Немаловажным аспектом в изучении социальной структуры стали замеры социального самочувствия. Доминирующей группой в социальной структуре пос. Селенгинск являются малообеспеченные и бедные слои населения, дифференцированные по разным параметрам. Однако для того, чтобы выживать в сложившихся экономических условиях, ими используются различные жизненные стратегии, имеющиеся ресурсы, в частности личное подсобное хозяйство, а также социальный капитал групп, выражающийся во взаимоподдержке внутри данных групп. Наименее защищенные группы: безработные, их положение усугубляется тем, что в монопрофильных поселениях в силу отсутствия широкого круга работодателей, нет разнообразия предложений рабочих мест, неквалифицированные рабочие, не имеющие постоянной работы, перебивающиеся временными подработками, незарегистрированные безработные, которые живут только временными подработками или «калымят», а также семьи с большой демографической нагрузкой. Моносреда небольших поселений ограничивает выбор жизненных стратегий в отличие от полисредных условий, когда люди имеют возможность выбирать. Археографическая экспедиция (рук. д.филос.н. А. А. Базаров) по изучению книжной культуры сибирских народов, сохранивших оригинальную книжность, работала в составе двух отрядов. В ходе

Вестник БНЦ СО РАН

экспедиции были обнаружены крупные коллекции буддийских текстов, которые представляют собой традиционную повседневную литературу мирян-буддистов: в с. Оронгой семья Энкеевых хранит крупную библиотеку текстов на старомонгольском и тибетском языках (около 40 томов), в с. Хурумша семьи Васильевых и Бандаевых совместно хранят полный комплект Шатасхасрика-праджняпарамита (100 тысяч шлок, Юм) в 16 томах на старомонгольском языке (копия данного издания хранится в электронном варианте в ЦВРК ИМБТ). В семьях Васильевых и Бандаевых помимо вышеуказанного сочинения хранятся различные канонические тексты на тибетском и старомонгольском языках. Во всех исследованных селах наблюдается коллективный ритуал чтения буддийской книги инициативной группой буддистов (10–20 человек). Сформирована выборка, которая поможет выявить среднестатистические параметры носителя буддийской книжной культуры в Бурятии и тенденции в развитии нового образа сельского бурята с социо-археографической компонентой. Религиозный образ (независимо, сущностный он или конструируемый) становится все более значимым в сельской местности Бурятии. Что касается языка книжного репертуара буддийских коллекций, то тибетоязычные книги и книги, написанные на современном бурятском в кириллической графике, практически вытеснили книги на старомонгольском шрифте. Полевые исследования по изучению старообрядческой книжности (д.и.н. С. В. Бураева) проведены в четырех районах Республики Бурятия – Бичурском, Мухоршибирском, Тарбагатайском и Хоринском. Материалы полевых исследований 2013 г. в определенной мере подтверждают тенденцию начала XXI в. – продолжающуюся редукцию традиционной духовной культуры в «семейской» среде. Сохранности и концентрации памятников письменности во многом

Научная жизнь

183

способствовало строительство старообрядческих храмов непосредственно на территории районов локального расселения семейских. Но в церковные собрания передаются лишь достаточно хорошо сохранившиеся памятники книжности. Быстрому исчезновению личных старообрядческих библиотек способствуют социальные изменения в жизни. Возрождающаяся религиозность населения носит пока лишь внешний характер. Реально книжная традиция продолжает сохраняться в среде немногочисленных

Вестник БНЦ СО РАН

общин при старообрядческих церквях и лишь в единичных случаях – в семьях. Полевые исследования сотрудников института продолжают многолетний ряд поиска и наблюдений за этнокультурными процессами в широком историческом диапазоне – от каменного века до сегодняшних дней – на обширной территории Бурятии, Забайкалья, Монголии и Китая с целью выявления и осмысления нового материала, позволяя разрабатывать фундаментальные проблемы гуманитарных наук.

Критика и библиография

184

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 001(571.54)

Ì. Ê. Ìèòêèíîâ ÏÀÒÐÈÀÐÕ ÝÊÎÍÎÌÈ×ÅÑÊÎÉ ÈÑÒÎÐÈÈ ÁÓÐßÒÈÈ (ê 100-ëåòèþ ñî äíÿ ðîæäåíèÿ È. À. Àñàëõàíîâà) M. K. Mitkinov A PATRIARCH OF ECONOMIC HISTORY OF BURYATIA (Towards the Centenary of I. A. Asalkhanov)

Â

50-х гг. ХХ в. в одном ряду с вопросами, связанными с историей советского периода, Октябрьской революции, гражданской войны, становления советского общества, стояли вопросы развития социально-экономических отношений. Одним из признанных мэтров в разработке этой сложной темы был Асалханов Иннокентий Арсентьевич. И. А. Асалханов родился 5 февраля 1914 г. в улусе Дархат Эхирит-Булагатского аймака Бурят-Монгольской АССР в семье крестьянина. Начальное образование он получил в Ишино-Коросукской начальной школе, где учился с 1922 по 1926 г. Продолжил обучение в средней школе № 7 г. Иркутск (1926–1930 гг.). В начале своего трудового пути с 1930 по 1935 г. он работал на золотых приисках Джигдали «Востсибзолото» Якутской АССР и Успенский «Лензолото» Иркутской области в качестве горнорабочего, горнорабочего-маниторщика и горного десятника гидравлики. Неуемная жажда знаний привела его в стены Калининского государственного института на историческое отделение. После окончания института И. А. Асалханов был направлен в Кижингинскую неполную среднюю школу учителем истории, а затем переведен в Хоринскую среднюю школу Хоринского аймака БМАССР. Преподавательскую деятельность он совмещал с учебой на факультете истории Иркутского государственного института. Получив второй диплом, он

стал учителем истории в средней школе № 3 г. Улан-Удэ БМАССР, где проработал с 1939 по1942 г. Как и все его поколение призывного возраста, Иннокентий Арсентьевич в феврале 1942 г. был призван в ряды Советской Армии, служил в разных частях, был командиром орудия Т-34. После демобилизации в октябре 1945 г. его назначили заведующим кабинетом Бурятского института усовершенствования учителей. Затем непродолжительное время занимал должность заместителя директора по учебной части Улан-Удэнского педагогического училища. В 1946 г. Министерством просвещения БМАССР Асалханов был переведен в Бурятский педагогический институт им. Д. Банзарова. Он прошел путь от ассистента, затем старшего преподавателя до доцента кафедры истории СССР. Успешная защита кандидатской диссертации на тему «Социально-экономическое развитие Забайкальской деревни в конце XIX века» состоялась в 1951 г. С 1958 г. началась новая веха в научной биографии Иннокентия Арсентьевича. Принимая во внимание его широкую эрудицию, мобильность, Асалханова пригласили в Бурятский комплексный научно-исследовательский институт СО АН СССР, только что организованный на базе Научно-исследовательского института культуры и экономики. В 60-е годы он завершил монографическое исследование «Социально-эко-

ÌÈÒÊÈÍÎÂ Ìóíêî Êëèìåíòîâè÷ – старший лаборант отдела литературоведения и фольклористики Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: munko69@mail.ru.

Критика и библиография

185

номическое развитие Юго-Восточной Сибири во второй половине XIX века», написанное с использованием большого архивного материала. В монографии дана развернутая характеристика состояния хозяйства (промышленности, земледелия, животноводства, торговли, транспорта и т. д.), классового расслоения крестьянства Восточной Сибири, сущности землевладения и землепользования. Особое внимание в исследовании уделено анализу характера хозяйств бурятских нойонов, развитию капиталистических отношений. Монография получила высокую оценку и стала важным вкладом в исследование экономической истории республики. Закономерным продолжением изучения эволюции экономической истории Бурятии стала его докторская монография «Сельское хозяйство Сибири конца XIX – начала XX в.», посвященная актуальной и малоизученной проблеме – развитию производительных сил в сельском хозяйстве Сибири. В ней рассматривались вопросы землевладения и землепользования Сибири до землеустройства; аграрные реформы царизма и итоги поземельного устройства; землевладение и землепользование в Сибири в рассматриваемый период, размещение и специализация скотоводства, системы его ведения и др. В книге использованы как опубликованные статистические материалы, так и архивные источники из местных (сибирских) и центральных архивов1. Значение работ Иннокентия Алексеевича состоит в том, что они более полно освещают историю классовой борьбы и культуры бурятского народа второй половины XIX в. и являются большим вкладом в разработку общей проблемы развития российского капитализма вширь, втягивания в его орбиту окраины царской России. Ученый тщательно собирал, анализировал, изучал и критически 1

Аннотация взята из книги.

Вестник БНЦ СО РАН

оценивал фактический материал (архивные источники, литературные данные, сообщения очевидцев) по исследуемой теме. В течение своей жизни И. А. Асалханов систематически работал в архивах Улан-Удэ, Читы, Иркутска, Москвы и Ленинграда. Благодаря своему неустанному труду, он стал хорошим знатоком архивных фондов. Иннокентий Арсентьевич собрал и ввел в научный оборот новые источники не только по теме социально-экономических отношений, но и материалы, касающиеся истории культуры, этнического состава бурят. Его, как крупного специалиста в области хозяйственных отношений, привлекали к написанию глав крупных коллективных монографий «История БМАССР» (Улан-Удэ, 1954), «История Сибири» (Ленинград, 1968), «Крестьянство Сибири в эпоху капитализма» (Новосибирск, 1983), «Очерки истории Бурятской АССР периода развитого социализма» (Новосибирск, 1983). И. А. Асалханов принимал активное участие в общественной работе, был членом комиссии народного контроля Бурятского института общественных наук, членом экспертной комиссии, членом методического совета республиканского общества «Знание», заместителем председателя окружной избирательной комиссии по выборам в местные советы депутатов трудящихся. За плодотворную научную и общественную работу Иннокентий Алексеевич был награжден медалями и знаками отличия «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941– 1945 гг.», «20 лет победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «Заслуженный деятель науки и техники Бурятской АССР», «Заслуженный деятель науки РСФСР», «30 лет победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «Ветеран труда», «60 лет вооруженным силам СССР». Также был награжден почетными грамотами Президиума АН СССР, СО АН СССР, Президиума Вер-

Критика и библиография

186

ховного Совета Бурятской АССР, Президиума Верховного Совета РСФСР. При составлении списка трудов Асалханова Иннокентия Арсентьевича были просмотрены каталоги и картотеки Национальной библиотеки г. Улан-Удэ, картотеки трудов сотрудников БНЦ СО РАН и личное дело ученого за № 1648, хранящееся в Научном архиве БНЦ. В библиографию вошло большинство работ за исключением статей, опубликованных в периодических изданиях. В списке выделены следующие разделы:

Вестник БНЦ СО РАН

I. Отдельные издания; II. Работы общего характера; III. Вопросы хозяйствования; IV. Вопросы земли забайкальской деревни в конце XIX в.; V. Персоналии; VI. Редактирование; VII. Неопубликованные работы; VIII. О жизни и творчестве; IX. Библиографические издания. Принцип расположения материала внутри разделов хронологический. Хронологические рамки списка трудов Асалханова Иннокентия Арсентьевича с 1954 по 2010 г.

Òðóäû È. À. Àñàëõàíîâà Îòäåëüíûå èçäàíèÿ 1. Социально экономическое развитие Юго-Восточной Сибири во второй половине XIX в. / отв. ред. Ф. А. Кудрявцев; АН СССР. Сиб. отд-ние БКНИИ. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1963. – 494 с. 2. Сельское хозяйство Сибири конца XIX – начала XX в. / отв. ред. И. М. Занданов; АН СССР. Сиб. отд-ние Бурят. фил. Ин-т. обществ. наук. – Новосибирск: Наука, 1975. – 266 с. Âîïðîñû îáùåãî õàðàêòåðà 3. Отмена крепостного права в России. Развитие промышленности сельского хозяйства и торговли в Бурят-Монголии // История БМАССР. – Улан-Удэ, 1954. – С. 273–294. 4. Развитие капиталистических отношений в деревнях и улусах Иркутской губернии и Забайкальской области // История БМАССР. – Улан-Удэ, 1954. – С. 295–319. 5. Прогрессивное значение добровольного вхождения бурят в состав Российского государства / соавт. Б. М. Митупов // 300 лет нерушимой дружбы. – Улан-Удэ, 1959. – С. 41–58. О значении вхождения Бурятии в состав Российского государства.

О бурятских родах в XIX в. // Этнографический сборник. – 1960. – Вып. 1. – С. 68–83. Об особенностях административного деления и управления бурятских ведомств Западной и Восточной Бурятии.
Об обычном праве Кударинских бурят // Тр. / БИОН. Вып. 5. Сер ист. – Исследования и материалы по истории Бурятии. – 1967. – С. 174–176. Вступительная статья к публикации «Положения о степных законах и обычаях между инородцами Забайкальской области Кударинского племени существующих».
Народы Сибири во второй половине XIX в. и начале XX в. / соавт. З. В. Гоголев, Н. Р. Мангутов, Ф. А. Кудрявцев // История Сибири. – Л.: Наука, 1968. – С. 78–108. Глава состоит из подглав: 1. Хозяйство народов Сибири; 2. Социальные отношения;
Управление народами Сибири и политика царизма.

Критика и библиография

187

Вестник БНЦ СО РАН

Влияние вхождения Бурятии в состав России на хозяйственное и общественное развитие бурят // Сибирь в прошлом, настоящем и будущем. – Новосибирск,
– Вып. 3. – С. 95–97. Отмечены основные положения прогрессивного значения вхождения бурятского народа в состав России.
Крестьянство Бурятии // Крестьянство Сибири в эпоху капитализма. – Новосибирск: Наука, 1983. – С. 133–141.
Об общественном строе бурят в XVIII–XIX вв. // Актуальные проблемы истории Бурятии. – Улан-Удэ, 1987. – С. 44–49. О недостатках в освещении вопроса общественного строя бурят на разных этапах социально-экономического развития, отраженных в 1 томе «История БМАССР» (1954).
Народонаселение Бурятии в XIX в. // Социально-экономическое развитие Бурятии XVII – начала XX в. – Новосибирск, 1987. – С. 91–114. О народонаселении Бурятии в пореформенный период по материалам ревизских сказок и первой переписи населения (1897), характере распределения населения по сословиям и материальному состоянию, рассмотрены причины роста оседлых бурят.

Âîïðîñû õîçÿéñòâîâàíèÿ 13. Развитие капиталистических отношений в бурятском улусе // Совещание по основным вопросам истории Бурят-Монголии при Институте истории АН СССР 27 окт. 1952 г.: тез. докл. – Улан-Удэ, 1952. – С. 29–35. Критика неверного отражения развития капиталистических отношений в бурятском улусе в 1 томе «Истории БМАССР».

К вопросу о социально-экономическом развитии забайкальской деревни в конце XIX в. // Записки БМНИИК. – 1955. – Вып. XIX. – С. 91–101. О развитии капиталистических отношений в забайкальской деревне в конце XIX в. на основе архивных материалов.
О некоторых вопросах социально-экономического развития бурят Верхоленского ведомства Иркутской губернии в первой половине XIX в. // Ученые записки Бурят-Монгольского государственного педагогического института имени Д. Банзарова. – 1957.– Вып. 11: Сер. ист-фил. – С. 43–62. О социально-экономическом развитии улусов Иркутского уезда в первой половине XIX в. Статья написана на основе данных архива Верхоленской конторы и степной думы.
Влияние вхождения в состав России на хозяйственное и общественное развитие бурят // Тр. БКНИИ СО АН СССР. – 1959. – Вып. 1. – С. 21–38. Об особенностях развития капиталистических отношений в пореформенный период у бурят.
Социально-экономическое развитие улусов Кударинского ведомства Иркутского уезда Иркутской губернии во второй половине XIX в. // Ученые записки Бурят-Монгольского государственного педагогического института имени Д. Банзарова. – 1957.– Сер. ист. фил.– Вып. 14. – С. 79–107. Об основных направлениях и характере социально-экономического развития бурятских улусов Кудинского ведомства во второй половине XIX в. По материалам архива степной думы.
О социально-экономическом развитии деревень и улусов балаганского округа Иркутской губернии во второй половине XIX в. // Тр. / БКНИИ СО АН СССР. Вып. 6. Сер.: ист.фил – 1961. – С. 62 –80. Анализ статистических данных результатов подворной переписи 1887–1888 гг.

Критика и библиография

188

Вестник БНЦ СО РАН

О статистических материалах по сельскому хозяйству Сибири // Тр. / БИОН. Вып. 20. Сер.: ист. исследования и материалы. – 1973. – С. 122–132, Анализ статистических сборников по сельскому хозяйству Сибири дореволюционного периода.
Сельское хозяйство республики в годы семилетки // Очерки истории Бурятской АССР периода развитого социализма. – Новосибирск, 1983. – С. 32–43. Из главы «Бурятская АССР в годы вступления страны в период развитого социализма (1959–1965)».
Развитие сельского хозяйства // Очерки истории Бурятской АССР периода развитого социализма. – Новосибирск, 1983. – С. 71–84. Из главы «Бурятская АССР в годы 8-й пятилетки (1966–1970)».
Хозяйственное и общественное развитие бурят после вхождения Бурятии в состав России // Дружба навеки. – Улан-Удэ, 1985. – С. 20–35. О значении вхождения бурят в состав России.

Âîïðîñû çåìëè çàáàéêàëüñêîé äåðåâíè â êîíöå XIX â. 23. О правах хоринских и агинских бурят на занимаемые ими земли // Записки БМНИИК. – 1957. – Вып. XXIII. – С. 55–75. О судебных тяжбах хоринских и агинских бурят об обмежевании и признании за ними права собственности на занимаемые земли.

24 Земельные отношения бурят Баргузинского ведомства во второй половине XIX в. // Краткие сообщения БКНИИ СО АН СССР. – 1960. – Вып. 2.– С. 86–93. О земельных отношениях бурят Баргузинского ведомства Забайкальской области.

Материалы забайкальской комиссии как исторический источник // Тр. / БКНИИ СО АН СССР. Вып 11. Сер ист.: Исследования и материалы по истории Бурятии. – 1963. – С. 167–178. О формах землепользования у бурят Хоринской и Агинской степных дум.
Об аграрной политике царизма в Сибири в конце XIX в. // Тр. / БИОН. Вып. 5. – Сер ист. Исследования и материалы по истории Бурятии. – 1967. – С. 82–98. О возникших вопросах в связи с изданием 23 мая 1896 г. закона « О поземельном устройстве крестьян и инородцев, водворившихся в губерниях Тобольской, Томской, Енисейской, Иркутской на казенных землях».
Система земледелия у бурят в период капитализма // История рабочего класса, крестьянства и интеллигенции национальных районов Сибири: Тез докл. и сообщ. Науч конф. – Улан-Удэ, 1971. – С. 84–86. Об особенностях землепользования забайкальских бурят и Иркутской губернии.
Землепользование забайкальских бурят во второй половине XIX в. // Бурятия XVII – начала XX в. Экономика и социально-культурные процессы. – Новосибирск,
– С. 98–115. Статистические сведения о земельных отношениях бурят во второй половине XIX в.

Ïåðñîíàëèè 29. Новые материалы о служебной деятельности Доржи Банзарова // Ученые записки Бурят-Монгольского государственного педагогического института имени Д. Банзарова. Сер. ист-фил. – 1956. – Вып. 21. – С. 163–179. О некоторых фактах, связанных с попыткой исключения Доржи Банзарова из казачьего сословия.

Критика и библиография

189

Вестник БНЦ СО РАН

Хозяйство нойона И. И. Пирожкова во второй половине XIX в. // Тр. / БКНИИ СО АН СССР. Вып 10. Сер. ист. Из истории народов Бурятии. – 1962. – С. 167–178. Об особенностях хозяйствования тайши Идинского ведомства Балаганского округа Иркутской губернии, одного из крупных представителей бурятского нойонатства.
Об одном нойонском хозяйстве второй половины XIX в. // Краткие сообщения БКНИИ СО АН СССР. – 1962. – Вып. 2. – С. 73–83. О данных хозяйств родовых старост второго Ашебагатского рода Кудинского ведомства Михаила Николаевича Алсыкова и его сына Андрея Михайловича.

Ðåäàêòèðîâàíèå 32. Рандалов Ю. Б. Изменение социальной структуры в национальных районах Сибири в условиях развитого социализма / АН СССР Сиб. отд-ние Бурят. фил. БИОН; отв. ред. И. А. Асалханов. – Новосибирск: Наука, 1980. – 286 с. 33. Шмулевич М. М. Троицко-Селенгинский монастырь. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1982. – 64 с. 34. Егунов Н. П. Предбайкалье в древности и проблемы происхождения бурятского народа. Ч. 1 / АН СССР Сиб. отд-ние Бурят. фил. БИОН; отв. ред. И. А. Асалханов. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1984. – 288 с. 35. Михайлов Т. М. Бурятский шаманизм: история, структура и социальные функции / отв. ред. И. А. Асалханов; АН СССР. Сиб. отд-ние Бурят. фил. БИОН. – Новосибирск, 1987. – 288 с. 36. Тумунов Ж. Т. Ага и агинцы / отв. ред. И. А. Асалханов. – Улан-Удэ, 1993. – 192 с. Íåîïóáëèêîâàííûå ðàáîòû 37. Аграрная политика царизма в Сибири в XVIII–XIX вв. 25 п.л. 38. Развитие сельского хозяйства Бурятской АССР в период развитого социализма 1958–1975 гг. 25 п.л. Î æèçíè è òâîð÷åñòâå 39. Сафронов Ф. Г. Капитальный труд по истории Юго-Восточной Сибири. Критика и библиография // Правда Бурятии. – 1964. – 24 сент. Рецензия на монографию И. А. Асалханова «Социально экономическое развитие Юго-Восточной Сибири во второй половине XIX в.». 40. Тюкавкин В. Г. Капитальное исследование по истории Юго-Восточной Сибири. – История СССР. – 1965. – № 6. – С. 155–158. О монографии «Социально экономическое развитие Юго-Восточной Сибири во второй половине XIX в.».

Максанов С. А. Иннокентий Асалханов // Выдающиеся деятели Бурятии. – Улан-Удэ, 2005. – Вып. 6. – С. 54–55.
Максанов С. А. Выдающиеся деятели Бурятии. – Улан-Удэ, 2010. – Т. 2. Вып. 5–8. – С. 135. Áèáëèîãðàôè÷åñêèå èçäàíèÿ
Асалханов И. А. Этнография бурятского народа. Библиографический указатель (1768–2002). – М., 2006. – С. 142, 191, 201, 222, 245, 259, 272, 284, 435.

Критика и библиография

190

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 94(517)

Ï. Í. Äóäèí ÃÅÎÏÎËÈÒÈ×ÅÑÊÈÅ ÈÃÐÛ ÌÈÐÎÂÛÕ ÄÅÐÆÀÂ ÂÎ ÂÍÓÒÐÅÍÍÅÉ ÀÇÈÈ: ÍÀÓ×ÍÛÉ ÄÈÑÊÓÐÑ È ÁÎÐÜÁÀ ÇÀ ÐÅÑÓÐÑÛ Рецензия на монографию А. В. Михалева «Монголия в Большой игре XXI века: борьба за влияние и институты мягкой силы». – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2013. – 252 с.

P. N. Dudin GEOPOLITICAL GAMES OF WORLD POWERS IN INNER ASIA: ACADEMIC DISCOURSE AND COMPETITION FOR RESOURCES А review of monograph by A. V. Mikhalev “Mongoliya v Bol’shoi igre XXI veka: bor’ba za vliyanie i instituty myagkoi sily” [Mongolia in the Great Game of the 21st Century: A Struggle for Power and Soft Power Institutes]. – Ulan-Ude: BGU Press, 2013. – 252 p.

Í

а фоне бурно развивающихся событий в Украине и в контексте геополитических интересов России на Западе политические процессы настоящего и недавнего прошлого в зоне влияния бывшего Советского Союза на Востоке кажутся спокойными и умиротворенными – национальным интересам государства здесь ничего не угрожает. Однако вышедший в середине 2013 г. труд А. В. Михалева заставляет переос-

мыслить эту убежденность, воспринимать которую как данность преждевременно. В череде большого количества книг и пособий, вышедших за последнее время, монография «Монголия в Большой игре XXI века: борьба за влияние и институты мягкой силы» [1] выделяется своей фундаментальностью в самом высоком смысле этого слова. Эта книга – новый, неоднозначный, местами весьма спорный взгляд на национальные интересы ключевых акторов мировой политики в регионе Внутренняя Азия. Тема политических процессов в Азии традиционно является одной из наиболее актуальных и интересных тем в политической науке. В XXI в. Восток в целом и Центральная Азия в частности оказались в центре внимания как очаги постоянной напряженности, на территории которых происходят либо вооруженные конфликты, либо острая борьба корпораций за природные ресурсы. Монголия в данном контексте является «оча-

ÄÓÄÈÍ Ïàâåë Íèêîëàåâè÷ – кандидат политических наук, доцент кафедры международного права и международных отношений юридического факультета ФГБОУ ВПО Бурятский государственный университет. E-mail: dudin2pavel@gmail.com.

Критика и библиография

191

гом стабильности», однако и она постепенно втягивается в сложные процессы, связанные с противостоянием мировых держав в Азии. Изучению и освещению этой проблематики посвящена книга А. В. Михалева. В ней на фоне взаимных политических, экономических, военных и иных интересов анализируется роль неформальных институтов мягкой силы иностранных государств в условиях острой конкуренции за политическое присутствие в Монголии. Перед читателем – авторская работа в ее неповторимом контенте, ее индивидуальность и содержательность начинают проявляться с первых строк предисловия, а указание на новых (помимо России и Китая) игроков, в числе которых не только США и Япония, но и Южная Корея, задает определенный настрой, вызывает напряжение и сопричастность, которые не покидают читателя до последних строк издания. В рассматриваемой монографии обобщен многочисленный набор материалов отечественных и зарубежных авторов, изучен опыт внешней политики в отношении Монголии со стороны России, КНР, США и других государств, проанализированы данные отечественных и зарубежных СМИ, политических справочников, электронных ресурсов. Книга характеризует Монгольское государство в начале XXI в. в контексте политической борьбы крупнейших мировых держав за контроль и влияние во Внутренней и Центральной Азии. Выбор Монголии в качестве объекта исследования не случаен: эта страна, выбрав полицентричный вектор внешней политики, стала одним из региональных политических лидеров, стремящихся оказывать влияние на ситуацию в регионе Внутренней Азии. Данный регион включает в себя стратегически важные территории России и Китая, поэтому все происходящее в Монголии в итоге определяет политику этих ключевых акторов Новой Большой игры. Этот термин, активно используемый автором в череде научных

Вестник БНЦ СО РАН

статей [2] и присутствующий в названии данной работы, первоначально возник в среде журналистов, однако вскоре стал успешно использоваться в академических текстах. Сегодня фактически каждое третье исследование политики в Центральной Азии посвящено Новой Большой игре. Автор проводит параллель с Большой игрой XIX–XX вв., когда Индия, Афганистан и другие территории, находящиеся под влиянием европейских держав, являлись объектами ожесточенных споров и политических интриг, которые, кстати, редко перерастали в военные конфликты. Характеризуя позиции ключевых держав региона в Новой Большой игре, А. В. Михалев очерчивает круг государств – акторов Новой Большой игры в Монголии, и хотя предложенное деление на ключевых и второстепенных игроков условно и местами спорно, данная градация имеет право на существование, выступая в качестве авторской и в достаточной степени обоснованной. Исследователь констатирует, что сегодня Большая игра ведется не только государствами. Помимо традиционных игроков в процесс передела сфер влияния вступают крупные транснациональные корпорации и транснациональные преступные сообщества. Анализируя феномен ситуативной идентичности, который, по мнению автора, определяет характер анализа политики Монголии в условиях Новой Большой игры, А. В. Михалев указывает, что в качестве политической идентичности страны подразумевается ее соотношение с каким-либо объединением стран, формирующих регион, военно-политический блок или историко-культурную общность. Идентичность как инструментальная категория важна в данной ситуации как основной атрибут мягкой силы. Именно идентичность в том контексте, в котором это прописано в рецензируемой книге, является результатом мягкой силы.

Критика и библиография

192

Автор не склонен драматизировать или заниматься политическим (геополитическим) романтизмом – он признает, что изучаемое им явление вызывает скепсис у ряда политиков, прежде всего на Западе, однако приводимые выводы позволяют убедиться в состоятельности аргументации и в достаточности ее компонентов. А прямое военное или экономическое давление уступает место давлению «мягкому», но не менее эффективному. Книга без свойственной подобного рода работам перегруженности политической терминологией, с умелым использованием соответствующего инструментария представляет читателю обзор основных подходов к изучению Новой Большой игры как геополитической реальности, а также анализ ее атрибутов и условий реализации. Определяя содержание мягкой силы и процесса ее институционализации, автор приводит мнения политологов о том, что такое «мягкая сила» и в чем ее сущность, которые зачастую диаметрально противоположны, однако отражают суть дискуссии вокруг этого явления. Здесь же автор определяет, что такое формальные и неформальные институты мягкой силы. Это является полностью авторским вкладом в разработку концепции мягкой силы и одной из наиболее сильных сторон книги. Вместе с тем исследователь не обходит стороной и инструменты жесткой силы, в частности военные маневры и военно-политическое сотрудничество, как механизм регулирования взаимоотношений между государствами в условиях геополитической конкуренции. Анализ роли проектов по формированию новых транспортных систем в процессе идентификации Монголии в глобальном мире позволяет под новым углом исследовать значение проекта Шелкового пути, сотрудничества в рамках ЦАРЭС и многого другого. Анализ документов, определяющих внешнюю политику Монголии, позволяет сделать вывод о том, что клю-

Вестник БНЦ СО РАН

чевым военно-политическим партнером являются США. Автор указывает на этот факт, апеллируя к конкретным шагам, предпринятым монгольским руководством в военном направлении на последнее десятилетие, не сбрасывая со счетов опыт советско-монгольского военного сотрудничества, который хоть и играет остаточную роль, постепенно уходя в прошлое, но не исчезает бесследно. Особое место отведено международным организациям в Новой Большой игре в Монголии и их «мягкой силе». Несмотря на спорность подобного сопоставления, автор ссылается на то, что в публичном политическом дискурсе Монголии ШОС и НАТО зачастую противопоставляются. Все это дает автору право на подобное сравнение, поскольку характеризует важное направление сотрудничества современной Монголии – сотрудничество по борьбе с терроризмом. Абсолютно уместно в данном контексте то внимание, которое А. В. Михалев уделяет роли и значению политических беспорядков в столице Монголии, происходивших в последние десять лет. Анализируя перспективы цветной революции в Монголии, автор приходит к выводу о невозможности таковой. В то же время А. В. Михалев отмечает, что цветные революции являются важным атрибутом Новой Большой игры и должны рассматриваться в соответствующем контексте. Значительно усиливает содержание книги эмпирическая база, основанная на монгольских материалах. Именно она позволяет подробно рассмотреть процесс формирования неформальных институтов мягкой силы иностранных государств в современной Монголии как в контексте значения иностранного и международного третьего сектора в политической жизни страны, так и в контексте роли иностранных ВУЗов и образовательных учреждений в процессе формирования политической элиты Монголии, а также новых идентификационных

Критика и библиография

193

практик среди широких масс населения этой страны. Небезынтересными видятся инструменты некоммерческого, или третьего (наравне с государственным и бизнес-), сектора в вопросах борьбы за т. н. «Советское наследство». А. В. Михалев не склонен недооценивать инструменты НКО, указывая, что даже Конституция Монголии – основной закон страны – писалась при их непосредственном участии. Сегодня значительная их часть существует на иностранные гранты и является влиятельной силой в формируемом гражданском обществе. При этом представители третьего сектора не ограничиваются только социальными, просветительскими или правозащитными проектами, а зачастую вмешиваются в политику, в т. ч. с призывами к акциям неповиновения властям. Автор не обошел вниманием и культурный аспект, уделив пристальное внимание языковой и религиозной составляющим влияния на политические процессы современной Монголии. Рассматривая процесс распространения мягкой силы иностранных государств в Монголии через языковую политику и номинационные практики, А. В. Михалев опирается на современные разработки в области языковой политики (труды Б. Андерсона и Б. Ашкрофта) и демонстрирует то, каким образом язык формирует политическую картину мира и ценностные установки. Иностранные религиозные институты, как инструмент политики мягкой силы, представлены автором в качестве важных акторов, выполняющих функцию

Вестник БНЦ СО РАН

политической идентификации. Алексей Викторович приводит данные об одном из политических феноменов Внутренней Азии – государствоподобном образовании Мэнцзян, которое, пройдя сложный и драматический путь государствостроительства, борьбы за автономию, независимость, и пережив японскую оккупацию, испытывало на себе механизмы политического влияния посредством религиозных институтов. В заключении автор констатирует наличие в геополитической ситуации во Внутренней Азии значительной напряженности, хотя и с гораздо меньшим «градусом кипения», чем на Кавказе или Ближнем Востоке. Оценивая рецензируемую монографию А. В. Михалева в целом, отмечаем высокий научно-аналитический уровень ее изложения, актуальность, научную и практическую значимость представленного материала. Предложенные в книге новые подходы к внешней политике России, на которые время от времени автор смещает внимание читателей, необходимо использовать и учитывать при формировании стратегии внешнего взаимодействия. Это касается государственных структур, научного сообщества, представителей отечественных НКО и других участников описываемых процессов. Монография характеризуется высокой культурой издания, и, несомненно, представляет большую научную ценность и практический интерес как для научных работников, так и для преподавателей, аспирантов и студентов высших учебных заведений.

Ëèòåðàòóðà 1. Михалев А. В. Монголия в Новой Большой игре: борьба за влияние и неформальные институты мягкой силы. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2013. – 252 с. 2. Михалев А. В. «Новая Большая игра» в Центральной Азии: фактор Монголии // Национальные интересы, приоритеты и безопасность. – 2013. – № 2 (191). – С. 35–41.

Критика и библиография

194

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 94(47)+24

À. À. Áàçàðîâ ÊÐÀÑÍÀß ÁÓÐß Рецензия на монографию Ф. Л. Синицына «Красная буря». Советское государство и буддизм в 1917–1946 гг. – СПб.: Изд. А. А. Терентьева, 2013. – 528 с.+16 с. вкл.

A. A. Bazarov THE RED STORM Review of a book by F. L. Sinitsyn “Krasnaya burya”. Sovetskoe gosudarstvo i buddizm v 1917–1946 gg. [“The Red Storm”. The Soviet State and Buddhism in 1917–1946]. – St. Petersburg: A. A. Terentiev Publ., 2013. – 528 p. + 16 ill.

Ñ

обытия с 1917 по 1946 г. в нашей стране всегда будут предметом пристального внимания ученых благодаря своей масштабности и неординарности. Судьба буддийской конфессии в тех условиях является наиболее ярким примером для понимания исторических процессов, происходивших в Советском Союзе. Монография Федора Леонидовича Синицина «Красная буря» является первым фундаментальным, детально документированным исследованием

процессов, происходивших в то время в СССР как внутри буддийской церкви, так и по отношению к ней со стороны властей. Это обновление, раскол, преследования со стороны властей, разворачивание антирелигиозной пропаганды, конфискация собственности, массовые репрессии по отношению к духовенству, насильственная ликвидация и, наконец, контролируемое властями лимитированное возрождение. Актуальность темы исследования не вызывает сомнения. Помимо научной актуальности данная работа актуальна с точки зрения перманентного общественного интереса к проблемам, поднятым в монографии. В российских республиках – Бурятии, Калмыкии, Туве, события, описанные в книге, требуют фундаментального исторического осмысления в обществе. Иначе эти события навсегда останутся в памяти народов как несправедливость со стороны российской государственности по отношению к их национальным культурам. Строгая научность, подкрепленная архивным материалом, позволяет прекратить домыслы, дает возможность трезво взглянуть на прошлое. Монография «Красная буря» в полной мере отвечает на современные научные и социальные запросы.

ÁÀÇÀÐÎÂ Àíäðåé Àëåêñàíäðîâè÷ – доктор философских наук, ведущий научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: bazarow_ander@mail.ru.

Критика и библиография

195

В первой главе «Буддийская конфессия: внутреннее положение и взаимоотношение с государством» подробно рассматриваются исторические события в данной области, начиная с 1917 г. и заканчивая 1946 г. Как подчеркивает автор, все события, связанные с положением буддийской конфессии в советском государстве на протяжении всего исследуемого периода, можно разделить на несколько временных отрезков. Первый период – с 1917 по 1925 г., по мнению автора, сложно назвать «золотым веком буддизма в России», как это делают некоторые авторы. Тем не менее, в этот период «советские лидеры отвели буддийской общине важную роль в укреплении взаимоотношений нового государства с бурятским и калмыцким народами». В свою очередь буддийская сангха проделала большую работу по сближению с советским руководством. Немаловажную роль в этом процессе сыграл выдающийся буддийский деятель Агван Доржиев. Второй период – конец 1925 – начало 1926 г., когда на территории Бурят-Монгольской АССР был введен в действие Декрет об отделении государства и школы от церкви. Далее власть начала наступление на буддийскую конфессию. Тоже самое происходит и в Калмыцкой АССР, но несколько позже. Отдельные параграфы данной главы посвящены «буддийскому обновленческому движению». Показана историческая двойственность данного явления и «теории общности буддийского учения и коммунистической идеологии» как неоднократная попытка интеллектуалов интерпретировать буддизм через современные социальные теории. Трудно не согласиться с точкой зрения автора, что попытки вытеснить буддийские общины из бурятского и калмыцкого обществ с помощью агитации, антирелигиозной пропаганды, социального притеснения монашества потерпели неудачу. Буддизм в качестве организации в Бурятии и Калмыкии удалось уничтожить только с по-

Вестник БНЦ СО РАН

мощью тотального террора (1929–1938). Последовательное изложение в работе многочисленных фактов данного террора дает полную картину этого исторического события. Заканчивается глава изложением событий 1939–1946 гг., когда пришло осознание того, что буддизм, несмотря на уничтожение организации, не может быть уничтожен окончательно в народной среде. Сохранность буддийской религиозности в народной среде стала основой возрождения буддийской конфессии в период Великой Отечественной войны и послевоенные годы. Глава «Борьба государства с «буддийскими проявлениями» в разных сферах общественной жизни» посвящена изучению государственной репрессивной политики в отношении буддийской культуры и искусства, старомонгольского и тибетского языка, буддийской литературы и образования, «восточной медицины», монастырских хозяйств. На основе анализа многочисленных документов автору удается последовательно изложить процесс уничтожения буддийской составляющей национальных культур бурят и калмыков. Социалистический эксперимент по замещению предшествующей культуры новыми еровопоцентристскими просветительскими явлениями особенно болезненно повлиял на «восточные» культуры. До сих пор остается открытым вопрос, насколько поступательное, постепенное сращивание восточных и западных элементов на территории Бурятии и Калмыкии было бы возможным вариантом развития местных культур в тех исторических условиях. Тем не менее, советское руководство, исходя из собственных идеологических позиций, принципов классовой борьбы и т. п., осуществило именно революционный, во многом трагичный вариант развития национальных культур бурят и калмыков. Необходимо подчеркнуть, что данный модернистский вариант (несмотря на всю его критику) был вариантом развития и роста культуры. В этой связи

Критика и библиография

196

хочется выделить параграф «Политика по отношению к буддийской образовательной системе». В данном параграфе автору удается продемонстрировать, как правительство переориентирует систему образования в Бурятии и Калмыкии с монастырских традиционных форм на европейские современные стандарты. При этом необходимо учитывать, что происходит этот процесс в рамках террора и репрессий. Следующая глава «Буддизм в отражении материалов советской пропаганды» посвящена антибуддийской пропаганде, развернутой правительством начиная с 1925 г. В свете недавно вышедшей монографии Н. Цыремпилова «Буддизм и империя» данная глава демонстрирует устойчивость пропагандистских клише в борьбе с буддизмом. Данные клише – обжорство, стремление к наживе, невежество, прелюбодеяние в среде буддийского монашества, были сформированы еще в царской России миссионерскими службами и в советский период получили массовый, тотальный характер. Автор показывает, что, несмотря на подчеркнутый интернационализм советской пропаганды в данном конкретном случае – в образах буддийских монахов, гипертрофирующих их азиатские черты, в ложной, абсолютно тенденциозной интерпретации символов и идей восточной культуры, мы внутри этой пропаганды сталкиваемся с элементами великодержавного шовинизма. Данная глава актуальна тем, что данные клише настолько устойчивы, что имеют место до сих пор в массовом сознании. Четвертую главу «“Внешнеполитический фактор” в отношениях между советским государством и буддийской конфессией» можно считать самой насыщенной новой научной информацией. В первом параграфе, где автор анализирует особенности воздействия «буддийского фактора» на внешнеполитическое положение СССР, утверждается, что Советское руководство постоянно стремилось

Вестник БНЦ СО РАН

поставить буддийскую конфессию под контроль. В сложных условиях противоборства во Внутренней и Восточной Азии 1920–40-х гг. прошлого столетия руководители СССР в результате репрессий внутри государства фактически противопоставили буддистов региона своей внешней политике. Далее автор рассматривает положение буддийской конфессии в двух сопредельных СССР странах – Внешней Монголии и Туве. Системная политика поддержки борьбы правительств этих государств с буддийской общиной со стороны Советского Союза постепенно дала результаты. С середины 1930-х гг. в МНР началось общее усиление антирелигиозной политики. Необходимо отметить, что антибуддийская деятельность руководств МНР и Тувы в этот период указывает на полную зависимость этих государств от руководства СССР. Параграф «Тибетский фактор: буддизм как мост в “Мировую революцию на Востоке”» открывает неизвестные страницы внешней политики Советского Союза по экспорту социалистической революции в страны Востока, в частности в Тибет. Данный параграф демонстрирует ту часть внешнеполитической деятельности руководства СССР, которую она получила в наследство от идеологов «перманентной революции». Борьба за влияние во Внутренней Азии, сердцем которого являлся Тибет, – эта страница внешней политики нашего государства всегда будет вызывать как научный, так и простой публичный интерес. В заключительном параграфе автор говорит о непростой судьбе «ТибетоМонгольской миссии в СССР». В качестве общего замечания можно выделить один характерный аспект данной монографии. Несмотря на подробный историографический анализ проблемы в начале работы, эпизодические критические обращения к исследованиям ряда исследователей (в основном советского периода), автор зачастую ограничивает свое видение предмета простым

Критика и библиография

197

изложением фактов, избегая научной дискуссионности. Данная монография поражает, прежде всего, своей насыщенностью историческими фактами, которые формируются за счет фундаментальной авторской работы с архивными материалами. В приложении приводятся многочисленные, ранее неизвестные науке документы. Не-

Вестник БНЦ СО РАН

смотря на всю научную объективность данной монографии, в ней просматривается большое личное сопереживание как по отношению к национальным культурам бурят, калмыков, тувинцев, монголов и тибетцев, так и к буддизму. Данный период в развитии народов России, Монголии и Тибета рассматривается с истинным пониманием его трагизма.

УДК 294.3

Ë. Å. ßÍÃÓÒÎÂ Î ÔÅÍÎÌÅÍÅ 12 ÏÀÍÄÈÒÎ ÕÀÌÁÎ ËÀÌÛ ÈÒÈÃÝËÎÂÀ Рецензия на книгу Я. Д. Васильевой «Пандито Хамбо Лама Итигэлов. Смерти нет». – Улан-Удэ: Изд. Института Итигэлова, 2013. – 192 с.

L. E. Yangutov ON THE PHENOMENON OF THE 12TH PANDITO HAMBO LAMA ITIGELOV Review of a book: Ya. D. Vasilieva “Pandito Hambo Lama Itigelov. Smerti net” [Pandito Hambo Lama Itigelov. There is no Death]. – Ulan-Ude: Itigelov Institute Publ., 2013. – 192 p.

Î

дним из значимых событий XX в. явилось открытие феномена XII Пандито Хамбо Ламы Итигэ-

лова – выдающегося религиозного деятеля конца XIX – начала XX в. Сегодня имя Хамбо Ламы Дашидоржи Итигэлова приобретает сакральный характер. Он почитается как величайший буддийский йогин, постигший Пустоту, что равнозначно достижению Просветления. Он стал символом расцвета буддийской веры в Бурятии. Возможность воочию увидеть Пандито Хамбо Ламу Итигэлова для широкого круга людей предоставляется 8 раз в году в дни великих буддийских праздников, когда его переносят в Цогчен дуган (главный храм) Иволгинского дацана, где он принимает участие в хурале.

ßÍÃÓÒÎÂ Ëåîíèä Åâãðàôîâè÷ – доктор философских наук, профессор, заведующий отделом Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: yanguta@mail.ru.

Критика и библиография

198

XII Пандито Хамбо Лама Даши-Доржо Итигэлов умер в 1927 году. Перед смертью «он дал последние наставления своим ученикам и попросил их начать читать для него «hуганамши», специальную молитву – благопожелание, которую читают для того, чтобы душа, покинувшая тело, нашла свое кармическое предназначение. Ученики Хамбо Ламы Итигэлова не осмелились произнести эту молитву в присутствии еще живого Учителя. Тогда Хамбо Лама начал сам читать эту молитву, которую постепенно подхватили его ученики. Читая благопожелание и находясь в состоянии медитации, он ушел из этой жизни [1, c. 75–76]. Перед этим он завещал своим ученикам навестить его через тридцать лет. Согласно завещанию Итигэлова, в 1955 г. XVII Пандито Хамбо Лама Лубсан Нима Дармаев с группой лам подняли кедровый короб-бумхан с телом Итигэлова. Убедившись, что с его телом не произошло никаких изменений, провели необходимые обряды, сменили одежду и вновь поместили Итигэлова в бумхан. В 1973 г. XIX Пандито Хамбо Лама Жамбал Доржо Гомбоев также поднимал и осматривал тело Хамбо Ламы Итигэлова. 10 сентября 2002 г. XXIV Пандито Хамбо Лама Дамба Аюшеев с группой лам и светских лиц подняли тело Итигэлова, провели необходимые обряды и перенесли его в Иволгинский дацан. Всеобщее изумление вызвало то, в каком состоянии находилось тело Итигэлова. Доктор медицинских наук Виктор Звягин отметил, что по многим параметрам тело Хамбо Ламы производит впечатление тела живого человека [1, c. 107]. С этого времени началось активное изучение жизнедеятельности и творчества Хамбо Ламы Итигэлова, его феномена. Прошли 4 международные конференции «Феномен Итигэлова» (2007, 2009, 2011, 2013). Автор монографии Янжима Дабаевна Васильева является директором

Вестник БНЦ СО РАН

Института Пандито Хамбо Ламы Итигэлова. Она ведет большую исследовательскую и просветительскую работу, выступает с лекциями о феномене Пандито Хамбо Ламы Итигэлова перед различными аудиториями как в России, так и за рубежом. Организованные ею выставки об Итигэлове прошли в Москве, СанктПетербурге, Улан-Удэ, Соединенных Штатах, Монголии. Результатом многолетней работы Я. Д. Васильевой явилась книга «Пандито Хамбо Лама Итигэлов. Смерти нет» (Улан-Удэ, 2013). Книга написана в оригинальном стиле. Здесь непротиворечиво сочетаются и биографический жанр, и научно-популярный, и глубокий анализ основ буддийской философии и этики. Автор широко использует архивные материалы, документальные свидетельства, интервью. В содержательную канву авторского повествования гармонично вписываются материалы докладов международных конференций «Феномен Итигэлова». Структурно книга состоит из 4 разделов и обширного приложения. В первом разделе «Истоки феномена» автор размышляет о причинах возникновения феномена Итигэлова, о его родном крае, о буддизме Бурятии. Здесь звучит мысль о том, что территория возвращения Итигэлова «является переходной от таежно-горной зоны к Великой степи. Именно это пограничье вместе с величественным Байкалом, и точка сопряжения бассейнов рек – Лены, Амура и Енисея, входящих в 10 величайших рек мира, похоже, определяет ее особую энергетическую насыщенность» [1, с. 14]. Второй раздел «Жизнеописание» посвящен биографическим данным Итигэлова. Хамбо Лама Итигэлов рассматривается как воплощение этических принципов буддизма и практики тантры, которые являются двумя взаимодополняющими компонентами на сотериологическом пути буддийского йогина. Автор выделяет такие этапы жизненного пути Итигэлова, как: детство и отрочество;

Критика и библиография

199

путь учителя-ученика; тайны избрания; перерождения; Санкт-Петербург; война; революция; прощание; уход. В разделе указаны необычайные случаи из биографии Итигэлова, рассказывается о его роли в оказании помощи фронту в период Первой мировой войны, взаимоотношениях с царским двором, позиции Итигэлова в период революции и советской власти. Итигэлов предстает как человек, обладавший семью достоинствами святых: драгоценной верой, драгоценной нравственностью, драгоценным даянием, драгоценным слушанием, драгоценной совестью, драгоценной способностью стыда, драгоценной мудростью. В третьем разделе «Возвращение» освещаются современные события, связанные с возвращением Итигэлова, а также мероприятия, посвященные ему. Я. Д. Васильева знакомит читателей с результатами экспертиз ученых В. Звягина, Г. Ершовой и др. Заслуживает внимания ее решительная критика отдельных вульгарных версий объяснения феномена. И, наконец, четвертый раздел «Послание» посвящен духовному завещанию Итигэлова, его посланию своему народу. Рукопись сочинения «Послание» написана на старомонгольском языке в иносказательной форме. Это сочинение представляет собой прямое руководство нравственного поведения, следования десяти благим деяниям, и, в конечном итоге, достижения освобождения. Хамбо Лама Итигэлов в нем призывает придерживаться практики нравственности, воздерживаться от совершения десяти недобродетельных поступков, из которых три относятся к действиям тела – лишение жизни живого существа, воровство, разврат; четыре недобродетели речи – ложь, злословие, грубость, пустословие; три недобродетели ума – зависть, злонамеренность, ложные взгляды. В основе всего этического учения буддизма лежит принцип воздержания от вышеперечисленных десяти недобродетелей. Противоположность

Вестник БНЦ СО РАН

им составляют десять добродетельных деяний, следование которым в буддизме называют практикой нравственности. В этом сочинении получили свое отражение этапы благородного восьмеричного пути. Сегодня «Послание» Хамбо Ламы Итигэлова стало объектом всестороннего и глубокого исследования, почитается буддистами как мантра и читается ламами на больших хуралах в качестве молитвенного текста. Считается, что в тексте «Послания» отражен факт постижения Хамбо Ламой Итигэловым Пустоты. Автор дает ссылку на материалы II международной конференции «Феномен Итигэлова», в которых говорится, что текст «Послания» – это «отражение неописуемого состояния сознания». Неописуемость состояния сознания, постигшего Высшую Истину, представляет собой важнейший аспект учения о Праджняпарамите. Сознание, постигшее Высшую Истину, отождествляется с «таковостью». «Таковость» – это сознание, видящее окружающий мир таким, какой он есть на самом деле – истинно существующий, истинно сущий. Онтологическим выражением видения вещей в их «таковости» является Пустота» [1, c. 137]. Объектом пристального внимания стали и другие сочинения Итигэлова. Выводы выступавших докладчиков на конференции сводились к тому, что знакомство с этими сочинениями открывает новые аспекты исследования буддизма, способствует все большему интересу к буддизму, его философским и этическим основам, обусловливает новое видение сотериологических и моральных принципов буддизма. В заключительной части раздела говорится о различных подходах к изучению феномена Итигэлова. Это естественнонаучный, философский, религиозный, или духовный, подходы. При естественнонаучном подходе, по словам автора: «Требуется пересмотреть и в значительной степени изменить сами основы и ба-

Критика и библиография

200

зовые принципы данного подхода. При том, что это касается не одной науки, а целого комплекса наук, таких как физика, химия, биология, медицина». При философском подходе необходимо «найти предельно общие основания для объяснения и осмысления пребывания Учителя в нашем мире». При религиозном, или духовном, подходе предлагается «исследование феномена с точки зрения различных типов духовности и религиозных систем. Очевидно, и наиболее естественным в данном случае будет буддийский подход, поскольку само явление от на-

Вестник БНЦ СО РАН

чала и до конца связано с деятельностью буддийского монаха высочайшего уровня. Это, конечно, не исключает возможность и иных толкований, например, с точки зрения христианства. Это было бы очень интересно и полезно» [1, c. 147]. В приложении изложены размышления философов, естественников, буддистов о феномене Итигэлова. Книга оснащена богатыми иллюстрациями, фотографиями различных лет, написана хорошим языком, читается легко и с большим интересом.

Ëèòåðàòóðà Васильева Я. Д. Пандито Хамбо Лама Итигэлов. Смерти нет. – Улан-Удэ, 2013.

Юбилеи

201

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 398(571.5)

Ð. Ï. Ìàòâååâà Ë. Å. ÝËÈÀÑÎÂ È ÂÎÏÐÎÑÛ ÐÅÃÈÎÍÀËÜÍÎÃÎ ÈÑÑËÅÄÎÂÀÍÈß ÔÎËÜÊËÎÐÀ ÑÈÁÈÐÈ R. P. Matveeva L. E. ELIASOV AND THE ISSUES OF REGIONAL FOLKLORE STUDIES OF SIBERIA

1

июня 2014 г. известному фольклористу и организатору фольклористических исследований в Сибири доктору филологических наук, Заслуженному деятелю науки Бурятии Лазарю Ефимовичу Элиасову исполнилось бы 100 лет. С именем Л. Е. Элиасова связана целая эпоха сибирской фольклористики, на протяжении почти трех десятилетий «он был признанным ее лидером и создателем сибирской фольклористической школы» [2, с. 68]. «За последние четверть века, – писал академик А. П. Окладников в статье, посвященной памяти Л. Е. Элиасова, – почти все крупные шаги в фольклористике Сибири были сделаны лично им или при его помощи и научном руководстве» [3, с. 3]. До середины 1970-х гг. Лазарь Ефимович был инициатором проведения и главным руководителем всесибирских и всесоюзных конференций в г. Улан-Удэ, а также автором программных докладов по вопросам изучения регионального устно-поэтического творчества. Благодаря созданному при СО АН СССР по инициативе и при содействии Л. Е. Элиасова научному совету по фольклору Сибири и Дальнего Востока, работой которого он и руководил, консолидировались силы фольклористов для издания коллективного труда 40 народов Сибири и Дальнего Востока «Образцы фольклора народов Сибири», была начата работа по созданию 30-томного Свода

русского фольклора Сибири. И хотя при жизни Л. Е. Элиасова проекты не были осуществлены, проделанная подготовительная работа над ними не пропала даром, впоследствии этот опыт пригодился при подготовке известной серии «Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока» и издании сводных томов русского фольклора Сибири. Л. Е. Элиасовым были поставлены и многие годы освещались им самим и под его научным руководством существеннейшие проблемы региональной русской фольклористики: локализации русского фольклора Сибири, устно-поэтическое творчество этносоциальных групп (казаков, старожилов крестьян-сибиряков, рабочих горных промыслов, старообрядцев), взаимодействие, взаимовлияние русской и иноэтнической культур. Выделение указанных проблем было обусловлено спецификой исторической и бытовой жизни населения региона, его этническим и социальным составом, межэтническими связями и влияниями. Такая обусловленность требовала изучения фольклора в контексте народной культуры в широком значении этого понятия на фоне исторической жизни региона. Эти проблемы не только не утратили в наше время своей актуальности, но и получили новые аспекты изучения в связи с современными теоретическими изысканиями в области народной культуры. Благодаря подвижническому тру-

ÌÀÒÂÅÅÂÀ Ðóôèíà Ïðîêîïüåâíà – доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. Е-mail: rufina1938@ mail.ru.

Юбилеи

202

ду Л. Е. Элиасова, интенсивной полевой собирательской деятельности, осуществленной под его руководством, а также большой работе по освоению рукописных источников Центр восточных рукописей и ксилографов (ЦВРК) ИМБТ СО РАН располагает крупным фондом уникальных материалов по русскому фольклору Сибири. Л. Е. Элиасов проделал титаническую работу, в одиночку в течение 40 лет собрав для «Словаря русских говоров Забайкалья» уникальный диалектный материал почти в 10 тыс. слов. Научным подвигом ученого назвал эту работу ответственный редактор словаря, известный лингвист, чл.-корр. АН СССР Ф. П. Филин. В иллюстрациях к словам Л. Е. Элиасов использовал фольклорные тексты, записанные им от забайкальских старожилов. «Надежность словаря от этого заметно повышается (услышано и записано все самим, а не взято из вторых и третьих рук)» [8, с. 3]. Как крупная личность с активными жизненными позициями, Л. Е. Элиасов не стоял в стороне от общественных задач своего времени: избирался депутатом Верховного Совета БурАССР, много лет возглавлял бурятскую организацию Русского географического общества, в период активной деятельности РГО был председателем Бурятского отделения общества «Знание». Кстати сказать, Л. Е. Элиасов стал одним из первых докторов наук в Бурятии. Л. Е. Элиасов родился 1 июня 1914 г. в селе Большое Уро Баргузинского района, где род Элиасовых укоренился еще в начале XIX в. Воспитательный и образовательный период жизни деревенского мальчика из многодетной семьи (он был 12-м ребенком) прошел в недетских трудах и заботах. С 14-летнего возраста – чернорабочий, подручный старателей на золотых приисках баргузинской тайги, Витима, Алдана, Бодайбо. Семиклассное образование получил в вечерней школе, после чего в 1931 г. был учителем толь-

Вестник БНЦ СО РАН

ко что открывшейся первой эвенкийской школы в Богдарино. Через год Л. Е. Элиасов поступил в Троицкосавский педтехникум, а в 1934 г. его, как отличника учебы, для продолжения образования направили в Иркутск, где он получил высшее образование в финансово-экономическом институте. Интересоваться фольклором, записывать произведения устно-поэтического творчества начал в своем родном селе с детства, затем на золотых приисках. Будучи учителем, по заданию Троицкосавского краеведческого музея собирал материалы по фольклору и диалектологии в Чикое, Кудара-Сомоне, Малой Кударе. Фольклорная среда, в которой вырос Л. Е. Элиасов, в годы становления его духовных запросов и формирования интересов благоприятствовала тому, что эстетика фольклора не была ему чужда. В 1920–1930-е гг. фольклор в Восточной Сибири жил полнокровной жизнью, пронизывал все стороны бытового уклада, являясь всеобщим неотъемлемым достоянием села. Эстетическое начало окрашивало всю традиционную культуру, в т. ч. и прагматические явления неэстетического характера, будь то жилище с утварью, одежда, орудия труда или обращение к силам природы с просьбой дождя, например, или лечение заговором. Ученик Л. Е. Элиасова, верный спутник его экспедиций И. З. Ярневский в статье «Доброе дело ученого» приводит такой факт из детства ученого. Однажды учитель уринской школы Ф. Г. Комарицын попросил учеников записать народные песни, которые поются в их семьях. Ученик Элиасов принес целую тетрадь с песнями, записанными от родителей [9, с. 8]. Традиционный фольклор функционировал как способ жизни, поэтому овладение фольклорными знаниями носило естественный характер. Большое значение в становлении Л. Е. Элиасова как исследователя имели встречи с приезжавшими в родное село учеными. В 1926 г. в Баргузинской доли-

Юбилеи

203

не работала экспедиция археологов Иркутского госуниверситета под руководством П. П. Хороших. Л. Е. Элиасов оказался в числе активных помощников и был проводником ученых, хотя было ему в это время 12 лет. Но в большей мере на будущего фольклориста оказал влияние приезд в 1928 г. в село Большое Уро по заданию М. К. Азадовского иркутских фольклористов под руководством А. В. Гуревича. Надо отметить, что в 1920–1930-е гг. полевые исследования традиционной народной культуры Восточной Сибири носили планомерный, организованный характер. Инициатором, направлявшим работу фольклористов, была этнологическая секция Восточно-Сибирского отдела РГО. Она снаряжала экспедиции, публиковала материалы в своем журнале «Сибирская живая старина». Руководил этой работой известный фольклорист, историк литературы М. К. Азадовский. Предпринятые им экспедиции по следам этнографов С. В. Максимова на Амур (1913 г.), А. П. Щапова в Верхоленский край (1915 г.), слависта П. А. Ровинского, общественного деятеля Н. М. Астырева в Тункинскую долину (1925– 1927 гг.) принесли результаты, убеждавшие в ошибочности взгляда исследователей на русских сибиряков как на особый духовно ограниченный тип, лишенный способности к поэтическому творчеству. Л. Е. Элиасов в годы учебы в Иркутске участвовал в ежегодных фольклорных экспедициях, организованных Обществом изучения Восточной Сибири. Его полевые исследования внесли существенный вклад в общую фольклористическую работу. В 1938 г. Л. Е. Элиасов был принят на работу в Бурят-Монгольский государственный институт языка, литературы и истории. К этому времени он был уже состоявшимся фольклористом, собирательская деятельность которого в дальнейшем стала одной из трех главных ипостасей ученого (две другие – исследователь и организатор фолькло-

Вестник БНЦ СО РАН

ристической науки в Сибири). Собирая фольклор, он объехал многие селения Восточного Забайкалья, места каторги и ссылки, горячие точки периода гражданской войны. В 1939 г. увидели свет первые сборники текстов: «Старый фольклор Прибайкалья» (в соавторстве с А. В. Гуревичем), «Частушки наших дней». В 1940 г. в Ленинграде М. К. Азадовский опубликовал сборник «Сказки Магая», основанный главным образом на записях Л. Е. Элиасова (редакция, вступительная статья и научный аппарат М. К. Азадовского). За многие годы работы с талантливым сказочником Тункинской долины Е. И. СороковиковымМагаем Л. Е. Элиасов записал большую часть его неисчерпаемого репертуара. Он записывал произведения и других талантливых носителей фольклора «открытой» в 1925 г. М. К. Азадовским локальной тункинской фольклорной традиции – А. А. Шелеховой, Г. А. Тугаринова, Д. С. Асламова. Их творчество составило исследовательский интерес нового поколения фольклористов 1970– 1990-х гг. Тункинские сказки в фольклористике были поставлены в ряд лучших образцов мирового фольклора уже в то время, когда известны были лишь отдельные тексты из обширного собрания. Высокая оценка творчеству Магая была дана в фольклористических исследованиях, сказки печатались в учебных хрестоматиях. Сборник «Сказки Магая» сыграл существенную роль в освещении важнейшей проблемы судеб русской сказки, и не только в Сибири. Тункинская долина, ее сказочники и сказки, в частности сказки Е. И. Сороковикова-Магая, представили замечательный материал для решения серьезной фольклористической задачи – какова судьба классического русского фольклорного наследия в условиях тесных жизненных контактов с иноэтнической средой. Грозный 1941 г. прервал мирный труд ученого. С первых дней войны Л. Е. Элиасов на фронте был несколько раз ранен, его ратный путь от Москвы до

Юбилеи

204

Берлина отмечен двумя орденами Красной Звезды, орденом Отечественной войны II степени, медалями. После войны, вернувшись в Бурятию, Л. Е. Элиасов продолжил научную работу, сочетая собирательское и исследовательское направления. Не миновала его в послевоенные годы горькая чаша репрессий. В мае 1947 г. он был уволен с работы. Пережить это трудное время помогло базовое финансово-экономическое образование, но фольклористическая работа не оставлялась. В 1952 г. он был реабилитирован, восстановлен на работе, в том же году состоялась защита кандидатской диссертации «Народная революционная поэзия Восточной Сибири эпохи гражданской войны». Многолетняя практика полевых исследований Л. Е. Элиасова легла в основу «Краткой программы собирания фольклора у русского населения Забайкалья» (1957), ставшей на многие годы практическим руководством для начинающих фольклористов. В 1950-е гг. исследовательское поле ученого значительно расширилось. Большое место занимает разработка архивов, рукописных фондов, концентрация материалов по народной вербальной культуре всей Сибири. Экспедиционные, а также архивные материалы явились фактической основой для создания главного труда Л. Е. Элиасова в трех частях под общим названием «Русский фольклор Восточной Сибири» [6]. Первая часть этой фундаментальной работы «Собиратели и исследователи русской народной поэзии Восточной Сибири» (1958) – по сути, первое обобщающее монографическое исследование по истории сибирской фольклористики, она является историографическим введением ко всей работе. Постановка таких проблем, как локализация русского фольклора Сибири, фольклор этносоциальных групп, взаимодействие, взаимовлияние русской и иноэтнической культур, была обусловлена спецификой исторической и быто-

Вестник БНЦ СО РАН

вой жизни населения региона, его этническим и социальным составом, межэтническими связями и влияниями. Такая обусловленность требовала изучения фольклора в контексте народной культуры в широком значении этого понятия на фоне исторической жизни региона. Переселенцы несли в Сибирь фольклор в тех локальных вариантах, которые сложились в метрополии к моменту переселения. В Сибири процесс локализации продолжался, но это был уже вторичный процесс, он зависел от конкретных этнокультурных факторов в русле общерегиональных процессов. Л. Е. Элиасов в третьей части монографии «Русский фольклор Восточной Сибири» – «Локальные песни Сибири» сосредоточил внимание на втором этапе локализации, хотя и понимал зависимость репертуара от миграционных процессов и исходных позиций. В 1960–1970-е гг. проблемы региональности/локальности фольклора в общетеоретическом и методологическом плане не были в достаточной степени разработаны, но конкретные исследования локальных фольклорных традиций, в т. ч. и сибирских фольклористов, подготовили материал для теоретических обобщений. В 1990-е гг. теория и методология регионализма были разработаны Б. Н. Путиловым, который, формулируя теоретические проблемы регионализма в истории фольклора, ссылается на исследовательский опыт сибирских фольклористов, в т. ч. и на работы Л. Е. Элиасова [4, с. 19–29]. Л. Е. Элиасовым были сделаны первые подступы к дифференциации локальных фольклорных традиций на основании внефольклорных особенностей группы носителей русской народной культуры, представляющих собой этническую или социальную общность. Работы Л. Е. Элиасова составили основу для изучения уникальной культуры старообрядцев Забайкалья – семейских. Вплоть до 60-х гг. ХХ в. большой материал, записанный у семейских разными

Юбилеи

205

собирателями в разное время, оставался не опубликованным и не введенным в научный оборот. Первой крупной публикацией произведений устно-поэтического творчества семейских был сборник «Фольклор семейских» (43 п.л.), составленный Л. Е. Элиасовым, И. З. Ярневским, под общей редакцией Л. Е. Элиасова. Сборник увидел свет в 1963 г. Это первый капитальный научный труд, представивший различные жанры фольклора семейских в записи 30–60-х гг. ХХ в. (591 текст), с примечаниями к каждому тексту и нотным приложением к 10 песням музыковеда Н. И. Дорофеева. Изданию сборника «Фольклор семейских» предшествовала большая собирательская и исследовательская работа. Были изучены материалы рукописных фондов ИРЛИ – материалы А. М. Астаховой, РО БКНИИ (ныне ЦВРК), но основу сборника составили полевые записи составителей – Л. Е. Элиасова, И. З. Ярневского и других участников экспедиций, проводимых под руководством Л. Е. Элиасова. В 1960–70-х гг. вместе с учениками, неизменным спутником в экспедиционных поездках И. З. Ярневским, Л. В. Соловьевой, Р. П. Потаниной и другими фольклористами Л. Е. Элиасов обследовал многие села с семейским населением. Были сделаны повторные записи по следам А. М. Астаховой, новые записи различных жанров фольклора, в т. ч. и народные предания, рассказывающие об истории переселения старообрядцев в Забайкалье. Л. Е. Элиасову посчастливилось встретиться с выдающимися исполнителями фольклора из среды семейских, с песельниками, которые знали и могли исполнить до ста и более песен. К устнопоэтическому творчеству старообрядцев Забайкалья Л. Е. Элиасов обращался до конца своей жизни. В 1969 г. вышла научно-популярная книга «Народная поэзия семейских», обобщившая взгляды ученого на локальную культуру старооб-

Вестник БНЦ СО РАН

рядцев Забайкалья. Защищая от заниженной оценки их традиционное устно-поэтическое творчество, от преувеличения влияния на фольклор семейских религиозного мировосприятия, Л. Е. Элиасов и сам был не свободен в этих работах от ошибок в оценке народной культуры этой уникальной группы русского населения Забайкалья. Отдавая должное изучению религиозности фольклорной среды, ученый понимал, что традиционная крестьянская культура духовно связана с религиозным сознанием, и в то же время до некоторой степени преувеличивал антирелигиозность в устно-поэтическом творчестве, пытаясь отделить религиозное сознание старообрядцев от фольклорного, художественного. На его теоретической позиции сказалась недооценка определенного фактора в жизни фольклора – комплекса представлений его носителей о мироздании. Например, в главе «Роль духовных стихов в старой семейской общине» Л. Е. Элиасов пишет: «Роль духовных стихов у староверов была двоякой: с одной стороны, они заслоняли все другие жанры народного творчества, бытовавшие у семейских, с другой – они служили некоторым противовесом, который мешал массовому бытованию и распространению подлинной народной поэзии, отражающей жизнь в ее многообразных формах» [7, c. 30]. Неудивительна в условиях насаждавшегося всеобщего атеизма оценка: «“Стихари” (исполнители духовных стихов. – Р. М.) играли такую же реакционную роль в семейской среде, как уставщики и начетчики» [Там же, c. 29]. Эти высказывания ученого были данью своему времени и господствовавшей идеологии. Несмотря на некоторую противоречивость теоретических взглядов Л. Е. Элиасова, вклад его в изучение фольклорной культуры старообрядцев Забайкалья велик. Начиная с 1960-х гг., ни одна крупная работа о семейских не обходилась без ссылки на исследования Л. Е. Элиасова.

Юбилеи

206

Вестник БНЦ СО РАН

Л. Е. Элиасов в последний год жизни

Л. Е. Элиасов записывает сказки от Е. И. Сороковикова-Магая. 1946 г.

Л. Е. Элиасов, В. Ц. Найдаков с исполнительницей песен во время фольклорной экспедиции в семейские села. Начало 1960-х гг.

Юбилеи

207

На основе материалов, собранных Л. Е. Элиасовым и его учеником И. З. Ярневским, в 1970-е гг. музыковед Н. И. Дорофеев подготовил сборник «Русские народные песни Забайкалья. Семейский распев» [1]. Книга вышла уже после смерти Л. Е. Элиасова, в 1989 г. Собрание песен открывается статьей Л. Е. Элиасова «О семейских и их песнях», написанной в 1970 г. Публикации текстов и нотаций предпослана музыковедческая статья Н. И. Дорофеева «О певческих традициях семейских». Сборник содержит 97 номеров песен с нотными расшифровками и комментариями Н. И. Дорофеева. Как первоочередная и актуальная на многие годы, Л. Е. Элиасовым была поставлена проблема изучения сложного исторического процесса формирования русского фольклорного репертуара, становление и развитие которого тесно связано с заселением русскими края и спецификой бытования фольклора в Сибири. К вопросам локализации русского фольклора Сибири, формирования региональной русской культуры Л. Е. Элиасов обращался в своих публичных выступлениях, статьях и, наконец, в трех частях монографии «Русский фольклор Восточной Сибири». Он разработал теоретически обоснованный перспективный план экспедиционных работ с выверенными маршрутами и программой, методология которой была основана на понимании актуальности изучения локальных фольклорных традиций в комплексе взаимосвязей со всей системой народного быта и функционирования явлений народной культуры. Изучение фольклора локальных традиций и этносоциальных групп выводило на общерегиональные исследования, в связи с чем расширилась география полевых исследований. Объектом изучения становится русский фольклор Амурской, Читинской, Горно-Алтайской, Омской, Томской, Кемеровской, Тюменской, Иркутской, Сахалинской и Камчатской областей, Хабаровского, Приморского и

Вестник БНЦ СО РАН

Красноярского краев, республик Бурятия и Саха. Им лично введены в научный оборот неизвестные ранее архивные материалы, сотни новых фольклорных записей. Благодаря подвижническому труду Л. Е. Элиасова, интенсивной полевой собирательской деятельности, осуществленной под его руководством, а также большой работе по освоению рукописных источников ЦВРК ИМБТ СО РАН располагает крупным фондом уникальных материалов по русскому фольклору. К середине 1970-х гг. возглавляемый Л. Е. Элиасовым сектор русского фольклора Бурятского института общественных наук (БИОН СО АН СССР, ныне ИМБТ СО РАН) готов был приступить к осуществлению идеи издания Свода русского фольклора Сибири. Замысел создания такого коллективного труда возник у Л. Е. Элиасова в 1960-е гг., им были разработаны проспект Свода, структура, сформированы предполагаемые авторские коллективы, проведена серия совещаний фольклористов организационного характера. Добиться разрешения комиздата на серийное издание не удалось, поэтому было решено публиковать тома без обозначения серии, но по исполнению они должны быть типовыми, основанными на единых принципах и правилах научного издания. Научный опыт эдиционной подготовки фольклорных текстов к публикации в сводных томах впоследствии сыграл свою положительную роль при подготовке к изданию томов серии «Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока». Некоторые положения проспекта, детально разработанные Л. Е. Элиасовым, были использованы на начальном этапе подготовки названной серии. Воплотить в жизнь свой замысел Л. Е. Элиасов не успел. Планы Л. Е. Элиасова суждено было реализовать по мере возможностей и сил его ученикам и соратникам. Начиная с 1979 г. в издательстве «Наука» СО АН СССР (Новосибирск) осуществлялась публикация сводных томов рус-

Юбилеи

208

ского фольклора Сибири. Всего вышло 13 книг. Книги получили высокую оценку специалистов, вошли в отечественные и мировые указатели. Для «русской школы» фольклористики характерным всегда был повышенный интерес к личности исполнителя, к живому человеческому проявлению традиционности. Сибирская фольклористика в исследование проблемы исполнителя внесла существенный вклад. Для Л. Е. Элиасова внимание к исполнителю, носителю фольклорной традиции не было только проявлением научного интереса. Чувство благодарности к тем, кто поделился с ним поэтическими знаниями, диалектными словами или помог в его собирательской практике, ощутимо во всех его работах. Имена многих из них он увековечил в своих книгах: «Я должен упомянуть…», «Я многим

Вестник БНЦ СО РАН

обязан…», «Считаю своим долгом поблагодарить…». Он обладал редким даром расположить к себе собеседника, быть своим в исполнительской среде – очень важным для собирателя фольклора качеством. Почтительное, уважительное отношение к местному населению воспитывал он и у своих учеников. Л. Е. Элиасов неукоснительно придерживался принципа исследовательской работы: каждый ученый-фольклорист должен быть и собирателем фольклора. Сердце ученого остановилось в 1976 г. во время фольклорной экспедиции на Камчатку. Лазарь Ефимович Элиасов во многих темах был первопроходцем. Время показало, что идеям Л. Е. Элиасова, его начинаниям суждена долгая жизнь. Проблемы, поставленные в его работах, по сей день не потеряли своей актуальности.

Работа выполнена в рамках поддержанного РГНФ проекта № 12-04-00107а.

Ëèòåðàòóðà 1. Дорофеев Н. И. Русские народные песни Забайкалья: Семейский распев / предисл. Л. Е. Элиасова. – М.: Сов. композитор, 1989. 2. Найдаков В. Ц. Лазарь Ефимович Элиасов // Русский фольклор и фольклористика Сибири. – Улан-Удэ, 1994. 3. Окладников А. П. Вечный поиск // Сиб. фольклор. – Новосибирск, 1977. 4. Путилов Б. Н. О региональном аспекте изучения фольклорной культуры //Актуальные проблемы сибирской фольклористики. – Иркутск, 1991. 5. Фольклор семейских / сост. Л. Е. Элиасов, И. З. Ярневский; под общ. ред. Л. Е. Элиасова; АН СССР. Сиб. отд-ние. Бурят. комплексный науч.-исслед. ин-т. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1963. 6. Элиасов Л. Е. Русский фольклор Восточной Сибири. Ч. I. Собиратели и исследователи русской народной поэзии Восточной Сибири. – Улан-Удэ, 1958. Ч. II. Народные предания. – Улан-Удэ, 1960. Ч. III. Локальные песни. – Улан-Удэ, 1973. 7. Элиасов Л. Е. Народная поэзия семейских. – Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1969. 8. Элиасов Л. Е. Словарь русских говоров Забайкалья / отв. ред Ф. П. Филин. – М.: Наука, 1980. 9. Ярневский И. З. Доброе дело ученого // Сиб. фольклор. – Новосибирск, 1977.

Юбилеи

209

Вестник БНЦ СО РАН

УДК 001:24

Ñ. Ï. Íåñòåðêèí ÈÑÑËÅÄÎÂÀÒÅËÜ ÔÈËÎÑÎÔÈÈ È ÏÑÈÕÎËÎÃÈÈ ÁÓÄÄÈÇÌÀ: Ê 65-ËÅÒÈÞ ÄÎÊÒÎÐÀ ÈÑÒÎÐÈ×ÅÑÊÈÕ ÍÀÓÊ À. Ì. ÄÎÍÖÀ S. P. Nesterkin A STUDENT OF PHILOSOPHY AND PSYCHOLOGY OF BUDDHISM: TOWARD THE 65TH ANNIVERSARY OF DOCTOR OF SCIENCE IN HISTORY A. M. DONETS

È

сполняется 65 лет со дня рождения крупного специалиста в области философии и психологии тибетского буддизма и исследования тибетоязычных источников, доктора исторических наук, ведущего научного сотрудника ИМБТ СО РАН Андрея Михайловича Донца. А. М. Донец родился в Украине в городе Чернигове. По окончании школы поступил в Черниговский филиал Киевского политехнического института на механический факультет, однако ушел из него на втором курсе. Интерес к гуманитарным дисциплинам взял верх, в 1970 г. он стал студентом факультета психологии Ленинградского государственного университета. Тогда же он начал изучать

тибетский язык и буддийскую философию. В 70-х гг. он познакомился с Б. Д. Дандароном, в то время работавшим в Бурятском комплексном научно-исследовательском институте. Эта встреча дала толчок его интересу к изучению буддизма и во многом определила его научную и человеческую судьбу. По окончании университета в 1976 г. А. М. Донец переезжает в Бурятию, где продолжились его тибетологические штудии. За годы жизни в пос. Хоринск, прошедшие в уединении и работе, им был переведен значительный объем источников, намечены исследовательские подходы, воплотившиеся впоследствии в его книгах. В 1999 г. А. М. Донец переезжает в г. Улан-Удэ и поступает на работу в Институт монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН, где служит и поныне. Основным предметом его исследований становится тибетоязычная схоластическая литература, посвященная проблемам философии и психологии центрально-азиатского буддизма. Его исследования сразу получают признание специалистов. В 2000 г. он защищает кандидатскую диссертацию «Доктрина зависимого возникновения в тибето-

ÍÅÑÒÅÐÊÈÍ Ñåðãåé Ïåòðîâè÷ – доктор философских наук, ведущий научный сотрудник Института монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. E-mail: sn3716@gmail.com.

Юбилеи

210

язычной учебной литературе» по специальности «Историография, источниковедение и методы исторического исследования» под руководством чл.-кор. РАН Б. В. Базарова и д. филос. н., проф. С. Ю. Лепехова, в которой им исследовались специфические особенности тибетоязычной учебной литературы философских факультетов и доктрины зависимого возникновения в тибето-монгольском буддизме. В результате исследования им был введен в научный оборот ряд не исследовавшихся ранее источников по тибето-монгольской концепции зависимого возникновения – центральной концепции буддизма и дан ее детальный анализ, оформившийся в монографию [1]. Дальнейший исследовательский интерес А. М. Донца связан, прежде всего, с изучением традиции мадхьямаки в интерпретации традиции Гелук тибетского буддизма – традиции, получившей наибольшее распространение в Тибете, Монголии и буддийских регионах России. Впервые в мировой буддологии им в монографии «Учение о верном познании в философии мадхьямики-прасангики» эксплицировано эпистемологическое учение этой школы, материалы книги легли в основу докторской диссертации «Теория верного познания школы мадхьямика-прасангика по тибетоязычным источникам традиции Гелуг», защищенной в 2006 г. в ИМБТ (научный консультант – д. филос. н., проф. С. Ю. Лепехов). Работы A. M. Донца восполняют существенный пробел в отечественной буддологии. Предметом обстоятельного источниковедческого и собственно теоретико-философского анализа в них становится малоизученный пласт так называемой «дацанской схоластической литературы», взятый в пределах исследовательской задачи, поставленной автором: с приемлемой полнотой и адекватностью реконструировать с помощью специально разработанных методик подбора текстового материала и работы с ним блоки ключевых терминов, их семантические

Вестник БНЦ СО РАН

поля, интегральные структуры и концептуальное содержание базовых доктрин тибетского буддизма. А. М. Донец, в полном соответствии с интенцией изучаемых источников – произведений буддийской духовной литературы, так формулирует в одной из книг пропедевтическую цель своей работы: «введение в семантическое поле центральноазиатской схоластики ума, сформировавшегося при доминирующем влиянии современной западной системы образования и культуры» [4]. Важной частью решения этой исследовательской задачи является перевод источников, что в творчестве А. М. Донца занимает значительное место. В своей переводческой деятельности он следует методическому принципу минимизации интерпретативности переводов, стремится избегать вменения источнику круга идей, характерных для культуры, на язык которой осуществляется перевод. Отсюда – стремление избегать в переводе, насколько возможно, терминов, имеющих устойчивые западные философские коннотации. Большое внимание в переводческой деятельности уделено литературе Сутр – текстов, в наибольшей степени сохранивших исходное многообразие смыслов. А. М. Донцом переведены на русский как хорошо известные классические сутры, такие как «Сутра «Поучения Вималакирти» [10], «Святая Сутра Махаяны «Вопросы Сувикрантавикрамина»: Объяснение праджня-парамиты» [14], «Праджняпарамита восьмитысячная» [15], так и не переводившиеся ранее на западные языки «Сандхинирмочана», «Вопросы домохозяина Угры» и др., имеющие первостепенное значение для понимания философского учения буддизма Махаяны. Им переведена также работа Нагарджуны «Избранные места из разных Сутр» [13] – своего рода дайджест сутр Махаяны. Глубокое знание литературы Сутр послужило хорошим фундаментом для исследования собственно схоластиче-

Юбилеи

211

ской литературы. В результате анализа дацанской системы духовного образования, возникшей в XV в. и существующей по настоящее время в центральноазиатском регионе, ее источников, дисциплинарного членения, проведенного в ряде работ, А. М. Донец показывает, что своеобразным ядром огромного массива тибетоязычной схоластической литературы является дацанская «обязательная литература», прежде всего учебники, авторами которых были прославленные буддийские ученые Центральной Азии. А. М. Донец выделяет формальные признаки «обязательной литературы»: специфическая терминология, очень различенная и обширная; наличие элементов диспута – главного метода усвоения учебного материала; комментирующий характер изложения; наконец, кажущаяся фрагментарность, неполнота, нелинейность. Анализ основных категорий (базового языка) схоластической литературы проведен А. М. Донцом в монографии «Базовая система дхармических категорий буддийских философов Центральной Азии» [6]. Она является своего рода резюме текстов по «Собранию тем» – учебников для первых курсов цаннид дацанов, систематизирующих философский категориальный аппарат схоластики, что создает добротную основу для изучения философии мадхьямаки-прасангики, составляющей главный исследовательский интерес А. М. Донца. Важно, что схоластические тексты не только допускают, но именно предполагают интерпретацию основных понятий и идей сообразно определенной методической задаче, а потому примененный автором метод воспринимается как адекватный по смыслу интерпретируемым источникам. Метод исследования и способ изложения, применяемые А. М. Донцом, очень удачны: с одной стороны, дается некая полнота рефлексивных определений, воспроизводящих целостность предмета, с другой – именно в силу

Вестник БНЦ СО РАН

рефлексивного характера определений, их незавершенности и коммуникативной ориентированности читателю предоставляется возможность воспользоваться каким-либо из предложенных способов рассуждения и соответствующим категориальным аппаратом и предложить свои определения, объяснения и т. п. В этом смысле работы А. М. Донца имеют и методологическое значение. Методология исследования строится следующим образом. Сначала выявляются формальные признаки источников: терминология, отправные точки для ведения диспута. Здесь очень важна имманентная источникам интерпретация основных понятий. Затем производится вычленение концепции в соответствии с наличным в данной системе дисциплинарным членением содержания образования. Потом концепция уточняется на основе сравнительно-критического анализа источников из основного, обязательного и дополнительного разделов литературы. Наконец, осуществляется реконструкция базовой структуры и содержания данной концепции. По мнению автора, для того, чтобы пропедевтическая цель исследования была реализована в полной мере, нужно таким способом «проработать» все учебные дисциплины и концепции дацанской системы образования. Предложенный автором опыт реализации этой методологии в исследовании тибетских источников вносит существенный вклад в реконструкцию той картины мира, которая открывается умственному взору центральноазиатского мудреца-схоласта и представляет собой уникальное творение мировой культуры. Изданное А. М. Донцом за 15 лет работы в ИМБТ впечатляет своим объемом – это 15 книг (авторских исследований и переводов) общим объемом более 200 а.л. и несколько десятков статей. И много еще не опубликованного. Пожелаем юбиляру творческого долголетия, а нам – радости встречи с его новыми работами.

Юбилеи

212

Вестник БНЦ СО РАН

Ëèòåðàòóðà 1. Донец А. М. Доктрина зависимого возникновения в тибето-монгольской схоластике. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2004. – 268 с. 2. Донец А. М. Учение о верном познании в философии мадхьямики-прасангики. – УланУдэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2006. – 251. 3. Донец А. М., Лепехов С. Ю., Донец А. М., Нестеркин С. П. Герменевтика буддизма. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2006. – С. 85–172. 4. Донец А. М. Буддийское учение о медитативных состояниях в дацанской литературе. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2007. – 150 с. 5. Донец А. М. Проблемы базового сознания и реальности внешнего в дацанской философии. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2008. – 174 с. 6. Донец А. М. Базовая система дхармических категорий буддийских философов Центральной Азии. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2009. – 198 с. 7. Донец А. М. Структура дхармы в свете принципа срединности. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2010. – 296 с. 8. Учение об истине в философии школы мадхьямика-правангика традиции Гелуг. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2012. – 408 с. 9. Донец А. М. Чандракирти. «Введение в мадхьямику» / пер. с тиб. яз., предисл., коммент., указ. – СПб.: Евразия, 2004. – 464 с. 10. Донец А. М. Сутра «Поучения Вималакирти» / пер. с тиб. яз., предисл., коммент. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2005. – 144 с. 11. Донец А. М. Кёнчог Чжигмэ Ванпо. «Драгоценное ожерелье»: краткое изложение концепций буддийских и небуддийских философских школ / пер. с тиб. яз., коммент. – Улан-Удэ: Изд. БЦ «Ринпоче-багша», 2005. – 70 с. 12. Донец А. М. Пути Сутр и Тантр в тибетском буддизме / пер. с тиб. яз., предисл. и коммент. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2007. – 156 с. 13. Донец А. М. Нагарджуна. Избранные места из разных Сутр / пер. с тиб. яз., предисл., коммент. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2008. – 158 с. 14. Донец А. М. Святая Сутра Махаяны «Вопросы Сувикранта-викрамина»: объяснение праджня-парамиты / предисл., коммент., пер. с тиб. яз. А. М. Донца. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2009. – 184 с. 15. Донец А. М. Сутра «Праджняпарамита восьмитысячная» / пер. с тиб. яз., предисл., коммент., подробное оглавление, глоссарий (в процессе издания).

Анонс

213

Вестник БНЦ СО РАН

ÁÓÄÄÈÇÌ Â ÈÇÌÅÍßÞÙÅÌÑß ÌÈÐÅ BUDDISM IN THE CHANGING WORLD Институт монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН проводит международную конференцию «Буддизм в изменяющемся мире», которая пройдет 28–31 мая этого года. В ходе конференции предполагается обсуждение проблем по следующим направлениям: 1. буддийские тексты; 2. история буддизма; 3. буддизм в современном мире; 4. философия, сотериология, культура буддизма. В рамках конференции планируется проведение Круглых столов «Наука и буддизм» и «Российско-монгольские исследования буддизма: состояние и перспективы». В работе конференции примут участие ученые с мировой известностью, такие как профессор индо-тибетских и буддологических исследований Колумбийского университета, президент «Tibet House US» Роберт А. Турман; досточтимый профессор Самдонг Ринпоче (Дхарамсала, Индия); ректор Центрального университета тибетологических исследований, профессор Нгаванг Самтен (Сарнатх, Индия); французский индолог и специалист по сравнительной философии, заслуженный профессор Сорбонны Мишель Юлен; известный специалист в области китаеведной буддологии, профессор Наньцзинского университета (Китай) Хун Сюпин. Также примут участие такие высококвалифицированные исследователи восточной философии, как проф. К. Косиор (Польша); проф. Гантуяа М. (Монголия); проф. Карма Легше Цомо (США); руководитель Центра сравнительного изучения цивилизаций СевероВосточной Азии Института Дальнего Востока РАН, Лауреат Государственной премии Российской Федерации за выдающиеся достижения в развитии отечественного и мирового китаеведения профессор А. Е. Лукьянов; заведующий сектором истории индийской философии и сравнительной философии Института философии РАН профессор В. Г. Лысенко. Оргкомитет конференции приглашает всех, кто интересуется буддизмом, принять участие в работе конференции.

ВЕСТНИК БУРЯТСКОГО НАУЧНОГО ЦЕНТРА СО РАН Научный журнал № 2 (14)

Выходит 4 раза в год

Художник Д. Т. Олоев Редактор А. Е. Болонев Компьютерная верстка и макет – Т. Н. Вахрушкина

Редакционно-издательский отдел Издательства БНЦ СО РАН 670047 г. Улан-Удэ, ул. Сахьяновой, 8.

Отпечатано в типографии Издательства БНЦ СО РАН 670047 г. Улан-Удэ, ул. Сахьяновой, 6.

Подписано в печать 22.05.2014. Формат 70×100 1/16. Печать офсетная. Бумага офсетная. Гарнитура Таймс. Усл. печ. л. 17,3. Уч.-изд. л. 16,9. Тираж 200. Заказ № 23.

www.bscnet.ru/vestnik/